Азимов Айзек. Путеводитель по Шекспиру. Английские пьесы. (Продолжение II).

Глава 8 «Генрих IV» (часть вторая)

аз5970

Во второй части «Генриха IV» возникает любопытная проблема. Является ли она самостоятельной пьесой, независимой от первой части «Генриха IV», или это одна десятиактная пьеса, слишком длинная, чтобы сыграть ее в один вечер, а потому ради удобства разделенная на две обычные по продолжительности пьесы?

Лично я считаю, что это две самостоятельные пьесы и что вторая зародилась случайно. Приведу доводы.

Согласно легендам, созданным в более поздние времена, Генри Монмутский (принц Хэл) в юности был повесой и сорвиголовой, водил дружбу с темными личностями и даже разбойничал на большой дороге. Однако, когда возникла необходимость, он исправился, пошел на войну и убил мятежника сэра Генри Перси (Хотспера). Затем Хэл помирился с отцом, Генрихом IV, унаследовал трон как герой- король Генрих V, порвал с недостойными друзьями и прогнал их с глаз долой.

Все это — превосходный сюжет для одной пьесы; такой пьесой вполне могла стать первая часть «Генриха IV». В ней присутствуют храбрый и воинственный Хотспер, веселый и беспутный принц Хэл, а также его спутник Фальстаф, великолепный комический персонаж. Принц Хэл действительно исправляется, действительно мирится с отцом, превращается в храброго и могучего рыцаря, встречает Хотспера на поле боя и убивает его.

Пока все хорошо. Шекспиру остается заполнить пробел между битвой при Шрусбери (21 июля 1403 г.) и смертью короля (20 марта 1413 г.), за которой последовала триумфальная коронация нового короля, Генриха V.

Конечно, пробел великоват (десять лет), но его можно было легко заполнить или просто пропустить; ни один зритель жаловаться на это не стал бы.

Но Шекспир не довел пьесу до ее логического конца. Предыдущая пьеса завершается триумфальной битвой при Шрусбери, и на этом действие прерывается. Шекспир сознательно не закачивает пьесу, показывая, что продолжение неизбежно: в финальной речи король говорит о новой битве с остальными мятежниками в Йоркшире и Уэльсе.

Но почему? Легенда почти закончилась, так зачем останавливаться и писать еще пять актов второй части «Генриха IV», бедных событиями по сравнению со сжатой, энергичной и прекрасно написанной первой частью?

Давайте подумаем! Предположим, что Шекспир собирался написать одну пьесу под названием «Генрих IV» и в процессе работы придумал образ сэра Джона Фальстафа.

В середине пьесы Шекспир понял, что открыл настоящую золотую жилу. Он почувствовал, что Фальстаф будет иметь оглушительный успех, и решил выжать из этого образа все, что можно. Поэтому Шекспир решил сделать Фальстафа героем не одной пьесы, а двух. Поэтому он закончил первую пьесу битвой при Шрусбери и взялся за продолжение.

Если все было именно так, то ход событий доказал правоту Шекспира. Благодаря образу Фальстафа первая часть «Генриха IV» стала настоящим гвоздем сезона. Старый толстяк, которого публика принимала на ура, успешно выдержал бы еще пять веселых актов. Поэтому Шекспир сразу после премьеры первой части «Генриха IV» взялся за сочинение продолжения, и в 1598 г. вторая часть была готова.

Однако сделать это было нелегко. События, не имевшие отношения к Фальстафу, были недостаточно драматичны, и на целую пьесу их не хватало. При Генрихе IV случались и другие восстания, но эти бунты не шли ни в какое сравнение с первым, в котором участвовали такие яркие личности, как Хотспер и Глендаур.

Да и с самим Фальстафом возникало немало трудностей. Сюжет первой части «Генриха IV» был исчерпывающим. В этой пьесе принц Уэльский уже исправился, стал рыцарем-героем и помирился с отцом. Что же оставалось для второй части?

Шекспир принял дерзкое решение. Принц Хэл снова пустился во все тяжкие. Король снова отчитывает его, после чего принц кается и перерождается, в результате происходит радостное примирение. Несмотря на добавление к этому сюжету нескольких новых восстаний, вторая часть «Генриха IV» выглядит как ухудшенное повторение первой части, однако необходимо было вернуть на сцену несравненного Фальстафа. Жизнь показала, что дело того стоило.

«…Под Шрусбери разбито войско Перси»

События второй части следуют сразу за событиями первой. Первая часть заканчивается битвой при Шрусбери, а вторая начинается с отчета об этой битве.

Шекспир связывает обе части с помощью пролога (который у автора назван «индукцией», то есть интерлюдией). Ради этого он выводит на сцену Олицетворение Молвы — актера, который говорит следующее:

Сюда летит

Весть о победе Генриха. Мне надо

Неправдой эту правду предварить.

Под Шрусбери разбито войско Перси.

Пролог, строки 23–25 (перевод Б. Пастернака)

Однако Олицетворение Молвы приносит совсем другое известие. Причем диаметрально противоположное по смыслу. Сначала широко распространились слухи о том, что король разбит, а победу одержал Хотспер, что Дуглас сразил короля, а Хотспер убил принца Уэльского.

Легко представить себе, что первые сообщения о сражении действительно могли быть такими. Начало битвы при Шрусбери складывалось в пользу Хотспера и его лучников, несмотря на численное превосходство армии короля. Шотландец Дуглас, сражавшийся на стороне восставших, действительно совершал чудеса храбрости и даже сумел повергнуть наземь короля.

Видимо, гонцы, стремившиеся первыми доставить хорошее известие в расчете на причитавшуюся за это богатую награду, тут же устремились в путь, считая, что удачное начало всегда имеет хороший конец и что отсрочка только помешает им оказаться первыми.

«Нортумберленд…»

Далее Олицетворение Молвы говорит:

Вот я какие бредни распускала

По мелким придорожным городкам,

Лежащим между Шрусберийским полем

И этой грозной каменной стеной,

Источенной червями, за которой

Родитель Готспера, Нортумберленд,

Скрывается в притворном нездоровье.

Пролог, строки 33–37

Это третья пьеса, в которой участвует Генри Перси, первый граф Нортумберлендский. В «Ричарде II» он возглавлял лордов, которые бросили Ричарда и перешли на сторону Болингброка; именно благодаря Генри Перси был низложен Ричард II трон перешел к Болингброку, ныне Генриху IV.

В первой части «Генриха IV» Генри был номинальным главой рода Перси, порвавшего с Генрихом IV и попытавшегося свергнуть и этого короля.

Нортумберленд действительно преклонного возраста; в момент битвы при Шрусбери ему шестьдесят один год — для того времени он старик.

Настоящим главой рода и организатором заговора Перси был хитроумный младший брат Нортумберленда Томас Перси, граф Вустер. Вустер сражался бок о бок с Хотспером до самого конца; после битвы у Шрусбери он был взят в плен и казнен. Однако Нортумберленд перед решающим сражением струсил и не повел свои отряды на соединение с войском сына, сказавшись больным. Отсутствие этих отрядов стало главной причиной поражения Хотспера.

В первой части «Генриха IV» нет прямых указаний на то, что болезнь Нортумберленда была притворной; говорится лишь, что его отказ прислать войска под командованием кого-то другого выглядит подозрительно. Однако использованные в прологе слова «в притворном нездоровье» свидетельствуют, что, по мнению Шекспира, Нортумберленд просто симулировал, трусливо попытавшись избежать неприятностей ценой жизни собственного сына.

История свидетельствует, что негероический поступок Нортумберленда достиг своей цели. Нортумберленд заявил, что не имеет к восставшим никакого отношения, а король Генрих, после битвы у Шрусбери руководствовавшийся практическими соображениями, не только сохранил ему жизнь, но даже вернул титул и земли.

«Что Цезаря триумфы перед ней!»

Первым к Нортумберленду прибывает человек, не участвовавший в битве, но слышавший о ней от одного из солдат. Нортумберленд тревожно спрашивает:

Что нового, лорд Бардольф?

Акт I, сцена 1, строка 7

Прибывший — это Томас, пятый барон Бардольф. Он примкнул к восстанию с самого начала. Это реально существовавшая личность. К несчастью, Шекспир уже использовал это имя в первой части «Генриха IV»; так зовут пьяницу из окружения Фальстафа. Он присутствует и во второй части, поэтому в пьесе два Бардольфа. Сподвижника Нортумберленда отличает то, что его реплики озаглавлены «лорд Бардольф», в то время как спутник Фальстафа именуется просто Бардольфом.

Сообщение лорда Бардольфа оказывается таким же радостным, как и известие о триумфе и победе у Олицетворения Молвы. Он говорит:

Не правда ли, великая победа?

Что Цезаря триумфы перед ней!

Акт I, сцена I, строки 20–23

В Средние века Древний Рим отождествляли главным образом с Римской империей; этот взгляд был распространен вплоть до XYIII в., когда английский историк Эдвард Гиббон показал, что империей Рим был только в период своего расцвета. А самым знаменитым из римских полководцев был Юлий Цезарь. Поэтому одержать величайшую победу со времен Цезаря было трудновато.

Затем прибывает Треверс, еще один из мятежников. Он тоже не участвовал в сражении, но получил вести, которые полностью противоречат вестям лорда Бардольфа.

На какое-то время воцаряется неуверенность, но тут приезжает третий гонец по имени Мортон. Он был при Шрусбери, так что его новости, по крайней мере, из первых рук, но все проясняется еще до того, как Мортон произносит первую реплику.

Нортумберленд смотрит на него и в отчаянии говорит:

Так, верно, именно пришел гонец

Сказать Приаму о пожаре Трои,

Так бледен был, растерян и убит.

Но прежде чем он выговорил слово,

Из-за откинутой полы шатра

Приам увидел сам огонь пожара.

Так точно гибель Перси я прочел

В твоих глазах.

Акт I, сцена 1, строки 70–75

Конечно, речь идет о десятилетней осаде Трои — города, которым правил престарелый Приам, — и ее окончательном разрушении.

«И выслал войско против вас…»

Наконец Мортон излагает новость точно и полно. Он заключает:

Итак, сраженье выиграл король

И выслал войско против вас, которым

Командует принц Джон и Уэстморленд.

Акт I, сцена 1, строки 131–135

Принц Джон — это герцог Ланкастерский, третий сын короля, а граф Уэстморленд — командующий королевской армией.

Этот эпизод связывает две части пьесы: в финальной речи первой части король приказывает Ланкастеру и Уэстморленду выступить на север против Нортумберленда и его союзников.

Шекспир пропускает эпизод капитуляции и прощения Нортумберленда после битвы при Шрусбери. Через два года (в 1405 г.) Нортумберленд поднял новое восстание. Его вдохновило на это то, что в правление Генриха IV то и дело возникали беспорядки: Глендаур продолжал причинять хлопоты в Уэльсе, а французы совершали успешные набеги на южное побережье Англии. (Именно эти проблемы на западе и юге заставили Генриха сделать вид, что он поверил в невиновность Нортумберленда; перспектива продолжения войны на севере ему была ни к чему.)

Шекспир не обращает внимания на этот пробел в два года; новый мятеж вспыхивает почти сразу после подавленного.

«Архиепископ Йоркский…»

Несмотря на поражение у Шрусбери, у нового мятежа есть шансы на успех. Мортон продолжает свою речь, обращаясь к Нортумберленду:

Как я слыхал, архиепископ Йоркский

Вооружился.

Акт I, сцена 1, строки 187–190

Архиепископ Йоркский с самого начала был одним из главных вдохновителей мятежа Перси. Он был популярен и, как один из высших иерархов церкви, мог убедить народ в справедливости требований Перси.

Архиепископ не участвовал в битве при Шрусбери, но в первой части «Генриха IV» есть сцена, в которой архиепископ собирает собственное войско на случай поражения Хотспера.

Нортумберленд тоже слышал о том, как искусно ведет пропаганду архиепископ Йоркский:

Все вверились ему душой и телом.

Кровь короля Ричарда соскоблив

С Помфретских плит, над этою святыней

Он говорит, что послан оградить

Несчастный край от козней Болингброка.

И стар и мал стекаются к нему.

Акт I, сцена 1, строки 203–206

Итак, призрак Ричарда (согласно поверью, убитого в замке Помфрет два года назад) продолжает тревожить его преемника. Несмотря на победу при Шрусбери, титул Генриха все еще находится под угрозой, ибо восставшие используют любые средства, чтобы доказать сомнительность его прав на престол.

«…Каламбурю все время сам…»

Во второй сцене появляется Фальстаф. Именно ради него написана эта пьеса, а потому сразу после серьезного эпизода (окончания которого публика ждет с нетерпением) на подмостки выходит старый толстяк и начинает разыгрывать фарс.

Фальстаф получал кое-какие почести за сомнительные подвиги, якобы совершенные в битве при Шрусбери (где во всеуслышание заявил, что это он убил Хотспера), и на этом основании корчит из себя знатного вельможу.

Принц Хэл прислал ему пажа, чтобы подчеркнуть новый статус Фальстафа, но сделал это в присущем ему лукавом стиле: этот паж совсем малыш (его всегда играет самый маленький ребенок, который в состоянии запомнить несколько строчек текста).

Когда на сцену выходит толстяк, за которым семенит передразнивающий его паж, публика покатывается со смеху и не успокаивается до тех пор, пока актер, играющий Фальстафа, не останавливает ее. После короткой пикировки с пажом (в которой толстяк, к восторгу публики, оказывается посрамленным) Фальстаф описывает свое главное достоинство как персонажа:

Каждый считает своим долгом изощрять на мой счет остроумие, точно на свете нет другого развлечения. Я не только каламбурю все время сам, но даю еще пищу чужим шуткам.

Акт I, сцена 2, строки 6–11

Здесь Шекспир расхваливает самого себя, хвастаясь успехом придуманного им персонажа и открыто заявляя, что никто не смог бы сделать это лучше.

«…Баснословный подлец!»

Но теперь Фальстафу не позволяют видеться с принцем так часто и долго, как это было в первой части «Генриха IV». Конечно, принцу нужно дать возможность вновь помириться с королем, но после Шрусбери и победы над Хотспером он просто не может остаться прежним Хэлом. Во второй части «Генриха IV» ему позволено провести с Фальстафом всего одну сцену, где они общаются как в добрые старые времена.

Поэтому на протяжении многих сцен над Фальстафом подшучивает уже не принц, а другие персонажи.

Так, когда Фальстаф важно спрашивает, где атлас, который он заказал у некоего купца, маленький паж подчеркивает несостоятельность претензий старого рыцаря, хладнокровно отвечая, что купец не верит в кредитоспособность Фальстафа, а в поручительство Бардольфа — еще меньше. Униженному Фальстафу остается только цветисто обругать купца:

Пусть сгорит он в таком случае от жажды, как богач в притче. Что за баснословный подлец!

Акт I, сцена 2, строки 36–37[112]

Фальстаф, как всякий не слишком набожный человек, любит приводить примеры из Библии. Проклятый обжора — это Дайвс-богач, который отправился в ад, где постоянно страдал от жажды. В Евангелии от Луки описано, как этот богач просит послать к нему нищего Лазаря, попавшего в рай, чтобы тот «омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучусь в пламени сем» (Лк., 16: 24).

Ахитофел был советником Давида, но изменил старому царю и присоединился к заговору Авессалома, сына Давида. Заговор провалился, и Ахитофел покончил с собой, повесившись на суку. С тех пор его имя стало высокопарным символом предателя, причем предателя, которого ждет ужасный конец.

«Должностное лицо, которое посадило принца в тюрьму…»

Но еще большее унижение выпадает на долю Фальстафа, когда на сцене появляется лорд верховный судья (настоящее имя которого Уильям Гаскойн; правда, Шекспир нигде его не упоминает). Он — символ верховенства закона и играет очень важную роль в легенде о беспутной юности принца Хэла.

Эта легенда, впервые опубликованная в 1531 г., через сто лет после смерти Хэла, была частично изложена в «Знаменитых победах Генриха V» (см. в гл. 7: «Ну, Хэл…») и является самым полезным эпизодом этой бездарной пьесы, вдохновившей Шекспира на создание своей версии. Согласно ей, верховный судья арестовал одного из безродных приятелей принца. Принц потребовал освободить его, однако верховный судья учтиво отказал ему. Принц вышел из себя и ударил верховного судью.

Верховный судья с прежней учтивостью объяснил, что как человек он стерпел бы от принца побои, но как должностное лицо он представляет его величество короля, поэтому удар принц нанес королю. Вслед за этим судья арестовал принца и посадил его в тюрьму.

Хотя Шекспир не включил эту сцену в первую часть «Генриха IV» (возможно, чувствуя, что этот эпизод представляет принца в невыгодном свете), однако он рассчитывает на то, что публике все известно, и предполагает, что одного беглого упоминания о случившемся вполне достаточно. Когда входит верховный судья, паж говорит Фальстафу:

Сэр, вон должностное лицо, которое посадило принца в тюрьму за то, что тот набросился на него с кулаками, заступаясь за Бардольфа.

Акт I, сцена 2, строки 57–58

«…К суду за ограбление»

Верховный судья замечает Фальстафа и спрашивает, кто это. У него есть основание предъявлять претензии этому человеку, потому что дело о грабеже в Гедских холмах (см. в гл. 7: «Первый молодчик…») еще не забыто. Хотя принц с лихвой вернул пострадавшим деньги, однако разбойное нападение есть разбойное нападение, а в те времена подобные преступления карались виселицей.

Преступление осталось нераскрытым, и верховного судью это сильно волнует. Разговаривая с слугой, который узнал Фальстафа, лорд верховный судья спрашивает:

А, это тот, который привлекался к суду за ограбление?

Акт I, сцена 2, строки 62–63

«…Из Уэльса немного расстроенным»

Фальстаф делает все возможное, чтобы избежать разговора с судьбой. Он притворяется, что принял слугу верховного судьи за нищего, а когда верховный судья подходит к нему сам, начинает пылко интересоваться его здоровьем. Затем, хватаясь за соломинку, он меняет тему:

Я слыхал, его величество король вернулся из Уэльса немного расстроенным.

Акт I, сцена 2, строки 107–108

В той самой заключительной речи первой части «Генриха IV», где король приказывает Ланкастеру и Уэстморленду направиться на север, Генрих говорит, что он сам и принц Уэльский поведут часть армии в Уэльс. Так и было сделано, но без заметного успеха. В боях с англичанами партизанская тактика Глендаура неизменно оправдывала себя, тем более что он получал помощь от французов. В 1404 г. он даже заключил с Францией договор, по которому его признали Оуэном, принцем Уэльским, а в 1405 г. Глендаур одержал над англичанами весомую победу при Гросмонте, у южной границы Уэльса.

Именно после этой битвы Генрих IV «вернулся из Уэльса немного расстроенным». Более того, именно результат этой битвы подвигнул Нортумберленда и архиепископа Йоркского на новый мятеж.

Упоминание Фальстафом валлийской кампании указывает на то, что между восстанием Хотспера и восстанием Нортумберленда про-

Шло два года. Иначе непонятно, как после Шрусбери король успел столь быстро добраться до Уэльса и вернуться в Лондон (расстроенным или нет, в данном случае значения не имеет).

«Своим поведением под Шрусбери…»

Верховный судья изо всех сил пытается заставить Фальстафа говорить о деле. Он напоминает, что Фальстаф не явился в суд, а потому до сих пор находится под подозрением. Однако в конце концов судья смягчается и говорит:

Своим поведением под Шрусбери вы немного загладили свои подвиги на Гедских холмах. Благодарите беспокойное время за то, что все обошлось для вас так спокойно, но не повторяйте больше таких проделок.

Акт I, сцена 2, строки 153–156

И Фальстаф, и Нортумберленд тесно связывают первую и вторую части «Генриха IV».

Кроме того, верховный судья предупреждает Фальстафа, что тот не должен дурно влиять на принца. Однако толстяк не реагирует на его слова и продолжает отшучиваться. Верховному судье приходится сказать, махнув рукой:

Вот и кстати, что король решил разлучить вас. Передают, что вас посылают в действующую армию против архиепископа и графа Нортумберленда к герцогу Ланкастерскому?

Акт I, сцена 2, строки 211–214

В первой части «Генриха IV» мельком говорилось об исправлении принца, но теперь выясняется, что Хэл расстался с прежними товарищами не по своей воле. Возможно, король добился этого, забрав принца с собой в Уэльс, а Фальстафа отправив на север; именно так он разлучил их. Эта разлука не окончательная. Окончательная разлука еще впереди, но она состоится по инициативе принца, и время для нее Хэл выберет сам.

«…Лорд-маршал»

Тем временем в лагере повстанцев архиепископ излагает свой план:

Прошу вас высказаться сообща,

Какого мненья вы о наших силах

И каковы надежды на успех,

И первым говорите вы, лорд-маршал.

Акт I, сцена 3, строки 2–4

Он обращается к Томасу Моубрею, сыну того самого Томаса Мрубрея, герцога Норфолкского, ссорой которого с Болингброком (позднее Генрихом IV) начинается первый акт «Ричарда II».

Томас Моубрей-младший родился в 1386 г.; во время несостоявшейся дуэли отца ему было только двенадцать лет, а когда его отец умер в Венеции, сыну было тринадцать лет.

Он унаследовал некоторые (но не все) отцовские титулы и звания. когда-то его отец был графом Ноттингемским; этот титул унаследовал Томас-младший и стал третьим графом Ноттингемским. Отцу было пожизненно присвоено звание маршала Англии; сын унаследовал и его, так что теперь Моубрея — сына называли лордом-маршалом.

Тем не менее вполне естественно, что он продолжал питать враждебные чувства к главному сопернику отца, ставшему теперь королем Англии. То, что сын так и не получил главный отцовский титул герцога Норфолкского и доходы, связанные с этим титулом, только подогревало его гнев.

Поэтому Моубрей Ноттингемский присоединился к мятежу Нортумберленда и архиепископа против короля. Он и два менее видных мятежника, лорд Хейстингс[113] и лорд Бардольф, соглашаются, что, если король обрушится на них всей своей мощью, их сил будет недостаточно и без помощи Нортумберленда им не обойтись.

Однако они считают, что королю не удастся сделать это. В конце концов, у него есть и другие проблемы, кроме восстания на севере. Хейстингс говорит:

Ведь ему

Приходится бороться на три фронта.

Треть войска против нас, а две других -

Заслоном от Глендаура и французов.

Раздробленная армия слаба…

Акт I, сцена 3, строки 70-74

Поэтому архиепископ решает расширить масштабы мятежа, используя в качестве средства пропаганды память о Ричарде II.

Однако для успеха восстания против короля-узурпатора одной памяти недостаточно. Предыдущий король мертв; он не может восстать из гроба и занять трон. Новый король (желательно законный) должен, оставаясь в тени, дождаться того момента, когда узурпатор будет свергнут, а потом предъявить свои права на корону.

История свидетельствует, что архиепископ поднял мятеж в пользу юного пятого графа Марча (см. в гл. 7: «Мортимер…»), который являлся законным наследником престола, поскольку был потомком Лайонела, третьего сына Эдуарда III. С самого начала царствования Генриха пятый граф находился в заточении, но на короткое время, прибегнув к хитрости, сумел получить свободу, и у бунтовщиков появилась возможность выступить в защиту прав «законного короля». Однако Генрих вскоре вновь заточил молодого Марча.

Ничего этого в пьесе нет, потому что Шекспир, сбитый с толку Холиншедом, понятия не имел о юном графе, заключенном в тюрьму. Он считает законным претендентом его дядю, сэра Эдмунда Мортимера, который все еще жив и находится у Глендаура в Уэльсе.

«…Поблизости»

Фальстаф, которому нужно набрать отряд (как в первой части «Генриха IV») и присоединиться к королевским силам, направляющимся на север, не торопится делать это. Сначала ему нужно решить свои личные проблемы. Он задолжал трактирщице миссис Куикли, и та хочет, чтобы рыцарь вернул ей долг до отъезда в армию. С этой целью она вызывает полицию.

Между Фальстафом и Бардольфом с одной стороны и констеблями и миссис Куикли с другой разгорается фарсовое сражение, причем самым грозным бойцом в нем оказывается трактирщица, обладающая зычным голосом и крепкой рукой.

Разнимать драку приходится верховному судье. Как обычно, Фальстаф пытается заморочить судье голову, но ему приказывают удовлетворить требование бедной женщины. Фальстаф делает это, но совсем не так, как думал судья. Фальстаф не платит ей ничего; наоборот, уговаривает глупую трактирщицу дать ему взаймы еще десять фунтов.

Тут прибывает гонец и сообщает верховному судье:

Милорд, король и Генрих, принц Уэльский,

Поблизости.

Акт II, сцена 1, строки 138–139

Когда его спрашивают, где именно, гонец отвечает:

Близ Бэсингстока.

Акт II, сцена 1, строка 175

Бейсингсток находится в 45 милях (72 км) к западу от Лондона. Король и принц вернулись, чтобы пополнить армию, отправляющуюся на север для подавления мятежа. Гонец говорит:

Тысяча пятьсот

Солдат пехоты и пять сотен конных

Ушло к Ланкастеру усилить фронт

Против Йорка и Нортумберленда…

Акт II, сцена 1, строки 179–181

Получается, что восставшие напрасно уповали на разделение королевской армии.

«…Изнемогаю от усталости»

Прибытие армии короля в окрестности Лондона дает принцу возможность ненадолго вырваться в город, посетить свои любимые места и немного расслабиться.

Хэл идет по лондонской улице с Пойнсом (самым приличным из членов этой лихой компании и единственным, с кем принц общается постоянно). Его первая реплика в пьесе звучит так:

Веришь ли, я изнемогаю от усталости.

Акт II, сцена 2, строка 1

Конечно, принца мог утомить долгий путь из Уэльса, однако эту фразу можно трактовать как намек на то, что принц — повеса из первой части «Генриха IV» исчез навсегда. Ради оправдания второй части пьесы (которую на самом деле оправдывает только присутствие Фальстафа) он еще может услышать эхо былых времен, но это всего лишь эхо. Принцу хочется выпить, но он смущен собственными плебейскими вкусами (до битвы при Шрусбери эти вкусы его не смущали). Хэл говорит:

Может быть, это тоже роняет меня, но мне страшно хочется пива.

Акт II, сцена 2, строки 5–6

Хэл продолжает перекидываться шутками с Пойнсом, и тот насмешливо выговаривает ему:

Скажите, какой истинный принц мог бы празднословить в такое время? Ваш отец так опасно болен!

Акт II, сцена 2, строки 29–31

И тут мы видим, что принц Хэл действительно исправился. Да, он пьет пиво с простолюдином и ведет праздные беседы, в то время как его отец болен. Однако этот эпизод вставлен лишь для того, чтобы принц Хэл в конце пьесы мог снова помириться с умирающим отцом. Шекспир возвращает Хэла в прошлое как можно более аккуратно и лишь для того, чтобы дать возможность проявиться благородной натуре принца. Так, сейчас принц говорит о болезни отца:

Мое сердце обливается кровью при мысли об отце.

Акт II, сцена 2, строки 46–48

Если так, то почему же принц этого не показывает? Хэл объясняет Пойнсу, что зрелище наследника, горюющего из-за того, что он скоро станет королем, любому покажется лицемерием, а прослыть лицемером он не желает.

«Сон Алтеи!»

Входит Бардольф с пажом Фальстафа, и тут же возникают неизбежные шутки насчет огненной физиономии Бардольфа. Даже паж присоединяется к этой игре и приводит самое напыщенное сравнение:

Пошли вы сами вон! Страшилище! Сон Алтеи!

Акт II, сцена 2, строка 86

Забавляясь, принц спрашивает, при чем тут Алтея, и мальчик отвечает:

Алтее приснилось, будто она произвела на свет горящую головешку. Вот я и зову его сном Алтеи.

Акт II, сцена 2, строки 88–90

На самом деле это ошибка. Сон, будто она родила головешку, приснился не Алтее, а Гекубе, царице Троянской. Гекуба увидела его при рождении сына Париса, по вине которого началась Троянская война, закончившаяся пожаром города.

Должно быть, Шекспир знал это, потому что, когда через четыре года он писал «Троила и Крессиду», безумная пророчица Кассандра говорит: «Все брат Парис, как головня, сожжет».

Может быть, Шекспир пытался насмешить публику ошибкой пажа? В таком случае принц (которому нельзя было вменить в вину недостаток образования и знания классики) наверняка поправил бы мальчика. Однако Хэл дает ему крону за остроумие; создается впечатление, что метафора использована правильно.

Должно быть, это одна из описок Шекспира, которые он никогда не поправлял из отвращения к редактуре и переписыванию.

Но кто такая эта Алтея? Почему так легко было совершить эту описку?

Алтея — царица Калидона, города в Этолии (области на севере Греции). Когда ее сыну Мелеагру была неделя от роду, к ней явились три Судьбы и предсказали, что Мелеагр будет жить до тех пор, пока не прогорит некое полено в очаге. Алтея тут же вынула это полено и тщательно хранила его. Мелеагр вырос и стал героем, но однажды поссорился с двумя своими дядьями (братьями Алтеи) и убил их. Разгневанная Алтея бросила полено в огонь, а когда оно сгорело, Мелеагр умер.

История была трагическая; вполне естественно, что Шекспир в спешке спутал два мифа, в каждом из которых упоминаются головешки.

«…От Яфета»

Бардольф принес письмо от Фальстафа, прослышавшего, что принц в городе. Письмо высокомерное (сразу видно, что после битвы при Шрусбери статус его автора повысился) и начинается с хвастливого указания на то, что он, Фальстаф, является рыцарем.

Пойнс иронически сравнивает Фальстафа с дальними родственниками королевской семьи, которые при любом случае стараются упомянуть об этом родстве. Принц соглашается и с досадой говорит:

И начинается перебирание родословной чуть ли не от Яфета.

Акт II, сцена 2, строки 117–118

Яфет[114] — один из троих сыновей Ноя. В десятой главе библейской Книги Бытия перечислены потомки каждого из троих сыновей. Некоторые народы юго-западной Азии (израильтяне, ассирийцы, финикийцы) являются потомками Сима[115], а некоторые народы Северо-Восточной Африки (египтяне и ливийцы) — потомками Хама; это семиты и хамиты соответственно.

Больше всего народов произошло от Яфета; в Библии говорится: «От сих [116] населились острова народов в землях их, каждый по языку своему, по племенам своим, в народах своих» (Быт., 10: 5). Обычно эту туманную фразу понимают в том смысле, что европейцы являются потомками Яфета. Таким образом, два любых англичанина состоят в родстве, если их родословную проследить до Яфета.

«С единоверцами старого толка…»

Принц продолжает читать невероятно напыщенное письмо Фальстафа. Письмо короткое, однако в нем Фальстаф успевает оклеветать Пойнса. Развеселившийся принц интересуется, где теперь живет Фальстаф и с кем он водит компанию. На второй вопрос паж отвечает:

С единоверцами старого толка, милорд.

Акт II, сцена 2, строка 149[117]

При римлянах большой торговый город Эфес[118] славился своей роскошью так же, как при греках славился Коринф. «Ефесянами» и «коринфянами» в Елизаветинскую эпоху называли веселых молодых людей, кутил и прожигателей жизни.

Кроме того, Эфес знаменит тем, что в нем долго жил святой Павел. Он основал там церковь и позже написал туда письмо (Послание к ефесянам), включенное в Новый Завет. Святой Павел призывает прихожан тамошней церкви не общаться с теми своими единоверцами, которые нарушают христианские заповеди: «А блуд и всякая нечистота и любостяжание не должны даже именоваться у вас, как прилично святым; / Также сквернословие и пустословие и смехотворство не приличны вам…» (Еф., 5: 3–4).

Судя по реплике, паж сравнивает дружков Фальстафа с теми «ефесянами старой школы», от общения с которыми предостерегал праведников святой Павел.

«Так было с Юпитером»

Принцу Хэлу хочется еще раз повидаться с Фальстафом, и Пойнс предлагает прийти в трактир, переодевшись слугами. Принц немного смущен (он явно стал более осторожен) и говорит:

Из Бога в быка? Какое понижение!

Так было с Юпитером.

Акт II, сцена 2, строки 173–174

Принц утешает себя мыслью о том, что Юпитер однажды не постеснялся превратиться в быка, чтобы соблазнить финикийскую царевну Европу (Европа, очарованная красивым и ручным белым быком, вышедшим из моря, села к нему на спину. Бык тут же прыгнул в море и поплыл с царевной на остров Крит, где Европа родила Юпитеру троих сыновей.)

«Отрывистая речь…»

Тем временем Нортумберленд готовится к военным действиям, не обращая внимания на мольбы жены и невестки, Катерины Мортимер (названной в списке действующих лиц леди Перси), вдовы его сына Хотспера (см. в гл. 6: «…Юный Генри Перси»). Нортумберленд говорит, что честь требует его присутствия на поле боя, но невестка с жаром спрашивает, почему честь не требовала его присутствия у Шрусбери, где погиб Хотспер, тщетно ожидая подхода отцовского войска.

Кроме того, леди Перси утверждает (явно преувеличивая), что архиепископ Йоркский достаточно силен и может обойтись без помощи Нортумберленда, она с горечью говорит:

И будь у Гарри доля этих войск,

Я б слушала, обнявши крепко мужа,

О смерти принца Уэльского теперь.

Акт II, сцена 3, строки 43–45[119]

Монмут — это, конечно, принц Хэл (Генри Монмутский), названный так по городу, в котором родился.

В этом же монологе леди Перси (судя по всему, страстно любившая мужа) говорит о Хотспере как об идеале рыцарства, которому подражали все остальные:

Отрывистая речь — его порок -

Для многих стала признаком отваги,

Так что и те, кто гладко говорил,

Из хвастовства старались заикаться.

Акт II, сцена 3, строки 24–28

Видимо, необычное выражение вдовы Хотспера «speaking thick» (буквально: «густая речь») означает манеру говорить скороговоркой, когда одно слово набегает на другое и часто опережает мысль; нередко при этом человек заикается или спотыкается, подыскивая нужные слова.

В конце сцены женщинам удается переубедить Нортумберленда. Тот вновь избирает осторожную тактику и вновь подло предает тех, кто на него рассчитывал. Но теперь нельзя сидеть сложа руки и уповать на амнистию, как в случае с Хотспером: его участие в заговоре слишком очевидно. Поэтому граф собирается бежать в Шотландию.

«Мистрис Тершит…»

Местом действия становится трактир в Истчипе, где Фальстаф устраивает последний кутеж по случаю своего отъезда на войну. Все готово; первый слуга посылает второго за музыкантами и говорит ему:

…пойди за господином Пролазом и музыкантами. Мистрис Тершит заказала музыку.

Акт II, сцена 4, строки 11–12

Ясно, что Доль Тершит — трактирная проститутка; само ее имя[120] указывает на эту профессию. В первой части «Генриха IV» фигурировали непристойные намеки на похотливость Фальстафа, но прямых упоминаний об этом не было — возможно, потому, что Шекспир не хотел, чтобы повесу принца Хэла обвинили в половой распущенности.

Сейчас, когда принц заходит в трактир только на минутку, можно вывести в этой сцене и женщин. Доль Тершит еще не пришла в себя после перепоя; следом за ней появляется Фальстаф, напевая балладу, и эта сладкая парочка тут же вступает в перебранку, потому что в любовном ворковании старого толстяка и накрашенной потаскушки не было бы ничего смешного; другое дело — брань, ругань и взаимные оскорбления.

«…Прапорщик Пистоль»

Когда перебранка готова перерасти в «слоновьи ласки», входит слуга и говорит Фальстафу:

Вас спрашивает внизу прапорщик Пистоль. Он желает вас видеть, сэр.

Акт II, сцена 4, строки 70–71

Кажется, что слово «ancient»[121] указывает на возраст, но на самом деле это искаженное ensign (флаг, а также солдат, который его несет, то есть знаменосец).

Задача перед знаменосцем стояла трудная. До введения формы в пылу сражения отличить врага от друга было трудно. Армии или входившие в них отряды должны были собираться вокруг какого-то заметного знака и держаться около него. Этим знаком и являлся флаг (знамя, штандарт).

Естественно, знаменосец должен был держать знамя в самой гуще битвы и охранять его, не щадя собственной жизни. Он становился мишенью для врага, потому что с утратой знамени по крайней мере часть отряда охватывало смятение. Об утрате такого важного предмета, как знамя, становилось известно всей армии, и это считалось сигналом поражения. Многие утрачивали воинский дух, и проигрыш сражения становился более вероятным.

Следовательно, знаменосцем (прапорщиком) мог стать только дерзкий и закаленный в боях сорвиголова; пост этот считался почетным. Эти люди чаще всего темпераментны и быстро впадают в гнев. Именно таков прапорщик Пистоль. Само его имя указывает на вспыльчивость. Узнав о приходе нового гостя, Доль Тершит (видимо, уже встречавшаяся с Пистолем и хорошо его знающая) первым Делом говорит:

Ну его к черту! Не впускайте его. Это самый отчаянный буян и сквернослов на свете.

Акт II, сцена 4, строки 11–12

«Ломовые клячи…»

Одного слова «буян» достаточно, чтобы миссис Куикли бросило в пот. Она пытается не пустить Пистоля в зал (хотя не уверена в значении этого слова) и говорит:

Буян? Тогда пусть поворачивает оглобли.

Акт II, сцена 4, строка 75

Однако суть прапорщика Пистоля заключается в том, что он ужасно воинственный только на словах, а в глубине души — отчаянный трус. Это карикатура на Фальстафа: Пистоль еще более хвастлив и еще более труслив, чем его покровитель.

Даже красноречие Пистоля не его собственное; он то и дело цитирует отрывки из пьес эпохи Шекспира, неизменно выбирая самые напыщенные и претенциозные фразы, нещадно искажая их и применяя не к месту.

Так, когда рассерженная Доль Тершит напускается на Пистоля, он находит спасение в цитате из «Тамерлана Великого», пьесы Кристофера Марло, появившейся за десять лет до премьеры второй части «Генриха IV» и имевшей огромный успех.

Марло, родившийся в том же 1564 г., что и Шекспир, считался вторым после Шекспира драматургом Елизаветинской эпохи.

На самом деле Марло писал пользовавшиеся успехом пьесы еще тогда, когда Шекспир был начинающим актером, зарабатывавшим себе на жизнь переделками чужих пьес. В 1593 г. Марло убили в кабацкой драке; в ту пору ему было всего двадцать девять лет; все сходятся на том, что если бы он прожил дольше, то мог бы превзойти Шекспира. Возможно, Шекспир подозревал это и слегка отомстил сопернику, спародировав один из самых знаменитых (и самых напыщенных) монологов.

Это монолог из второго акта «Тамерлана Великого», когда монгольский завоеватель Тамерлан (искаженное Тимур-ленг, то есть Тимур Хромой) — кстати говоря, бывший современником Генриха IV — триумфально вступает в захваченный им Вавилон. (На самом деле Вавилон перестал существовать за пятнадцать веков до Тимура, но зачем забивать себе голову такой ерундой?)

Колесницу Тамерлана везут цари завоеванных им стран, что подчеркивает величие Тамерлана и унижение царей. Обращаясь к побежденным монархам, монгол называет их «изнеженными азиатскими клячами». Они — клячи (точнее, ломовые лошади), которые изнежились, когда были царями.

Пистоль, оскорбленный и униженный женщинами из трактира, гневно обзывает их простыми клячами (так называли и проституток) по сравнению с ним, великим воином:

Ломовые клячи,

О, как себя вы смеете равнять,

В день сделав тридцать миль, со скакунами!

Ничтожества, развалины, одры

Полезли в Цезари и Ганнибалы!

Акт II, сцена 4, строки 167–171[122]

Конечно, в оригинале он все перевирает — например, вместо «Ганнибалы» говорит «каннибалы», а вместо «греки, осаждавшие Трою» — «троянские греки». Наиболее образованная часть публики, знавшая этот монолог наизусть, наверняка хохотала до слез (как делаем мы, когда слышим одну из бесчисленных пародий на знаменитый монолог Гамлета «Быть или не быть»).

«…Звезды»

Пистоль постоянно хватается за шпагу, называя ее, как средневековый рыцарский меч, собственным именем Ирина. Поскольку он не знает, что Ирина по-гречески означает «мир», и, скорее всего, считает его производным от английского слова «iron» (железо, железный), это производит комический эффект. Однако в конце концов «буяна» удается убедить положить шпагу на стол.

Затем он напыщенно объясняется в любви Фальстафу:

Бесценный рыцарь, дай я облобызаю твой кулак! Сколько ночей созерцали мы вместе с тобой звезды!

Акт II, сцена 4, строки 125–126[123]

В эпоху, когда приличного уличного освещения не существовало, после захода солнца в трактире оставались куда реже, чем сейчас, а потому по ночам там сидели только настоящие гуляки. Вместе «видеть семь звезд» (то есть Плеяды) означало «засидеться в пьяной компании до глубокой ночи»; таким образом, Пистоль хвастается своей тесной дружбой с Фальстафом.

«Где ты, о Атропос!»

Но ссора вспыхивает вновь. Разозлившийся Пистоль снова хватает шпагу и кричит:

Тогда дай мне уснуть навеки, смерть!

Нить дней моих прервите, сестры-пряхи!

Где ты, о Атропос! Зову тебя!

Акт II, сцена 4, строки 135–137

Сестры-пряхи — это три богини (мойры, или парки), которые руководят судьбой людей. Это руководство изображается в греческих мифах метафорически: сестры прядут нить жизни человека. Прервать нить — значит обречь на смерть. Пистоль призывает Атропос (что буквально означает «не отклоняющаяся в сторону»), именно она в нужный момент обрывает нить человеческой жизни.

«…Витязь из сказки»

Фальстаф вынужден взять свою рапиру и прогнать Пистоля. Это его первый и последний ратный подвиг; отсюда следует, что как вояка Пистоль еще хуже Фальстафа.

Теперь Доль Тершит, благодарная Фальстафу за заступничество, может заняться своим делом; она проявляет максимальную нежность, возможную в таких обстоятельствах. Доль стирает пот с лица Фальстафа и воркует:

Смотри, пожалуйста, а ведь я правда люблю тебя. Ты просто какой-то витязь из сказки, ей-богу. И, главное, ничего не боится, противный.

Акт II, сцена 4, строки 222–225[124]

Гектор и Агамемнон возглавляли противоборствующие армии в Троянской войне, но объяснить смысл выражения «Девять Достойных» сложнее. Это девять знаменитых воинов, заимствованных из истории и ставших героями средневекового эпоса. В их число входят три язычника (Гектор, Александр Великий и Юлий Цезарь), три иудея (Иисус Навин, Давид и Иуда Маккавей) и три христианина (Артур, Карл Великий (Шарлемань) и Готфрид Бульонский).

«…Перед этим сбродом»

Тут входят принц и Пойнс, переодетые трактирными слугами. Вероятно, Доль, увидев, узнает их (либо она была посвящена в заговор и получила плату заранее), потому что сразу начинает спрашивать Фальстафа, что он думает о принце и Пойнсе. Естественно, Фальстаф комически описывает обоих, поливая грязью и того и другого. Тут принц и Пойнс сбрасывают маски, и принц требует объяснений, предупреждая, что на сей раз фокус с «узнаванием» (как было после разбоя в Гедских холмах) не пройдет.

Но использовать одну и ту же уловку дважды ниже достоинства Фальстафа. Он настаивает на том, что сказанное — не оскорбление;

наоборот, его слова продиктованы дружбой и любовью к принцу. Он говорит принцу:

Я порицал тебя перед этим сбродом, чтобы отшатнуть их от тебя и обезопасить от влияния этого вертепа. Это доказывает мою дружескую заботу о тебе.

Акт II, сцена 4, строки 327–330

В итоге Фальстаф опять вывернулся.

Гонец приносит новость, что король тоже в Лондоне и что остальное войско должно немедленно выступить на север. Когда в первой части «Генриха IV» приходит весть о восстании Хотспера, принц встречает ее равнодушно и продолжает веселиться. Однако тут он сразу говорит:

Ей-богу, стыдно, Пойнс, что, как глупцы,

Мы праздно тратим золотое время…

Акт II, сцена 4, строки 370–371

Принц готов уйти немедленно.

Мой меч и плащ сюда! Прощай, Фальстаф.

Акт II, сцена 4, строка 375

Это его последнее прощание с Фальстафом как с другом. Принц ненадолго возвращается в прошлое, это нужно только для развития сюжета второй части пьесы.

«…Сходи за графом Уориком и Соррей»

Король во дворце. Глубокая ночь, Генрих в ночной рубашке, но государственные дела не дают ему покоя, нужно разделаться с восстанием. Он зовет пажа и говорит:

Сходи за графом Уориком и Соррей[125].

Скажи, чтоб перед тем они прочли

И вникли в эти письма. И не мешкай.

Акт III, сцена 1, строки 1–3

История двух упомянутых вельмож похожа. Граф Суррей — это Томас Фицалан, пятый из рода, носящего этот титул. Его отец, Ричард Фицалан, был четвертым графом Сурреем и правой рукой Томаса Глостера. Когда в 1397 г. Глостера убили по приказу Ричарда II (см. в гл. 6: «…Генри Херфорд»), Ричарда, графа Суррея, также арестовали и казнили, после чего род Фицаланов лишили титула.

Однако, как только Генрих IV сверг Ричарда II и стал королем, молодому Томасу Фицалану титул вернули. Король посылает за пятым графом Сурреем, в ту пору ему двадцать пять лет.

Томас де Бошан, граф Уорик, тоже выступал на стороне Томаса Глостера против Ричарда II. Во время переворота 1397 г. он тоже был арестован Ричардом, но постыдно покаялся и избежал казни. Правда, это не избавило его от тюремного заключения и потери земель. Он умер в 1401 г., через год после свержения Ричарда II.

Ричарду де Бошану, сыну Томаса, также вернули отцовский титул. В данный момент ему двадцать три года; он уже выступал на стороне Генриха IV, приняв участие в войне против Глендаура и в битве при Шрусбери.

Ожидая лордов, Генрих произносит монолог о том, что бедные и несчастные спокойно спят по ночам, а вот он, король, не может уснуть. Конечно, его заставляют бодрствовать государственные дела; король завершает монолог следующими знаменитыми строчками:

Счастливый сторож дремлет на крыльце,

Но нет покоя голове в венце.

Акт III, сцена 1, строки 30–31

«…Невиль»

Когда графы приходят, король задумчиво говорит о странных поворотах судьбы. когда-то Нортумберленд возглавлял тех, кто старался сместить Ричарда II, а теперь делает вид, что мстит за свергнутого и убитого короля. Генрих цитирует последнюю речь Ричарда, адресованную Нортумберленду, в которой король точно предсказал, какая судьба ожидает Перси.

Король призывает в свидетели Уорика и напоминает, что граф присутствовал при этом (хотя в списке действующих лиц «Ричарда II» Уорика нет). Генрих говорит ему:

Вы были, кажется, при этом, Невиль[126],

И помните, как весь в слезах, Ричард,

Задетый дерзостью Нортумберленда,

Сказал пророчески свои слова…

Акт III, сцена 1, строки 66–69

Упоминание кузена Невила — ошибка Шекспира. Как было сказано выше, настоящее имя этого Уорика — Ричард де Бошан. Сын Ричарда, умерший в 1445 г., через сорок лет после описываемых событий, был последним из Бошанов. После этого титул перешел к роду Невиллов, один из которых (Ричард Невилл) стал самым знаменитым графом Уориком в истории. Шекспир по небрежности присваивает это известное имя представителю совсем другого рода.

«…Пажом у Томаса Моубрея»

На сцене появляются новые герои. Фальстаф по пути на север должен набрать солдат и с этой целью останавливается в Глостершире, где живет его старый школьный приятель Роберт Шеллоу, ныне мировой судья.

Старый Шеллоу, который до того вел тихую и скучную жизнь, вспоминает давние школьные дни, то время, когда он был отпетым шалопаем. Однако его маразматическое хихиканье и похвальба никого не обманывают.

Разговаривая со своим двоюродным братом Сайленсом, тоже мировым судьей и еще более незначительной личностью, чем сам Шеллоу, он хвастается своей дружбой с отчаянными сорванцами, знавшими всех проституток в этой местности, в том числе с Фальстафом. Он говорит:

Джек Фальстаф, ныне сэр Джон, был тогда мальчиком и служил пажом у Томаса Моубрея, герцога Норфолькского.

Акт III, сцена 2, строки 25–27

Это любопытный поворот сюжета. Юного Фальстафа не помнит никто, кроме Шеллоу; все знают его как толстого пьяницу. Когда в первом акте верховный судья называет Фальстафа старым, тот отвечает, что был таким всю жизнь:

Я родился в три часа пополудни с седою головой и немного раздутым животом.

Акт I, сцена 2, строки 194–196

Но здесь Шеллоу говорит о юном паже Джеке Фальстафе.

Этот незначительный факт полностью соответствует гипотезе о том, что принц Хэл горько сожалеет о низложении Ричарда II и сознательно ведет себя так, чтобы досадить Генриху. Томас Моубрей, герцог Норфолкский, должен был драться на дуэли с королем Генрихом в те дни, когда Генрих был еще Болингброком. Разве не естественно, что принц Хэл выбрал себе в дружки беспутного рыцаря, который когда-то был пажом старого врага его отца?

С другой стороны, Шекспир всегда очень вольно (и даже небрежно) обращается со временем. Он нигде не говорит, сколько лет Фальстафу, но можно считать, что этому персонажу минимум пятьдесят, а возможно, и все шестьдесят, потому что его школьным товарищем был Шеллоу, которого всегда играют дряхлым стариком. Даже если Фальстафу всего пятьдесят, то получается, что он родился в 1355 г. В таком случае он на десять лет старше того самого Томаса Моубрея, пажом которого, по словам Шеллоу, якобы был Фальстаф.

«…Сэра Дагонета»

Появляется Фальстаф, снова набирающий солдат так же, как он это делал в первой части «Генриха IV», и снова предстающий перед нами в своем худшем обличье, не вызывающем никакой симпатии. Он жестоко издевается над именами рекрутов, приведенных Шеллоу, отпускает бессердечные шутки, бракует лучших кандидатов за небольшие взятки и отбирает худших.

Шеллоу возражает, но только для вида; его куда больше интересуют разговоры о старых школьных временах. Он то и дело предается воспоминаниям. Например, Шеллоу говорит:

Когда я поступил в Училище правоведения и играл сэра Дагонета в школьном спектакле о короле Артуре…

Акт III, сцена 2, строки 289–290

Может сложиться впечатление, что в этом спектакле по мотивам легенд артуровского цикла Шеллоу играл могучего рыцаря. Ничего подобного! Дагонет был шутом Артура; король произвел его в рыцари только для смеха. Шеллоу исполнял в той давней пьесе такую же роль, какую исполняет в реальной жизни.

Фальстаф терпеливо слушает, мало говорит, но в конце концов произносит бессмертную фразу о «веселых школьных временах»:

Навидались всякого.

Акт III, сцена 2, строки 220–221[127]

Эта фраза имеет абсолютно тот же смысл, что и приведенное выше выражение Пистоля о «семи звездах» (см. в гл. 8: «…Звезды»).

Но факт остается фактом: хотя Фальстаф смотрит на Шеллоу свысока и издевается над бывшим соучеником за его спиной, однако ясно, что Шеллоу богат, в то время как Фальстафу приходится зарабатывать на жизнь собственным умом. Оставшись на сцене один, Фальстаф с завистью говорит:

А теперь он скотовод и знатный помещик.

Акт III, сцена 2, строки 25–27

Такому человеку, как Фальстаф, положение представляется неверным. Когда битва закончится, он вернется и избавит Шеллоу от части богатства.

«Теперь я сообщить считаю долгом, что мне прислал на днях Нортумберленд»

Стоит июнь 1405 г. Отряды архиепископа Йоркского и Томаса Моубрея (сына того Моубрея, пажом которого, по словам Шеллоу, когда- то был Фальстаф) противостоят королевским войскам.

Архиепископ Йоркский объявляет:

Теперь я сообщить считаю долгом,

Что мне прислал на днях Нортумберленд.

Акт IV, сцена 1, строки 6–7

Конечно, Нортумберленд оказывает повстанцам моральную поддержку и шлет им наилучшие пожелания, но сообщает, что сам прибыть на место сражения не сможет, так как в это время будет в Шотландии. История повторяется. То же самое произошло во время битвы при Шрусбери два года назад. Тогда Нортумберленд тоже, испугавшись, отказался принять участие в сражении, что привело к поражению восстания.

Как и при Шрусбери, король предлагает мятежникам амнистию. Томас Моубрей возражает против ее принятия (так же, как Вустер при Шрусбери), но на этот раз остается в меньшинстве.

Архиепископ Йоркский решает принять предложение короля.

«Я вас беру под стражу…»

Предложение об амнистии доставляет граф Уэстморленд. Как только принимают, на сцену выходит Джон Ланкастерский, сын короля и младший брат принца Хэла, чтобы выслушать жалобы и претензии мятежников. Он говорит архиепископу:

По-моему, все пункты справедливы.

Ручаюсь честью, помыслы отца

Нередко извращали царедворцы.

Все злоупотребленья устранят.

Вас попрошу я распустить по графствам

Свои войска, как сделаю и я.

Акт IV, сцена 2, строки 59–62

Предложение принято, повстанческая армия распущена. Как только лорд Хейстингс возвращается с известием, что отряды мятежников ушли, Уэстморленд говорит:

Спасибо

За радостную весть. Я вас беру

Под стражу, Гастингс. Вас, лорд Моубрей, тоже.

И, лорд-архиепископ, вас. Вы все

Виновны в государственной измене.

Акт IV, сцена 2, строки 106–109

Потрясенный архиепископ указывает, что Джон Ланкастер нарушил слово. Ланкастер отвечает ему казуистически. Он обещал устранить все их огорчения в мгновение ока, что и сделает, казнив мятежников. Когда они умрут, то не будут испытывать никаких огорчений.

На самом деле автором этого подлого обмана был не принц Джон, в ту пору шестнадцатилетний, а граф Уэстморленд. Когда прибыл король, мятежников передали ему, привезли в Йорк и обезглавили. На граждан Йорка наложили тяжелую контрибуцию за их поддержку восставших (король, как всегда, нуждался в деньгах).

«…Скромный римлянин…»

Когда сражение кончается, так и не начавшись, прибывает Фальстаф и берет в плен сэра Колвилла[128] из Дейла, который не собирался сражаться за проигранное дело и сдался без сопротивления.

Приходит принц Джон и начинает распекать Фальстафа за опоздание. Но бессовестный Фальстаф оправдывается:

По дороге сюда я загнал сто восемьдесят почтовых лошадей и, соскочив с последней, без передышки взял в плен сэра Джона Кольвиля, неустрашимого рыцаря и опасного врага. Прирожденная доблесть не спасла его. Едва он меня увидел, как должен был сдаться. Я тоже могу сказать, как один скромный римлянин: «Пришел, увидел, победил».

Акт IV, сцена 3, строки 37–43

Наглость Фальстафа смешит публику и выводит из себя принца Джона, потому что на доспехах сэра Колвилла из Дейла нет ни одной зарубки. Кроме того, Фальстаф нахально сравнивает себя не с кем иным, как с Юлием Цезарем, и цитирует его фразу, произнесенную после битвы при Зеле.

«Рассудительный малый…»

Колвилла возвращают в Йорк и казнят вместе с остальными. Холиншед действительно приводит это имя в списке казненных (что и натолкнуло Шекспира на этот эпизод), но, конечно, не упоминает о том, кто именно взял Колвилла в плен; естественно, этим человеком никак не мог быть придуманный Фальстаф.

Ланкастер позволяет Фальстафу вернуться ко двору через Глостершир (где Фальстаф собирается поживиться за счет Шеллоу). Оставшись один, Фальстаф ворчит на юного принца Джона:

Этот рассудительный малый не любит меня.

Никто не видел, чтобы он когда-нибудь смеялся.

Акт IV, сцена 3, строки 89–91

Фальстафу есть из-за чего расстраиваться. Его дружба с Хэлом держится лишь на том, что он умеет рассмешить принца. На человека, который не умеет смеяться и не обладает чувством юмора, чары Фальстафа не действуют. Один из таких людей лорд верховный судья, другой — принц Джон, а с людьми без чувства юмора старому рыцарю общаться трудно. Таким голову не заморочишь.

Возможно, встреча Фальстафа с Джоном Ланкастерским имеет большее значение, чем кажется на первый взгляд. Именно принц Джон в 1417 г., через двенадцать лет после казни Йоркских мятежников, доставил в Лондон и отдал под суд предводителя лоллардов сэра Джона Олдкасла, после чего присутствовал при его казни — сожжении на медленном огне.

Поскольку сначала Фальстаф носил имя Олдкасл, немудрено, что при виде хладнокровного и лишенного чувства юмора принца Джона ему становится не по себе. На старого рыцаря падает тень мучительной смерти его предыдущей инкарнации.

«Гемфри…»

Король ждет вестей о битве в Вестминстерском аббатстве. В каждой новой сцене он выглядит все более старым и больным, хотя в момент казни архиепископа Йоркского Генриху всего тридцать восемь лет.

Генрих чувствует неминуемость смерти и хочет, чтобы сыновья были рядом. Но больше всего Генриху нужен старший сын, наследник престола. Он говорит:

Гемфри, где твой брат,

Принц Уэльский?

Акт IV, сцена 4, строки 12–13[129]

Хамфри (Гемфри) — младший из четверых сыновей Генриха IV. Он родился в 1390 г.; во время несостоявшегося сражения с войском архиепископа ему было всего пятнадцать лет. Использование имени Глостер — анахронизм. Хамфри получил его только после смерти отца.

Выясняется, что Хамфри не знает, где принц Хэл, после чего король говорит:

А не с ним ли Томас Кларенс?

Акт IV, сцена 4, строка 16

Томас Кларенс — второй сын короля Генриха. Он упоминался в первой части «Генриха IV» (хотя и не под своим именем) как младший сын, заменивший принца Хэла в совете (см. в гл. 7: «…Твой младший брат»). Но Хэл не с Томасом; Томас тоже находится на сцене и говорит королю, что его старший брат проводит время с Пойнсом и другими беспутными приятелями.

Король тут же принимается оплакивать недостойное поведение сына. Он говорит:

Где хороша земля, там и бурьян.

Для сорных трав нет благодарней почвы,

Чем этот мальчик, мой живой портрет.

Тоскливо я вперед бросаю взоры,

Заглядывая с опасеньем в дни,

Когда меня не станет.

Акт IV, сцена 4, строки 54–57

Хотя в этой пьесе принц не совершает никаких предосудительных поступков, тем не менее король боится, что Англией будет править недостойный монарх, словно битвы при Шрусбери в версии Шекспира не было в помине и словно принц Хэл еще не продемонстрировал рыцарство и героизм. Но долгая отсрочка, которая позволяла Шекспиру вновь вернуть на сцену Фальстафа, почти подошла к концу; Генрих вновь излагает легенду о беспутстве и исправлении принца. На этот раз драматург доведет историю до конца, а не бросит на полдороге, как случилось с первой частью «Генриха IV».

«Шотландцы и шайки бунтовавших англичан…»

Входит Уэстморленд и сообщает, что архиепископ Йоркский и его сторонники схвачены. Но это еще не все. Прибывает другой гонец и приносит радостную весть:

Нортумберленд, лорд Бардольф, их шотландцы

И шайки бунтовавших англичан

Разбиты вашей армией в Йоркшире.

Акт IV, сцена 4, строки 97–99

Шекспир вновь сильно уплотняет время. Бунт Нортумберленда и Бардольфа произошел лишь в 1407 г., через два года после восстания архиепископа Йоркского. К тому времени Нортумберленд (все еще находившийся в Шотландии), воодушевленный мятежами, которые подняли в северной Англии противники повышения налогов, набрался смелости и в конце концов приступил к военным действиям.

Он возглавил войско, состоявшее из англичан и шотландцев, вторгся в Англию, после чего в 1408 г. произошла битва у Брэнем-Мура, в 12 милях (20 км) к юго-западу от Йорка. В то время Нортумберленду было шестьдесят шесть лет (по тем временам возраст патриарха), однако даже это не вызывает у нас симпатии к нему.

В «Ричарде II» Нортумберленд предал Ричарда, а затем жестоко преследовал его; в первой части «Генриха IV» он предал сначала Генриха IV, а затем собственного сына; во второй части «Генриха IV» он предал архиепископа Йоркского. Испытываешь мстительное удовольствие при мысли, что этот человек, трусливо отказывавшийся от борьбы, когда его участие могло обеспечить победу, вдруг решился сражаться в одиночку, в результате чего потерпел поражение и был убит.

Другие противники Генриха IV, игравшие важную роль в первой части пьесы и незначительную во второй, также встретили свой конец. Мортимер, попавший в плен к Глендауру и получивший свободу ценой женитьбы на его дочери, умер в точно не установленное время, но где-то около 1409 г., через год после поражения Нортумберленда у Брэнем-Мура.

Сам Глендаур продолжал вести искусную партизанскую войну до самого конца царствования Генриха IV, но уже не представлял серьезной опасности для трона. Его отряды постепенно рассеялись, он пустился в бегство, но его так и не поймали. Валлийцы его не выдали. Он умер около 1416 г., но никто не знает, где и когда. Хотя на Глендаура вели настоящую охоту, однако умер он свободным человеком.

«В реке прилив был трижды…»

Шекспир с помощью одной строки перемещается из 1405 в 1408 г., а с помощью еще нескольких — в 1413 г., когда король ощутил последний приступ смертельной болезни. Услышав весть о разгроме Нортумберленда, Генрих говорит:

Как странно! От хорошего известья

Мне стало хуже.

Акт IV, сцена 4, строка 102

Сыновья и придворные стараются успокоить короля, но, несмотря на бодрые слова, боятся худшего и упоминают о сверхъестественных явлениях. Томас Кларенс сообщает:

В реке прилив был трижды без отлива,

Как это наблюдалось, говорят,

Давным-давно, пред смертью Эдуарда.

Акт IV, сцена 4, строки 125–128[130]

Прадед, о котором идет речь, — это, конечно, Эдуард III, который умер в 1377 г., за тридцать шесть лет до смерти Генриха IV. Холиншед сообщает, что вода в Темзе трижды прибывала без отлива в 1411 г., за два года до смерти короля. В то время уже не было Хотспера, который мог бы сказать, что вода в Темзе прибыла бы даже в том случае, если бы умер не король, а кошка, что за прошедшие с той поры два года умерли многие тысячи людей и что прилив вообще не имеет к этому никакого отношения.

Кроме того, здесь Шекспир превзошел самого Холиншеда; у того нет ни слова о том, что нечто подобное происходило перед смертью Эдуарда III.

«Ты выдал тайное свое желанье…»

Наконец появляется принц Хэл и видит своего отца умирающим. Он в одиночестве дежурит у постели Генриха. Король забылся беспокойным сном; корона лежит рядом с ним.

Обращаясь к короне, принц Хэл бранит ее за то, что она приносит королям несчастье. Он думает, что отец уже не проснется, и примеряет корону. Возможно, у него на уме титул, обретенный отцом не по праву, и собственный сомнительный статус «истинного принца». Хэл приходит к выводу, что ему предназначено защитить престол, надевает корону и решительно говорит:

Корона впору.

Храни ее на мне, Господь. Теперь,

Хотя б весь свет простер за нею руки,

Клянусь тебе, отцу и королю,

Я никому ее не уступлю,

Полученного от тебя не кину

И, как святыню, завещаю сыну.

Акт IV, сцена 5, строки 42–45

Принц уходит из комнаты, не сняв короны. Король просыпается и видит, что корона исчезла. Генрих решает, что Хэл не может дождаться отцовской смерти, что ему не терпится поскорее стать королем, и приказывает привести к нему наследника.

Граф Уорик находит плачущего принца в соседней комнате и приводит обратно. Принц объясняет, что не чаял увидеть отца проснувшимся, и король печально говорит:

Ты выдал тайное свое желанье,

А я не умер и томлю тебя.

Акт IV, сцена 5, строки 92–93

Но еще более печальным ему видится будущее Англии, если учесть приятельские отношения принца с буянами и мошенниками:

На королевском троне Генрих Пятый.

Долой труды! Да здравствует тщета!

Английский двор открыт вам, дармоеды.

Сюда, сюда, бездельники всех стран!

Соседи, избавляйтесь от отбросов!

Найдись у вас какой-нибудь буян,

Обжора, вор, пропойца, ругатель,

Головорез, обманщик, душегуб,

Который изощрился в преступленьях

И совершает их на новый лад,

Вздохните легче! Я вас поздравляю.

Он больше вам не будет докучать.

Пусть едет в Англию. Он там получит

Почет и должность. Там покроет он

Двойной позор тройною позолотой.

Акт IV, сцена 5, строки 119–129

Здесь Шекспиру приходится расплачиваться за то, что он из одной пьесы сделал две. Сцену величественного и красноречивого отцовского обличения приходится повторить, однако на сей раз это обличение звучит совсем иначе, хотя и не теряет в силе. Если в первой части король рисовал картину, как Хэл пресмыкается перед Хотспером и боится его разгневать, то теперь он изображает Англию, попавшую в руки гуляк, пьяниц и прочих отпетых грешников.

Эта перспектива потрясает принца не меньше, чем первая. Он смиренно заверяет отца в своей любви и уважении, причем делает это так искренне, что получает прощение во второй раз. На этот раз перед нами примирение на смертном одре.

«Походами, заморскими делами…»

После примирения король готовится оставить принцу свой завет. Генрих считает, что теперь, когда трон не будет захвачен силой, а перейдет к законному королю по наследству, с гражданскими войнами можно будет покончить. Но есть опасность, что знать будет устраивать заговоры просто от скуки. Поэтому Генрих говорит:

Поставь себе за правило, мой Гарри:

Наполни беспокойные умы

Походами, заморскими делами,

Отправь подальше шумных непосед

И на чужбине дай им развернуться,

Чтоб прошлое забвеньем поросло.

Акт IV, сцена 5, строки 212–215

Сегодняшнему читателю совет развязать внешнюю войну с целью решения внутренних проблем кажется совершенно аморальным. Но в старые времена, когда война была единственным предназначением дворянина, это было не совсем так. В действительности принц Хэл последовал совету отца (на самом деле Шекспира, воспользовавшегося преимуществом человека, которому известно будущее) сразу же, как только стал королем Генрихом V.

Впрочем, не стоит обольщаться на собственный счет: мы хорошо помним, что в 1861 г., когда президентом стал Линкольн и Соединенные Штаты разделились на две половины, готовые начать войну друг с другом, новый Государственный секретарь Уильям Генри Сьюард предложил президенту Линкольну объявить войну Великобритании, чтобы объединить страну против общего врага. Линкольн отказался сделать это, но Сьюард продемонстрировал, что принадлежит к разряду государственно мыслящих политиков.

«…Смерть в Ерусалиме»

Затем король спрашивает Уорика, как называется зал Вестминстерского аббатства, где он впервые лишился чувств. (Вопрос странный, но он нужен Шекспиру для драматического эффекта.) Королю отвечают, что этот зал называется Иерусалимом. Тогда Генрих говорит:

Хваленье Небу! Много лет назад

Мне предсказали смерть в Ерусалиме.

Я думал, что умру в Святой земле.

Но все равно. Опять перенесите

Меня туда и положите там.

Хоть это залы монастырской имя,

Я умереть хочу в Ерусалиме.

Акт IV, сцена 5, строки 235–240

Это последние слова, которые мы слышим от Генриха IV, все еще говорящего о Святой земле — так же, как и в финале «Ричарда II». Он умер 20 марта 1413 г. в возрасте сорока восьми лет, изнуренный болезнью и трудом, процарствовав четырнадцать лет и став жертвой (еще в большей степени, чем сам Ричард II) того дня, когда корона сменила хозяина.

Однако его царствование нельзя считать неудачным. Против короля год за годом поднимали восстания, но год за годом он подавлял их, никогда не отступал, никогда не отчаивался и в результате, благодаря неустанной работе, оставил своему наследнику единое государство, достаточно сильное (как предстояло убедиться его наследнику), чтобы одержать поразительные победы на континенте.

«Хохотать без перерыва…»

Фальстаф снова в Глостершире у судьи Шеллоу, готовясь поживиться за его счет. Шеллоу сам идет ему навстречу; он готов сделать для Фальстафа все, веря, что тот пользуется большим влиянием при дворе.

Точнее, Фальстаф, еще не зная о предстоящих переменах, и сам считает, что скоро станет великим человеком. Ему нужны не только деньги Шеллоу; он предвкушает возможность использовать старого маразматика в новом качестве, о чем говорит в монологе:

Этого Шеллоу хватит мне на увеселение принца Гарри в продолжение шести зим… Он будет хохотать без перерыва до тех пор, пока его лицо не сморщится, как мятый дождевой плащ.

Акт V, сцена 1, строки 80–82

Увы, этот день для Фальстафа не наступит никогда.

«Не Амурат вступает на престол за Амуратом…»

Тем временем Генрих IV умер, и его место занял Генрих V. Многие, как и покойный Генрих, высказавший свои опасения в знаменитом монологе (см. в гл. 8: «Ты выдал тайное свое желанье…»), ожидают, что новый король окажется таким же беспутным, каким был прежде, и опасаются, что им придется общаться с людьми вроде сэра Джона Фальстафа.

Особенно переживает лорд верховный судья, который не может забыть, что когда-то он посадил в тюрьму человека, ныне ставшего королем Генрихом V. Он не ждет от будущего ничего хорошего и говорит:

Я подготовлен к худшему на свете,

И жизнь моя не будет тяжелей,

Чем я ее в воображенье вижу.

Акт V, сцена 2, строки 11–13

Входят три брата нового короля (Томас Кларенс, Джон Ланкастер и Хамфри Глостер), и граф Уорик мечтает о том, чтобы новый король был так же хорош, как худший из этих троих. Таким образом, публика подготовлена к появлению необузданного принца Хэла, выступающего в роли короля Генриха V.

Но перед ней появляется легендарный король-герой, невероятно великий и невероятно человечный одновременно. Он говорит братьям, с тревогой ожидающим наступления новых времен:

Но, братья, отчего у вас в глазах

Помимо скорби страх? Наш двор — английский,

А не турецкий двор. Не Амурат

Вступает на престол за Амуратом,

А Генрих вслед за Генрихом.

Акт V, сцена 2, строки 46–49

Амурат (точнее, Мурад) — имя пяти турецких султанов. Однако к тому времени, когда королем Англии стал Генрих V, султаном успел побывать только один из них — Мурад I, правивший с 1362 по 1389 г., в царствование Эдуарда III и Ричарда II. В эту эпоху оттоманские турки вторглись на Балканы и в 1389 г. одержали решающую победу при Косове (нынешняя Сербия). Христианская армия сербов, которым тогда принадлежала эта территория, была полностью уничтожена, после чего турки владели Балканами пять веков. Однако в той битве Мурад I погиб.

Следующий султан, носивший это имя, Мурад II, занял трон только в 1421 г., через восемь лет после восшествия на престол Генриха V, поэтому Шекспир, устами Генриха утверждая, что Амурат вступает на престол за Амуратом, допускает анахронизм.

Третий монарх с тем же именем — Мурад III — правил уже во времена самого Шекспира. Он стал султаном в 1574 г., когда Шекспиру было десять лет, а умер в 1595 г., всего за два года до постановки второй части «Генриха IV». Несомненно, когда Генрих V произносит эту реплику, Шекспир думал именно о Мураде III.

Турецкие султаны рождались в полигамной общественной системе. Когда султан умирал, он оставлял множество сыновей, каждый из которых мог унаследовать трон покойного. Принципа законного престолонаследия у турок не существовало. Турецкие принцы были чужими друг другу (в отличие от английских), так как рождались от разных матерей. Более того, матери сами отчаянно интриговали в пользу своих сыновей еще при жизни старого короля. (Впечатление об этом можно составить по Библии, где в двух первых главах Первой книги Царств описан двор умирающего царя Давида.)

Обычно турецкий принц, сумевший захватить престол, первым делом казнил своих сводных братьев, чтобы те не развязали гражданскую войну. В частности, когда в 1574 г. корону унаследовал Мурад III (шекспировский Амурат), он начал правление с того, что приказал убить пятерых своих братьев. Несомненно, весть об этой казни разнеслась по всей христианской Европе, считавшей, что неверные турки способны еще и не на такое.

Именно эта история была в голове у Шекспира, когда он заставил Генриха V заверять братьев, что он не Амурат, а добрый старый Генри и что поэтому им нечего бояться. И действительно, Генрих V хорошо обращался с братьями. Именно он в 1414 г. наградил своего младшего брата Хамфри титулом герцога Глостера (через год после восшествия на престол). Правда, в пьесе допущен анахронизм: умирающий Генрих IV называет Хамфри этим титулом еще в 1413 г. В том же году Генрих V сделал Джона Ланкастера герцогом Бедфордом, и Джон известен историкам именно под этим именем.

В свою очередь, братья преданно служили Генриху, а двое оставшихся в живых верно служили его преемнику.

«Держите впредь в руках весы…»

Затем Генрих подтрунивает над лордом верховным судьей, напоминая ему, как тот посадил его в тюрьму. Верховный судья, ожидая худшего, смело отвечает, что если бы он не использовал королевский закон против принца, то в один прекрасный день сын нового короля посмеялся бы и над собственным отцом, и над его законами.

Услышав то, на что он и рассчитывал, Генрих V серьезно отвечает:

Вы были правы, лорд судья. Вы честно

Вели себя. Держите впредь в руках

Весы и меч. Дай Бог вам дни увидеть,

Когда мой сын обидит вас, как я,

Тогда я повторю слова отца:

«Я рад иметь судью, который судит

Бесстрашно сына моего. Я рад

Тому, что сын мой, несмотря на титул,

Себя закону в руки отдает».

Акт V, сцена 2, строки 102–106

Затем Генрих смиренно просит верховного судью быть его советчиком и помочь молодому королю своим богатым опытом. Тем самым король опровергает опасения отца о том, что он прогонит всех мудрых советников. Однако Генриху этого мало. Он не только демонстрирует свои достоинства, но и открыто говорит о собственных недостатках:

Кровь поднималась до сих пор во мне

С надменностью реки в часы прилива,

Но вот настал отлив. Она идет

На убыль, и теперь ее поверхность

Сольется с должным уровнем вокруг.

Акт V, сцена 2, строки 129–133

Остается только испытать эту благородную решимость. Таким пробным камнем станет для короля ничего не подозревающий Фальстаф.

«…Ваш кроткий агнец»

Фальстаф все еще гостит у Шеллоу в Глостершире, наслаждаясь деревенской роскошью, но тут появляется запыхавшийся Пистоль. Он может изъясняться только цитатами из высокопарных трагедий, а потому бедные глостерширцы ничего не понимают и постоянно перебивают поручика, пока тот не выходит из себя. Наконец Пистоль выдавливает:

Сэр Джон, король теперь — ваш кроткий агнец.

На троне Генрих Пятый. Если вру,

Так съесть мне шиш, как говорят испанцы.

Акт V, сцена 3, строки 118–119

Возникает переполох. Со смертью короля срок пребывания Шеллоу мировым судьей автоматически истекает (так же, как и срок Сайленса, который падает в обморок).

Но Фальстаф тут же приказывает седлать лошадей. Он не сомневается, что отныне будет распоряжаться судьбами страны, и говорит:

Мистер Шеллоу, выбирайте любую должность, она ваша.

Акт V, сцена 3, строки 124–126

Пистоль и Бардольф ликуют, мечтают о богатстве и власти, а самомнение Фальстафа возрастает неимоверно:

Молодой король, наверное, сгорает от нетерпения меня увидеть. Требуйте лошадей у кого угодно. Все законы Англии к моим услугам. Блаженны все, дружившие со мной, и горе лорду верховному судье. Этому несдобровать.

Акт V, сцена 3, строки 137–141

«Я тебя не знаю»

Взяв у Шеллоу тысячу фунтов, Фальстаф сломя голову скачет в Лондон. Его сопровождают всевозможные прихлебатели, в том числе и сам Шеллоу. Наступил день коронации, 9 апреля 1413 г. По улицам Лондона должна пройти процессия во главе с Генрихом V. Фальстаф не может дождаться этого: его подружку Доль Тершит бросили в тюрьму по обвинению в убийстве, и Фальстаф уверен, что сумеет освободить ее.

Появляется торжественная процессия, и Фальстаф вызывает негодование публики, громко обращаясь к королю. Процессия останавливается, и наступает кульминационный момент обеих частей «Генриха IV».

Король сдержанно говорит:

Прохожий, кто ты? Я тебя не знаю.

Молись усердней, старый человек.

Седые волосы, а сам как дурень.

Такой же долго снился мне старик,

Как ты, беспутный, спившийся и толстый.

Я позабыть стараюсь этот сон.

Акт V, сцена 5, строки 48–52

Фальстаф публично отвергнут и унижен, ему запрещено приближаться к королю ближе чем на десять миль. (У Холиншеда указано, что именно на такое расстояние были удалены от короля его прежние беспутные дружки.)

За прошедшие века эта речь поражала в самое сердце бесчисленное множество людей. Зрители и читатели пьесы, любившие Фальстафа (как и принц) за то, что он заставлял их смеяться, осуждали принца за бессердечие, с которым он публично отверг старого друга. Прежде я и сам твердо придерживался того же мнения.

Но с годами мне стало ясно, что осуждать Генриха Vнельзя. Если мы проанализируем ситуацию, описанную Шекспиром, то поймем, что Фальстаф сам напросился на публичное унижение, запанибрата обратившись к Генриху на людях, да еще в самый торжественный для того день — день коронации. Генрих был просто обязан заставить людей забыть, что когда-то он был беспутным гулякой. Этот образ сложился у народа главным образом благодаря общению Хэла с Фальстафом и основывался на том, как принц обращался со своим дружком на людях.

Генрих V просто не мог поступить иначе. Заговоры против него могли закончиться только в том случае, если бы все увидели в нем истинного законного короля, Божьего помазанника. Чтобы смыть пятно, брошенное на него свержением Ричарда II, Генрих был обязан говорить не как простой смертный, а как король.

На мой взгляд, Орсон Уэллс, недавно снявший экранизацию двух частей «Генриха IV», решил эту сцену идеально.

Человек, который был принцем Хэлом, а стал Генрихом V, говорит с Фальстафом не глядя на него. Хотя произносимые им слова — это слова короля Англии, однако искаженное болью лицо — это лицо принца Хэла. А отвергнутый Фальстаф, которого играет сам Орсон Уэллс, испытывает шок, но на его лице тоже появляется выражение гордости. Беспутный юный принц, которого, казалось, ничего не стоило обвести вокруг пальца, внезапно стал великим человеком и теперь не ровня ему, Фальстафу.

Кроме того, не следует забывать, что принц, став королем, не стал бессердечным. Он говорит Фальстафу:

Чтоб вас на преступленье не толкать,

Я обеспечу вам существованье.

Кто к лучшему изменится, найдет

Работу по способностям и силам.

Акт V, сцена 5, строки 67–71

Конечно, с его стороны это благородно.

«Во Францию…»

Теперь, когда с прошлым покончено, Шекспир получает возможность заговорить о будущем. Ланкастер, довольный тем, что король прогнал Фальстафа, больше не опасается за судьбу страны. Наступают героические времена:

Держу пари, что год не истечет,

Мы снарядим во Францию поход.

Акт V, сцена 5, строки 106–108

Пророчество Ланкастера сбывается, но не полностью. В течение года Генрих планировал вторжение во Францию, но это случилось только через два года.

«…Предполагает продолжать свою историю»

В эпилоге дано обещание написать еще одну пьесу. Актер обращается к публике:

Если вам еще не повредила наша жирная пища, автор предполагает продолжать свою историю. В ней он опять выведет сэра Джона и покажет в забавных чертах прекрасную Екатерину Французскую. Насколько мне известно, Фальстаф умрет от сильной испарины, если ваше презрение еще не убило его. Кстати, сказать, он и Ольдкастль — совсем разные лица, и Ольдкастль умер мучеником.

Эпилог, строки 26–32

Здесь прорывается тревога Шекспира. Дискуссия о том, что образ Фальстафа, сначала носившего имя Олдкасл[131], оскорбил влиятельный род Кобемов и радикальных протестантов, все еще не закончена. Возможно, эти люди были оскорблены сильнее, чем принято считать, потому что они являлись противниками графа Эссекса, верным сторонником которого был

Шекспир. Использовав такой ход, Шекспир заявляет об отсутствии какой бы то ни было связи между Фальстафом и Олдкаслом.

Тем не менее, несмотря на данное здесь обещание, Фальстаф не появился в непосредственном продолжении пьесы, которым является «Генрих V». Либо Шекспир больше не желал вступать в полемику с лордом Кобемом, либо устал от десяти актов Фальстафа, либо почувствовал, что появление Фальстафа во Франции после душераздирающей сцены изгнания испортит все впечатление от пьесы.

Возможно, верно и то, и другое, и третье одновременно. Однако следует напомнить, что Фальстаф все же появился в третьей пьесе (которую мы поместили сразу вслед за этой); если верить легенде, это произошло отнюдь не по желанию Шекспира. Честно говоря, он сделал это напрасно, потому что пьеса, о которой идет речь, действительно портит впечатление, оставленное двумя частями «Генриха IV».

 

 

 

Глава 9 «Виндзорские насмешницы»

аз5971

Согласно легенде, королеве Елизавете так понравился образ Фальстафа в двух частях «Генриха IV», что она публично высказала пожелание увидеть Фальстафа влюбленным. Королевский каприз — это приказ; далее легенда гласит, что Шекспир написал пьесу (начатую с нуля) за две недели.

Год написания «Виндзорских насмешниц» колеблется от 1597 (когда была написана вторая часть «Генриха IV») до 1601 г. (через два года после завершения «Генриха V», являющегося продолжением предыдущей пьесы).

Установить, насколько правдива эта легенда, сейчас уже невозможно. Впервые она была изложена в комментариях 1702 г. английского критика и драматурга Джона Денниса.

Будь она правдивой, это могло бы многое объяснить. Например, почему пьеса написана почти исключительно прозой (менее поэтичной пьесы у Шекспира нет). Просто у автора не хватило времени на стихи. Кроме того, пьеса носит следы отчаянной спешки: ряд эпизодов не закончен и попросту не стыкуется друг с другом. Но хуже всего то, что пьеса является клеветой на Фальстафа, поскольку в ней нет и намека на гениальную комическую роль, которую этот толстый шут играет в двух частях «Генриха IV».

Впрочем, возможно, все это объясняется совсем иначе. Просто пьеса не получилась, а легенду о приказе Елизаветы придумали позже, чтобы объяснить непонятную неудачу Шекспира.

Место действия пьесы Виндзор — город на реке Темзе, знаменитый своим Виндзорским замком. Поскольку ее главный герой — Фальстаф, можно предположить, что события пьесы происходят в период между 1400 и 1413 гг. Однако никаких указаний на время действия в пьесе нет, если не считать имен главных героев и одного упоминания о принце Хэле. Если бы не это, можно было бы считать «Виндзорских насмешниц» единственной пьесой Шекспира, где действуют его современники (и соплеменники).

«Да будь он двадцать раз сэром Джоном Фальстафом…»

Пьеса начинается с того, что на сцену рысцой выбегает старый судья Шеллоу, уже знакомый нам по второй части «Генриха IV», и с жаром, не свойственным его возрасту, восклицает:

Нет, дорогой сэр Хью. И не уговаривайте меня. Я подам жалобу в Звездную палату. Да будь он двадцать раз сэром Джоном Фальстафом, он не смеет оскорблять меня, эсквайра Роберта Шеллоу!

Акт I, сцена 1, строки 1–4 (перевод С. Маршака и М. Морозова. Стихи в переводе С. Маршака)

Имя Фальстафа звучит в первой же реплике, так что публика вправе ожидать скорого появления этого персонажа. Вполне резонно предположить, что речь идет о тысяче фунтов, которую Фальстаф взял взаймы у Шеллоу в конце второй части «Генриха IV» и не смог отдать, потому что новоявленный Генрих V прогнал его.

Как вскоре выяснится, упомянутый сэр Хью — это сэр Хью Эванс (точнее, Ивенс), священник из Уэльса (в данном случае «сэр» — это уважительное обращение к священнику, а не символ принадлежности к дворянству), говорящий с сильным валлийским акцентом. (Один из заметных персонажей «Генриха V» Флюэллен тоже говорит с сильным валлийским акцентом. Кто из них стал прототипом другого, зависит от времени написания пьес, которого мы не знаем.)

Звездная палата — печально известное судебное учреждение, занимавшееся разбором дел, которые не подпадали под существующие законы, Эти дела решали судьи в отсутствие присяжных. О Звездной палате, которой боялись как огня, ходило множество мрачных слухов; говорили, что она применяет пытки и ни перед кем не отчитывается. (Поэтому в угрозе «подать жалобу в Звездную палату» таится зловещий смысл.) Слава богу, эта палата была упразднена в 1641 г. в результате реформы, предпринятой по инициативе части английского парламента, восставшей против Карла I.

Происхождение названия палаты точно неизвестно; есть предположение, что она собиралась в помещении, потолок которого был украшен звездами.

«Мирового судью…»

За Шеллоу следует Слендер — племянник, тень и поклонник старика. Поклонником такого негероического персонажа может быть только тень тени. Слендер играет в этой пьесе ту же роль деревенского простака, которую во второй части «Генриха IV» играл Сайленс.

После реплики Шеллоу, заканчивающейся словами «эсквайра Роберта Шеллоу», Слендер молитвенным тоном добавляет официальный титул Шеллоу, как будто это сделает судью более грозным:

Мирового судью в графстве Глостершир, и coram.

Акт I, сцена 1, строки 5–6

Coram — это юмористически (с точки зрения тогдашней публики) искаженное quoram — юридический термин, означавший, что судья обладает некоей специальной квалификацией, необходимой для участия в судебных сессиях.

«…Мистера Авраама…»

После того как Слендер и Шеллоу обмениваются тарабарщиной на искаженной латыни, призванной подчеркнуть роль Шеллоу в судейском мире, валлийцу Эвансу, говорящему с протяжным акцентом, удается утихомирить разгневанного Шеллоу и отвлечь его интересным предложением.

У видного виндзорского горожанина Джорджа Пейджа есть дочь Анна, красавица с приданым в семьсот фунтов. Эванс говорит:

Вот я и думаю: не лучше ли нам бросить споры да раздоры и женить мистера Авраама Слендера на мисс Анне Пейдж?

Акт I, сцена 1, строки 54–56[132]

Предложение заманчивое, поскольку «мастер Авраам» — это сам Слендер, а гнев Шеллоу (как вскоре выяснится) вызван тем, что у Слендера обманом выудили ничтожную сумму, так что семьсот фунтов смогут с лихвой компенсировать убыток.

«…Бардольф, Ним и Пистоль…»

Шеллоу и Слендер сразу же проявляют интерес. Шеллоу хочет встретиться с мистером Пейджем и поговорить о сватовстве. Тем более что они стоят как раз у дверей дома Пейджа, в котором в эту минуту находится Фальстаф.

Появляется Фальстаф и не моргнув глазом признается, что он действительно нанес судье Шеллоу несколько оскорблений. (Причем это произносится без намека на юмор. Прежний Фальстаф все выгернул бы наизнанку, представил в смешном свете и заставил бы Шеллоу оправдываться.)

Затем Фальстаф обращается к Слендеру и спрашивает, на что он жалуется. Слендер объясняет:

…ваши негодяи — Бардольф, Ним и Пистоль — затащили меня в таверну, напоили пьяным и обобрали до нитки.

Акт I, сцена 1, строки 123–126

Бардольф — это слуга Фальстафа, участвующий в обеих частях «Генриха IV»; его лицо, красное от неумеренного потребления крепких напитков, — постоянная мишень шуток Шекспира. Пистоль, появляющийся только во второй части «Генриха IV», — воплощение хвастовства. Он выражается напыщенно и энергично, но в глубине души — отъявленный трус.

Ним не участвует ни в одной из пьес о Генрихе IV, но зато (вместе с Бардольфом и Пистолем) фигурирует в «Генрихе V». Его отличительная юмористическая черта — постоянное употребление слова «humor» (распространенный во времена Шекспира синоним слов «темперамент» или «характер»).

Юмористическим приемом доведения одной человеческой черты до абсурда широко пользовались не только драматурги эпохи королевы Елизаветы, но также их предшественники и последователи. В качестве примера можно привести бесконечные просторечия современного американского комика Джека Бенни или наигранную похотливость его коллеги Боба Хоупа. Словом «юмор» стали называть нечто смешное в результате комического переосмысления слова «humor», первоначально означавшего «основная черта характера».

«Мефистофель…»

В ответ каждый из фальстафовских «негодяев» обнажает шпагу и отвечает на обвинение в присущем только ему стиле. Бардольф использует метафору из области своих пристрастий — пьянства и чревоугодия:

Ах ты, бенберийский сыр!

Акт I, сцена 1, строка 127

Бенбери — город в 65 милях (104 км) к северо-западу от Лондона, считавшийся во времена Шекспира оплотом пуритан, а потому являвшийся мишенью острот для драматургов, которые были ярыми противниками пуританства. Фирменный бенберийский сыр имел толщину всего в один дюйм (2,54 см). Конечно, это не влияло на его качество, но позволяло насмехаться над скупостью пуритан (хотя на самом деле эти понятия не были связаны друг с другом, так как бенберийский сыр изобрели задолго до пуритан). Ремарка Бардольфа означает насмешку над худобой Слендера (у этого персонажа говорящее имя, отражающее его физическое и умственное худосочие).

В свою очередь, Пистоль восклицает:

Эх ты, Мефистофель, черт остробородый!

Акт I, сцена 1, строка 129

Основная комическая черта Пистоля — постоянное использование цитат из современных ему трагедий «грома и крови». В данном случае он цитирует пьесу Кристофера Марло «Трагедия о докторе Фаусте», где Мефистофелем зовут дьявола, искушающего заглавного героя. Это чрезвычайно неуместное сравнение для Слендера, но выражения Пистоля всегда либо преувеличенны, либо неуместны, либо соединяют в себе обе черты.

Ним говорит:

Режь его, палка верба, режь! Это мне по характеру.

Акт I, сцена 1, строки 131–132

Характер (в смысле — характерная черта) Нима — то, что он пытается создать видимость не болтуна, а человека действия. Его повторенное дважды «раиса» — это сокращенное латинское выражение «pauca verba» (меньше слов).

Когда испуганный Слендер продолжает упорствовать, Пистоль вызывает его на дуэль, выкрикнув перед этим:

Тише ты, иностранец с Уэльских гор!

Акт I, сцена 1, строка 157

Иностранец с гор — это неангличанин с западных холмов, то есть валлиец. Само слово «валлиец» (Welsh) является производным от саксонского wealth, означающего «иностранец, чужеземец».

«…Скарлет и Джон?»

Пистоль и Ним не унимаются, поэтому Фальстаф обращается за подтверждением к Бардольфу и спрашивает:

А ты что скажешь, Скарлет и Джон?

Акт I, сцена 1, строка 168

Уилл Скарлет и Маленький Джон — два известных члена шайки Робин Гуда (которая якобы грабила богатых и помогала бедным). Сравнение своих спутников с известными разбойниками является со стороны Фальстафа циничным признанием того, что его приятели — мелкие воришки. Поскольку Бардольф правая рука Фальстафа, тот сравнивает его с Маленьким Джоном, который был правой рукой Робин Гуда. А слово «Скарлет» (пунцовый) — более чем прозрачный намек на красную физиономию Бардольфа.

Бардольф тоже отрицает обвинение, и на этом спор заканчивается.

После 181–й строчки первой сцены Шекспир выдыхается и больше не пытается создать пьесу о новых похождениях Фальстафа и его беспутных дружков. О ссоре между Шеллоу и Слендером с одной стороны и Фальстафом с его приятелями с другой больше не упоминается до конца пьесы.

Возможно, будь у Шекспира время, он отказался бы от этого начала и написал новое; но если легенда о том, что он писал в цейтноте, верна, то каждая готовая строчка была для него на вес золота.

«…Книжка сонетов и любовных песен!»

Поспешно входит Анна Пейдж, красивая юная героиня серьезной романтической сюжетной линии этой пьесы (линия эта почти исчезает). Слендер, который впервые видит Анну, тут же влюбляется в нее. Он говорит с глубоким вздохом:

Ах, если бы у меня была сейчас при себе моя книжка сонетов и любовных песен! Она мне нужнее, чем сорок шиллингов.

Акт I, сцена 1, строки 191–192

Эта «книжка сонетов и любовных песен» называлась Tottel’s Miscellany (буквально: «Смесь (то есть избранное, или сборник) Тоттела»). Это была первая антология английской поэзии, составленная и опубликованная Ричардом Тоттелом в 1557 г. У бедного Слендера в присутствии Анны Пейдж отнимался язык, и без этой книжки он был как без рук.

Слендер спрашивает своего слугу Симпла (который появляется время от времени только для того, чтобы отвечать на вопросы), где эта книжка:

Да вы же сами, сударь, отдали их этой пышке Алисе в День Всех Святых, за две недели до Михайлова дня.

Акт I, сцена 1, строки 196–198

День Всех Святых празднуют 1 ноября, это день почитания всех святых сразу, известных и неизвестных.

Михайлов день — праздник в честь святого Михаила и всех ангелов. (Согласно легендам, известным нам главным образом по «Потерянному раю» Милтона, святой Михаил — это архангел, который командует светлыми ангелами в битве с Сатаной и его падшими подручными.)

Михайлов день отмечают 29 сентября, так что реплика Симпла должна была вызывать смех у елизаветинской публики, лучше нас помнившей церковный календарь. (Мы бы лучше поняли юмор, если бы Симпл сказал: «…на Рождество, за две недели до Дня благодарения». В данном случае от переводчика требуется не столько буквальный, сколько фигуральный перевод.)

«…Секерсона спускали с цепи»

Оставшись наедине с Анной Пейдж и не имея под рукой книжки стихов, Слендер совершенно теряется. Он пытается произвести на девушку впечатление, хвастаясь своей храбростью. Слендер заводит речь о медведях и, предполагая, что Анна должна бояться медведей, говорит:

Я раз двадцать видел, как Секерсона спускали с цепи, и даже дергал его за цепь.

Акт I, сцена 1, строки 284–286

Секерсон — это знаменитый медведь времен Шекспира, которого держали на цепи в Парижском саду, находившемся на противоположном от центра Лондона берегу Темзы. Секерсон был ручным, и дергать его за цепь было любимым развлечением детворы, тем более что медведь был в наморднике (на случай, если зверь забудет, что он ручной).

«Как Гвиана…»

В данный момент Фальстаф отчаянно нуждается в деньгах, а принца Хэла, который мог бы выручить его, рядом нет. (Может быть, действие пьесы происходит после того, как принц, ставший королем, удалил от себя Фальстафа?) Для экономии он рассчитывает Бардольфа, которого тут же нанимает хозяин гостиницы «Подвязка». Бардольф становится трактирным слугой (что для него самое подходящее занятие).

Затем Фальстафу приходит в голову, что он сможет улучшить свое финансовое положение, поволочившись за миссис Форд, женой богатого горожанина. По замыслу старого толстяка в благодарность за эти услуги миссис Форд будет делать ему дорогие подарки. Чем дальше в лес, тем больше дров. Почему бы заодно не поухаживать и за миссис Пейдж, матерью Анны? У нее тоже куча денег. Фальстаф говорит:

Эта дама тоже располагает кошельком своего мужа. Она, как Гвиана, полна золота и всяческого изобилия.

Акт I, сцена 3, строки 67–68

Гвиана — местность на северном побережье Южной Америки, никогда не славившаяся своим богатством. Однако ее легко спутать с Гвинеей (Guinea), расположенной на южном берегу северо-западной оконечности Африки. (Это название происходит от слова «Гана» (Ghana). Так называли эту местность в древние времена. Когда в конце 1950–х — начале 1960–х гг. разные африканские страны получили независимость, эту местность опять стали называть Ганой; правда, залив Атлантического океана, на берегу которого она находится, по-прежнему называется Гвинейским.)

Территория, которую сейчас называют Ганой, в прежние времена славилась своим золотом; на этом было основано ее процветание. Когда Гана была британской колонией, ее называли Золотым Берегом. В 1663 г., через много лет после смерти Шекспира, первая британская золотая монета была отчеканена именно из ганского золота. Естественно, ее назвали гинеей (guinea); со временем ее стоимость составила двадцать один шиллинг (один фунт стерлингов плюс один шиллинг). Если бы эта монета появилась веком раньше, Шекспир ни за что бы не спутал Гвиану с Гвинеей.

После 1813 г. монета достоинством в одну гинею вышла из обращения, но это слово оставалось престижным, и им продолжали пользоваться при исчислении жалованья (поскольку гинея была дороже фунта стерлингов на целый шиллинг).

«Сводником…»

Следуя своему плану, Фальстаф написал миссис Форд и миссис Пейдж одинаковые письма и велит Ниму отнести письмо первой, а Пистолю — второй.

В приступе щепетильности оба отказываются выполнять роль сводника. Пистоль величественно говорит:

Как! Сводником мне стать? Я — честный воин!

Клянусь мечом и тысячей чертей!

Акт I, сцена 3, строки 75–76[133]

Пандар действует как сводник в сказании о Троиле и Крессиде (которое Шекспир вскоре после этого переделал в одноименную пьесу). Именно благодаря ему в английском языке появился глагол «pander» — «сводничать». Мы могли бы посочувствовать Пистолю, считающему, что сводничество несовместимо с достоинством воина, если бы не знали, что он и Ним ради денег готовы на что угодно.

Когда прихвостни отказываются выполнять поручение, ничуть не расстроенный Фальстаф поручает это дело своему маленькому пажу (видимо, тому самому, который фигурирует во второй части «Генриха IV»). Там реплики этого персонажа озаглавлены «Паж» («Page»); никто не называет его по имени. Здесь же они озаглавлены «Робин». Это вполне естественно, потому что в этой пьесе есть другие персонажи с фамилией Пейдж (Page).

Фальстаф уходит; его люди, слишком гордые, чтобы заниматься сводничеством, но всегда готовые наябедничать, решают рассказать о плане хозяина мужьям упомянутых женщин.

«…С этакой маленькой, желтенькой бородкой»

Тем временем валлийский священник сэр Хью Эванс берет на себя обязанности сводника и решает устроить брак Слендера и Анны Пейдж. С этой целью он посылает Симпла (слугу Слендера) к миссис Куикли (служанке врача), которая, по его мнению, прекрасно подходит для роли посредницы.

В двух частях «Генриха IV» миссис Куикли звали хозяйку трактира «Кабанья голова». Там ее трактир использовался как публичный дом, так что выполнять роль посредницы этой женщине не впервой. Однако в «Виндзорских насмешницах» она занимается куда более уважаемым ремеслом, чем в первых двух пьесах.

Миссис Куикли соглашается взяться за это дело (рассчитывая, что ей хорошо заплатят), даже не зная человека, ради которого она должна потрудиться. Она делает несколько тщетных попыток выяснить это. Когда миссис Куикли спрашивает, большая ли у него борода, Симпл отвечает:

У него этакое маленькое, бледненькое личико с этакой маленькой, желтенькой бородкой.

Акт I, сцена 4, строки 22–23[134]

Каина, убившего Авеля и, если верить библейской легенде, ставшего первым убийцей в мире, по каким-то причинам изображали на гобеленах по библейским мотивам с рыжевато-желтой бородой. Борода того же цвета была также у Иуды, предавшего Иисуса.

Сравнение комическое, потому что трусливый и недалекий Слендер меньше всего похож на человека, которого неуправляемая страсть способна толкнуть на чудовищное преступление вроде убийства или предательства.

«…Один важни персон»

Врач, у которого служит миссис Куикли, — это доктор Каюс, француз, говорящий по-английски еще хуже, чем Эванс. Этот классический комический персонаж очень вспыльчив. Он не любит, когда в его отсутствие миссис Куикли принимает незнакомых людей, поэтому, когда служанка узнает, что хозяин возвращается, она прячет Симпла в чулан.

Похоже, доктор Каюс направляется во дворец по какому-то важному делу. Он говорит по-французски:

Ma foi, il fait fort chaud. Je m’en vais a la Cour — la grande affaire.

Пф, пф, пф! Какой жара! А мне надо ходиль на королевский двор лечиль один важни персон.

Акт I, сцена 4, строки 51–52

В пьесе эти слова не переводятся на английский, потому что они не имеют отношения к действию. Либо они нужны для характеристики персонажа, либо намекают на некое происшествие при дворе, которое случилось во время написания пьесы.

Возможно, требование королевы Елизаветы поторопиться с пьесой (если эта легенда правдива) было вызвано не тем, что ей не терпелось увидеть Фальстафа влюбленным, а необходимостью сыграть комедию по случаю какой-то важной — и уже назначенной — придворной церемонии.

Из реплик, встречающихся в пьесе позже, можно сделать вывод, что речь идет о представлении ко двору претендентов на награждение орденом Подвязки. Одно такое представление состоялось в мае 1597 г. Для данной пьесы это чересчур рано; получается, что «Виндзорских насмешниц» Шекспир написал, еще не успев закончить вторую часть «Генриха IV».

Но если это так, то знатных персон, присутствовавших на этом представлении (и, несомненно, бегло говоривших по-французски), должен был позабавить комический француз, торопящийся на ту самую церемонию, в которой принимают участие сами зрители.

В последнюю минуту доктор Каюс вспоминает, что забыл взять какое-то лекарство, открывает дверь чулана и обнаруживает Симпла. Разгневанный француз требует объяснений, а когда получает их, выясняется, что он сам ищет руки прекрасной Анны Пейдж.

Дымясь от злости, француз садится писать письмо, а затем говорит Симплу:

You jack’nape, give-a dis letter to Sir Hugh. By gar, it is a shallenge.

Эй ты, обезьян! Неси это письмо мистер Эванс. Я визиваль его на дуэль.

Акт I, сцена 4, строки 106–107

Похоже, нам предстоит стать свидетелями комической дуэли между двумя типами, коверкающими английский язык.

Когда разгневанный доктор Каюс наконец убегает, приходит Фентон, красивый молодой человек, который тоже вздыхает по Анне Пейдж (конечно, публика целиком и полностью на его стороне, не говоря о самой Анне, и настроена против писклявого Слендера и вспыльчивого Каюса).

Миссис Куикли, уже обещавшая помочь Слендеру и Каюсу, соглашается помочь и Фентону. Для нее главное — деньги, а Фентон платит ей со словами:

Вот тебе деньги, и не забывай о моем деле.

Акт I, сцена 4, строки 153–154

«…Под горой Пелионом»

Миссис Пейдж получила письмо Фальстафа. Эта добродетельная матрона, не привыкшая к интрижкам, тут же выходит из себя и говорит:

Ах он Ирод иудейский! О порочный, порочный свет!

Акт II, сцена 1, строки 20–21

В данном случае выражение «Ирод иудейский» означает всего-навсего «злодей».

На сцене появляется миссис Форд. Она тоже получила подобное письмо и тоже разгневана. Миссис Пейдж, представив себе размеры Фальстафа и то, чем может кончиться попытка заняться с ним любовью, сердито говорит:

Но я скорее согласилась бы стать великаншей и лежать под горой Пелионом.

Акт II, сцена 1, строки 77–78

Согласно греческим мифам, на заре истории Зевс и другие олимпийцы победили чудовищных гигантов. После этой победы ради безопасности гигантов упрятали под землю и придавили сверху горами, созданными специально для того, чтобы пленники не вырвались на поверхность. Так, один из предводителей гигантов по имени Энкелад был придавлен горой Этной.

Легко предположить, что причиной возникновения этих мифов было стремление объяснить вулканическую активность.

Гора Пелион упоминается в другом мифе, который очень близок к мифу о восстании гигантов. В этом мифе повествуется о двух молодых гигантах, решивших захватить Олимп, высочайшую гору Греции и жилище богов. Чтобы создать площадку нужной высоты, они собирались взгромоздить Пелион на Оссу. Миссис Пейдж объединяет два этих мифа в один.

Миссис Пейдж и миссис Форд решают проучить Фальстафа; они будут водить его за нос, а потом оставят ни с чем. Именно решение этих двух дам повеселить себя и публику за счет Фальстафа (которому от этого веселья придется несладко) и делает их «виндзорскими насмешницами».

«…Как сэр Актеон»

Но эти две женщины — не единственные, кто знает о намерениях Фальстафа. Ним и Пистоль из вредности выдали Фальстафа их мужьям. Пистоль говорит им:

Не допусти! Или навек заслужишь Ты украшенье страшное…

Акт II, сцена 1, строки 116–118[135]

Согласно греческим мифам, Актеон был охотником, который увидел, как купается Диана (Артемида), и начал наблюдать за ней. Девственная охотница Диана почувствовала себя оскорбленной и превратила Актеона в оленя, после чего беднягу разорвали собственные собаки. (Рингвуд — распространенная в Елизаветинскую эпоху кличка гончей.)

Поскольку Актеон, превращенный в оленя, носил рога, а рога были символом обманутого мужа, реплику Пистоля следует считать красноречивым предупреждением. В последнюю минуту он стесняется произнести нужное слово, которое слишком «одиозно» для его утонченных чувств. Это слово известно каждому зрителю: «рогоносец».

«…Этому проходимцу»

Пейдж — спокойный и рассудительный человек, не склонный к ревности, — не верит Пистолю и говорит:

Ни за что не поверю этому проходимцу…

Акт II, сцена 1, строка 140

Слово «Cataian»[136], означающее «китаец», появилось в Англии за несколько веков до Шекспира, когда северный Китай завоевало кочевое племя киданей (Khitan), или китаев (Kitai). Они владели этой территорией с 907 по 1125 г. — достаточно долго, чтобы дать ей свое имя. В 1213 г. эту область завоевали монголы под предводительством Джучи, старшего сына Чингисхана. В конце XIII в. северный Китай посетил венецианский путешественник Марко Поло. Хотя с тех пор прошло больше полутора веков, однако эти места продолжали называть именем древнего кочевого племени. Марко Поло назвал северный Китай Катаем (Cathay), поэтому в Англии жители Китая превратились в катаев, или катайцев (Cataian). Поскольку в Средние века ксенофобия была куда сильнее, чем сейчас, считалось, что такое экзотическое создание, как китаец, просто обязано быть лжецом.

Современное англоязычное название этой страны (China) происходит от имени еще более древней династии Цинь (Ch’in), которая правила Китаем менее полувека — с 259 по 210 г. до н. э. Большую часть этого времени императором был Цинь Шихуанди, могучий правитель, при котором построили Великую Китайскую стену. Император Цинь собрал все исторические трактаты того времени и сжег их, чтобы прославить свое правление и показать, что история начинается с него. И это ему удалось; во всяком случае, первые сведения о Китае, дошедшие до нас благодаря позднейшим легендам, относятся к его царствованию. Естественно, страну, которой он правил, назвали по имени ее императора.

В отличие от Пейджа Форд патологически ревнив, и известие о планах Фальстафа приводит его в ярость. Он решает провести собственное расследование и обратиться прямо к Фальстафу, представившись ему как «мистер Брук».

«Пусть устрицей мне будет этот мир…»

Фальстаф ждет в гостинице «Подвязка», чем закончится его интрига. Пистоль, только что предавший своего хозяина, нахально просит у него денег. Фальстаф отказывает, и тут Пистоль произносит самую знаменитую реплику в этой пьесе:

Пусть устрицей мне будет этот мир,

Его мечом я вскрою!

Акт II, сцена 2, строки 2–3

Профессия солдата-наемника существовала практически всегда и была выгодной. Если дела шли успешно, наемник получал не только плату, но и свою долю трофеев, взятых в разграбленных городах. Если же удача отворачивалась от наемника, он грабил лично для себя. Конечно, его могли убить, но таковы были издержки профессии.

Выражение «пусть устрицей мне будет этот мир» стало девизом тех, кто смело вступает в жизнь, не имея ничего, кроме природного дарования, и завоевывает себе состояние.

«…Меркурий в юбке»

Приходит вездесущая сводня миссис Куикли и приносит Фальстафу послания от замужних женщин. Она заливается соловьем до тех пор, пока нетерпеливый Фальстаф не обрывает ее:

Да что ж мне-то она велела передать? Говори покороче, мой дорогой Меркурий в юбке.

Акт II, сцена 2, строки 79–80

Конечно, Меркурий — это посланник богов, а «Меркурий в юбке» означает посланника-женщину.

Выслушав это понукание, миссис Куикли сообщает, что миссис Форд назначила Фальстафу свидание между десятью и одиннадцатью утра, когда мистер Форд уйдет из дома. В письме миссис Пейдж содержится обещание назначить свидание при первой возможности. Фальстаф доволен.

«Ах, гнусный волокита!»

Входит Форд, переодетый мистером Бруком, Фальстаф с ним незнаком. Пытаясь выяснить, действительно ли Фальстаф завоевал благосклонность миссис Форд, он говорит, будто влюблен в эту женщину, но не может добиться взаимности. Затем он просит Фальстафа обольстить ее и сообщить об этом Бруку, а тот, используя свое знание, заставит женщину уступить его желаниям.

Фальстаф тут же клюет на эту неправдоподобную историю и заверяет Брука, что у него уже назначено свидание с этой женщиной, и бессовестно лжет, заранее называя Форда рогоносцем.

Фальстаф уходит, а оставшийся в одиночестве Форд, вне себя от гнева, говорит:

Ах, гнусный волокита!

Акт II, сцена 2, строка 286[137]

Эпикур — древнегреческий философ, основавший в Афинах школу в 306 г. до н. э. Он проповедовал здоровую и практичную материалистическую философию, свободную от предрассудков и считавшую удовольствие главной целью человеческого существования; однако максимального наслаждения можно достичь только умеренным потреблением того, что доставляет тебе удовольствие.

Более поздние последователи Эпикура часто забывали о требовании соблюдать умеренность, в результате чего эпикурейство выродилось в обычный гедонизм, то есть ничем не ограниченное стремление к наслаждению. Вследствие этого слово «эпикуреец» приобрело уничижительный оттенок; так по ошибке стали называть всякого, кто стремится к чисто физическим наслаждениям — роскоши, обжорству, пьянству и разврату. Ясно, что Форд называет Фальстафа эпикурейцем в самом оскорбительном смысле этого слова.

«Рогач…»

Бедный Форд выходит из себя, вспоминая эпитеты, которыми его награждал Фальстаф. Он чувствует, что заслужил их, и не в силах этого вынести. Имена дьяволов не так отвратительны, как клички, которыми его награждали. Изнывая от боли, он восклицает:

Сатанаил, Вельзевул, Люцифер, Барбазон — все это звучит красиво. А вот «рогач», «рогоносец»… Да самого дьявола так не называют!

Акт II, сцена 2, строки 295–298[138]

Имена дьяволов Амаймона и Барбазона встречаются среди многочисленных изобретений средневековых и современных демонологов (см. в гл. 1: «…Флибертиджиббет»). Так, в 1584 г., всего лет за двенадцать с небольшим до написания «Виндзорских насмешниц», появился трактат под названием «Раскрытие колдовства» Реджинальда Скотта. Там описан один из главных дьяволов по имени Марбас, иначе Барбас. Возможно, именно этот трактат подсказал Шекспиру имя Барбазон. Что же касается Амаймона, то он, согласно представлениям средневековой демонологии, правил восточной частью ада.

Все эти старые имена дьяволов ныне забыты (и поделом); остались только те, которые упомянуты в Библии, в том числе Люцифер. Это имя присутствует в Книге пророка Исаии, где пророк радуется падению Вавилона и говорит: «Как упал ты с неба, о Люцифер, сын утра!» (Ис., 14: 12)[139].

Древнееврейское слово, переведенное в Библии как Люцифер, — это «hetel». Буквально оно означает «сияющий, сверкающий, блестящий»; считают, что это был эпитет планеты Венера. Планета Венера появляется на небе в одном конце своей орбиты как утренняя звезда, а в другом конце — как вечерняя. Греки называли ее утренний аспект phosphoros (несущий свет), потому что он символизировал приближение рассвета. В переводе на латынь это стало звучать как lucifer. Так слово «hetel» превратилось в «Люцифер».

Возможно, использование этого имени в строке из книги пророка Исаии звучало как ирония над гордостью вавилонского царя, среди титулов которого, придуманных льстивыми придворными, был и титул Утренняя Звезда (это очень напоминает Людовика XIV Французского, которому нравилось, когда его называли «король-солнце»).

Однако со временем этот стих приобрел более эзотерический смысл. К времени написания Нового Завета иудаисты сочинили пространную легенду о группе ангелов, восставших против Господа во время сотворения человека и в результате низвергнутых в ад. Стих из Книги пророка Исаии был истолкован как указание на это, после чего для христиан слово «Люцифер» стало одним из имен предводителя падших ангелов.

Таким образом, прекрасная утренняя звезда, настоящий Люцифер, действительно упала с неба.

Но для Форда все эти дьявольские имена — ничто по сравнению с кличкой «рогоносец» или, еще того хуже, «рогач».

Использованное Шекспиром слово «wittol» является искаженным witwall (дятел); оно почему-то ассоциировалось со словом «кукушка» (cuckoo), от которого произошло слово «cuckold» (рогоносец). Первый слог, «wit», — это старое английское слово «знать»; видимо, этим и объясняется поверье, что рогач — это рогоносец, знающий о своем несчастье.

Действительно, Форд теперь не только рогоносец, но и рогач; он узнал о своем положении благодаря острому приступу ревности, предпочтя твердое знание неуверенности.

«Мой Эскулап…»

Но что стало с вызовом на дуэль, который доктор Каюс послал сэру Хью? Видимо, подготовить поединок попросили хозяина «Подвязки», а тот ради потехи назвал дуэлянтам разные места встречи. Каждый тщетно ждет противника и приходит к выводу, что тот не явился из трусости.

Каюс ждет, изнывая от нетерпения и гнева и бормоча угрозы в адрес отсутствующего Эванса. Тут появляется хозяин «Подвязки» и выражает притворную уверенность, что дуэль уже закончилась. Он говорит:

Ну что, он уже убит, мой эфиоп? Отвечай, мой храбрый Гален, мой Эскулап, мое бузинное сердце!

Акт II, сцена 3, строки 25–27[140]

Хозяин «Подвязки» — болтун, который повторяет одно и то же под разным соусом; таково его понимание юмора. Он называет Каюса эфиопом, потому что тот смуглый (англичане эпохи королевы Елизаветы такими представляли французов). А Франциск (или Франсиско) — юмористически искаженное англичанами французское слово «fran3ais».

Клички Эскулап и Гален — намек на профессию Каюса. Гален — самый знаменитый врач эпохи Древнего Рима. Эскулап (или, по-гречески, Асклепий) был мифическим сыном Аполлона и великим врачевателем. Он даже мог воскрешать мертвых. Но когда Эскулапа уговорили сделать это, Юпитер разгневался на него за вмешательство в естественный порядок вещей и убил ударом молнии.

«…В латыни и медицине»

Тем временем Эванс тщетно ждет противника на другом конце Виндзора. Хозяин «Подвязки» посылает Пейджа, Шеллоу и Слендера (которые присутствовали при том, как он дразнил Каюса) через весь Виндзор посмотреть, что делает Эванс.

Эванс менее вспыльчив, чем Каюс, но он тоже сильно разгневан и говорит о своем сопернике:

…миска овсяной каши столько же понимает в латыни и медицине, сколько ваш знаменитый доктор!

Акт III, сцена 1, строки 62–63[141]

Гиппократ — греческий врач, который достиг вершины славы в 400 г. до н. э., он был первым настоящим учителем медицины, которого мы знаем по имени; впоследствии его прозвали «отцом медицины». Он основал школу, которая существовала несколько веков; труды всех учеников этой школы неукоснительно приписывались самому Гиппократу. Знаменитая клятва Гиппократа, которую по традиции дают выпускники многих медицинских вузов, также изобретение этой школы.

Гиппократ и Гален были двумя величайшими врачами Древнего мира; их труды считались последним словом медицины вплоть до начала XIX в. Обвинить Каюса в том, что он не знает трудов Гиппократа, значило нанести ему смертельное для врача оскорбление.

«… Макиавелль?»

Приходит хозяин «Подвязки», таща за собой Каюса, и радостно рассказывает своим жертвам, как он подшутил над ними. Он, мол, слишком ценит обоих, чтобы позволить им причинить вред друг другу. Хозяин гостиницы очень гордится собой и приговаривает:

Ну, кто из вас посмеет сказать, что я не политик, не хитрец, не Макиавелль?

Акт III, сцена 1, строки 95–96

Николо Макиавелли — гражданин Флоренции, который честно служил своему городу, но был отставлен от должности после политического переворота 1512 г. Вынужденный подать в отставку и опечаленный тем, что более сильные народы, вторгшиеся в то время в Италию из-за Альп, уничтожают его страну, он изложил свои политические теории в трактате «Государь».

В этой книге он назвал принципы, которыми должны руководствоваться правители. Сам Макиавелли был честным и добрым человеком, но понимал, что в жестоком мире того (и, возможно, любого) времени правители должны быть реалистами, а в ряде случаев прибегать к жестокости и насилию.

Иностранцам принципы Макиавелли казались типично итальянскими фокусами и интригами, поэтому имя Макиавелли стало синонимом заговоров, интриг и закулисной борьбы. кое-кто считает так и сейчас.

Когда все уходят и Эванс с Каюсом остаются наедине, выясняется, что они совсем не так довольны хозяином «Подвязки», как он сам. Они заключают мир и клянутся отомстить обидчику.

«…С беспутным принцем»

Вновь возникает вопрос об Анне Пейдж. Пока все занимались другими делами, Слендер неустанно вздыхал: «Ох, прекрасная Анна Пейдж!» и «Ах, прелестная Анна Пейдж!». Теперь он идет на обед к Пейджам, где должен обручиться с девушкой своей мечты. Сам Пейдж склоняется в пользу Слендера, но миссис Пейдж предпочитает соперника Слендера, доктора Каюса.

Хозяин «Подвязки» спрашивает, что Пейдж думает о молодом Фентоне, но Пейдж резко обрывает его:

Но только не с моего согласия! У этого джентльмена нет никакого состояния. Он водил дружбу с беспутным принцем Гарри и Пойнсом. Да и слишком он высокого круга…

Акт III, сцена 2, строки 67–69

Итак, Фентон не только беден (у него «нет никакого состояния»), но он входит в ту компанию, которая привнесла столько забавного в обе части «Генриха IV». Для такого респектабельного представителя среднего класса, как Пейдж, подобное аристократическое беспутство хуже бедности.

Это единственное упоминание в пьесе о принце Хэле; только оно позволяет отнести время действия к 1400–м гг., потому что все остальное (в том числе упоминание королевы Елизаветы) указывает на начало 1600–х гг.

«Плутишка…»

Миссис Куикли, связанная с Фальстафом, убедила толстого рыцаря одолжить Робина миссис Пейдж, сделав вид, что та давно мечтала о таком паже. Конечно, насмешницы используют его как помощника в исполнении собственных планов. Они хотят заставить Фальстафа прийти в дом Форда на свидание с миссис Форд. Затем они притворятся, что Форд вернулся, заставят Фальстафа спрятаться в большой корзине с грязным и вонючим бельем, вынесут его из дома и бросят в сточную канаву неподалеку от Темзы.

Конечно, если Фальстаф догадается о розыгрыше, все пойдет прахом. Поэтому миссис Пейдж спрашивает Робина:

А скажи нам, маленький плутишка, ты остался нам верен?

Акт III, сцена 3, строки 25–26[142]

Конечно, Робин одет очень пышно; контраст кричащего наряда с мальчишеским телом производит комическое впечатление. В этом наряде он действительно похож на аляповатое чучело, которое использовалось на Масленицу, перед наступлением Великого поста. Такое чучело подвешивали на веревке и колотили палками до тех пор, пока оболочка не разрывалась и из чучела не сыпался дождь подарков, которые расхватывали присутствующие. Такое чучело по-английски называли Jack-a-lent (то есть «постный Джек»).

«…Алмаз небесный!»

Робин истово клянется, что не выдал заговорщиц; видимо, это правда, потому что пришедший в дом Форда Фальстаф принимается всерьез ухаживать за хозяйкой. Он приводит галантную цитату из книжки сонетов:

«Тебя ли я нашел, алмаз небесный!»

Акт III, сцена 3, строка 41

Эта цитата из сонета в сборнике стихов «Астрофель и Стелла» сэра Филипа Сидни, который вышел в 1584 г. или чуть раньше. По качеству сонеты Сидни не уступали сонетам других поэтов (конечно, за исключением сонетов самого Шекспира).

«…Как в аптеке лекарствами»

Миссис Форд притворяется смущенной этим романтическим приветствием, после чего Фальстаф берет быка за рога, заявляя:

Я уже сказал, что не умею льстить, рассыпаться в любезностях, доказывать тебе, что ты-то, да се, да это, как это делают тощие, шепелявые щеголи, которые похожи на женщин в мужском наряде и от которых пахнет духами, как в аптеке лекарствами.

Акт III, сцена 3, строки 68–71[143]

Иными словами, Фальстаф не относит себя к записным денди. Словом «simples» (простые) в эпоху Шекспира называли лекарственные травы. Считалось, что каждая трава лечит только одну болезнь; таким образом, это было «простое» лекарство. Многие лекарственные растения обладали ароматом, а потому торгующие ими рынки пропитывались приятными запахами (резко контрастировавшими с вонью, царившей в грязном Лондоне 1600–х гг., в котором не было ни водопровода, ни канализации).

Баклерсбери — название лондонской улицы, где в то время собирались продавцы трав и целители-травники. Во время года, когда торговали лекарственными травами, их запах можно было ощутить за несколько кварталов.

Однако зайти далеко Фальстаф не успевает. Вбегает Робин с фальшивым известием о возвращении Форда. Но вслед за ним входит запыхавшаяся миссис Пейдж и приносит ужасную новость: Форд действительно идет сюда. Фальстаф прячется в корзину с грязным бельем (как и планировали обе дамы), после чего в дом врывается Форд.

Его сопровождают Пейдж, Каюс и Эванс, пытающиеся успокоить ревнивца, но Форд точно знает, что Фальстаф здесь (не зря же он выдавал себя за мифического Брука), и не желает утихомириться. Он пытается вывести свою жену на чистую воду, однако по рассеянности позволяет слугам унести корзину с грязным бельем.

Естественно, найти Фальстафа Форду не удается. В результате он приходит к мысли, что Фальстаф просто похвастался, будто миссис Форд назначила ему свидание. Ревнивцу не остается ничего иного, как просить прощения.

«Пронырливый рогач…»

Интрига развивается полным ходом. Анна Пейдж по-прежнему притягивает к себе, как магнит, Слендера, Каюса и Фентона. Пейджу нравится первый, миссис Пейдж — второй, а самой Анне — третий.

Что же касается Фальстафа, то он сидит в трактире и оплакивает свое невезение. Его любовному свиданию помешали, самого его похоронили под кучей вонючего белья и чуть не утопили в сточной канаве. Но тут приходит миссис Куикли и уговаривает Фальстафа попытаться еще раз. (Виндзорские дамы тут ни при чем; они слышали, как Форд говорил, что узнал о первом свидании от самого старого хвастуна.)

Затем входит Форд в обличье мистера Брука и с тревогой спрашивает, почему Фальстаф не был у миссис Форд. Если бы Фальстаф сказал, что миссис Форд ему отказала, это пролило бы бальзам на раны ревнивого мужа. Однако ничего подобного Фальстаф не говорит. Да, он был там:

Но, едва только мы успели с ней обняться, поцеловаться, объясниться друг другу в любви, словом, разыграть пролог к нашей любовной комедии, как в дом ворвался ее муж, этот пронырливый рогач, который следит за ней днем и ночью и живет в вечной тревоге.

Акт III, сцена 5, строки 69-73

В оригинале использовано слово «cornuto», образованное от латинского прилагательного «рогатый»; это еще один из множества синонимов слова «рогоносец», имевших хождение в Елизаветинскую эпоху.

Фальстаф объясняет, что его вынесли в корзине с грязным бельем и что на следующий день ему назначено новое свидание. Несчастный Форд вспоминает, что он действительно видел, как выносили злополучную корзину, и впадает в отчаяние.

«Толстой старухи…»

Затем следует интерлюдия, в которой Эванс с его валлийским акцентом дает урок латыни юному Уильяму Пейджу (младшему брату Анны). При этом присутствует миссис Куикли. Акцент Эванса и наивность миссис Куикли вызывают ряд непристойных ассоциаций, смысл которых для нас во многом утрачен из-за постоянного обновления словаря непристойностей.

Однако эта интерлюдия создает впечатление, что прошло много времени, и подготавливает публику ко второму свиданию, которое проходит точно так же, как и первое. Форд снова вбегает в дом и принимается искать Фальстафа. Фокус с грязным бельем уже не пройдет, но миссис Форд приходит в голову нарядить Фальстафа женщиной. Она говорит:

Наверху у нас висит платье тетки моей служанки, толстой старухи из Бренфорда.

Акт IV, сцена 2, строки 71-72

Видимо, речь идет об известной во времена Шекспира толстухе, владелице трактира в Бренфорде (впоследствии Брентвуде) — городе на Темзе, находившемся на полпути между Виндзором и Лондоном. (Ныне Лондон разросся до такой степени, что полностью поглотил Брентвуд.) Эта женщина славилась своими размерами; публика хорошо знала, кого имеет в виду Шекспир, и смеялась над толщиной Фальстафа.

«…Дьяволу станет жарко!»

Форд обыскивает дом, а друзья пытаются успокоить его так же, как в прошлый раз. Миссис Форд снова приказывает слугам вынести корзину; Форд роется в ней и злорадно говорит:

Но сейчас самому дьяволу станет жарко!

Акт IV, сцена 2, строки 115–116[144]

Здесь Шекспир цитирует самого себя. В первой части «Генриха IV» нетерпеливый Хотспер в диалоге с Глендауром использует пословицу. Когда Глендаур предлагает Хотсперу научить его управлять чертом, Хотспер в ответ предлагает Глендауру научить его срамить дьявола: «Любите правду. Это черту смерть».

Возможно, заставляя Форда заявить, что он посрамит дьявола, достав Фальстафа из-под кучи грязного белья, и установив правду, Шекспир сознательно хотел напомнить публике эпизод из первой части «Генриха IV», чтобы связать эту пьесу с более ранней.

Однако горькая реплика Форда пропала втуне. Он выкинул из корзины все белье, но Фальстафа не нашел и в результате посрамил не дьявола, а самого себя.

В этот момент из дверей выходит Фальстаф, переодетый женщиной. Форд ненавидит эту толстую старуху, считая ее ведьмой. Ему нужно сорвать на ком-то досаду. Он хватает палку, нещадно лупит Фальстафа, выгоняет его из дома, затем обыскивает все комнаты и, конечно, никого не находит.

«Немцы…»

Эванс и Кайюс еще не расквитались с хозяином «Подвязки» за его дурацкий розыгрыш. Теперь происходит нечто, отдаленно напоминающее месть Эванса-Каюса, но эта сцена написана в спешке и плохо согласуется с сюжетом пьесы.

Ни с того ни с сего хозяин говорит Бардольфу:

Сэр, немцы требуют у нас трех лошадей. Завтра во дворец прибудет сам герцог, и они хотят встретить его.

Акт IV, сцена 3, строки 1–3

В предыдущем тексте о предстоящем визите немецкого герцога нет ни слова; по окончании пьесы и публика, и читатели также остаются в недоумении, что это за герцог. Обычно в примечаниях указывают, что речь идет о герцоге Фридрихе I Вюртембергском (Вюртемберг — герцогство в юго-западной Германии, находящееся в междуречье Рейна и Дуная).

Фридрих I был герцогом как раз во время написания «Виндзорских насмешниц» (он умер в 1610 г.). Он был очень настойчивым малым и сумел освободить Вюртемберг из-под власти Австрии, убедив австрийского императора принять крупную сумму в обмен на независимость герцогства.

Фридриху очень хотелось вступить в орден Подвязки, куда входили только сливки общества. Он замучил просьбами Елизавету, и в конце концов та дала разрешение на его избрание; это случилось в 1597 г. Однако, несмотря на отчаянные усилия Фридриха, в орден он был принят только после смерти Елизаветы.

Если премьера «Виндзорских насмешниц» действительно состоялась по случаю чествования новых членов ордена в 1597 г. (на котором Фридрих не присутствовал), то весь этот эпизод, возможно, был написан ради того, чтобы посмеяться над несносным немцем, который был, Во-первых, иностранцем, а Во-вторых, всем до смерти надоел. Лично я не удивился бы, если бы узнал, что неполнота и незаконченность этой сюжетной линии объясняется тем, что после премьеры пьеса подверглась цензуре, чтобы избежать возникновения небольшого международного скандала.

Хозяина «Подвязки» требования немцев ничуть не беспокоят. Эти типы забронировали все номера в его гостинице, и он собирается содрать с них побольше.

«Охотник Герн…»

Тем временем миссис Форд и миссис Пейдж все рассказали своим мужьям, и Форд искренне клянется исправиться. Отныне он всегда будет доверять жене. Но может быть, напоследок сыграть еще одну шутку с Фальстафом?

Миссис Пейдж говорит:

Я вам напомню сказку прежних дней.

Охотник Герн, который был лесничим

В тенистом нашем Виндзорском лесу, -

И после смерти навещает лес.

Зимою в полночь тихую он бродит

Вокруг большого дуба на опушке.

Огромнейшие острые рога

На лысой голове его ветвятся.

Акт IV, сцена 4, строки 27–30

Это типичная средневековая легенда о духе, который причиняет людям всякие мелкие пакости — например, портит деревья, вредит скоту и так далее; примером такого духа является Пэк из «Сна в летнюю ночь». Об этих лесных духах разные народы сложили множество сказок. Правда, вполне возможно, что эти сказки являются отголосками древних языческих мифов, нещадно искоренявшихся христианством, и этот Герн — древний бог охоты, который из-за недостатка почитателей стал мрачным и завистливым.

Миссис Пейдж предлагает уговорить Фальстафа переодеться Охотником Герном и встретиться с миссис Форд под дубом. Там его окружит толпа детей, переодетых эльфами и феями, а возглавлять их будет Анна Пейдж, которая станет Царицей Фей. Они будут щипать и мучить Фальстафа за то, что он вторгся в священное для них место.

Форд соглашается в последний раз сыграть роль мистера Брука, чтобы заманить Фальстафа в лес.

«…В Итоне»

Пейдж одобряет этот план; ему приходит в голову, что Слендер может сыграть на этом маскараде особую роль. Анна Пейдж будет в белом платье Царицы Фей.

Сегодня дочке предстоит венчаться:

Ее похитит мой любезный Слендер

И в белом платье в церковь поведет.

Акт IV, сцена 4, строки 12–14[145]

Итон — маленький городок, расположенный на северном берегу Темзы, напротив Виндзора. Он знаменит на весь мир своим закрытым учебным заведением, основанным Генрихом VI в 1440 г. Итон закончило большинство английских аристократов.

«…Три доктора Фауста!»

Внезапно хозяин «Подвязки» получает страшную весть. Немцы, требовавшие трех лошадей, ускакали на них, не заплатив. Как говорит Бардольф,

Все трое пришпорили коней и умчались прочь, как три немецких дьявола, три доктора Фауста!

Акт IV, сцена 5, строки 61–69

Перед нами еще одна ссылка на «Доктора Фауста» Кристофера Марло. В этой пьесе рассказывается о сделке Фауста с дьяволом, поэтому непосвященному легко спутать одного с другим.

Возможно, это еще одна пощечина Фридриху Вюртембергскому, значение которой забылось. Дело в том, что во время визита 1592 г. в Англию у Фридриха возникли проблемы с почтовыми лошадьми. В результате недоразумения у Фридриха произошла ссора с важным французским дипломатом. Конечно, никаких лошадей Фридрих не крал, но француз обвинил герцога в таком намерении. Разразился небольшой скандал, воспоминания о котором еще сохранились во время премьеры «Виндзорских насмешниц».

«…В Рединге, Мейденхеде, Кольбруке»

Видимо, кража лошадей как-то подстроена Эвансом и Каюсом в отместку хозяину гостиницы, но об этом остается только догадываться, потому что либо Шекспир слишком торопился и не успел свести концы с концами, либо пьеса подверглась цензуре.

Как бы там ни было, но Эванс и Каюс приходят порознь, чтобы позлорадствовать над несчастьем хозяина, и делают вид, что хотят по-дружески предупредить его о готовящемся мошенничестве. Так, Эванс насмешливо говорит:

Один из моих приятелей, который только что прибыл в город, рассказывает, что три мошенника немца обобрали всех содержателей гостиниц в Рединге, Мейденхеде, Кольбруке; выманили у них деньги и угнали лошадей.

Акт IV, сцена 5, строки 74–78

(Английское выражение «cozen-german» означает «немец-обманщик»; оно созвучно выражению «cousin-german», то есть «двоюродный брат», так что перед нами игра слов.)

Рединг, Мейденхед и Кольбрук (точнее, Колнбрук) — города, расположенные по соседству от Виндзора. Мейденхед расположен в 10 милях (16 км) выше по течению Темзы, а Рединг — примерно в 40 милях (64 км); Колнбрук находится не на Темзе, а в 10 милях (16 км) к востоку от Виндзора.

Таким образом, Эванс и Каюс полностью отомщены, и даже Фальстафа слегка утешает мысль о том, что зло подшутили не только над ним одним.

«…Голиафа с палицей»

Интрига продолжает развиваться. Пейдж собирается одеть Анну Пейдж в белое, чтобы Слендер мог узнать ее и похитить. Миссис Пейдж собирается одеть дочь в зеленое, чтобы ее мог узнать Каюс. Тайком друг от друга они предупреждают дочь. Однако та собирается провести обоих и бежать с Фентоном.

Фентон обещает хозяину «Подвязки» возместить потерю почтовых лошадей, если тот найдет священника, который тайно обвенчает Фентона с Анной и согласится быть свидетелем церемонии.

Миссис Куикли удается еще раз уговорить Фальстафа пойти на свидание. Когда появляется Форд, переодетый Бруксом, Фальстаф тут же рассказывает ему, как было дело, и объясняет, что он не дал Форду сдачи, потому что был переодет женщиной. Это единственный эпизод в пьесе, где мы видим намек на прежнего Фальстафа. Старый рыцарь говорит:

О, если бы я в то время был в образе мужчины, мистер Брук, я бы не побоялся не только Форда с палкой, но и самого Голиафа с палицей.

Акт V, сцена 1, строки 22–24[146]

Голиаф — это, конечно, великан-филистимлянин, которого сразил Давид. В Библии говорится, что он имел рост в шесть локтей и пядь (больше девяти футов, то есть 270 см) и был вооружен чудовищным копьем, древко которого было «как навой у ткачей» (1 Цар., 17: 7).

«…Когда ты влюбился в Леду?»

«Феи» ждут, спрятавшись в овраге. Фальстаф приходит к дубу Герна в полночь, с рогами на голове. В этом заключена своя ирония; Фальстаф собирался наставить рога Форду, а теперь носит их сам.

Фальстаф утешает себя тем, что сам царь богов Юпитер (Зевс) не гнушался ради любви превращаться в животных. (когда-то той же мыслью утешался и принц Хэл в гл. 8: «Так было с Юпитером»), Фальстаф говорит:

Вспомни, старый Юпитер, тот день, когда ты сделался быком ради своей Европы. Любовь украсила и твою голову рогами. О могущественная любовь! Зверя она превращает иной раз в человека, а человека — в зверя. Ты, Юпитер, превратился однажды в лебедя — помнишь, когда ты влюбился в Леду?

Акт V, сцена 5, строки 3-7

Миф о том, как Юпитер превратился в быка, чтобы похитить финикийскую царевну Европу и уплыть с ней на остров Крит, Шекспир использует неоднократно.

Миф о том, как Юпитер соблазнил царицу Спарты Леду, известен не меньше. Он приблизился к Леде в образе лебедя и овладел ею. После этого Леда снесла два яйца, из которых в общей сложности вылупилось четверо детей. Самой знаменитой из этих четверых была не кто иная, как Елена Троянская.

«Царица Фей…»

Приходит миссис Форд; Фальстаф счастлив. Затем появляется миссис Пейдж, но Фальстафа это не смущает, он готов любить обеих. Однако внезапно раздается какой-то шум, и женщины убегают.

Надежды Фальстафа не сбываются и в третий раз: входят «феи» во главе с Эвансом, переодетым сатиром, а также Пистоль в образе хоб-гоблина (он же Робин Добрый Малый, или Пэк — см.: Шекспир У. Сон в летнюю ночь. Акт И, сцена 1). Пистоль обращается к одной из фей и в совсем не свойственном ему стиле говорит:

Сверчок, в дома виндзорские скачи!

Где не метен очаг, зола в печи, -

До черных синяков щипли хозяек.

Царица Фей не жалует лентяек.

Акт V, сцена 5, строки 46–49[147]

Можно больше не притворяться, что действие пьесы относится к 1400–м гг. и что Фентон товарищ беспутного принца Хэла. «Наша лучезарная Королева» — это Елизавета I, которая сидит в зале и улыбается, услышав намек на собственную любовь к чистоте и порядку.

«На кресла ордена…»

Затем наступает очередь царицы фей, но в этой роли выступает не Анна Пейдж, а миссис Куикли, которая тоже дает феям задания по уборке дворца:

Пускай цветы сладчайшие струят

На кресла ордена свой аромат.

Акт V, сцена 5, строки 64–65[148]

Имеются в виду особые кресла в часовне Святого Георгия (Виндзор), которые предназначались для рыцарей ордена Подвязки; упоминание «кресел ордена» недвусмысленно указывает на то, что пьеса действительно входила в «культурную программу» (выражаясь современным языком), сопровождавшую собрание рыцарей ордена в честь приема новых членов.

Это становится окончательно ясно, когда миссис Куикли говорит:

А из цветов сложите вы слова

«Honi soit qui mal у pense», окраски

Такой же, как на ордене Подвязки.

Пусть зеленеют буквы этих слов

Меж красных, синих, белых лепестков…

Акт V, сцена 5, строки 72–73[149]

«Honi soit qui mal у pense» (буквально: «Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает») — девиз ордена Подвязки. Согласно легенде, история происхождения этого девиза такова: около 1348 г. король Эдуард III давал придворный бал, на котором Джоанна, графиня Солсбери, умудрилась потерять подвязку. Это поставило ее в смешное и неловкое положение, но галантный король отвлек от графини всеобщее внимание, подняв подвязку и надев ее на собственную ногу. А на случай, если кто-нибудь сделал бы из этого непристойный вывод, добавил: «Honi soit qui mal у pense».

Эдуард III считал, что поступил как настоящий рыцарь (с его стороны это действительно было высшим проявлением куртуазности), и в честь этого случая основал рыцарский орден, официально называвшийся Благороднейшим орденом Подвязки. В него входили только избранные — члены королевской семьи, некоторые иностранные монархи и их ближайшие родственники, а также двадцать пять рыцарей из знатнейших родов Англии. Это самый аристократический рыцарский орден в мире, и количество принятых в него лиц незнатного происхождения можно пересчитать по пальцам. В 1953 г. его членом стал Уинстон Черчилль.

«…Сделали осла!»

Все это время Фальстаф, испугавшийся, что феи и эльфы заколдуют его, лежит на животе, закрыв глаза. Феи делают вид, что обнаружили Фальстафа, и начинают щипать, щекотать и бить его.

Под шумок Слендер убегает с феей в белом платье, но это не Анна Пейдж; Каюс убегает с феей в зеленом платье, но это тоже не Анна Пейдж; с Анной убегает Фентон.

Приходит Форд, склоняется над Фальстафом, и тут наконец старый рыцарь начинает что-то понимать. Он говорит:

Я вижу, что из меня уже сделали осла!

Акт V, сцена 5, строка 122

Фальстаф из пьес о короле Генрихе разобрался бы во всем намного раньше.

«Угощу тебя славным кубком вина…»

Все от души потешаются над Фальстафом, но потом отпускают с миром. В конце концов, это комедия, в финале которой недовольных быть не должно. Пейдж говорит:

А впрочем, не унывай, рыцарь! Сегодня ночью я угощу тебя славным кубком вина за свадебным ужином…

Акт V, сцена 5, строки 173–174[150]

Поссет — стакан горячего молока, щедро приправленного каким- нибудь крепким алкогольным напитком. Пейдж собирается подшутить над женой, рассказав ей, как он устроил брак Анны со Слендером.

Но тут приходит Слендер, ведя за собой мальчика в белом платье. Он похитил вовсе не Анну. Миссис Пейдж объясняет, что она перехитрила мужа и велела Анне надеть не белое, а зеленое платье, в котором Анна только что обвенчалась с доктором Каюсом. Но она спотыкается на полуслове, когда появляется Каюс и тоже говорит, что убежал с мальчиком.

Затем входят Фентон и Анна. Они поженились; Фальстаф ехидно улыбается и утешает себя тем, что в дураках остался не он один.

Но мистер и миссис Пейдж ведут себя достойно, принимают все как должное, и все идут к Пейджам праздновать «победу жен виндзорских», так что обиженным не остается никто.

 

 

 

Глава 10 «Генрих V»

аз5972

В 1599 г., сразу после завершения второй части «Генриха IV», Шекспир взялся за «Генриха V».

Человек, в честь которого названа пьеса, — принц Хэл, беспутный принц Уэльский из двух пьес о Генрихе IV. Принц Хэл очень обаятелен, и чем ближе мы его узнаем, тем обаятельнее он становится. Король Генрих вызывает восхищение, которое со временем только усиливается.

В пьесе отношение Шекспира к этому персонажу меняется. Нельзя писать о короле-герое так же, как писал о беспутном принце. Драматург даже ощущает некоторую неловкость (или делает вид, что ощущает) при мысли о значимости темы. Шекспир описывает величайшую сухопутную кампанию и не знающую себе равных в истории Англии победу на суше. Для этого ему приходится использовать всю мощь своего гения.

«…Генрих принял образ Марса»

Если Шекспир и не испытывал священного трепета от сложности стоявшей перед ним задачи, то чувствовал, что публика ждет от него чего-то невозможного. Повествование о славной битве и короле-герое, одержавшем в ней победу, должно было поражать своей величественностью.

Поэтому Шекспир начинает с пролога, восхваляющего короля. Он жалуется на недостаток средств, имеющихся в его распоряжении, и просит публику заполнить пробел, прибегнув к воображению:

Восполните несовершенства наши,

Из одного лица создайте сотни

И силой мысли превратите в рать,

Когда о конях речь мы заведем.

Пролог, строки 23–26 (перевод Е. Бируковой)

Если бы сцена равнялась по величине полю боя, а труппа была такой же многочисленной, как сражающиеся армии,

Тогда бы Генрих принял образ Марса,

Ему присущий, и у ног его,

Как свора псов, война, пожар и голод

На травлю стали б рваться.

Пролог, строки 5–8

Шекспир сразу предупреждает нас, что в этой пьесе мы не увидим принца Хэла. Прежний «воинственный Гарри» примет свой истинный облик — то есть станет воплощением Марса, бога войны.

Отражая события, происшедшие в царствование Генриха V, Шекспир сталкивается с сильнейшим соблазном впасть в шовинизм и даже откровенный ура — патриотизм, поскольку ему предстоит описать головокружительную победу, одержанную в чрезвычайно неблагоприятных условиях. Шекспир действительно был крайним шовинистом и ура — патриотом, но даже в этой пьесе дают себя знать свойственные ему пацифизм и ненависть к войне. Он мог бы написать, что Генриху сопутствуют слава и победа, но не сделал этого. Наоборот, «война, пожар и голод» только и ждут случая, чтобы вырваться на свободу.

«В одиннадцатый год…»

Сама пьеса начинается в приемной королевского дворца в Лондоне. Стоит 1414 год; прошел год после коронации, которой заканчивается вторая часть «Генриха IV».

На сцене два высших церковных иерарха — архиепископ Кентерберийский и епископ Илийский.

Архиепископа Кентерберийского зовут Генри Чичли; ему шестьдесят два года. Чичли занял этот пост после смерти своего предшественника и оставался на этом посту двадцать девять лет. Архиепископа чрезвычайно тревожит внутреннее положение страны, неблагоприятное для церкви. Он говорит епископу Илийскому:

Милорд, узнайте: вновь грозит нам билль,

Рассмотренный при короле покойном

В одиннадцатый год его правленья;

Лишь смуты и раздоры прекратили

В палате общин прения о нем.

Акт I, сцена 1, строки 1–5

Одиннадцатым годом правления покойного короля (то есть Генриха IV) был 1410–й; значит, речь идет о событии четырехлетней давности. Билль, который тогда едва не утвердил парламент и теперь снова поставленный на обсуждение, давал королю право секуляризировать (то есть отчуждать в пользу государства) земли, пожалованные церкви.

В Средние века все монархи Западной Европы испытывали такой соблазн. Не говоря об остальном, со временем владения церкви становились все более обширными, поскольку у богатых людей был обычай оставлять церкви часть своего движимого и недвижимого имущества — либо из набожности, либо в расчете, что такие пожертвования помогут им искупить свои грехи и попасть в рай. Пожертвования церковь принимала, но сулить что-то взамен не имела права, поскольку загробная жизнь была не в ее компетенции.

Во владения церкви, не платившей королю налогов, переходило все больше и больше земель, в результате чего налоговое бремя мирян, проживавших на постоянно уменьшавшейся светской территории, неуклонно росло.

Напряжение постоянно увеличивалось, и рано или поздно церкви приходилось расставаться либо с частью своей казны, либо с частью земельных владений. Естественно, церковь всегда протестовала против этого.

Для подавления постоянных восстаний, которые попортили немало крови Генриху IV, требовались деньги. Однако наложить лапу на собственность церкви королю было трудно, поскольку для этого требовалось официальное разрешение парламента, на которое в тогдашних непростых условиях рассчитывать не приходилось.

Когда с приходом к власти нового короля в стране воцарился относительный мир, пришло время снова вернуться к этому вопросу.

«И падшего Адама…»

Оба прелата мрачно соглашаются, что, если парламент примет билль, для церкви это обернется катастрофой. Но как ее избежать?

Чрезвычайно важная деталь: архиепископ Кентерберийский принимает в расчет личность нового короля. Он указывает, что Генрих — вовсе не тот принц Уэльский, которого все считали беспутным шарлатаном. После коронации принц переродился. Архиепископ говорит, что в тот момент,

Как некий ангел, появился разум

И падшего Адама прочь изгнал,

Преображая тело принца в рай…

Акт I, сцена 1, строки 28–30

Одна из наиболее известных библейских легенд рассказывает об Адаме и Еве, проживавших в саду Эдема. Отведав запретный плод, они согрешили, за что и были наказаны (вместе со змеем, который искушал их).

Адама и Еву (видимо, и змея тоже, хотя об этом в Библии не говорится) изгнали из Эдема, который после этого стал настоящим раем. То же самое, пользуясь метафорой архиепископа, произошло с принцем.

И никогда волна прекрасных чувств

Так бурно не смывала злых пороков,

И гидра своеволья никогда

Так быстро недр души не покидала,

Как в этот раз.

Акт I, сцена 1, строки 33–37

Гидра — чудовище из греческих мифов, жившее возле города Аргоса. Это была огромная змея с девятью головами, которые выдыхали яд. На месте отрубленной головы тут же вырастали две новые, а одна из голов была бессмертной.

Гидру убил Геркулес. Для этого понадобилось, чтобы помощник героя прижигал разрубленную шею. А бессмертную голову, все еще шипевшую и плевавшуюся ядом, Геркулес зарыл в землю и положил сверху огромный камень.

Несмотря на подвиг Геркулеса, ужас перед Гидрой был так велик, что люди навсегда сохранили воспоминания о ней и стали называть «многоголовой гидрой» любую неблагоприятную ситуацию, которая с каждой попыткой решить ее только усугубляется.

«Узел гордиев…»

Архиепископ продолжает свою речь, восхваляя не только моральные качества Генриха, но и его ум. Знание королем теологии и военного дела не имеет себе равных. А что касается политики, то

Затроньте с ним политики предмет, -

И узел гордиев быстрей подвязки

Развяжет он.

Акт I, сцена 1, строки 45–48

В драматической истории о гордиевом узле участвует Александр Великий, умение которого решать сложные проблемы позволило ему стать великим завоевателем (см. в гл. 2: «Узел гордиев…»).

Англия могла похвастаться тем, что из правителей нового времени Генрих V больше всех напоминал Александра Великого. Он стал королем в двадцать шесть лет (Александру в этот момент было двадцать один год); он нападал на более многочисленные народы и сражался с более многочисленными армиями в том же стиле (по крайней мере, однажды), в каком это делал Александр. И наконец, Генриху было суждено умереть в тридцать пять лет (Александр умер в тридцать три).

«Ввиду французских дел…»

Епископ Илийский спрашивает, какое это имеет отношение к биллю, и архиепископ Кентерберийский тут же отвечает:

Его величеству я предложил

От имени церковного собора -

Ввиду французских дел, о чем беседу

Я с государем только что имел, -

Внести ему значительную сумму,

Крупнее, чем когда-либо давало

Его предшественникам духовенство.

Акт I, сцена 1, строки 75–81

Короче говоря, умный архиепископ раскусил характер Генриха. Король набожен и не станет без нужды оскорблять церковь. Он стремится к военной славе и будет рад получить благословение церкви на войну с Францией.

Архиепископ должен решить, угодна ли такая война Господу и стоит ли предложить королю деньги на ее ведение. Если эта сумма будет меньше той, которую церкви придется отдать в случае принятия билля, тогда церковь только выиграет. Кроме того, если Генрих получит деньги, не ставя этот вопрос на обсуждение парламента, со всеми вытекающими отсюда неопределенностями и враждебными настроениями, он также не возбудит против себя ожесточенной неприязни всегда могущественной высшей церковной иерархии.

На самом деле современные историки не считают, что епископ Кентерберийский действительно одобрял нападение Генриха на Францию или что глава церкви действительно поощрял развязывание войны, чтобы спасти церковное имущество. Однако Холиншед в своей истории упрекает за это архиепископа Кентерберийского, а Шекспир, найдя это у Холиншеда, принял его точку зрения.

«…Салический закон»

Архиепископ сообщает, что он уже начал объяснять Генриху, почему тот имеет законные права на французский престол, но эти объяснения были прерваны внезапным прибытием посольства из Франции.

Действие перемещается в тронный зал дворца, к Генриху и его Советникам. Выясняется, что перед беседой с французскими послами король хочет поговорить с архиепископом. Предполагается, что от этого разговора будет зависеть его ответ французам. Генрих говорит архиепископу:

Ученый лорд, мы просим разъяснить нам,

Согласно праву и воззреньям церкви,

Препятствует ли нашим притязаньям

На Францию Салический закон.

Акт I, сцена 2, строки 9–12

Архиепископ отвечает:

Притязаньям вашим

Преградой служит лишь один закон, -

Его приписывают Фарамонду:

«In terram Salicam mulieres ne succedant»…

Акт I, сцена 2, строки 35–39

Салический закон (или Салическая правда) сыграл важную роль в возникновении Столетней войны, начатой Эдуардом III в первые годы его правления (что произошло почти за век до описываемых событий). Салическим этот закон назвали потому, что впервые он был принят салическими франками — племенем, жившим на берегах реки Салы (ныне Эйсел), протекающей по территории Голландии и впадающей в залив Эйселмер близ Амстердама.

Это племя стало известным около 420 г. н. э.; согласно легенде, им правил вождь Фарамонд, о котором не сохранилось никаких сведений, кроме имени. Внука Фарамонда звали Меровей. Он правил с 448 по 458 г. и дал свое имя династии, правившей после него, — так называемым Меровингам. Внуком Меровея был Хлодвиг I, который стал вождем салических франков в 481 г. Именно Хлодвиг является первым франкским монархом, существование которого подтверждают исторические источники. К этому времени салические франки занимали небольшую территорию в северо-западной Галлии. При Хлодвиге они вели успешные завоевательные войны и к 511 г., когда Хлодвиг умер, владели почти всей нынешней Францией.

Именно при Хлодвиге были впервые записаны законы франков, получившие название Lex Salique (Салическая правда); среди них был и закон, запрещавший наследование земель по женской линии. При этом права наследования лишалась не только дочь, но и мужские потомки дочери.

На первых порах казалось, что в этом законе идет речь о наследовании не столько титулов, сколько земельных владений, но от него оставался только один шаг до наследования престола. Франция неукоснительно следовала этому правилу четырнадцать веков после смерти Хлодвига. Другими народами могли править королевы, даже выдающиеся (вроде Елизаветы I Английской, Изабеллы Кастильской, Марии-Терезии Австрийской, Екатерины II в России), но во Франции это было невозможно. Более того, с X в. н. э. там не позволялось наследовать престол мужчине, который не мог доказать свое родство с одним из предыдущих королей исключительно по мужской линии; если среди его прямых предков попадалась хотя бы одна женщина, такой кандидат немедленно исключался из списка претендентов на престол.

Таким образом, именно Салический закон мешал Генриху V претендовать на французский трон, поскольку он был потомком дочери французского короля Филиппа IV (правившего с 1285 по 1314 г.).

«Пипин Короткий…»

Архиепископу остается только одно: доказать несостоятельность Салического закона, что он и делает в длиннейшем монологе, заимствованном Шекспиром у Холиншеда.

Во-первых, архиепископ указывает, что земли салических франков являются частью не Франции, а Германии (что в целом верно, поскольку во времена Генриха V Нидерланды действительно принадлежали Германии). Кроме того, он говорит, что Салический закон был принят Карлом Великим через три века после Хлодвига и был назван так в честь недавнего завоевания Карлом земель салических франков. Тут архиепископ несколько увлекается. Салический закон всегда действовал на всей территории, которой правили франкские монархи.

Затем архиепископ продолжает утверждать, что если даже Салический закон и распространяется на Францию, то в нескольких случаях французы сами нарушали его:

…свергший Хильдерика

Пипин Короткий предъявил права

На Франции корону как потомок

Блитхильды, дщери Лотаря законной.

Акт I, сцена 2, строки 65–68

К 638 г. династия Меровингов, являвшихся наследниками Хлодвига по крови и варварскому праву, совершенно выродилась. Корона то и дело переходила от одного недолговечного наследника к другому, не имевшему ни возможности, ни желания править и находившемуся под влиянием того или иного энергичного вельможи, который называл себя мажордомом, то есть управляющим дворцовым хозяйством, или министром двора.

В 741 г. мажордомом стал Пипин Короткий и возвел на трон последнего марионеточного короля из династии Меровингов, которого звали Хильдериком III (а иногда — Хильдериком Глупым).

Пипину надоело исполнять обязанности короля, не имея титула, и он убедил папу римского передать ему корону официально. Таким образом, в 751 г. Хильдерик с папского благословения был низложен, и мажордом Пипин стал французским королем Пипином I. Новую династию в честь отца Пипина Карла (или, по-латыни, Carolus) назвали Каролингами.

Для усиления законности его власти в глазах народа, которым два с половиной века правили Меровинги, Пипин возвел свою родословную к предыдущему королю Лотарю (которых в династии Меровингов было целых четыре) по женской линии. Сделать это было нетрудно, поскольку родословную по женской линии вели кое-как и ее ничего не стоило подделать.

Впрочем, являлся ли Пипин потомком Меровингов или нет, никакого значения не имело. Главным было то, что его признал папа, а по средневековым представлениям ничего другого и не требовалось. С практической точки зрения это означало, что новую династию начали, обойдя Салический закон.

Однако, как только Пипин стал королем, его наследники стали строгими блюстителями этого закона. Подобно Меровингам, которые наследовали трон исключительно по мужской линии начиная с Фарамонда, Каролинги наследовали трон по мужской линии начиная с Пипина.

Таким образом, ссылка архиепископа на Пипина как на прецедент нарушения Салического закона беспочвенна.

«Гуго Капет…»

Затем ученый архиепископ переходит к следующему прецеденту:

Гуго Капет, похитивший корону

У Карла Лотарингского, что был

Карла Великого прямым потомком…

Акт I, сцена 2, строки 69-71

Перед нами еще один случай нарушения законного престолонаследия.

Каролинги, ведшие родословную от Пипина, достигли пика славы при сыне Пипина Карле Великом (Шарлемане), но вскоре тоже выродились, и Францией начали править короли либо слишком юные, либо слишком бездарные (либо обладавшие обоими качествами). Последний из них, Людовик V (он же Луи Бездельник), умер в 986 г.

Единственным Каролингом, бывшим наследником Пипина Короткого по мужской линии, к тому времени оставался только Карл Лотарингский, дядя Людовика. Однако Карл Лотарингский правил герцогством, которое подчинялось германскому императору, а потому французская знать и слышать о нем не хотела. Пэры Франции решили выбрать короля из собственных рядов.

В то время наиболее могущественным из них был Гуго Капет. Капет сумел уговорить архиепископа Реймсского, высшего церковного иерарха во Франции, короновать его; впоследствии папа признал Капета законным королем.

«От Лингарды…»

Архиепископ Кентерберийский указывает, что Гуго Капет претендовал на родство с Каролингами по женской линии. По его словам, Капет

…стал производить свой род

(Хотя неверно в корне) от Лингарды -

От Карломана дочери и внучки

Людовика, что сыном был родным

Карла Великого.

Акт I, сцена 2, строки 74-77

Здесь Шекспир говорит о Шарлемане (Карломане) и Карле Великом так, словно это были два разных человека.

Карломан (который в этой части монолога назван отцом Лингарды) — на самом деле Карл Лысый, правивший на территории Франции с 840 по 877 г. Он был сыном императора Людовика (в исторических источниках называемого Людовиком Благочестивым) и внуком Карла Великого, настоящего Шарлеманя.

Здесь архиепископ принимает всерьез явную фальшивку, с помощью которой Гуго Капет пытался доказать свою кровную связь с Каролингами. На самом деле Капет (как и Пипин) получил корону и титул благодаря церкви, а не родословной.

«…Людовику Десятому»

Затем архиепископ указывает:

Вот почему

Покоя не было на гордом троне

Потомку узурпатора Капета,

Людовику Десятому, пока он

Не доказал, что род его от бабки,

Прекрасной королевы Изабеллы,

Восходит к королеве Эрменгарде,

Что Карлом Лотарингским рождена.

Акт I, сцена 2, строки 77–83

аз5973

Людовик X заимствован Шекспиром у Холиншеда, который говорит, что этого Людовика также называли Святым; конечно, на самом деле имеется в виду Людовик IX. Претендовал ли Людовик IX на родство с Каролингами по женской линии, не имеет никакого значения. Его право на трон основано на происхождении по прямой мужской линии от Гуго Капета, получившего благословение церкви.

Кроме того, приведенная Холиншедом версия едва ли правдива. У Людовика не было бабки по имени Изабелла. Его бабушкой по отцовской линии была Елизавета Энольская, а по материнской — Беренгуэла Кастильская.

Архиепископ заключает, что, поскольку французские короли дважды наследовали трон по женской линии (Пипин и Гуго Капет), они не имеют права препятствовать требованиям Генриха V только на том основании, что он является потомком Капетингов по женской линии.

Конечно, это не имеет ничего общего с французской точкой зрения на престолонаследие. Во время правления династии Меровингов наследование осуществлялось только по мужской линии; то же самое было и при Каролингах.

Если считать Гуго Капета законным королем Франции на основании благословения папы и начинать династию с него, то получится, что наследование по мужской линии не прерывалось более трех веков. В течение одиннадцати поколений каждому королю наследовал его старший сын: за Гуго Капетом шли Роберт (Робер) И, Генрих (Анри) I, Филипп I, Людовик VI, Людовик VII (см. гл. 5 «Король Иоанн»), Филипп II (см. там же), Людовик VIII (см. в гл. 5: «…Людовику-дофину»), Людовик IX, Филипп III, Филипп IV и Людовик X соответственно.

В 1316 г. Людовик X умер, и цепочка прервалась. Его сын Иоанн (Жан) умер на несколько месяцев ранее отца, не оставив наследников, и Людовика пережила его единственная дочь.

Трон унаследовал младший брат Людовика, второй сын Филиппа IV, ставший Филиппом V. Он правил шесть лет и умер в 1322 г., оставив после себя лишь двух дочерей. Поэтому трон унаследовал его младший брат, третий сын Филиппа IV, также правивший шесть лет под именем Карл (Шарль) IV и умерший в 1328 г., оставив единственную дочь.

Четвертого сына у Филиппа IV не оказалось. Конечно, у Карла IV была дочь Изабелла. По английскому обычаю она стала бы королевой, а затем трон унаследовал бы ее сын. Однако у французов это было запрещено Салическим законом.

аз5974

Поэтому, когда линия сыновей Филиппа IV угасла, французы обратились к линии младшего брата последнего. Этим младшим братом был Карл (Шарль), граф Валуа, умерший в 1325 г., но оставивший после себя сына Филиппа.

Именно этот Филипп Валуа (см. генеалогическое древо на с. 264) и унаследовал в 1328 г. французский трон, став королем Филиппом VI. Он был внуком Филиппа III и вел свою родословную от Гуго Капета через десять поколений только мужских предков.

А что стало с Изабеллой, дочерью Филиппа VI? Она вышла замуж за короля Эдуарда II Английского, а ее сыном стал знаменитый Эдуард III, унаследовавший английский трон в 1327 г.

Если Филипп VI был внуком Филиппа III, то Эдуард III приходился внуком Филиппу IV, более позднему королю.

«…Книге Числ»

Но Генриху мало юридических казусов; тогда архиепископ принимается цитировать закон Божий. Он говорит:

Написано в священной Книге Числ,

Что если сын умрет, то переходит

Наследство к дочери.

Акт I, сцена 2, строки 98–100

Это ссылка на Четвертую книгу Моисееву, которая гласит: «…если кто умрет, не имея у себя сына, то передавайте удел его дочери его» (Числ., 27: 9).

На мощных предков обратите взор;

И на могиле прадеда-героя,

Вам давшего на Францию права,

Его бесстрашный дух вы призовите

И деда, Принца Черного Эдварда,

Который, разгромив войска французов,

Трагедию на славу разыграл,

В то время как отец его могучий

С холма взирал с улыбкою, как львенок

Ручьями проливал французов кровь.

Акт I, сцена 2, строки 103–109

Прелат имеет в виду битву при Креси, когда Эдуард III был так уверен в победе, что отказался послать подкрепление сыну, Черному принцу, зная, что мальчик может сам позаботиться о себе.

Напоминая Генриху о самом славном эпизоде (по меркам того времени), архиепископ пытается пробудить в короле воинский дух. Но

Генрих проявляет странную нерешительность, и придворным приходится воодушевлять его. Можно предположить, что Шекспир преднамеренно изобразил нежелание короля начинать войну, наделив его собственным отвращением к этой кровавой бойне.

Если бы мы имели дело с реальностью, а не с фантазией, то предположили бы, что мысли Генриха заняты не войной, а чем-то другим.

Может быть, слова архиепископа заставили короля вспомнить о существовании Эдмунда Мортимера, пятого графа Марча, который приходился Эдуарду III праправнуком от третьего сына, в то время как сам Генрих являлся правнуком Эдуарда только от четвертого сына?

Правда, Эдмунд Марч являлся наследником только по женской линии (он приходился внуком дочери этого третьего сына), но, поскольку Англия не признавала Салического закона, а наследник по женской линии Генрих сам претендовал на французский трон и готов был ради этого начать войну, он не мог отрицать, что у Марча больше прав как на английский, так и на французский престол.

Преимущественное право Марча на английскую корону косвенно признавал и Генрих IV, державший графа под почетным домашним арестом в течение всего своего царствования; именно это преимущественное право было одной из причин восстания Хотспера.

Став королем, Генрих V чувствовал себя увереннее, чем отец. Он освободил Марча, но продолжал внимательно следить за ним.

В этой пьесе сомнительность прав Генриха V (как и его отца) на престол не подчркивается. Главный упор делается на войну во Франции и одержанную там блестящую победу. Но в последующие десятилетия вопрос о нарушении порядка престолонаследия возник вновь, что и отражено в исторических хрониках Шекспира, посвященных этому периоду.

«Все братья-короли…»

Придворные поддерживают предложение архиепископа. Первым высказывается герцог Эксетер:

Все братья-короли, земли владыки,

Ждут с нетерпеньем, чтоб восстали вы…

Акт I, сцена 2, строки 122–123

Эксетер — это Томас Бофорт, третий (и младший) сын Джона Гонта от его любовницы Катерины Суинфорд. Поскольку Джон Гонт — дед Генриха V, то Эксетер приходится королю дядей. По рождению Эксетер был бастардом, но в конце концов Джон Гонт женился на Катерине и в 1397 г., за два года до смерти, добился признания нажитых с нею детей законными. Претендовать на престол, унаследованный старшим сыном Гонта от первого брака Генри Болингброком, они не могли, но все имели громкие титулы и занимали высокие посты.

Впрочем, здесь Шекспир (следуя за Холиншедом) немного торопится: в то время Томас Бофорт был всего-навсего графом Дорсетом. Герцогом Эксетером он стал лишь через два года, в 1416 г.

«Все знают, государь, что есть у вас и сила и права…»

Ему вторит граф Уэстморленд:

Все знают, государь, что есть у вас

И сила и права…

Акт I, сцена 2, строка 125

Уэстморленд играл важную роль в двух предыдущих пьесах, поскольку был главнокомандующим Генриха IV. Вторым браком он женат на Джоанне Бофорт, сестре Томаса, а потому также приходится королю дядей. В настоящее время и ему, и Эксетеру около пятидесяти.

«Короля шотландцев…»

Однако король Генрих еще не готов приступить к действию. Остается нерешенным вопрос с Шотландией. Со времен Эдуарда I (деда Эдуарда III) Англия находится в состоянии непрерывной войны с Шотландией, которая длится уже больше века, поскольку шотландцы постоянно получают помощь от французов. Как только у Англии возникают другие проблемы (например, война с Францией или внутренние междоусобицы), скотты тут же вторгаются в ее северные графства.

Генрих говорит об этом, но архиепископ, который не хочет, чтобы король отказался от похода во Францию, презрительно отметает угрозу с севера. Он доказывает, что Англия сумеет постоять за себя:

Когда все рыцарство ушло сражаться

Во Францию, то горькая вдова

Не только защитить себя сумела,

Но захватила короля шотландцев,

Как зверя, и во Францию послала,

Эдварда новым лавром увенчав…

Акт I, сцена 2, строки 157–162

Речь идет о событиях первых лет правления Эдуарда III. В 1329 г., через два года после воцарения Эдуарда, шотландским королем стал Давид Брюс, правивший под именем Давида II. В то время ему было всего пять лет. Король Эдуард, поддерживавший другого кандидата на престол (который мог бы стать английской марионеткой), был очень недоволен этим.

Чтобы посадить на трон своего ставленника, он послал в Шотландию войско. 19 июля 1333 г. две армии встретились у Халидон-Холл, неподалеку от побережья Северного моря, на восточном конце границы двух государств. Англичане имели лучников, которых у шотландцев не было. Когда скотты устремились в безрассудную атаку и обнаружили себя, англичане расстреляли их с дальней дистанции и одержали такую же решительную победу, какую семьдесят лет спустя одержал Хотспер в битве при расположенном неподалеку Холмдоне.

Верные сторонники переправили юного короля Давида, в ту пору девятилетнего, во Францию. Он прожил при дворе короля Филиппа VI семь лет и вернулся в Шотландию только в 1341 г.

В 1346 г. Эдуард III повел армию во Францию. На первых порах казалось, что он вот-вот потерпит поражение и армия будет разгромлена. Давид II воспользовался удобным моментом и повел на Англию большое войско. Шотландцы проникли в глубь страны на 70 миль (112 км) от границы и дошли почти до Дарема. Там, в местности под названием Невиллс-Кросс, 17 октября 1346 г. состоялось сражение скоттов с англичанами, закончившееся для скоттов так же плачевно, как и предыдущее: английские лучники вновь перестреляли шотландскую конницу. Давид II был взят в плен и провел в английской тюрьме десять лет.

В пьесе архиепископ объединяет два этих события в одно. Давид бежал во Францию после первой битвы, а был взят в плен после второй, однако у прелата получается, что пленного короля отправили к Эдуарду во Францию. Тем не менее архиепископу удается добиться желаемого: он рассеивает сомнения Генриха, опасающегося угрозы с севера, и благословляет его на экспедицию во Францию.

«…Не королем»

Теперь Генрих может принять французов. Входят послы, и он обращается к ним со следующими словами:

Теперь готовы мы принять привет,

Что нам дарит дофин, кузен прекрасный;

Ведь вы им посланы, не королем.

Акт I, сцена 2, строки 234–236

Королем Франции в то время был Карл VI. Он правил целое поколение, потому что занял престол в 1380 г., будучи двенадцатилетним мальчиком. Карл VI был правнуком того самого Филиппа VI, главным противником которого являлся Эдуард III, прадед Генриха V.

Карл VI царствовал в период правления Ричарда II и Генриха IV. За это время Франция могла бы совершенно оправиться от ран, нанесенных ей Эдуардом III и Черным принцем, если бы не внезапная катастрофа.

В апреле 1392 г. Карл VI заболел лихорадкой, сопровождавшейся конвульсиями, и в результате повреждения мозга стал душевнобольным. С тех пор до конца жизни (то есть в течение тридцати лет) приступы буйного помешательства перемежались у него периодами относительного просветления. Его прозвали Карлом Безумным. Поскольку править он не мог, это делали за него другие. В это время во Франции тоже шла многолетняя гражданская война, так что для вторжения Генриха сложилась благоприятная ситуация.

Следует заметить, что хаос и анархия, царившие во Франции, были для короля более убедительным аргументом, чем доводы архиепископа.

В пьесе впрямую не говорится о безумии французского короля (возможно, потому, что английские монархи эпохи Шекспира были его потомками; королева Елизавета I приходилась Карлу прапраправнучкой). Тем не менее упоминание о том, что послов прислал дофин, а не король, — косвенное указание на неспособность Карла править страной самостоятельно.

Наиболее знаменитый дофин этого периода французской истории — тот, чьей сподвижницей являлась Жанна д’Арк. Но это произойдет только через пятнадцать лет. Того дофина звали Карлом; в «Генрихе V» речь идет о совсем другом человеке.

Дофина, направившего послов к Генриху, зовут Людовиком (Луи). Он — старший сын Карла VI и в списке действующих лиц значится как «Луи, дофин».

«Буйства дней былых…»

Видимо, дофин Луи прислал ответ на требование Генриха передать Англии провинции, которые после одержанных Эдуардом III великих побед отошли к Англии, но после беспорядков, сопровождавших правление Ричарда II и Генриха IV, были постепенно утрачены. Это требование не означало, что Генрих V планирует вторжение; оно было лишь напоминанием о том, что он не отказался от этих земель и оставляет за собой право на свободу действий.

Во всяком случае, дофин воспринял это требование именно так. Он мог решить, что Генрих все тот же принц Хэл, искатель удовольствий, и не станет развязывать трудную французскую кампанию. Стремясь подчеркнуть свое презрение к новому королю, дофин послал ему в подарок теннисные мячи. Это означало, что Генриху следует забавляться играми и забыть о Франции.

Генрих прекрасно понимает намек дофина и говорит:

Мы видим:

На буйства дней былых он намекает,

Не зная, что из них мы извлекли.

Акт I, сцена 2, строки 266–268

Затем Генрих обещает ответить на теннисные мячи пушечными ядрами и наконец принимает решение начать войну.

«Три подлеца…»

Второй акт начинается выходом на сцену пролога, теперь названного хором. Хор будет появляться перед началом каждого акта и сообщать публике то, что она должна знать.

Хор описывает Англию, готовящуюся к войне, и Францию, которая пытается предотвратить вторжение, разжигая новую гражданскую войну в Англии из-за порядка престолонаследия. Кроме того, французы пытаются организовать убийство короля Генриха. Хор так излагает ситуацию, сложившуюся в Англии перед экспедицией Генриха V:

Но вот вина твоя: нашел француз

В тебе гнездо пустых сердец и тщится

Их гнусными червонцами набить.

Три подлеца: один — граф Ричард Кембридж,

Другой — лорд Генри Скруп Мешемский, третий -

Сэр Томас Грей, нортемберлендский рыцарь,

Продав себя (о, страшная вина!),

Вступили в заговор с врагом трусливым.

Коль сдержит слово яд и преступленье,

От их руки падет краса монархов…

Акт II, пролог, строки 22–28

Кто эти люди?

Ричард, граф Кембридж — младший сын Эдмунда, герцога Йоркского, с которым мы знакомы по «Ричарду II», беспомощного дяди тогдашнего короля. Следовательно, Ричард Кембридж — младший брат Омерля, друга Ричарда II и участника заговора против Генриха IV, который только что стал королем.

В наказание за слишком долгую дружбу с Ричардом II Омерля лишили герцогского достоинства, оставив ему лишь титул графа Ретленда. Однако, когда в 1402 г. старый Эдмунд Йорк умер (именно в этом году начинается действие первой части «Генриха IV»), Ретленду позволили унаследовать отцовский титул и доходы, после чего он стал герцогом Йоркским. Кроме того, он был графом Кембриджем, но еще до начала пьесы «Генрих V» уступил этот титул младшему брату, ставшему Ричардом, графом Кембриджем.

У Ричарда Кембриджа были основательные причины желать смерти Генриху V; никакого французского золота для этого не требовалось. Ричард был женат на Анне Мортимер, младшей сестре пресловутого Эдмунда Мортимера, пятого графа Марча. Именно Эдмунд Марч был «законным» королем; если бы Генрих V умер бездетным (а в ту пору он не был женат), то престол, скорее всего, достался бы Эдмунду. Если бы Эдмунд умер, не оставив наследников (а так и случилось), то следующей по очереди была бы сестра Эдмунда Анна, приходившаяся Кембриджу женой, а после нее трон унаследовал бы сын Ричарда. (Следует напомнить, что в свое время сын Ричарда предъявит права на престол, а внук Ричарда в один прекрасный день действительно получит корону.)

Таким образом, свара из-за престолонаследия, начавшаяся после свержения Ричарда II, продолжалась и в царствование Генриха V.

Что же касается лорда Генри Скрупа Мешемского, то у него были личные причины ненавидеть Генриха V. Его дядя Ричард был архиепископом Йоркским, поднявшим восстание против Генриха IV; после подавления восстания его казнили. Эта история рассказана во второй части «Генриха IV». А троюродный брат Скрупа Мешемского был тем самым графом Уилтширом, которого Генри Болингброк казнил, едва успев стать Генрихом IV (см. в гл. 6: «К графу Уильтширу…»). Таким образом, Скрупы имели причину ненавидеть отца короля, но отплатить решили сыну.

Третий заговорщик — сэр Томас Грей — фигура второстепенная, но любопытно, что он родом из Нортумберленда, вотчины Перси, которые дважды восставали против Генриха IV.

«…Лейтенант Бардольф»

Однако второй акт начинается не с короля и не с заговора против него. Сначала идет вставная сцена в Лондоне с участием персонажей, с которыми король проводил время, будучи принцем Уэльским.

Встречаются два таких персонажа, и один говорит другому:

Здорово, капрал Ним.

Акт II, сцена 1, строка 1

Это Ним из «Виндзорских насмешниц» с его «нравом», темными намеками и потугами на отчаянную храбрость. Мы не можем сказать, где он появляется впервые — здесь или в «Виндзорских насмешницах» — и из какой пьесы он перекочевал. Все зависит от того, какая пьеса была написана раньше, а единого мнения на этот счет нет.

Ним отвечает:

Доброго утра, лейтенант Бардольф.

Акт II, сцена 1, строка 2

Бардольф (видимо, получивший повышение, потому что во второй части «Генриха IV» он был всего лишь капралом) замечателен тем, что участвует в целых четырех шекспировских пьесах: двух частях «Генриха IV», «Генрихе V» и «Виндзорских насмешницах».

Остальные члены группы этим похвастаться не могут. Пистоля нет в первой части «Генриха IV», принца Хэла нет в «Виндзорских насмешницах», Фальстафа нет в «Генрихе V» и так далее. Миссис Куикли тоже присутствует во всех четырех пьесах, но персонаж «Виндзорских насмешниц» сильно отличается от персонажа трех остальных, в то время как Бардольф всюду узнаваем.

Сразу выясняется, что Ним враждует с Пистолем, потому что тот женился на миссис Куикли, которая раньше была обручена с Нимом.

Ним изрыгает страшные угрозы, но, когда на сцене появляются новобрачные, враги обмениваются цветистыми ругательствами, однако до драки дело не доходит. Правда, Пистоль и Ним вытаскивают шпаги, но, когда Бардольф грозит убить первого, кто сдвинется с места, вкладывают их в ножны с явным облегчением.

«Он совсем расхворался…»

Но где же Фальстаф?

На сцену выходит его паж и сообщает новости. Это тот самый паж, который сопровождал Фальстафа в начале второй части «Генриха IV». Видимо, тот же паж участвовал и в «Виндзорских насмешницах». Во второй части «Генриха IV» его реплики озаглавлены «Паж», в «Виндзорских насмешницах» — «Робин», а в «Генрихе V» — «Мальчик».

Мальчик говорит:

Хозяин Пистоль, идите скорей к моему господину, и вы, хозяйка, тоже. Он совсем расхворался и хочет лечь в постель.

Акт II, сцена 1, строки 84–86

Миссис Куикли, чьи реплики в этой пьесе принадлежат трактирщице, с тревогой отвечает:

Честное слово, не сегодня завтра он станет колбасой для ворон. Король разбил ему сердце.

Акт II, сцена 1, строки 90–91

В конце второй части «Генриха IV» актер, игравший роль Эпилога, обещал, что Фальстаф появится в новой пьесе, но затем Шекспир явно передумал. Может быть, к тому времени «Виндзорские насмешницы» уже были написаны и на Шекспира так повлияла неудачная попытка передать характер главного героя?

«…Предателям доверился»

Но о судьбе Фальстафа мы узнаем позже. Действие перемещается в Саутгемптон, где собирается войско короля. Саутгемптон находится в центре южного побережья Англии; остров Уайт прикрывает его от бурь и нападений врага. Предатели, которых возглавляет Ричард Кембридж, собираются убить короля еще до того, как начнется посадка на корабли. Впрочем, заговор уже раскрыт, но Генрих медлит, собираясь нанести убийственный упреждающий удар. Однако это рискованно, и его приближенные нервничают.

Бедфорд говорит:

Скажу, как перед Богом: наш король

Предателям доверился беспечно.

Акт II, сцена 2, строка 1

Бедфорд — третий сын Генриха IV, один из младших братьев Генриха V. Он участвует во второй части «Генриха IV» под именем Джон Ланкастерский. Однако в 1414 г. король Генрих, готовясь к французской кампании, пожаловал приближенным новые титулы, и Джон стал герцогом Бедфордом.

«…Что ложе с ним делил»

Приближенных короля изумляет самоуверенность заговорщиков и их способность сохранять личину преданности. Более того, один из них отплатил Генриху черной неблагодарностью, поскольку Эксетер говорит:

Как! Человек, что ложе с ним делил

И милостями был осыпан щедро,

Подкуплен недругами и задумал

Предательски монарха умертвить!

Акт II, сцена 2, строки 8-11

Речь идет о Генри Скрупе Мешемском, который был близким другом короля, являлся его казначеем и выполнял отдельные дипломатические поручения. То, что Скруп Мешемский, два близких родственника которого были казнены, дружит с королем, способно вызвать удивление. Однако следует учитывать особенности эпохи. В дни, когда должностными лицами короля были представители узкого круга семейств, постоянно роднившихся друг с другом, было невозможно найти среди них человека, чьи родственники не были бы наказаны, понижены в звании, сосланы или казнены королем или его предшественником.

Упоминание о французском золоте подтверждает слова Хора. Но на самом деле заговор был составлен в пользу Мортимеров; если его участники и получали французские деньги, то они лишь следовали примеру Болингброка, восстание которого против Ричарда II также финансировали французы. Если бы Болингброк (будущий Генрих IV) потерпел неудачу, его тоже обвинили бы в продажности. В случае победы фракции Мортимера над Генрихом IV или Генрихом V не всплыло бы обвинение, что ее члены подкуплены иностранцами. Не следует забывать, что историю всегда пишут победители.

«Как лев…»

Король Генрих расставляет ловушку. Он заставляет лицемеров демонстрировать сверхпреданность и требовать сурового наказания для какого-то мелкого хулигана, который спьяну выкрикивал в адрес короля угрозы. Затем Генрих величественно обличает лицемеров; те приходят в ужас и тут же сознаются в заговоре. Король красноречиво стыдит их, но самые горькие слова приберегает для закадычного друга и наперсника Скрупа Мешемского:

И если демон, соблазнитель твой,

Весь мир пройдет, как лев, ища добычу, -

Вернувшись в Тартар, скажет он собратьям:

«Ничьей души отныне не пленить

Мне так легко, как этого британца».

Акт II, сцена 2, строки 121–125

Конечно, демон — это Сатана, «львиная походка» которого — цитата из Первого послания Петра: «…противник ваш диавол ходит как рыкающий лев, ища кого поглотить» (5: 8).

Тартар в греческой мифологии — подземный мир, где мучаются души умерших.

Приказав казнить изменников в назидание другим, король Генрих V готов отплыть. 11 августа 1415 г. английские корабли поднимают паруса. В последней строчке этой сцены король говорит, что готов поставить на карту все, чтобы сорвать банк:

Пускай лишусь я английского трона,

Коль не надену Франции корону.

Акт II, сцена 2, строка 194

«…До Стенса»

Члены компании Фальстафа тоже отправляются на войну, и миссис Куикли выражает желание сопровождать Пистоля хотя бы часть пути. Она говорит:

Прошу тебя, сахарный ты мой муженек, позволь мне проводить тебя до Стенса.

Акт II, сцена 3, строки 1–2

Стейнс[151] — городок, находящийся примерно в 20 милях (32 км) от центра Лондона по направлению к Саутгемптону.

«В лоне Артуровом…»

Но Пистоль в траурном настроении, потому что Фальстаф умер. Он искренне скорбит, и никакие напыщенные фразы не могут заглушить его горя. Что же касается Бардольфа, то он выражает свое горе очень простодушно; это доказывает, что Фальстаф умел внушать людям любовь, несмотря на все свои недостатки. Бардольф говорит:

Хотел бы я быть с ним, где бы он ни был сейчас, на небесах или в аду.

Акт II, сцена 3, строки 7–8

Трактирщица Куикли с жаром возражает, что Фальстаф не может попасть в ад. Она говорит:

Нет, он наверняка не в аду, а в лоне Артуровом…

Акт II, сцена 3, строки 9–10

Конечно, фраза «в лоне Артуровом» — это ошибка наивной трактирщицы, исказившей выражение «на лоне Авраама» (см. в гл. 6: «…На лоне Авраама!»). Не слишком образованные англичане знали только одного великого героя прошлого — короля Артура — и путали его со всеми выдающимися людьми прошедших веков.

«…О вавилонской блуднице»

Об умершем Фальстафе горюют только его друзья из простонародья, а его принц Хэл, ставший великим королем, отправляется на великие свершения.

Трактирщицу Куикли спрашивают, как умер Фальстаф, и она, в частности, говорит:

Да, случалось, он затрагивал женщин; но ведь он был ревматик (распутник?) и все толковал о вавилонской блуднице.

Акт II, сцена 3, строки 38–40

Выражение «вавилонская блудница» должно было вызывать у шекспировской публики смех: недалекая миссис Куикли считает эту особу женщиной (возможно, легкого поведения), которую Фальстаф знал, а она нет.

На самом деле это цитата из Откровения Иоанна Богослова (Апокалипсиса): «И жена облачена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее. / И на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным» (17: 4–5).

Это символическое видение, называющееся «вавилонская блудница», во время написания Откровения означало державный Рим. Римские власти преследовали первых христиан, и упоминать их не следовало из страха перед репрессиями, но обличать Вавилон (где когда-то томились в плену древние евреи) не возбранялось, хотя аналогия была достаточно прозрачной.

Протестанты XVI в., восставшие против Римско-католической церкви и особенно против верховной власти папы, быстро поняли, что любое упоминание о Риме — удобный способ опорочить папство. Поэтому фраза миссис Куикли о вавилонской блуднице заставляла образованных людей смеяться не только над святой простотой трактирщицы, но и над чересчур рьяными протестантами.

«…Орлеанский»

В следующей сцене впервые появляется французский король. Карл VI (безумие которого никак не проявляется) обеспокоен известием о вторжении англичан. Уверенный в том, что Франция готова к войне, он распределяет обязанности между пэрами:

Вы, герцоги Беррийский и Бретонский,

Брабантский, Орлеанский, двиньтесь в путь…

Акт II, сцена 4, строки 4–5

Самый известный из названных лиц герцог Орлеанский; именно он был причиной катастроф, последовавших за безумием Карла VI и давших англичанам возможность вторгнуться на континент. У Карла был младший брат, Людовик, человек честолюбивый, но недалекий. В 1392 г. он стал герцогом Орлеанским; примерно в это время король ощутил первый приступ безумия. Кому-то следовало взять на себя управление государством, а кто подходит для этой роли лучше, чем брат короля? Во всяком случае, так думал сам Людовик.

Но остальные думали иначе. У Карла VI был дядя Филипп, младший из троих братьев предыдущего короля Карла V. Став королем, Карл V сделал Филиппа герцогом Бургундским; этот герцог был известен под именем Филипп Смелый.

Филипп пережил своего царственного брата (с которым прекрасно ладил). Когда Карл VI был еще слишком мал, чтобы править страной, реальную власть осуществляли Филипп и его братья. Поскольку французский король сошел с ума и снова превратился в ребенка, Филипп решил, что имеет право вернуться к своим прежним обязанностям регента.

В результате Франция раскололась на два лагеря, одни поддерживали младшего брата короля, Людовика Орлеанского, а другие — дядю короля, Филиппа Бургундского. В 1401 г. вражда двух лагерей достигла апогея. Страна балансировала на грани гражданской войны; чаша весов склонилась в сторону Филиппа.

Однако в 1403 г. Филипп умер, и титул герцога Бургундского перешел к его сыну Иоанну (Жану), которого прозвали Жаном Бесстрашным. Он приходился Людовику (Луи) Орлеанскому двоюродным братом. Людовик Орлеанский воспользовался смертью Филиппа и захватил не только власть в стране, но и получил опеку над дофином. Он пытался завоевать популярность своими нападками на Англию, которой в то время правил Генрих IV (занятый сложными отношениями с Перси). Естественно, Жан Бесстрашный выступил против Людовика Орлеанского, ратуя за улучшение отношений с Англией. 20 ноября 1407 г. два вождя заключили что-то вроде перемирия, но через три дня (23 ноября) Людовик Орлеанский был убит бандитами, которых нанял Жан Бесстрашный.

Если Жан рассчитывал таким образом получить власть над страной, то он просчитался. После этого началась гражданская война.

Людовик Орлеанский оставил после себя сына и наследника Карла (Шарля), который теперь стал герцогом Орлеанским. Хотя тогда Карлу было всего тринадцать лет, годом раньше он успел жениться, причем не на ком-нибудь, а на хорошо знакомой нам Изабелле, вдове Ричарда II Английского. Она была дочерью Карла VI, а потому приходилась двоюродной сестрой своему новому мужу. Изабелла была старше супруга на пять лет и умерла в 1409 г. Новый герцог Орлеанский нуждался в помощи и вскоре получил ее от богатого и влиятельного Бернара VII, графа Арманьяка. В 1410 г. дочь графа Бонна стала второй женой Шарля. Впоследствии партию сторонников герцога Орлеанского прозвали арманьяками, а когда в 1413 г. королем Англии стал Генрих V, в стране вовсю полыхала гражданская война между арманьяками и бургиньонами.

В 1414 г. временно верх одержали арманьяки и официально осудили убийство Людовика Орлеанского, скончавшегося семь лет назад. После этого Жан Бесстрашный обнаружил, что он практически лишился власти. В дальнейших событиях, которые не заставили себя ждать, разгневанный Жан и Бургундия, которой он управлял (она составляла значительную часть Франции), сохраняли принципиальный нейтралитет. Генриху V, когда он высадился во Франции, предстояло сражаться только с арманьяками; при этом им приходилось все время оглядываться назад, опасаясь удара в спину от бургиньонов.

Именно этому Карлу Орлеанскому, возглавлявшему партию арманьяков, король поручает организовать оборону; именно ему предстояло стать одним из вождей той армии, которая должна была противостоять Генриху V. Карл (Шарль) Орлеанский был бездарным полководцем, но, как ни странно, хорошим поэтом; некоторые даже считали его последним трубадуром.

Остальные лица, упомянутые королем, — это Жан, герцог Беррийский, старший брат Филиппа Храброго и последний из дядьев безумного короля Карла VI. В то время ему было семьдесят четыре года; он проживал в роскоши за счет крестьян, которых обложил непосильными налогами; в конце концов крестьяне, доведенные до отчаяния, взбунтовались. В войне между арманьяками и бургиньонами Жан Беррийский пытался играть роль посредника (за четверть века до того в Англии такую же роль пытался сыграть Джон Гонт, см. в гл. 6: «Джон Гонт…»). Однако он не добился успеха (как и Гонт); в конце концов Жану Беррийскому пришлось перейти на сторону арманьяков. Однако преклонный возраст мешал ему действовать активно (к чему он, впрочем, и не слишком стремился).

Пятым герцогом Бретонским был Жан Доблестный. Он являлся сторонником Филиппа Смелого, но после убийства Людовика Орлеанского порвал с бургиньонами. Хотя формально он перешел на сторону арманьяков, однако делал все, чтобы сохранить традиционный бретонский нейтралитет в войне между Англией и Францией. Его отряды появлялись на поле боя слишком поздно, после окончания сражения с Генрихом V, причем складывалось впечатление, что эти опоздания были преднамеренными.

Герцога Брабантского звали Антонием; он был родным братом вождя бургундцев Жана Бесстрашного, так что ожидать от брабантца решительных действий против англичан не приходилось.

Получается, что из четырех упомянутых герцогов оказать серьезное сопротивление Генриху V мог только Шарль Орлеанский, но, как уже говорилось выше, он был бездарным полководцем.

«…Римлянина Брута»

Поскольку Шекспир был ярым патриотом Англии, следовало ожидать, что он преувеличит страх французов перед вторжением англичан. Однако у французов действительно были серьезные основания бояться этого вторжения. Хотя Англия была намного меньше, беднее и малочисленнее, но в то время во Франции царил хаос; кроме того, там еще не забыли горечь поражений при Креси и Пуатье, которые французы потерпели семьдесят лет назад.

Французский король напоминает об этих битвах, но дофин Луи отметает страхи отца и говорит, что английский король Генрих V — никчемная личность и занят только удовольствиями.

Ему резко возражает человек, названный в списке действующих лиц коннетаблем Франции. Он говорит о короле Генрихе:

И вы поймете: буйство юных дней

Повадкой было римлянина Брута,

Что прикрывал свой ум безумья маской…

Акт II, сцена 4, строки 36–38

Римлянин Брут — это Луций Юний Брут, живший в Древнем Риме в эпоху, описанную в пьесе У. Шекспира «Лукреция», и скрывавший свой острый ум под личиной глупости.

Но кто этот коннетабль и что означает его титул?

Это французское слово происходит от латинского comes stabuli (смотритель конюшен). В эпоху, когда главной воинской силой были рыцари в тяжелых доспехах, к состоянию лошадей относились с повышенным вниманием. Сначала коннетаблем называли главного конюха, затем — командира кавалерии, а в конце концов — командующего армией.

Во Франции это был высший военный титул, означавший главнокомандующего всей французской армией. В то время этот пост занимал Шарль д’Альбре.

Беседу французов прерывает прибытие из Англии герцога Эксетера; он доставляет требование, чтобы Карл VI передал корону Генриху V. Карл не дает немедленного ответа и просит время на раздумье.

«В Гарфлер…»

На сцену снова выходит Хор и начинает третий акт. Он говорит:

Вообразите,

Что с берега вы смотрите на город,

Качающийся на крутых валах, -

Так представляется могучий флот,

В Гарфлер плывущий.

Акт III, Хор, строки 13–17

Арфлер[152] — порт в устье Сены; англичане стремились захватить его по множеству причин. Генрих V понимал важность господства на море. Англия владела Кале уже более полувека (Эдуард III захватил этот город в 1347 г.), в результате чего восточная часть пролива Ла-Манш (Па-де-Кале) находилась под ее полным контролем. В то время Арфлер был важнейшим французским портом на Ла-Манше (правда, со временем верх одержал Гавр, находившийся всего на пару миль (3 км) западнее, в результате Арфлер превратился в захолустный порт).

Одним ударом захватив Арфлер и установив контроль над всем Ла- Маншем, Генрих мог бы беспрепятственно снабжать свои войска во Франции и одновременно мешать французам нанести ответный удар по Англии. Более того, поскольку Арфлер находился в устье Сены, захватив его, можно было доплыть по реке до самого Парижа.

Впрочем, существовала также причина психологического характера. Арфлер находился на территории Нормандии, а Генрих принадлежал к династии английских королей родом из Нормандии; именно это позволяло ему претендовать на французскую корону.

Отплыв из Саутгемптона И августа 1415 г., английский флот пересек Ла-Манш и 13 августа прибыл в Арфлер (находившийся в 120 милях (192 км) к юго-востоку).

«Предлагает дочь ему король…»

Тем временем Эксетер доставляет Генриху ответное предложение короля Карла. Хор говорит:

Представьте, что из лагеря французов

Посол, вернувшись, сообщает Гарри,

Что предлагает дочь ему король

И герцогства ничтожные в придачу.

Отвергли предложенье.

Акт III, Хор, строки 28–32

Предложение французского короля имело смысл. В глазах Европы английский король (что бы он ни думал о самом себе) был второстепенным монархом и не шел ни в какое сравнение с королем Франции. Раньше английские короли гордились, когда им предлагали в жены французских принцесс.

Так, Эдуард II, отец завоевателя Эдуарда III, женился на Изабелле, дочери Филиппа IV Французского, а Ричард II, внук того же Эдуарда III, женился на Изабелле, дочери Карла VI.

Катерина приходилась Изабелле младшей сестрой; в ту пору ей было всего четырнадцать лет, однако по тогдашним представлениям (особенно королевским) она уже достигла брачного возраста. Если же в приданое король давал ей какие-то «ничтожные» герцогства, то, с его точки зрения, предложение было очень щедрое.

Кстати, над саркастической шекспировской характеристикой этих герцогств стоит задуматься. «Генрих V» — пьеса шовинистическая, посвященная самой знаменитой в истории Англии военной победе, но тем не менее все соглашаются, что даже в этой пьесе ненависть Шекспира к войне то и дело дает себя знать. Похоже, пространные и подробные аргументы архиепископа приведены Шекспиром сознательно, чтобы продемонстрировать искусственный характер этой войны; здесь же Генрих решительно отвергает щедрое предложение исключительно из жадности. Далее нам будут часто попадаться эпизоды, изображающие Генриха отнюдь не в лучшем свете, но написаны они осторожно — так осторожно, чтобы публика (особенно шовинистически настроенная елизаветинская публика) их не заметила и доставила Шекспиру сомнительное удовольствие тайно поиздеваться над ней.

«…Подносит к пушке дьявольский фитиль»

Хор объявляет о начале военных действий:

Канонир

Подносит к пушке дьявольский фитиль.

Все сметено.

Акт III, Хор, строки 32–34

Артиллерия, которая в битве при Креси была всего-навсего опасной игрушкой, пугавшей лошадей и убивавшей собственную прислугу, за прошедшие с тех пор семьдесят лет сильно продвинулась вперед. Пушки стали более надежными, а ядра — более разрушительными.

При поединках от пороха не было пользы, так как ручное огнестрельное оружие еще не придумали, но пушки пробивали крепостные стены намного эффективнее, чем тараны, причем без всякого ущерба для обслуживавших их солдат.

«…В пролом»

Войско Генриха высадилось на побережье Франции, не встретив сопротивления. Коннетабль принял не слишком героическое, но мудрое решение сосредоточить армию в Руане, расположенном в 50 милях (80 км) выше по течению реки, перекрыть дорогу на Париж и бросить Арфлер на произвол судьбы. Такая выжидательная политика была продиктована финансовым хаосом, царившим во Франции. Двадцатилетняя гражданская война, которую усугубляло безумие короля, довела страну до банкротства, так что на широкомасштабные военные действия денег не было.

Видимо, д’Альбре прекрасно понимал, что долгая осада существенно ослабит англичан, а потом у него будет достаточно времени, чтобы взяться за них как следует.

Он был недалек от истины. Арфлер не сдался, и 17 августа 1415 г. началась осада. Она продолжалась пять недель, в течение которых англичане сильно пострадали от болезней.

Боевой дух тоже упал, потому что на войне нет ничего ужаснее скуки. Генрих с трудом воодушевлял своих солдат, о чем говорит начало его известного монолога:

Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом,

Иль трупами своих всю брешь завалим!

Акт III, сцена 1, строки 1–2

Он посылает воинов в брешь, пробитую в стене Арфлера, с искусством опытного полководца. Король называет солдат храбрецами и героями, надеясь, что они поверят ему и докажут его правоту.

Но такие чувства испытывают далеко не все воины. Шекспир не может противиться искушению показать это, потому что Бардольф тут же пародирует короля:

Вперед, вперед, вперед! К пролому! К пролому!

Акт III, сцена 2, строки 1–2

Кричать-то он кричит, но при этом сам не трогается с места.

А вот Ним даже и кричать не пробует. Он говорит Бардольфу (по старой памяти или недосмотру Шекспира называя приятеля капралом):

Прошу тебя, капрал, погоди минутку. Уж больно горяча потасовка! А у меня ведь нет про запас лишней жизни.

Акт III, сцена 2, строки 3–5

Когда на сцене появляется более смелый офицер и гонит их в атаку, Ним убегает за кулисы. Больше в пьесе Ним не участвует; можно догадаться, что он дезертировал. Бардольф и Пистоль тоже уходят, но, должно быть, на штурм крепости, потому что с ними мы еще встретимся.

Оставшийся в одиночестве бывший паж Фальстафа, который тоже отправился на войну, произносит монолог, в котором иронически говорит о всей троице как о трусах и ворах. В частности, он говорит:

Ним и Бардольф даже побратались, чтобы вместе красть.

Акт III, сцена 2, строки 45–46

Конечно, слава у солдат дурная, но им нужно как-то добывать себе пропитание. В Средние века (и даже позже) офицеры обращались с солдатами как с рабами и часто оставляли их умирать с голоду, так что беднягам оставалось только воровать. Однако Ним, Бардольф и Пистоль — воры профессиональные. Все трое обобрали Слендера в начале «Виндзорских насмешниц», а Бардольф был участником разбоя в Гедских холмах, описанного в первой части «Генриха IV».

Что же касается Нима, то само его имя — производное от немецкого слова «nehmen» (брать) и вышедшего из употребления английского слова «nim», или «пут», означающего «красть».

«…К подкопу»

Стремясь показать, что на свете есть действительно храбрые люди (в конце концов, армия Генриха состоит не из одних Бардольфов, Нимов и Пистолей), Шекспир вставляет сцену с участием четырех капитанов. Это англичанин Гауэр, валлиец Флюэллен, шотландец Джеми и ирландец Мак-Моррис.

Сомневаться не следует: представители четырех национальностей выбраны автором не случайно. Шекспир хочет показать, что король- герой объединил Британские острова. Кроме того, Шекспир получает возможность юмористически обыграть три разных акцента ломаного английского языка (увы, этот юмор до нас почти не доходит, так как со времен Шекспира диалекты сильно изменились). Это напоминает ужасные фильмы времен Второй мировой войны, в которых американские солдаты выступали под кличками Дакота, Техас, Калифорния и Бруклин (все в одной картине), что подчеркивало национальное единство.

Самый интересный персонаж из четверых Флюэллен. Именно он гонит Бардольфа и Пистоля к бреши в стене, а труса Нима заставляет дезертировать.

Флюэллен говорит с таким же ярко выраженным валлийским акцентом, как сэр Хью Эванс в «Виндзорских насмешницах». Более того, у него есть свои «пунктики» вроде страсти к истории и стремления по всякому поводу приводить примеры из древних войн.

При всей своей чудаковатости Флюэллен честен и храбр. Такое отношение к валлийцам сложилось в эпоху Шекспира, когда валлийцы настолько приспособились к английскому владычеству, что англичане могли признавать их заслуги; при Генрихе V была слишком свежа память о недавнем восстании Глендаура (см. в гл. 6: «Сразиться с Глендауром…»).

Первую реплику в этой сцене произносит Гауэр, обращаясь к валлийцу:

Капитан Флюэллен, вас требуют к подкопу: герцог Глостер хочет с вами поговорить.

Акт III, сцена 2, строки 56–58

Герцог Глостер — самый младший из братьев короля Генриха, произведенный в герцоги перед самой французской кампанией. Он играл эпизодическую роль во второй части «Генриха IV» (и уже там был назван Глостером — см. в гл. 8: «Гемфри», хотя в то время еще не получил герцогского титула). Я буду называть его Хамфри Глостером, в отличие от Томаса Глостера, много раз упоминавшегося в «Ричарде II».

Хамфри Глостер командовал английской артиллерией, а также саперами. Под стенами выкапывали тайные лазы, чтобы разместить там пороховые заряды и затем взорвать в надежде, что после этого обрушится значительная часть стены.

«…Контрмину»

Флюэллен бракует подкоп, педантично указывая, что тот неправильно сделан:

Скажите герцогу, что к подкопу не следует подходить. Этот подкоп сделан, видите ли, не по всем правилам воинского искусства, он недостаточно глубок. Противник, видите ли, подвел контрмину на четыре ярда глубже, — так и доложите герцогу.

Акт III, сцена 2, строки 62–65

Порох имелся не только у англичан. Флюэллен хочет сказать, что защитники Арфлера сделали собственный подкоп, который на четыре ярда глубже английского. Это и называется «подвести контрмину». Заряд, взорванный в нижнем подкопе, уничтожил бы верхний, а вместе с ним и английских саперов, не нанеся существенного ущерба стене — особенно если бы защитники города захватили англичан в участке подземного хода, находившемся не под стеной.

На самом деле во время осады англичане дважды пытались подвести подкоп под стену и дважды натыкались на контрмины. Саперы противоборствующих сторон устраивали под землей собственные маленькие битвы.

«Он осел…»

Гауэр объясняет, что саперами командует ирландец, капитан Мак- Моррис, и тут Флюэллен взрывается:

ей-богу, он (Мак-Моррис) осел, каких на свете мало; я готов сказать это ему в лицо. Он смыслит в военном искусстве — я имею в виду римское военное искусство — не больше, чем щенок.

Акт III, сцена 2, строки 72- 75

Входит несчастный Мак-Моррис. Глостер отозвал саперов, несмотря на то что ирландец клялся через час закончить работу и взорвать стену.

Флюэллен выбирает именно этот момент, чтобы поиздеваться над бедным ирландцем, которому хватает храбрости, но не хватает знания военной истории. Когда Флюэллен заставляет Мак-Морриса принять участие в обсуждении какой-то запутанной стратегической проблемы, ирландец резонно отказывается: время для этого неподходящее. А когда Флюэллен пренебрежительно высказывается об ирландцах, Мак-Моррис выходит из себя.

Ясно, что Мак-Моррис является мишенью для шуток всей троицы. Это тоже отражение шекспировской эпохи. В 1597 г., за год до премьеры «Генриха V», ирландцы подняли восстание, которое к моменту постановки еще не было подавлено. Поэтому, скорее всего, публика была настроена антиирландски и с удовольствием смеялась над любым выведенным в пьесе ирландцем.

«…Иудейки»

В случае продолжения осады английская армия, и без того ослабленная болезнями, могла вообще исчезнуть с лица земли. Поэтому Генрих решает штурмовать Арфлер. Если штурм закончится успешно, город будет беспощадно разграблен. (Только обещание богатой добычи и безнаказанного насилия могло заставить солдат штурмовать стены, обороняемые гарнизоном, а гнев от неминуемых больших потерь вызывал желание отомстить.)

Генрих грозит Арфлеру последствиями такого штурма. Он кричит защитникам города, стоящим на стене:

Иначе вы увидите тотчас же,

Как, весь в крови, от ярости слепой,

Солдат ухватит грязною рукой

За косы ваших дочерей кричащих;

Рванув отцов за бороды седые,

Им головы о стены раздробит;

Проткнет копьем детей полуодетых,

И, обезумев, матери рыданьем

Свод неба потрясут, как иудейки,

Когда младенцев Ирод избивал.

Что скажете? Вы город нам сдадите?

Иль это все вы претерпеть хотите?

Акт III, сцена 3, строки 33–43

Шекспир вкладывает в уста короля страшные слова. Можно утешать себя тем, что это всего лишь психическая атака с целью заставить арфлерцев сдаться, а на самом деле ничего подобного не произойдет.

Но все же ясно, что отвращение, которое Шекспир испытывает к войне, еще раз проявилось в этой официозной и помпезной пьесе. Война заставляет совершать подлости даже такого человека, как Генрих. король-герой говорит, что английские солдаты способны на неслыханные зверства. Он даже сравнивает своих воинов с Иродом. Согласно Евангелию от Матфея (2: 16), этот иудейский царь приказал перебить всех вифлеемских детей мужского пола в возрасте до двух лет, надеясь, что среди них окажется младенец Иисус. Это так называемое «избиение младенцев».

Хуже того, Генрих ставит арфлерцам в вину то, что они защищают город; мол, жертвы насилия будут сами виноваты в зверствах, потому что они слишком решительно сопротивлялись. В том же монологе, но чуть раньше Генрих говорит:

Моя ль вина — о нет, скорее ваша, -

Коль ваши девы в руки попадут

Горячего и буйного насилья?

Акт III, сцена 3, строки 19–21

Можно сколько угодно убеждать себя в том, что это всего лишь стратегия, что на самом деле Генрих ни о чем подобном не думает, и все же эти слова не дают нам покоя. Такими доводами всегда руководствуются агрессоры, в том числе самые жестокие. Именно так поступал Гитлер. Получается, англичане получили бы по заслугам, проиграй они битву за Британию и позволь нацистам вторгнуться на «слишком решительно сопротивлявшийся» остров.

«…Город мы сдаем»

Но осажденные страдали не меньше осаждавших. В Арфлере не хватало продуктов питания, стены были сильно повреждены, а гарнизон понес большие потери. Однако хуже всего было то, что на помощь извне осажденные не надеялись. На горизонте не было и следов французской армии. Жителей Арфлера бросили на произвол судьбы.

Комендант Арфлера попросил перемирия на пять дней, пообещав сдаться, если за это время не подойдет помощь. Генрих знал, что французы парализованы, а потому согласился на отсрочку, надеясь, что это позволит избежать кровопролитного штурма.

Его расчеты оправдались; помощь не пришла, и Арфлер капитулировал. Однако Шекспир пропускает эти пять дней; капитуляция происходит сразу после угрозы Генриха. Комендант Арфлера говорит со стены:

Итак, король великий,

На вашу милость город мы сдаем.

Акт III, сцена 3, строка 48

22 сентября 1415 г. город капитулировал после пятинедельной осады и был занят спокойно и без всяких зверств. Большую часть населения англичане заставили уйти, после чего захватили порт. 23 сентября в город торжественно въехал Генрих V.

«…Вернемся временно в Кале»

Однако это была пиррова победа. В результате потерь на поле боя, дезертирства и болезней от первоначальной армии Генриха осталась лишь одна треть, а зима была не за горами.

Многие советовали Генриху удовлетвориться взятием Арфлера, вернуться в Англию, пополнить армию и продолжить кампанию на следующий год.

Но поступить так Генрих не мог. Вернуться, заплатив за один несчастный город двумя третями армии, было немыслимо. Он был обязан оставаться во Франции до тех пор, пока не добьется более весомого успеха.

Но Арфлер для зимовки не годился. Это только подтолкнуло бы французскую армию к решительным действиям, и французы в свою очередь осадили бы город.

Поэтому король говорит своему дяде Эксетеру:

Всем окажите милость, добрый дядя.

Близка зима; растут в войсках болезни,

И мы вернемся временно в Кале.

Акт III, сцена 3, строки 54–56

Город Кале был сильной английской крепостью, где армия могла бы отдохнуть и переформироваться так же, как в самой Англии, но в Кале это происходило бы не у всех на глазах; мало кто увидел бы, в каком плачевном состоянии находится английское войско. Затем следовало одержать несколько незначительных побед, после которых можно было бы вернуться на родину.

8 октября 1415 г. сильно поредевшая армия Генриха V, в которой осталось всего пятнадцать тысяч бойцов, начала 125–мильный (200 км по прямой) марш от Арфлера до Кале.

«Сомму…»

Время, которое ушло на этот переход, Шекспир заполняет короткой сценой (исключительно на французском языке!), в которой юная принцесса Екатерина Валуа[153] пытается учить английский с помощью пожилой камеристки. Весь юмор был понятен только образованной публике, знавшей французский, а остальных веселило то, что абсолютно приличные английские слова казались Екатерине французскими вульгаризмами, которыми называют половой акт и вагину.

Затем местом действия становится французский лагерь в Руане, столице Нормандии. Руан расположен в 50 милях (80 км) от Арфлера и в 70 милях (112 км) к северо-западу от Парижа. Сцена начинается репликой короля Карла:

Сомнений нет: он Сомму перешел.

Акт III, сцена 5, строка 1

«Он» относится к королю Генриху, который совершил одиннадцатидневный переход в чрезвычайно тяжелых условиях. Генрих отдал строжайший приказ никого не грабить и ничего не разрушать. Это было не только гуманно, но и разумно. Английская армия должна была двигаться как можно быстрее, а грабежи, вошедшие в привычку, задержали бы ее продвижение. Более того, колонны на марше очень уязвимы, а если бы обиженные крестьяне начали мстить, вскоре вся армия была бы перебита.

Войско Генриха совершало марш в Кале вдоль побережья, по кратчайшему маршруту. Все это время погода стояла отвратительная, непрерывно шел дождь, а по ночам было сыро и холодно. (Как-никак стоял октябрь.) Армию продолжали донимать дизентерия и диарея.

Тем не менее за три дня она одолела 50 миль (80 км) и достигла окрестностей Дьепа. Англичане были на полпути к цели.

Через два дня, 13 октября 1415 г., они добрались до Аббевиля, расположенного в устье Соммы (она течет параллельно Сене, но находится от нее в 70 милях (112 км) к северо-востоку). До безопасного Кале оставалось пройти 60 миль (96 км) на север.

Однако французы придерживались вполне разумного плана, лишенного героизма, но практичного. Они медленно отходили, не вступая в соприкосновение с англичанами, и позволяли климату и болезням довершить то, что началось во время осады Арфлера. (То же самое сделали русские четыреста лет спустя, преследуя отступавшего от Москвы Наполеона; если такая стратегия действует, то действует безотказно.)

Когда англичане достигли Соммы, выяснилось, что мосты через реку сожжены, а на другом берегу их ждет французская армия.

Если бы англичане решили переплыть быструю и холодную реку, то уцелевшим пришлось бы вступить в бой сразу же, как только они выбрались бы на берег.

Это было невыполнимо. Чрезвычайно осторожному Генриху нужно было найти другой способ форсировать реку. Он направился вверх по течению, пытаясь найти брод. Далее случилось самое худшее, что может быть на войне. Запасы продовольствия иссякли, но англичане по-прежнему опасались опустошать деревни. У них не было четкой цели, потому что бродов они не знали, каждый день марша вверх по течению удалял их все дальше и дальше от Кале, и силы солдат таяли.

Более того, англичане не сомневались, что силы французов, находившихся на другом берегу реки, только прибывают. Французов вполне устраивало (по крайней мере, на данный момент), что обе армии разделяет река. Они шли параллельным курсом, также не делая попыток форсировать реку, и ждали, пока вторгшиеся англичане не погибнут от болезней.

Англичане миновали Амьен, расположенный в 30 милях (48 км) выше Аббевиля, но безопасного места для переправы так и не нашли. К 18 октября они одолели еще 24 мили (38 км), добрались до Неля и наконец нашли брод. Добираться до него нужно было через болото, но они разобрали несколько домов, соорудили грубую деревянную гать и в ту же ночь форсировали Сомму.

Именно этот подвиг и имеет в виду король Карл: французы опростоволосились. Они не верили в то, что англичане смогут воспользоваться этим бродом, и французская армия оказалась совсем не там, где нужно. Если бы французы узнали о переправе, то смогли бы атаковать армию Генриха в тот момент, когда та была разделена рекой на две части, и тогда они, несомненно, разгромили бы англичан.

В конце концов англичане оказались на правом берегу Соммы, не понеся при этом потерь. Но теперь они находились более чем в 90 милях (150 км) от Кале. Пять дней тяжелого марша удалили их от цели еще на 30 миль (48 км), а путь к желанному Кале был перекрыт огромной французской армией.

В такой ситуации шансы Генриха на спасение равнялись нулю. Если бы французы не потеряли голову и продолжили свою выжидательную тактику, ограничиваясь мелкими стычками, Генрих наверняка потерпел бы поражение.

«…На острове зубчатом Альбиона»

К несчастью для французов, выжидательная тактика не приносила славы. В конце концов, они были средневековыми рыцарями, и им было тяжело придерживаться ее. У рыцарей были тяжелые доспехи, могучие кони, толстые копья и подавляющее численное превосходство над измученной горсткой пехотинцев и лучников.

Зачем же в такой ситуации избегать сражения? Риска никакого, дело верное. После того как Генрих форсировал Сомму, коннетабль проанализировал вновь сложившуюся ситуацию и решил одержать блестящую победу. Он говорит королю Карлу:

И коль теперь мы не сразимся с ним,

Во Франции не жить нам, государь;

Покинем все и варварам пришельцам

Мы виноградники свои уступим.

Акт III, сцена 5, строки 2–4

Остальные французские полководцы пытаются перещеголять друг друга, понося Англию и англичан. Несомненно, шекспировская публика, хорошо знавшая, чем кончится дело, получала от этого удовольствие. С каждой новой насмешкой и оскорблением ее ожидание справедливого возмездия только усиливалось, тем более что Шекспир сознательно затягивал это ожидание. Например, герцог Бретонский говорит:

Коль мы его не сможем

Остановить, я герцогство продам

И ферму грязную себе куплю

На острове зубчатом Альбиона.

Акт III, сцена 5, строки 11–14[154]

Альбион — древний синоним Великобритании, часто используемый в поэзии. Во многих легендах происхождение этого названия объясняется существованием некоей мифической личности по имени Альбион (или Альбия), однако на самом деле все гораздо проще. Это производное от латинского слова «albus», означающего «белый». Тому, кто стоит в Кале и видит мерцающие на горизонте белые скалы Дувра, не требуется напрягать воображение, чтобы назвать остров Альбионом, то есть Белой землей.

(Несмотря на эту речь, вложенную в его уста Шекспиром, подлинный Жан (Иоанн) Бретонский, как указывалось выше, в бой не рвался и всегда приводил свои отряды слишком поздно.)

«Шарль Делабре…»

Французский король посылает к Генриху парламентера с предложением сдаться, а в случае отказа — с вызовом на битву. Потом он перечисляет многих французских полководцев и призывает их уничтожить английскую армию:

Шарль Делабре [155], французский коннетабль,

Вы, герцоги Бурбонский и Беррийский,

Брабантский, Орлеанский, Алансонский,

Бургундский, Барский; Водемон, Рамбюр,

Жак Шатильон, Бомон, Фуа, Фоконбер,

Гранпре, Русси, Лестраль и Бусико…

Акт III, сцена 5, строки 40–45

Список внушительный, но мрачная ирония заключается в том, что в него (согласно Холиншеду) вошли все те, кто в скором времени будет убит или попадет в плен после проигранного сражения, на которое их сейчас посылают.

Правда, одно имя в этом списке неуместно. Герцог Бургундский, враг арманьяков, регент французского короля и дофина, сохранял нейтралитет. Однако герцог Брабантский, брат герцога Бургундского, в список Холиншеда включен; видимо, Шекспир заметил последнее имя и добавил его к Брабантскому и Барскому (который в списке идет сразу за Брабантеким), так что все трое составили красивую аллитерацию на «б».

«С моста?»

Тем временем король Генрих и его измученное войско медленно продвигались на север. К 23 октября, через пять дней после форсирования Соммы, они одолели 50 миль (80 км) и добрались до речушки под названием Тернуаз. До Кале оставалось еще 40 миль (64 км).

Сцена начинается словами Гауэра, обращенными к его валлийскому коллеге:

Ну, как дела, капитан Флюэллен? Откуда вы? С моста?

Акт III, сцена 6, строки 1–2

Речь идет о мосте через Тернуаз, который англичане захватили и теперь переправляются по нему на другой берег. Флюэллен в свойственном ему чудаковатом стиле красноречиво описывает бой за мост, сравнивая его с битвами древних. Эксетера, командовавшего армией, он приравнивает к Агамемнону (см.: Шекспир У. Троил и Крессида. Акт I), а какого-то младшего офицера — к Марку Антонию[156].

Выясняется, что этот «Марк Антоний» — не кто иной, как Пистоль, который своими воинственными речами, а не славными делами сумел произвести впечатление на доверчивого Флюэллена.

«Распятие похитил…»

На сцене появляется Пистоль. Он знает, что поразил Флюэллена, и на этом основании просит оказать ему услугу:

Фортуна Бардольфу — суровый враг:

Распятие похитил он — и будет

Повешен. Злая смерть!

Пусть вешают собак, не человека;

Веревка пусть ему не сдавит глотку.

Акт III, сцена 6, строки 40–44

У Холиншеда описан этот случай, но имя солдата не названо. Это произошло 17 октября, за день до форсирования Соммы; Холиншед включил эпизод в свою хронику, стремясь доказать, что на марше в армии царил образцовый порядок.

Было украдено распятие, которое прихожане целуют во время мессы. Стоимость этой вещи ничтожна, но для местной церкви, которую обворовал Бардольф, она наверняка представляла ценность. Вора повесили по личному приказу короля; армия вышла в поход только после окончания публичной казни.

Конечно, на солдат это произвело сильное впечатление, но еще большее впечатление это произвело на местное население. Если бы французы восстали, они просто растерзали бы несчастных английских вояк.

Пистоль просит Флюэллена заступиться за Бардольфа (которого Шекспир заставил украсть распятие), но тот бессилен. Он — честный воин и понимает разумность приказа короля, запретившего грабеж, и суровую необходимость проведения этой казни. Валлиец говорит Пистолю, что в такой ситуации он не стал бы просить даже за родного брата. После этого взбешенный Пистоль оскорбляет Флюэллена непристойным жестом и уходит.

(Пистоль удивляет нас и начинает нравиться. Он не только заступился за друга, но ради этого не побоялся поссориться с самим грозным Флюэлленом. Ай да Пистоль!)

Входит король и спрашивает, как прошел бой. Ему отвечают, что единственная потеря — это англичанин, который обокрал церковь. Флюэллен подробно описывает Бардольфа, и мы, уже знакомые с двумя частями «Генриха IV», понимаем, что король просто не мог не узнать своего старого знакомого. Но Генрих тоже ничего не может поделать. Он объясняет, почему нужно запретить воровство и беспощадно казнить грабителей:

…ибо там, где кротость и жестокость спорят о короне, выиграет тот из игроков, который более великодушен.

Акт III, сцена 6, строки 117–119

Так что бедному Бардольфу пришел конец.

«Монжуа»

Тут к Генриху прибывает герольд от короля Карла и зачитывает длинное и благородно составленное послание, смысл которого сводится к одному: англичанам предлагают сдаться, иначе они будут уничтожены.

Генрих терпеливо слушает, а потом спрашивает парламентера, как его зовут. Тот отвечает:

Монжуа.

Акт III, сцена 6, строка 146

На самом деле это не имя, а титул. В древние времена на римских дорогах стояли небольшие холмики, указывавшие направление. Эти холмики называли Mons Jovis (холм Юпитера), поскольку Юпитер был богом гостеприимства, а, конечно, указание направления незнакомцу было жестом гостеприимным.

Этим выражением, превратившимся у французов в «montjoie», а у англичан в «montjoy», называли все, что имеет отношение к указанию направления. Герольды на рыцарских турнирах, командуя участниками, пользовались кличем «montjoie»; в результате это слово стало официальным титулом главного герольда Франции.

«В Кале…»

Генрих с грустью честно отвечает Монжуа:

Вернись, Монжуа, и королю скажи,

Что битвы с ним пока я не ищу

И предпочел бы нынче без препятствий

В Кале вернуться.

Акт III, сцена 6, строки 148–150

В сложившихся обстоятельствах это вполне разумно, но Генрих загнан в угол; если француз настаивает, то он примет бой.

Француз настаивает — значит, битва неизбежна. Она пройдет у деревушки под названием Азенкур (Agincourt), примерно в 5 милях (8 км) от реки Тернуаз. (На современных картах Франции это название пишется Azincourt.)

«…Свирелью Гермеса»

Французская армия расположилась прямо на дороге, перекрыв Генриху путь в Кале. Если бы он попытался продвинуться дальше, то столкнулся бы с французами и (как замыслили) был бы уничтожен. Если бы он попробовал отступить, его оборванное войско просто разбежалось бы. Если бы Генрих остался на месте, французы атаковали бы его сами.

Сейчас ночь 24 октября 1415 г. Французы абсолютно уверены, что завтрашний день станет последним для Генриха и его армии. Во французском лагере (являющемся местом действия этой сцены) царят оптимизм и нетерпение.

Дофина, изображенного Шекспиром глуповатым фатом, интересует только его конь. Он говорит:

…земля звенит, когда он заденет ее копытом. Самый скверный рог его копыт поспорит в гармонии со свирелью Гермеса.

Акт III, сцена 8, строки 16–18

Это один из редких случаев, когда Шекспир использует греческое имя бога. Для него куда обычнее называть Гермеса на римский лад Меркурием.

Еще будучи ребенком, Гермес срезал камыш, росший на берегу реки, и сделал из него первую пастушескую свирель. (То же самое рассказывают о боге природы Пане, так что иногда этот музыкальный инструмент называют свирелью Пана.)

Дофин продолжает:

Настоящий конь Персея.

Акт III, сцена 8, строки 20–21

Он имеет в виду Пегаса, крылатого коня из греческого мифа. На Пегасе ездил Беллерофонт, так что дофину следовало использовать имя этого героя. Но Персей тоже имел отношение к Пегасу. Персей убил чудовищную Медузу, и Пегас взвился в воздух, шарахнувшись от брызг ее крови.

«Брат Бедфорд…»

А что в это время происходит в английском лагере?

Тут все по-другому. На сцену выходит Хор и начинает четвертый акт, описывая, с какой тревогой солдаты ждут наступления дня.

Король Генрих обходит лагерь и старается поднять боевой дух, демонстрируя свою уверенность. Результат этого обхода запечатлен в бессмертной строке, которую произносит Хор:

Страх тает: каждый, знатный и простой,

Глядит на облик Генриха в ночи…

Акт IV, Хор, строка 47

В первой сцене четвертого акта Генрих разговаривает с братьями. Он говорит:

Да, правда, Глостер, велика опасность:

Тем больше быть должна отвага наша.

Брат Бедфорд, с добрым утром.

Акт IV, сцена 1, строки 1–3

На самом деле герцог Бедфорд (средний брат Генриха) в битве при Азенкуре не участвовал. Он оставался в Англии, замещая короля. В битве участвовали герцог Кларенс (старший из братьев) и герцог Глостер (самый младший брат короля). Замена Кларенса Бедфордом является результатом последующих событий. Через несколько лет Кларенс умер во Франции, но Бедфорд выжил и стал вторым после Генриха великим английским полководцем, одерживавшим победы на континенте. Тем, кто хорошо знал историю, имя Бедфорда говорило намного больше, чем имя Кларенса, поэтому было вполне естественно сделать участником битвы при Азенкуре именно Бедфорда.

«…Сэр Томас Эрпингем»

Затем король приветствует старого военачальника, который, однако, сражается с пылом юноши:

День добрый вам, сэр Томас Эрпингем.

Акт IV, сцена 1, строка 13

Сэр Томас отвечает королю весело и любезно. На следующий день именно он будет удостоен чести дать англичанам сигнал к бою (сегодня мы сказали бы «открыть огонь»).

«В Давидов день…»

Затем король встречает Пистоля. Тот не узнает Генриха, так как король закутан в плащ и представляется валлийским офицером. (Это не совсем ложь, поскольку Генрих родился в Монмуте — городе, расположенном на самой границе с Уэльсом и часто считающемся валлийским.)

Пистоль, все еще обиженный на Флюэллена за отказ помочь бедняге Бардольфу, свирепо говорит королю:

Скажи ему: в Давидов день сорву я

С его башки порей.

Акт IV, сцена 1, строки 54–55

Святой Давид — легендарный валлийский священник VI в. н. э., якобы основавший в Уэльсе множество церквей. Давид считался покровителем Уэльса, поэтому так звали многих уроженцев этой страны. На валлийском диалекте это имя произносится как Таффид, а уменьшительное от него — Таффи. Поэтому каждый валлиец — это Таффи; известный английский детский стишок начинается строчкой: «Таффи был валлийцем; Таффи воровал…»

О святом Давиде рассказывают, что в 540 г., накануне битвы валлийцев с саксами, Давид посоветовал валлийцам прицепить к шапке веточку порея, чтобы отличать своих от чужих. (Военная форма, предназначенная для той же цели, появилась позже.) Это помогло валлийцам одержать победу. Предполагают, что порей выбрали в качестве эмблемы потому, что сражение должно было произойти на поле, где этого порея было видимо-невидимо.

У валлийцев возник обычай: в День святого Давида, отмечаемый 1 марта, прицеплять к головному убору порей. Во-первых, таким образом они отличали своих от саксов; Во-вторых, утверждали свою национальную принадлежность даже после того, как веками находились под чужеземным игом. Этот обычай очень напоминает другой, куда более распространенный (во всяком случае, в Америке), когда в День святого Патрика ирландцы прикрепляют к одежде изображение трилистника.

Угроза сбить с шапки порей в День святого Давида была оскорбительна не только для данного человека, но и для всех валлийцев. Она должна была подействовать на Флюэллена как красная тряпка на быка.

«В лагере Помпея…»

Пистоль уходит, но король остается на сцене и незаметно подслушивает разговор вошедших Гауэра и Флюэллена. Не успевает Гауэр открыть рот, как Флюэллен шикает на него и тут же приводит исторический пример:

Если вы потрудитесь изучить войны Помпея Великого, уверяю вас, вы увидите, что в лагере Помпея никогда не было никакой болтовни и трескотни.

Акт IV, сцена 1, строки 68–71

Помпей Великий больше всего известен не своими победами, а тем, что его разбил Юлий Цезарь. Для педанта Флюэллена характерно, что он ставит Помпея выше Цезаря.

Флюэллен производит на короля сильное впечатление. И он, и публика понимают, что валлиец хоть и чудак, но очень достойный человек.

«Если дело короля неправое…»

Затем король сталкивается с тремя простыми солдатами: Джоном Бетсом, Александером Кортом и Майклом Уильямсом. Они подавлены и со страхом ждут того, что им готовит грядущий день.

Майкл Уильямс, самый речистый из них, даже дерзает вслух усомниться в справедливости этой войны. Он говорит:

Да, но если дело короля неправое, с него за это взыщется, да еще как. Ведь в судный день все ноги, руки, головы, отрубленные в сражении, соберутся вместе…

Акт IV, сцена 1, строки 136–139

Иными словами, в Судный день обнаружится, что многие солдаты умерли во грехе, а поскольку они погибли, выполняя приказ короля, то отвечать за это придется именно ему.

Король (притворяясь простым солдатом) спорит с Уильямсом, утверждая, что каждый сам отвечает за собственную душу и не должен сваливать свои грехи на других.

Уильямс мрачно возражает, что король не стал бы так уверенно посылать своих людей в бой, если бы не знал, что, в случае если он проиграет сражение и попадет в плен, его освободят за выкуп. Когда Генрих говорит, что слышал, будто король не позволит выкупать себя (иными словами, будет сражаться до конца), Уильямс цинично отвечает:

Ну да, он сказал это нарочно, чтобы мы лучше дрались; но, когда всем нам перережут глотку, все равно его выкупят, а нам от этого лучше не будет.

Акт IV, сцена 1, строки 197–199

Для его цинизма есть все основания. В битве при Пуатье французские солдаты умирали тысячами, в то время как король Иоанн Французский сидел в уютном шатре вражеского полководца и дожидался выкупа.

Самой ужасной особенностью средневековых войн было то, что аристократов, являвшихся зачинщиками войн и предводителями отрядов, очень редко убивали. Их брали в плен учтиво, по рыцарским правилам, обращались с ними вежливо и освобождали за выкуп (в конце концов, сегодняшний победитель мог оказаться пленником в следующей битве), в то время как плохо вооруженных или вовсе безоружных крестьян, сражавшихся только за собственную жизнь, убивали без всякой пощады, потому что у них не было денег на выкуп.

Король (все еще в обличье простого солдата) отвечает с таким жаром, что вспыхивает ссора. Конечно, сейчас не до драки, но соперники соглашаются встретиться после битвы. В знак этого они обмениваются перчатками и договариваются носить их на шапках, чтобы узнать друг друга. Уильямс злобно говорит:

Я буду тоже носить ее на шапке; и, если ты подойдешь ко мне завтра после битвы и скажешь: «Это моя перчатка», — клянусь рукой, я влеплю тебе пощечину.

Акт IV, сцена 1, строки 218–221

«На сегодня, Боже, позабудь…»

Хотя на людях король держится уверенно, но, когда остается один, его начинают грызть сомнения и чувство вины. Как и его отец (см.: Шекспир У. Генрих IV. Акт III, сцена 1), Генрих завидует простым людям, которые могут спать спокойно, в то время как заботы не дают королю сомкнуть глаз.

Внезапно Генрих решает, что происходящее может быть наказанием за грехи, и он молит Небо:

На сегодня,

О, на сегодня, Боже, позабудь

Про грех отца — как он добыл корону!

Прах Ричарда я царственно почтил,

И больше горьких слез я пролил,

Чем крови вытекло из жил его.

Акт IV, сцена 1, строки 297–302

Тема, объединяющая четыре пьесы (начиная с «Ричарда II»), достигает своего апогея. Если над Плантагенетами продолжает тяготеть проклятие, которое последовало за убийством Томаса Глостера (см. в гл. 6: «…Герцог Норфольк), то армия Генриха будет уничтожена, сам он погибнет, и это станет последним ударом. В Англии снова вспыхнет гражданская война. Воспользовавшись хаосом, французы, стремящиеся отомстить, вторгнутся в страну и завоюют ее — иными словами, сделают то, что сейчас пытается сделать сам Генрих.

Но даже если армия Генриха одержит победу, будет ли это означать, что смерть Томаса Глостера наконец искуплена и Англия прощена?

Торжественное перезахоронение останков Ричарда, оплакивание его праха, покаяние и (как подробно описывает Генрих) благотворительные мероприятия в его честь могли быть проявлением искреннего сожаления; есть все причины предполагать, что Генрих любил Ричарда II скорбел о его судьбе. Возможно, он пытался таким образом умилостивить Небеса. Кроме того, это было разумной политикой. Публичное покаяние могло убедить английский народ, боявшийся, что Генриха накажет Бог, и помешать воинственным баронам воспользоваться отсутствием короля и, используя в своих целях призрак Ричарда, поднять новый мятеж.

«…Тысяч шестьдесят»

Наступил рассвет. Войска заняли позиции. Шансы неравны. Уэстморленд говорит о французах:

Их будет тысяч шестьдесят бойцов.

Акт IV, сцена 3, строка 3

А Эксетер отвечает:

Да, по пяти на одного — и свежих.

Акт IV, сцена 3, строка 4

Иными словами, двенадцати тысячам англичан, измученных тяжелым маршем, противостоят шестьдесят тысяч отдохнувших французов. Возможно, эти данные преувеличены (в некоторых английских источниках соотношение вообще оценивается как десять к одному), но, по самой минимальной оценке, у французов было тройное превосходство, что тоже немало.

«…Мой Солсбери!»

На сцене впервые появляется некий английский лорд. Он произносит смелую речь и уходит к своему отряду, после чего Бедфорд говорит:

Прощай, мой Солсбери! Желаю счастья.

Акт IV, сцена 3, строка 11

Речь идет о Томасе Монтекьюте, четвертом графе Солсбери. Он сын того самого Джона Солсбери, который пытался собрать в Уэльсе армию для Ричарда II (см. в гл. 6: «Милорд, мы ожидали десять суток…») и был до конца предан своему королю.

Солсбери — старший был видным лоллардом (см. в гл. 7: «Ну, Хэл…») и в 1400 г. погиб, растерзанный толпой католиков. Теперь Солсбери-младший преданно служит сыну человека, с которым воевал его отец, и королю, уничтожившему лоллардизм. Назовем это патриотизмом.

«…День святого Криспиана»

Входит король и успевает услышать слова Уэстморленда, жалеющего, что часть армии осталась в Англии; ее присутствие позволило бы немного улучшить соотношение сил. После этого Генрих произносит прекрасный монолог, доказывая, что солдат должно быть не больше, а меньше. Если их ждет поражение, то потеря не нанесет Англии особого вреда, а если они победят при значительном меньшинстве, то тем больше славы выпадет на долю их страны. Он говорит:

Но, если грех великий — жаждать славы,

Я самый грешный из людей на свете.

Акт IV, сцена 3, строки 28–29

Тут Генрих играет роль Хотспера (см. в гл. 7: «Для стяжанья славы…»), но делает это с большей осмотрительностью и терпением.

Король продолжает:

Сегодня День святого Криспиана…

Акт IV, сцена 3, строка 40

Согласно легенде, возникшей не позднее VIII в. н. э., в Риме жили два брата-христианина, Криспин и Криспиан. Во время преследований христиан при римском императоре Диоклетиане братья бежали в Суассон на территории Галлии (ныне Франции) и зарабатывали себе на жизнь шитьем обуви. Но в 286 г. их схватили и обезглавили; видимо, это случилось 25 октября, потому что именно в этот день отмечают их память. Отсюда следует, что битва при Азенкуре состоялась 25 октября 1415 г.

«О горсточке счастливцев…»

Далее Генрих предсказывает, что все участники этой битвы будут с гордостью вспоминать о ней до конца своих дней, и заканчивает монолог проникновенными словами:

С ним сохранится память и о нас -

О нас, о горсточке счастливцев, братьев.

Тот, кто сегодня кровь со мной прольет,

Мне станет братом; как бы ни был низок,

Его облагородит этот день;

И проклянут свою судьбу дворяне,

Что в этот день не с нами, а в кровати:

Язык прикусят, лишь заговорит

Соратник наш в бою в Криспинов день.

Акт IV, сцена 3, строки 60–67

Неужели Генрих действительно был настолько уверен, что в этом неравном бою англичане победят? Или этот монолог сочинил человек, заранее знавший результат сражения? Речь Генриха Шекспир не выдумал (просто гениально улучшил стиль); она изложена у Холиншеда. Однако Холиншед и сам писал о битве, уже зная, чем она закончилась.

С другой стороны, все указывает на то, то Генрих V действительно был талантливым полководцем. На рассвете он тщательно изучил поле боя, оценил силы французов и составил план сражения. Возможно, король действительно считал, что у него есть хорошие шансы на успех. Если так, то (как нам вскоре предстоит убедиться) он не ошибся.

«…Шкуру льва»

Главный герольд Франции прибывает снова и предлагает англичанам сдаться. С точки зрения французов, только так Генрих сможет сохранить жизнь. Король спокойно, но гордо отвечает, что сначала нужно одержать победу, а уже потом решать, что делать с разбитыми англичанами. Он говорит:

Был человек: он продал шкуру льва

Еще живого — и убит был зверем.

Акт IV, сцена 3, строки 93–94

Это цитата из Библии. Именно так израильский царь Ахав, очутившийся в подобной ситуации, ответил на требование сирийцев сдаться: «…скажите: пусть не хвалится подпоясывающийся, как распоясывающийся» (3 Цар., 20: И).

Далее Генрих говорит, что его убитые солдаты будут мстить французам и после смерти. Говоря о будущих трупах англичан, он пророчит:

…солнце их пригреет

И вознесет их доблесть к небесам,

Останки ж их отравят воздух ваш

И разнесут по Франции чуму.

Акт IV, сцена 3, строки 100–103

Слышать такие ужасные слова от короля-рыцаря крайне неприятно; можно догадаться, что Шекспир вновь выражает свое отвращение к войне и ее ужасам.

«…Поручить передовой отряд»

К королю устремляется герцог Йоркский и говорит:

О государь, молю вас

Мне поручить передовой отряд.

Акт IV, сцена 3, строки 130–131

Это тот самый Омерль, друг покойного Ричарда II; пятнадцать лет назад он участвовал в заговоре против Генриха IV. Всего несколько месяцев назад его младший брат граф Кембридж устроил заговор против самого Генриха V и был за это повешен.

Возможно, герцог Йоркский делает этот благородный жест, стремясь искупить как собственные былые грехи, так и грехи брата и не попасть в опалу.

«…Обоих повесили»

Битва начинается комической сценой между хвастуном Пистолем и испуганным французским пленником. Пистоль требует выкуп, но оба не знают языка друг друга, а потому ничего не понимают.

Мальчик (бывший паж Фальстафа) вынужден взять на себя роль переводчика. Конечно, в это время он уже не может быть мальчиком. Он стал пажом Фальстафа сразу после битвы при Шрусбери, которая состоялась в 1403 г., а сейчас идет 1415–й. Если мальчику, сопровождавшему Фальстафа в начале второй части «Генриха IV», тогда было восемь лет, то сейчас ему двадцать.

Однако Шекспира не интересует хронология; у него мальчик еще недостаточно вырос, чтобы принимать участие в боевых действиях. Здесь ему лет двенадцать-тринадцать.

Наконец француз понимает, что от него требуется, и уходит вместе с Пистолем. Оставшийся в одиночестве Мальчик презрительно говорит о Пистоле:

Бардольф и Ним были в десять раз храбрее этого рыкающего дьявола из старинной комедии, — которому, однако, всякий может обрезать когти деревянным кинжалом, — а все-таки их обоих повесили. Да и с ним, наверно, то же случится, если у него хватит храбрости что-нибудь стибрить.

Акт IV, сцена 4, строки 72–77

Мы уже знаем, что Бардольфа повесили за кражу распятия, но впервые слышим, что Нима повесили тоже. Можно догадаться, что это было наказанием за дезертирство.

Затем Мальчик говорит, что его, как и остальных подростков, отрядили охранять обоз, потому что все взрослые мужчины отправлены в строй; англичан слишком мало, чтобы способные носить оружие занимались второстепенными делами.

«Все погибло!»

Тут мы молниеносно перемещаемся во французский лагерь. Царившая здесь прежде почти истерическая уверенность в победе вдруг сменилась глубочайшим отчаянием. Герцог Орлеанский кричит коннетаблю:

О Seigneur! Le jour est perdu, tout est perdu!

Акт IV, сцена 5, строка 2

Это значит: «О боже! Погиб день! Все погибло!»

Что случилось? Почему французы потерпели поражение, когда казалось, что преимущество целиком на их стороне?

Ни у Шекспира, ни у елизаветинской публики вопросов не возникало. В конце концов, французы численно превосходили англичан только в пять раз, а в те времена англичане свято верили, что один английский солдат равняется по меньшей мере пяти несчастным французам, так что, естественно, англичане победят.

Но нам этого недостаточно — впрочем, как и современному англичанину. Французы — такие же храбрые солдаты, как и все прочие, и проявляли свою храбрость столько раз, что нет смысла повторять это. Достаточно сказать, что в конце концов они изгнали англичан из Франции.

Но в таком случае что же произошло при Азенкуре?

Если принять во внимание все факторы, то окажется, что преимущество было вовсе не на стороне французов.

Во-первых, слишком самоуверенные французы во главе с бездарными полководцами сами отказались от своего главного преимущества — значительного численного превосходства, — решив сражаться фронтом, не превышавшим в ширину километра, поскольку с обоих флангов его прикрывали густые леса. В результате англичане имели дело с передовой линией, не превосходившей по численности их собственную.

Конечно, у французов были огромные резервы, но в данном случае это не сыграло никакой роли.

Главной ударной силой французской армии были тяжеловооруженные рыцари. Могучие лошади, прикрытые броней и несущие на спине рыцаря в латах, во время атаки представляют собой огромную массу, но могла ли состояться эта атака? Земля была пропитана влагой: бесконечные дожди, причинившие столько неудобств армии Генриха и сделавшие ее передвижение сплошным кошмаром, превратили почву в непролазную грязь. Поле боя представляло собой настоящее болото. Когда наступило время атаки, кавалерия остановилась: лошади просто не могли вытащить копыта из вязкой глины.

Напротив, английская армия, состоявшая исключительно из пехотинцев, сохранила подвижность. Более того, эта пехота состояла главным образом из опытных лучников, умело обращавшихся с длинными луками. Длинные и тяжелые стрелы летели с огромной скоростью и пробивали латы при выстреле с удивительно большого расстояния. (Даже сейчас многие из нас знают, какой звук издают в полете длинные стрелы. Наверно, лучшая сцена фильма, снятого по этой пьесе сэром Лоуренсом Оливье, — та, в которой стрелы со свистом взлетают в небо. От этого звука кровь застывает в жилах.)

Смертоносные стрелы вонзались в плотные французские шеренги, которые с трудом трогались с места. Когда хаос в рядах французов достиг апогея, Генрих послал вперед пехотинцев, вооруженных боевыми топорами и мечами. Началась бойня, в которой у французов не было ни единого шанса на победу.

Даже если бы им удалось начать конную атаку (чего не случилось), это не принесло бы им успеха. Генрих окружил своих лучников копьеносцами, которые воткнули толстые концы копий в землю и направили острые наконечники вверх. Атака захлебнулась бы, как только на них налетели бы первые лошади.

Мог ли Генрих предвидеть такой ход битвы?

А почему же нет? Разве трудно заметить, что поле боя недостаточно широко, а земля превратилась в непролазную грязь? Разве трудно предугадать исход сражения между искусными лучниками и тяжелыми, неповоротливыми всадниками? Конечно, Генрих прекрасно помнил блестящие победы, которые английские лучники неизменно одерживали над шотландской кавалерией в течение последних двадцати лет.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Генрих сохранял самообладание, хотя ситуация складывалась не в его пользу. В этом свете не выглядит парадоксальным даже утверждение короля, что он предпочел бы иметь меньше солдат; тогда психологический эффект подобной победы был бы еще сильнее.

Действительно, битва при Азенкуре стала самой знаменитой победой в истории Англии вплоть до битвы за Британию 1940 г. Прошли годы, прежде чем французы сумели оправиться от этой катастрофы и понять, что они способны сражаться с англичанами на равных.

«Сеффолк, благородный граф»

Потери англичан были ничтожны: из знатных вельмож погибли только двое. Один из них — герцог Йоркский, который просил поручить ему командование авангардом. Король Генрих спрашивает о его судьбе, и Эксетер отвечает, что Йорк мертв:

…рядом с ним,

Товарищ верный по кровавым ранам,

Лежит и Сеффолк, благородный граф.

Акт IV, сцена 6, строки 8–10

Так закончил свою жизнь Омерль из «Ричарда II». Что же касается графа Суффолка[157], то Холиншед включил его в список потерь, но мне не удалось узнать больше об этом человеке.

«…Пленников своих убьет!»

Однако у ошеломляющей победы при Азенкуре был один недостаток. У каждого англичанина оказалось слишком много пленных, которых отпускали за выкуп. Когда английским военачальникам показалось, что французы опомнились или ввели в бой свежие силы, англичане были вынуждены избавиться от всего, что мешало им сражаться. Их было слишком мало, чтобы выделить людей для охраны пленников; но без конвоиров те могли бежать и присоединиться к своим.

Поэтому король Генрих был вынужден принять решение необходимое, но достойное сожаления:

Рассеянные силы враг собрал.

Пусть каждый пленников своих убьет!

Отдать приказ.

Акт IV, сцена 6, строки 36–38

Это неслыханно жестокое распоряжение было вызвано ошибочным впечатлением, что французы в силах продолжать сражение. На самом деле противник был не способен на это, так что пленникам можно было спокойно сохранить жизнь и получить за них выкуп.

Сами англичане, не позволяющие никому умалять славу победы при Азенкуре, тем не менее ощущают неловкость и пытаются оправдать такой приказ. Его отдали в горячке боя и якобы в ответ на зверства французов; позже возникла легенда о том, что бежавшие с поля боя французские солдаты, разозленные поражением, разграбили английский обоз и перебили всех защищавших его мальчиков.

Шекспир тоже не пользует это объяснение. На сцену выходят Гауэр и Флюэллен, и Гауэр говорит:

Да, ни одного мальчика не оставили в живых. И резню эту устроили трусливые мерзавцы, бежавшие с поля битвы!

Акт IV, сцена 7, строки 5-7

Поскольку Мальчик ранее упомянул, что его отправили охранять обоз, можно догадаться, что он тоже погиб. Значит, с пажом Фальстафа и Робином из «Виндзорских насмешниц» мы тоже должны проститься.

Однако этот предлог для оправдания зверского приказа не так убедителен, как может показаться на первый взгляд. Согласно последним данным, преступление совершили не французские солдаты, а местное гражданское население, воспользовавшееся сражением, чтобы напасть на лагерь.

Но сейчас дело не в этом. Одобряет ли сам Шекспир убийство пленников, даже если для этого была причина? Или считает это чудовищной жестокостью, неразрывно связанной с войной? Если верно последнее предположение, то он не может сказать об этом открыто; в конце концов, речь идет о великой и славной битве при Азенкуре и короле-рыцаре Генрихе V. Публика ни за что не простила бы автора, а Шекспир был не из тех, кто дерзал бросать ей вызов.

Но для этого и существует эзопов язык. Шекспир вкладывает в уста Гауэра, описывающего смерть мальчиков, следующие слова:

И король поступил вполне справедливо, приказав, чтобы каждый перерезал глотку своему пленнику. О, наш король молодец!

Акт IV, сцена 7, строки 8–11

Конечно, слово «справедливо»[158] здесь не к месту. Король мог поступить так «сгоряча», «с горя», «от обиды» и даже «со зла», но слово «справедливо» в данном контексте звучит саркастически. А слово «молодец»[159] — и подавно.

В этой ситуации Шекспир по мере сил стремится показать, что война губит все, к чему прикасается, и делает чудовищем даже великодушного и человечного короля.

«…Александр Большой?»

Сразу за репликой Гауэра об убийстве пленников и «справедливом» и «галантном» короле следует фраза Флюэллена, как всегда сравнивающего современных воинов с воинами древности. Флюэллен говорит, что король Генрих родился в Монмуте (что делает последнего валлийцем если не по крови, то по месту рождения), а затем спрашивает:

Скажите, как называется город, где родился Александр Большой?

Акт IV, сцена 7, строки 13–14

Гауэр тут же поправляет его (не Большой, а Великий), но нетерпеливый Флюэллен только отмахивается; для него «великий» и «большой» — синонимы. В публике раздается легкий смешок, потому что Флюэллен по валлийской привычке произносит «б» как «п», после чего «Александр Большой» (big) превращается в «Александр Свинья» (pig). Но что, если Шекспир вставил эту фразу не только для увеселения публики? Не намекает ли он, что даже в идеальном воине и величайшем из завоевателей Александре Македонском было что-то свинское?

И случайно ли, что после этого Флюэллен сравнивает Генриха с Александром?

«…Своего лучшего друга Клита»

У Александра и Генриха действительно много общего (см. в гл. 10: «Узел гордиев…»). Однако Флюэллен начинает сравнение нелепой фразой о том, что и в Монмуте (месте рождения Генриха), и Македонии (месте рождения Александра) есть река

…и в обеих водятся лососи.

Акт IV, сцена 1, строка 32

Но потом валлиец собирается с мыслями и произносит что-то очень важное:

Александр, как Богу и вам известно, в гневе, в ярости, в бешенстве, в исступлении, в недовольстве, в раздражении и в негодовании, а также в опьянении, напившись эля и разъярившись, — как бы это сказать, — убил своего лучшего друга Клита.

Акт IV, сцена 1, строки 35–41

Это случилось на пиру в 327 г. до н. э. в Мараканде (нынешний Самарканд), после победы Александра над персами, когда он достиг самого дальнего, северо-восточного конца Персии. У Александра кружилась голова от успеха; его называли богом, и он сам начинал верить в это. Кроме того, великий полководец слишком много пил.

Александр благосклонно слушал льстецов, которые воспевали его завоевания, намного превосходившие, как ему говорили, достижения его отца, Филиппа Македонского.

Клит, друг детства Александра, спасший ему жизнь во время первого сражения в Азии, слушал эти речи с нараставшим гневом. Сам изрядно пьяный, он принялся защищать Филиппа, нападая на Александра. Разгневанный Александр схватил копье, метнул его в Клита и убил на месте.

Гауэр сердито говорит, что этот случай не имеет никакого отношения к Генриху, и тут Флюэллен напоминает ему об изгнании Фальстафа. Конечно, сравнение притянуто за уши, однако оно наводит валлийца на новую мысль.

Почему он выбрал для сравнения самый неприятный эпизод из жизни великого полководца? Зачем подчеркивать, что Александр дал волю гневу под влиянием выпитого? Не затем ли, чтобы заставить нас понять, что Генриху ударил в голову хмель победы?

Может быть, это намек на убийство пленных? Может быть, Шекспир хочет исподволь подвести публику к этому выводу, используя окольные пути?

Версия очень правдоподобная. Тем более что сразу после реплики Флюэллена на сцену выходит разъяренный король (видимо, узнавший об избиении мальчиков в обозе), так что аналогия с разъяренным Александром становится вполне доступной, и говорит:

Не гневался во Франции ни разу

Я, как сейчас.

Акт IV, сцена 1, строки 57–58

А затем — совершенно излишне с точки зрения сюжета, но в полном соответствии с намерением Шекспира — Генрих повторяет свой страшный приказ. Он говорит:

К тому ж мы перережем глотку пленным,

Не пощадим и одного из тех,

Кого еще возьмем.

Акт IV, сцена 7, строки 65–67

Он приказывает сообщить это тем французам, которые еще не покинули поле боя.

«…Где рос порей»

После окончания битвы Флюэллен подходит к королю Генриху и говорит:

С разрешения вашего величества, я читал в хрониках, что ваш прославленный прадед, равно как и ваш двоюродный дед, Эдуард, Черный принц Уэльский, также одержал во Франции блистательные победы.

Акт IV, сцена 7, строки 94–98

Он может иметь в виду только битву при Креси. Кстати, оба этих сражения состоялись в одной местности. Креси находится всего в 20 милях (32 км) к северо-западу от Азенкура.

Флюэллен продолжает описывать подробности того давнего боя:

…уэльсцы весьма отличились в огороде, где рос порей, а потому украсили свои монмутские шапки пореем…

Акт IV, сцена 7, строки 101–103

Это придает обычаю носить на шапках порей патриотический оттенок. Флюэллен (конечно, по ошибке) заменяет сражение с саксами сражением с французами. Более того, он называет всех валлийцев монмутцами, потому что в Монмуте родился Генрих.

Поэтому, когда Флюэллен просит короля в Давидов день прицепить к шапке веточку порея, Генрих соглашается и добавляет:

Ведь я уэльсец[160], добрый мой земляк.

Акт IV, сцена 7, строка 108

Валлиец он только в том смысле, что родился в Монмуте, но смысл его признания намного шире: после этой великой победы Уэльс и Англия стали одной страной.

Но какие-то разногласия все же остаются. Флюэллен, гордый тем, что король считает себя валлийцем, ведет себя так, словно это честь не для Уэльса, а для самого Генриха. Он говорит с королем покровительственно и даже немного свысока:

Слава богу, мне нечего стыдиться вашего величества, пока ваше величество честный человек.

Акт IV, сцена 7, строки 116–118

Король отвечает ему вежливо и учтиво, но вполне вероятно, что таким способом Шекспир хочет сказать, что даже Генрих V не всегда проявляет честность и доброту, а если так, то можно стыдиться знакомства даже с королем-героем.

«Когда мы в схватке с герцогом Алансонским…»

Входит Уильямс — тот самый солдат, который обменялся перчатками с королем, приняв его за простого солдата.

Генрих, желая подшутить над вспыльчивым Флюэлленом (или отомстить за сомнение в честности короля?), передает ему перчатку, полученную ночью, и говорит валлийцу:

Вот, Флюэллен, носи этот залог вместо меня на своей шапке. Когда мы в схватке с герцогом Алансонским свалились на землю, я сорвал эту перчатку с его шлема.

Акт IV, сцена 7, строки 155–158

Здесь Шекспир следует традициям Гомера и легендам о битве при Азенкуре, возникшим позже. Говорили, что Генрих сошелся в поединке с Жаном (Иоанном) Алансонским, произведенным в герцоги меньше года назад. Легенда гласит, что Генрих был выбит из седла и неминуемо погиб бы, если бы вовремя подоспевший телохранитель не убил Алансона. Генрих якобы хотел сохранить Алансону жизнь, но не смог остановить разъяренного охранника.

Дед Жана, Шарль (Карл) Алансонский, был братом короля Филиппа VI Французского и погиб в битве при Креси.

Флюэллен соглашается носить перчатку; при этом валлийца предупреждают, что человек, который попытается его ударить, друг герцога Алансонского и, следовательно, враг.

«Лорд Уорик…»

Генрих хочет всего-навсего пошутить; ему не нужны неприятности. Поэтому требуется, чтобы кто-то присутствовал при потехе. Он говорит:

Прошу вас, брат мой Глостер и лорд Уорик,

За Флюэлленом следом вы идите…

Акт IV, сцена 7, строки 173–174

Уорик уже играл эпизодическую роль во второй части «Генриха IV», но в этой пьесе ему уделено еще меньше внимания.

Флюэллен встречается с Уильямсом, и тот бьет его. Вспыльчивый валлиец, выйдя из себя, лезет в драку, но король разводит их в стороны и раскрывает правду.

Уильямс держится гордо и уверенно, говорит, что король сам представился ему простым солдатом, а потому получил то, что заслуживал. Король признает справедливость его доводов и награждает упрямого Уильямса перчаткой, набитой кронами; щедрый Флюэллен добавляет к этому подарку целый шиллинг.

«…Французов в поле десять тысяч»

Тем временем герольды обходят поле боя и составляют то, что сегодня называется бодикаунт (прямой подсчет человеческих потерь). Эксетер докладывает, что среди знатных пленных находится

Карл, герцог Орлеанский, — королю

Племянник он…

Акт IV, сцена 8, строка 78

Взятого в плен Карла (Шарля) Орлеанского отвезли в Англию, где он провел двадцать пять лет. Однако обращались с герцогом в соответствии с его положением, и он жил в покое и уюте, сочиняя стихи для собственного удовольствия.

Во время битвы при Азенкуре ему было двадцать один год; на родину герцог вернулся только в 1440 г. пожилым (по тогдашним понятиям) человеком. Возвращаться во французскую политику у Шарля уже не было сил, поэтому он жил как частное лицо и оказывал покровительство поэтам.

В каком-то смысле последнее слово осталось за Карлом Орлеанским. Сын Карла в свое время стал французским королем; в отличие от него сын Генриха перед смертью лишился не только французской, но и английской короны.

Правда, до этого еще далеко. Король Генрих, выслушав имена пленников, говорит:

Легло французов в поле десять тысяч, -

Так в списке значится…

Акт IV, сцена 8, строки 82–83

Ему передают список убитых титулованных дворян, приведенный Холиншедом, а также список убитых англичан. Король Генрих зачитывает его вслух:

Граф Сеффолк[161], герцог Йоркский Эдуард,

Сэр Ричард Кетли, Деви Гем, эсквайр;

И больше знатных нет, а прочих всех -

Лишь двадцать пять.

Акт IV, сцена 8, строки 105–108

Соотношение двадцать пять к десяти тысячам кажется невероятным, однако такое случалось даже в более поздние времена, когда учет потерь вели намного более тщательно. Например, в битве у Нового Орлеана, состоявшейся 8 января 1815 г. (через четыреста лет после битвы при Азенкуре), роли переменились: англичане, сражавшиеся с американцами, потеряли больше двух тысяч человек, в то время как у американцев было восемь убитых и тринадцать раненых.

Однако сам Холиншед указывает, что цифра двадцать пять явно занижена и что на самом деле потери англичан составили от пятисот до шестисот человек. кое-кто даже доказывает, что потери доходили до тысячи шестисот. Однако в самом худшем для англичан случае соотношение их потерь к потерям французов составило один к десяти.

«Твоя десница, Боже…»

Ознакомившись со списком потерь, Генрих восклицает:

Твоя десница, Боже,

Свершила все! Не мы, твоя десница…

Акт IV, сцена 8, строки 108–110

Накануне битвы Генрих просил Бога не карать его за свержение Ричарда II, и Бог ответил. Таким образом, тетралогия, начинающаяся «Ричардом II» и заканчивающаяся «Генрихом V», посвящена преступлению, наказанию и прощению; Англия еще раз получает отпущение грехов и достигает (или почти достигает) залитой солнцем вершины славы и процветания.

(Конечно, это пребывание оказалось временным. В истории нет ничего постоянного.)

«…Потом — в свою страну»

После окончания битвы Генрих может направиться с войском в Кале. Конечно, его солдаты уже ничем не напоминают беглецов, пытавшихся ускользнуть от французов и зализать раны, это самая победоносная армия, которую когда-либо видела Англия.

Однако материально эта победа ничего Англии не дала. Армия ее изрядно поредела численно, была измучена болезнями и не могла оставаться во Франции. Но в данный момент она получила возможность благополучно добраться до Кале.

Однако этих солдат окружал ореол славы. Кто теперь будет подсчитывать потери и понесенные расходы? Генрих с восторгом произносит:

…в Кале; потом — в свою страну.

Счастливей нас никто не вел войну.

Акт IV, сцена 8, строки 127–128

Они добрались до Кале 29 октября, через четыре дня после битвы при Азенкуре и через три недели после выхода из Арфлера.

«…Навстречу цезарю-победоносцу»

Английская армия отдыхала в Кале до 17 ноября, а затем вернулась на родину. Генрих V триумфально вступил в Лондон 23 ноября 1415 г., откуда отбыл три с половиной месяца назад.

Открывая пятый акт, Хор описывает реакцию англичан:

Как Лондон буйно извергает граждан.

Лорд-мэр и олдермены в пышных платьях,

Как римские сенаторы, идут;

За ними вслед толпой спешат плебеи

Навстречу цезарю-победоносцу.

Акт V, Хор, строки 24–28

Эту пышность можно сравнить только с триумфами Древнего Рима. Это верно: если бы Генрих был римским полководцем времен республики и выиграл битву при Азенкуре, он бы заслужил триумф и отпраздновал его.

«Полководец королевы…»

Затем Шекспир вкладывает в уста Хора слова, которые позволяют с необычной точностью установить дату первого представления пьесы. Хор сравнивает пышность, с которой Лондон праздновал возвращение Генриха, с пышностью, которая ждет другого победителя:

Когда бы полководец королевы

Вернулся из похода в добрый час -

И чем скорее, тем нам всем отрадней! -

Мятеж ирландский поразив мечом.

Какие толпы б, город покидая,

Его встречали б!

Акт V, Хор, строки 30–34

Полководец королевы — это граф Эссекс, ревностным членом кружка которого был Шекспир.

Эссексу было поручено командовать армией, направленной на подавление восстания ирландцев, которым руководил Хью О’Нил, граф

Тайронский. Эссекс отплыл из Англии 27 марта 1599 г.; первое представление пьесы, должно быть, состоялось во время наступившего после этого трехмесячного интервала, потому что к концу июня стало ясно, что Эссекс потерпел полное поражение.

Он вернулся не «цезарем-победоносцем», а наголову разбитым полководцем, возлагавшим вину за свое поражение на тех, кто недостаточно снабжал армию и подрывал его усилия.

В Ирландию послали другого полководца, который преуспел там, где Эссекс потерпел неудачу. После этого обиженный Эссекс восстал против «милостивой императрицы», то есть Елизаветы I, и был казнен. Эта казнь сильно подействовала на Шекспира[162].

«Вмешался в дело даже император…»

Хор сообщает публике, что пропускает события, прошедшие в течение двух лет после возвращения короля:

Он в Лондоне; французы умоляют,

Чтоб оставался в Англии король.

Вмешался в дело даже император,

Чтобы наладить мир. Теперь опустим

Событья, что произошли пред тем,

Как наш король во Францию вернулся.

Акт V, Хор, строки 35–41

«Мольбы французов», чтобы король оставался в Англии, после битвы при Азенкуре возросли неизмеримо. Территориальных приобретений эта победа Генриху V не принесла, но ее психологический эффект был огромным.

В сокрушительном поражении обвинили арманьяков, вождем которых был пленный Карл (Шарль) Орлеанский, поскольку бургиньоны в этом сражении участия не принимали. Если бы Жан Бесстрашный Бургундский после Азенкура действовал энергично, он мог бы без сопротивления взять Париж и захватить французский трон, настолько низок был престиж арманьяков.

Однако вскоре лидером арманьяков вместо Карла Орлеанского стал Бернар VII, граф Арманьяк и тесть герцога Орлеанского. Поскольку коннетабль д’Альбре погиб при Азенкуре, новым коннетаблем Арманьяк назначил себя и командовал остатками армии. Арманьяк оказался решительнее Жана Бесстрашного и взял Париж.

Дофин Луи, который послал королю Генриху мячи для тенниса и в ночь перед битвой воспевал своего коня, умер в декабре, через два месяца после битвы при Азенкуре. Дофином стал его младший брат Жан (Иоанн), но в 1417 г. умер и он.

После этого дофином стал младший и единственный оставшийся в живых сын безумного короля Карла (тоже Карл, в ту пору четырнадцатилетний).

В последующие годы дофин Карл находился под полной опекой арманьяков. Бывали годы, когда французский дофин, являвшийся гарантом соблюдения законов, становился единственным козырем арманьяков.

Однако Жан Бесстрашный Бургундский, не сумевший вовремя взять Париж, постепенно пришел в себя и фактически осадил город. Ему оставалось только одно: разбить арманьяков. Герцог Бургундский назначил регентшей королеву, которая правила страной вместо своего супруга, умственно неполноценного Карла. (Правление это было чисто номинальным, поскольку за спиной королевы всегда стоял сам герцог.)

Франция с каждым днем все больше скатывалась к анархии, и Генрих V испытывал глубокое удовлетворение оттого, что в стане врага царит хаос, в то время как сам он спокойно сидит дома, приводит в порядок внутренние дела и одновременно собирает армию для нового вторжения на континент.

Вторым преимуществом, полученным Генрихом в результате битвы при Азенкуре, было то, что он внезапно стал самым важным человеком в Европе. Слух о великой победе облетел весь христианский мир. Ему решили нанести визит даже император Священной Римской империи, величайший светский правитель Запада, и римский папа (по крайней мере, в теории), являвшийся временным духовным правителем всех христиан, признававших его духовное главенство.

В то время императором был Сигизмунд, сын императора Священной Римской империи Карла IV (правившего с 1346 по 1378 г.) и младший брат пришедшего к власти после Карла императора Венцеслава (1378–1400). Кроме того, он был братом «доброй королевы» Анны Богемской, первой жены Ричарда II.

В 1387 г. Сигизмунд стал королем Венгрии, но в то время венгерский трон был далеко не ложем из лепестков роз. На Юго-Восточную Европу надвигались турки, одерживавшие куда более громкие победы, чем победа при Азенкуре, захватывавшие огромные территории и удерживавшие их так долго, что Генриху приходилось об этом только мечтать. Когда Сигизмунд, собрав объединенное христианское войско, сразился с турками у Никополя на нижнем Дунае (территория современной Болгарии), он был разбит наголову.

В 1411 г., за четыре года до Азенкура, Сигизмунд добился, что маркграфы избрали его императором Священной Римской империи, но на положении Венгрии это не сказалось. Реальной власти у императора практически не было; он находился в постоянной зависимости от всесильных князей раздробленной Германии (которая объединилась только в середине XIX в.).

Самым важным событием правления Сигизмунда был суд над чешским (точнее, богемским) религиозным реформатором Яном Гусом. Гус согласился прибыть во вражеский стан, чтобы защищать свои взгляды, так как Сигизмунд гарантировал ему личную безопасность. Однако это обещание ничего не стоило. В 1414 г., за год до битвы при Азенкуре, Гуса судили, обвинили в ереси и сожгли на костре. Эта казнь стала поводом для многолетней гражданской войны.

В принципе Сигизмунд был способным человеком, но правил в очень трудное время. Он потерпел поражение на поле боя, после чего имперские князья и венгерские магнаты потеряли к нему всякое уважение. Тем не менее он носил громкий титул императора, впервые учрежденный Октавием Цезарем, и ничто не могло помешать этому. В 1416 г. маленькая Англия с удивлением убедилась, что император — человек не гордый: он приплыл, встретился с Генрихом в Кентербери и даже подписал с ним договор. Для короля и страны это была большая честь.

23 июля 1417 г. началось второе вторжение Генриха во Францию. На этот раз условия складывались для него намного благоприятнее. Жан Бесстрашный пытался взять Париж штурмом, и Генрих мог рассчитывать на то, что арманьяки будут деморализованы и охвачены страхом, когда увидят, что им в глотку вот-вот вцепятся страшные английские чудовища, а в бок — разъяренные бургиньоны.

«…Нить Парки?»

Пятый акт опять начинается во Франции. С битвы при Азенкуре прошло три с половиной года, но Флюэллен все еще хочет отомстить Пистолю за его оскорбительную фразу насчет порея. (Вскоре выясняется, что Пистоль повторил оскорбление.)

Миновал Давидов день, — следовательно, сегодня 2 марта 1418 г. За семь месяцев, которые Генрих провел во Франции, он завоевал значительную часть Нормандии, захватывая город за городом. Никто не смел долго сопротивляться герою Азенкура, тем более что Генрих действительно оказался прекрасным полководцем. Этой кампанией следует восхищаться больше, чем скоропалительной битвой при Азенкуре, какой бы блестящей победой та ни закончилась.

Разгневанный Флюэллен жалуется Гауэру, что накануне Пистоль подошел к нему с хлебом и солью и предложил Флюэллену съесть порей, который тот прикрепил к шапке. Флюэллен в тот момент не смог ответить ему должным образом, но сегодня снова прицепил веточку порея и теперь ждет Пистоля. Когда тот появляется, Флюэллен с насмешливой учтивостью называет его подлым мошенником и негодяем.

Пистоль отвечает ему с обычным красноречием:

Ты из Бедлама? Жаждешь ты, троянец,

Чтоб я порвал тебе нить Парки? Прочь!

Акт V, сцена 1, строки 20–21

Парками римляне называли богинь Судьбы. Пистоль грозит заставить богинь прервать нить жизни, которую они прядут. Иными словами, он угрожает убить Флюэллена.

«…Кадуаладер…»

Но Флюэллен на угрозу не реагирует. Холодно, с закипающим гневом он предлагает Пистолю съесть порей. Пистоль отвечает:

Сам Кадуаладер с козами своими

Меня бы не заставил съесть его.

Акт V, сцена 1, строка 29

Кадуаладер (или Кадвалладер) — легендарный король кельтских бриттов, правивший в IV в. н. э. Он возглавил экспедицию на северозападный полуостров Галлии, который тогда именовался Арморикой, а после этого похода получил название Бретань. «Его козы» — уничижительный намек на валлийцев, якобы питающихся травой (в том числе пореем).

Терпение Флюэллена истощается. Он колотит Пистоля и заставляет его съесть порей.

«…Нелль…»

Бедный Пистоль уходит со сцены. Больше мы его не увидим. Напоследок он наносит нам еще один удар. Пистоль говорит:

Узнал я, от французской хвори Нелль

В больнице умерла…

Акт V, сцена 1, строки 84–85[163]

На первый взгляд кажется, что речь идет о Доль Тершит, проститутке из второй части «Генриха IV» (см. в гл. 8: «Мистрис Тершит…»). Действительно, когда в начале «Генриха V» Пистоль и Ним ссорятся из-за того, что пистоль женился на миссис Куикли, Пистоль советует Ниму жениться на Доль Тершит, но уже тогда становится известно, что Доль больна сифилисом и лежит в больнице.

Но женился-то Пистоль именно на Нелл Куикли, так что очень похоже, что «Долл» — это просто опечатка; следует читать «Нелл».

Пистолю предстоит вернуться в Англию, где он будет добывать себе пропитание воровством и сводничеством, притворяясь израненным ветераном французской войны. (Впрочем, в те дни старому солдату ни на что другое рассчитывать не приходилось.)

Пистоль — последний осколок компании Фальстафа.

«Мир всем, собравшимся…»

Между первой и второй сценами пятого акта проходит еще два года, но в пьесе об этом не говорится.

1418 год оказался для Франции ужасным. В мае и июне парижане восстали против арманьяков и перебили многих из них, включая самого Бернара д’Арманьяка. Поэтому герцогу Бургундского не составило никакого труда 14 июля (поразительное совпадение!) войти в Париж и захватить как столицу, так и безумного короля.

А королева находилась у него уже давно. Если бы Жан Бесстрашный сумел добраться и до дофина, то в его руках оказалась бы вся Франция (за исключением Нормандии, которую надежно удерживал Генрих).

Однако дофин попал в плен к тем арманьякам, которым удалось покинуть Париж в разгар восстания и перебраться в Бурж, находящийся в 120 милях (290 км) к югу от столицы. Все последующие годы дофин, совершенно никчемная личность, оставался символом национального сопротивления английским захватчикам.

Тем временем Генрих завершал завоевание Нормандии. Он осадил крупнейший нормандский город Руан, древнюю столицу Вильгельма Завоевателя (приходившегося Генриху прапрапрапрапрапрапрапрапрадедом). Руан держался семь месяцев, терпя лишения и голод. Жан Бесстрашный находился всего в 75 милях (120 км) выше по течению реки, но даже не попытался прийти на помощь городу. В январе 1419 г. уцелевшие жители Руана, напоминавшие живые скелеты, были вынуждены сдаться.

В таких условиях, когда Франции грозила смертельная опасность, продолжение гражданской войны было непозволительной роскошью. Жан Бесстрашный и дофин были просто обязаны достичь взаимопонимания и объединить силы против англичан. 11 июля 1419 г. они неохотно подписали мир.

Однако к тому времени англичане уже подходили к столице. Они взяли Понтуаз, находящийся всего в 20 милях (32 км) к северо-западу от Парижа, и Жан Бесстрашный (кто и за что его так прозвал, неизвестно) решил сдать столицу без боя. Забрав несчастного безумного короля, он перебрался в город Труа, расположенный примерно в 80 милях (130 км) к юго-востоку от Парижа.

Арманьяки считали, что со стороны бургиньонов это было предательством; мол, Жан Бесстрашный, усыпав бдительность арманьяков с помощью фальшивого мира, покинул Париж по предварительному соглашению с англичанами.

Разъяренные арманьяки потребовали новой встречи, которая состоялась в Монтре, примерно на полпути между Парижем и Труа. Там 10 сентября 1419 г. Жак Бесстрашный был убит одним из сторонников арманьяков. С ним поступили так же, как он сам поступил с Людовиком Орлеанским двенадцать лет назад.

Переговоры о мире между арманьяками и бургиньонами стали невозможны, что обеспечило победу Генриху V. Одна из партий должна была одержать сомнительную победу над другой, чтобы первыми склонить голову перед английскими захватчиками и подчиниться их «новому порядку».

Первыми эту возможность получили бургиньоны. Весной 1420 г. Генрих, который теперь овладел всей северной Францией, включая Париж, встретился с ними в Труа, чтобы заключить (точнее, продиктовать) мир. Вторая сцена пятого акта посвящена именно этой встрече. Король Генрих говорит:

Мир всем, собравшимся для примиренья!

Акт V, сцена 2, строка 1

«…И кузине»

Генрих приветствует французскую мирную делегацию по старшинству, начиная с королевских особ:

Желая счастья вам, наш брат король,

Прелестнейшей принцессе и кузине.

Акт V, сцена 2, строки 2–3[164]

Это первое упоминание в пьесе о французской королеве. Это Изабелла Баварская, которую французы называли Изабо. (В списке действующих лиц она названа Изабель.) Изабелла вышла замуж за Карла VI в 1385 г.; тогда ей было всего пятнадцать лет. Теперь ей пятьдесят; после помешательства короля жизнь у нее была нелегкая. Она пыталась заботиться о Карле, родила ему кучу детей, самыми младшими из которых были девятнадцатилетняя Катерина и семнадцатилетний дофин Карл, которые, естественно, тоже присутствовали на мирной конференции.

Изабелла была немкой, иностранкой, а потому внушала французам подозрения. Как и намного более поздняя французская королева немецкого происхождения — Мария-Антуанетта. Изабелла не отличалась осторожностью и давала повод сплетникам обвинять ее в легкомысленном поведении. Распространяя о ней всевозможные истории, ее просто смешивали с грязью.

Так, после сумасшествия мужа она всюду появлялась в сопровождении Луи Орлеанского. Для этого имелась веская причина, поскольку в то время Луи практически принадлежала вся полнота власти (см. в гл. 10: «…Орлеанский»). Однако ходил слух, что они были любовниками; многие были уверены, что Изабелла свела короля с ума своими чарами, хотя на самом деле бедная женщина всячески пыталась вылечить его.

После убийства Луи Орлеанского, когда страну разрывали на части арманьяки и бургиньоны, Изабелла чувствовала неуверенность и вела себя очень непоследовательно. Она постоянно шарахалась от одних к другим и вызывала недоверие у обеих сторон. В конце концов Изабелла перешла к бургиньонам и на мирной конференции в Труа играла довольно жалкую роль.

«…Бургундский герцог…»

Затем Генрих переходит к тем, кто рангом ниже:

И вас приветствуем, Бургундский герцог,

Сочлен и отрасль царственной семьи,

Созвавший это славное собранье!

И принцам всем и пэрам мой привет!

Акт V, сцена 2, строки 7–8

Упомянутый здесь герцог Бургундский известен под именем Филиппа Доброго. Он унаследовал титул после своего отца, убитого полгода назад.

Поскольку в этом убийстве была виновата партия дофина, а сам дофин присутствует на сцене, новому молодому герцогу (в ту пору двадцатитрехлетнему) не терпится отомстить. Он неохотно принимает сторону Генриха V и готов признать его наследником Карла VI, лишь бы лишить короны ненавистного дофина.

Именно Филипп организовал эту встречу и сейчас красноречиво призывает к миру; нетрудно заметить, что он выражает пацифистские взгляды самого Шекспира.

«Не смастерить ли нам… мальчишку…»

Пока члены противоборствующих фракций торгуются из-за условий мирного договора, Генрих любезничает с французской принцессой, прекрасной Катериной[165].

Катерина — выгодная партия, потому что между нею и троном стоит только дофин Карл. Если он лишится права престолонаследия и Салический закон будет отменен, то следующим французским королем станет ее сын, а если на ней женится Генрих, то это будет их общий сын и, следовательно, он станет одновременно и королем Англии.

Генрих ухаживает за ней так, как подобает воину: простодушно и без уловок. Он говорит об их будущем сыне:

Не смастерить ли нам между Днем святого Дионисия и Днем святого Георга мальчишку, полуфранцуза-полуангличанина, который отправится в Константинополь и схватит турецкого султана за бороду? Хочешь? Что ты скажешь мне на это, моя прекрасная белая лилия?

Акт V, сцена 2, строки 214–218

Святой Георгий — покровитель Англии, а святой Денис (Сен-Дени) — покровитель Франции. (Дени — французский эквивалент греческого имени Дионис.) Согласно легенде, святой Денис был первым епископом Парижа и стал мучеником в III в. н. э., когда ему перевалило за сто лет. Денису отрубили голову, но легенда гласит, что после этого он встал и прошел значительное расстояние, держа в руках собственную голову.

Белая лилия (чаще называемая флер-де-лис) — это стилизованная лилия, используемая в геральдике. Раньше щит на королевском гербе был буквально испещрен изображениями этого цветка, но Карл VI уменьшил их количество до трех.

Здесь Генрих говорит о сыне, который объединит Англию и Францию, и мечтает, что такое королевство будет достаточно сильным, чтобы разбить турок, которые, как указывалось выше, во время правления Генриха (и еще дольше века) стремительно завоевывали Юго-Восточную Европу и приближались к самому сердцу Европы.

Трудно сказать, является ли анахронизмом упоминание Константинополя, потому что фраза составлена двусмысленно. Во время мирной конференции в Труа Константинополь еще оставался христианским. Практически это было все, что осталось от древней Римской империи, однако там еще существовал великий монарх, называвший себя римским императором, родословная которого насчитывала две с лишним тысячи лет. Римская империя начиналась с единственного города, называвшегося Римом, и заканчивалась тоже единственным городом по имени Константинополь.

Константинополь был окружен турками, но продолжал держаться и держался еще целое поколение, пока не пал в 1453 г. Во времена Шекспира он был турецким уже полтора века и символизировал тот ужас, который турки внушали народам Европы.

Шекспир (который не был силен в тонкостях хронологии) мог допустить этот анахронизм намеренно. Либо он заставляет Генриха назвать Константинополь турецкой столицей, имея в виду, что сын Генриха проникнет в самое сердце Оттоманской Порты, либо хочет сказать, что этот сын придет на выручку Константинополю, который к тому времени еще останется христианским.

Впрочем, это не важно. Бедный Генрих! Его сыну не было суждено возглавить Крестовый поход против турок. Этот мальчик обладал доброй душой, был больше похож на своего деда с материнской стороны, чем на собственного отца, и в конце концов не удержал ни Францию, ни Англию.

«…Наследник Франции»

Остальные возвращаются. Французская делегация принимает все условия. Единственная неувязка — нежелание Карла согласиться на то, как в документах о землях и титулах, которые подпишут оба короля, будет именоваться Генрих. Англичане настаивают на следующей формулировке:

«Notre tres cher fils Henri, Roi cTAngleterre, Heritier de France»…

Буквально это значит следующее: «Наш дражайший сын Анри, король Англии, наследник Франции».

Но в конце концов французы соглашаются и на это.

Иными словами, безумный король будет носить корону пожизненно; это жалкая попытка спасти лицо. Как только он умрет, престол унаследует его зять, Генрих V.

А как же дофин? Его лишили права престолонаследия под тем предлогом, что он незаконнорожденный. Королеву Изабеллу заставили подписать документ и дать клятву, что Карл не является сыном короля.

Договор в Труа был подписан 21 мая 1420 г., через пять с половиной лет после битвы при Азенкуре; средневековая Англия достигла пика своей славы.

В тот момент существовала надежда на то, что Англия и Франция станут единым государством. Как сказала королева Изабелла:

Дружите с англичанами, французы!

Пусть Бог скрепит навеки эти узы!

Акт V, сцена 2, строки 379–380

(Увы, этого не произошло. Вторая возможность такого объединения возникла лишь через пятьсот с лишним лет. Когда в 1940 г. Франция вновь оказалась на краю пропасти, такое предложение сделал английский премьер-министр Уинстон Черчилль. Но и тогда оно было отвергнуто.)

Однако пока надежда есть, и первый шаг к ее реализации делает Генрих, который говорит:

Мы к свадьбе приготовимся.

Акт V, сцена 2, строка 382

Это его последняя реплика в пьесе; Шекспир оставляет короля на вершине его славы.

«И стал младенец Генрих королем…»

В эпилоге пьесы содержится намек на приближение трагедии. На сцену возвращается Хор и произносит последний монолог (написанный в форме сонета). Он говорит:

И стал младенец Генрих королем,

И Англии, и Франции владыкой.

За власть боролись многие при нем, -

Отпала Франция в разрухе дикой.

Все это представляли мы не раз…

Эпилог, строки 9–13

Генрих V женился на Катерине Валуа 2 июня 1420 г. и через полгода увез ее в Англию. 23 февраля 1421 г. Катерину короновали в Вестминстере.

Брат Генриха Томас Кларенс оставался во Франции и выполнял там обязанности вице-короля. Несмотря на договор, подписанный в Труа, война продолжалась и приобрела характер национального сопротивления, которое возглавил дофин Карл. Более того, англичанам начало изменять счастье. После битвы при Азенкуре кое-кто поверил, что англичане и в самом деле могут малыми силами победить любую французскую армию, даже самую многочисленную.

Видимо, Кларенс был слишком беспечен, потому что 22 марта 1421 г. у Боже, в 140 милях (224 км) к юго-западу от Парижа, он попал в грандиозную засаду, устроенную французами, и погиб вместе со своим отрядом еще до прибытия подкреплений, посланных ему на помощь.

Генриху пришлось срочно вернуться во Францию. 12 июня 1421 г. он высадился в Кале и начал свою третью (и последнюю) экспедицию на континент. Как обычно, ему сопутствовало воинское счастье, хотя на осаду сильной крепости Мез, находящейся в 30 милях (48 км) к востоку от Парижа, у него ушло семь месяцев. (Азенкур Азенкуром, но в итоге выяснилось, что разбить французов вовсе не так легко.)

Пока Генрих осаждал Мез, Катерина в Виндзоре родила сына. Юный принц родился 6 декабря 1421 г. и был назван Генрихом. (В истории он известен как Генрих Виндзорский.) Мать и ребенок прибыли в Париж весной 1422 г., когда казалось, что Генрих все еще находится в зените славы.

Но во время осады Меза у него появились симптомы дизентерии, затем усилившейся. Что это была за болезнь, сейчас сказать трудно, но справиться с ней средневековая медицина не смогла.

Генрих V умер 31 августа 1422 г. Королю было всего тридцать пять лет; его правление продолжалось менее десяти лет. По иронии судьбы безумный французский король пережил своего зятя; Генрих так и не унаследовал завоеванный им трон.

Корона Англии перешла к сыну Генриха, Генриху VI, а когда через несколько месяцев после этого сумасшедший Карл VI все же умер, Генрих стал одновременно и королем Франции. Но при Генрихе VI Англия потеряла все, что завоевала при Генрихе V. Эту печальную историю Шекспир уже изложил лет шесть-семь назад в целых трех пьесах, которые действительно были представлены на сцене.

Именно к ним мы сейчас и перейдем.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.