Азимов Айзек. Путеводитель по Шекспиру. Английские пьесы. (Продолжение I).

Глава 5 «Король Иоанн»

аз5962

Действие всех четырех «английских» пьес, о которых шла речь выше, происходит в период до 1066 г. В них описаны события в основном легендарные, а реальные исторические факты сильно искажены.

В 1066 г. Вильгельм Нормандский отвоевал Англию у саксов; именно с этого времени начинается подлинная история Англии (да и всей Европы). Набеги варваров на Западную Европу наконец прекратились, начался подъем литературы и культуры в целом, а летописи стали вести более тщательно.

В 1590–х гг. Шекспир написал не менее девяти исторических пьес, посвященных периоду истории Англии после ее завоевания норманнами. Восемь из них посвящены беспокойному XV в., и их главная тема — нарушение порядка престолонаследия.

Несомненно, они являются откликом на главную проблему эпохи самого Шекспира. В 1590–х гг. королеве Елизавете I было уже за шестьдесят. Она отказалась выйти замуж, детей не имела, а жить ей оставалось всего несколько лет.

Если бы после ее смерти началась борьба за корону, Англии предстояло бы вновь испытать ужасы гражданской войны, которые так часто выпадали на ее долю в прошлом. Большинство мыслящих англичан сознавало это и боялось, что однажды утром, проснувшись, они узнают, что великая королева умерла, а знать разделилась на отдельные группировки и вербует сторонников, готовясь к вооруженной борьбе.

Шекспир выражал свою тревогу в одной пьесе за другой, описывая борьбу за трон, с беспощадной четкостью обнажая корыстные мотивы таких войн и их развращающее влияние на главных героев исторических хроник.

Впрочем, около 1596 г., когда пять из восьми пьес, посвященных XV в., было уже создано, а три еще предстояло написать, Шекспир сделал перерыв и написал хронику о короле Иоанне, действие которой происходит в начале XIII в.

аз5963аз5964

Возможно, его вдохновил на это успех анонимной пьесы, появившейся в 1591 г. и называвшейся «Беспокойное правление Иоанна, короля Англии». Шекспир в очередной раз получил возможность переделать популярную пьесу. До сих пор результат был неизменным: новый вариант оказывался настолько лучше прежнего, что тот предавали забвению. В данном случае соблазн был особенно велик, потому что речь шла о нарушении порядка престолонаследия, а также о внутренних и внешних войнах, возникших впоследствии.

Чтобы понять историческую подоплеку пьесы, нужно вернуться к событиям, имевшим место во время царствования короля Генриха II Английского (1154–1189). Генрих, правнук Вильгельма Завоевателя по материнской линии, был сильным и опытным правителем.

У этого Генриха было пятеро сыновей. Старший, Вильгельм (Уильям), умер в 1156 г. в возрасте трех лет, но четверо других пережили детские болезни. Перечислим их по старшинству: Генрих, Ричард, Джеффри (Готфрид, Жоффрей или Жоффруа) и Джон (Иоанн). Двое из них умерли еще во время царствования отца: Генрих — в 1184, а Джеффри — в 1186 г. Ричард, старший из двух оставшихся сыновей, унаследовал трон в 1189 г. и стал Ричардом I.

Когда в 1199 г. Ричард погиб в бою, королем стал его младший брат Иоанн, последний из сыновей Генриха II. В то время ему было тридцать два года.

«…Сказать нам хочет французский брат…»

Пьеса начинается в 1199 г., когда Иоанн, едва получив корону, сталкивается с враждебностью Франции. Эта враждебность возникла во времена его отца, Генриха И.

Генрих II (а затем его сыновья) владел во Франции землями, площадь которых превышала владения французских королей, и последние больше полувека только и думали о том, как отнять эти земли (или хотя бы их часть).

Большую часть правления Генриха II королем Франции был Людовик VII. Людовик избегал встречаться с Генрихом на поле боя, но плел против него искусные интриги, а в конце царствования подбивал сыновей Генриха на мятеж против отца.

В 1180 г. Людовик умер. Его сын, Филипп И, унаследовал не только отцовский трон, но и отцовскую политику. Филипп воевал против Генриха и Ричарда, а когда Ричард погиб и престол занял Иоанн, французский король решил удвоить свои усилия.

Пьеса начинается с того, что король Иоанн принимает Шатильона, дерзкого посла своего французского врага. К тому времени тридцатичетырехлетний Филипп занимал престол уже девятнадцать лет.

Иоанн говорит:

Так что же, Шатильон, сказать нам хочет

Французский брат наш?

Акт I, сцена 1, строка 1 (перевод Н. Рыковой)

«Назвавшемуся королем…»

Шатильон высокомерно отвечает:

Вот что мне велел

Король французский передать с приветом

Назвавшемуся королем английским.

Акт I, сцена 1, строки 2–4

Из этих слов явствует, что Филипп Французский не признает прав Иоанна на престол Англии. Иоанн якобы отобрал царскую корону у законного наследника. Шатильон сознательно оскорбляет нового короля, но Иоанн — не странствующий рыцарь, а хитрец, умеющий терпеливо переносить оскорбления и при необходимости признавать свои поражения.

Однако при этой сцене присутствует его мать, королева Элеонора, полная противоположность своему сыну. Она тут же вспыхивает и быстро отвечает:

Назвавшемуся? Странное начало!

Акт I, сцена 1, строка 5

Элеонора (у Шекспира — Элинор) — одна из самых необычных женщин Средневековья. Ее отцом был Вильгельм (Гийом) X, герцог Аквитании — богатой и веселой страны, занимавшей юго-западную четверть Франции. Он умер в 1137 г., оставив после себя единственную дочь, пятнадцатилетнюю красавицу и самую богатую наследницу в Европе. По доставшемуся ей наследству она во всех исторических источниках значится как Элеонора Аквитанская.

Естественно, такая наследница не могла долго оставаться незамужней. Самой подходящей для нее партией был Людовик. Молодой наследник французского престола благодаря этому браку мог бы присоединить Аквитанию к той территории, которая уже принадлежала ему. Венчание состоялось через три месяца после того, как Элеонора стала герцогиней. Спустя месяц (шел все еще 1137 г.) отец Людовика умер, и новобрачный стал королем Людовиком VII Французским.

Однако брак оказался неудачным. Элеонора была веселой, легкомысленной и считала себя полновластной наследницей. Она окружила себя трубадурами и любителями удовольствий, которых король Людовик терпеть не мог.

Людовик был человеком серьезным, мрачным и очень вдумчиво относился к своим королевским обязанностям. Несомненно, он расхолаживающе действовал на свою веселую королеву и портил ей все удовольствия, а Элеонора казалась трудолюбивому королю чересчур легкомысленной.

Но хуже всего было то, что она родила Людовику двух дочерей, а по французским законам ни дочери королей, ни их потомки не имели прав на престол. Людовику нужен был сын, а Элеонора не могла его родить.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стал Крестовый поход. Полвека назад христианское войско захватило Иерусалим и Святую землю, но сейчас мусульмане усилили натиск, пытаясь отбить их. Возникла необходимость во Втором крестовом походе, и в 1147 г. Людовик VII вызвался стать одним из его предводителей.

Королева Элеонора ничего не хотела принимать в расчет, кроме одного: она должна сопровождать мужа, вместе со своим двором. Все это очень напоминало рыцарские романы: прекрасные дамы следят за тем, как их галантные поклонники побеждают на турнирах, — таким наверняка представлялся Элеоноре захватывающе интересный Крестовый поход.

Но на деле вышло все иначе. Второй крестовый поход оказался дорогостоящим мероприятием и закончился унизительным поражением. Потерпев поражение, Людовик VII был вынужден вернуться домой, после чего его отношения с женой окончательно испортились. В 1152 г. он развелся с Элеонорой, хотя это и означало для него потерю Аквитании.

Элеонора была злопамятна. Унижение, пережитое при разводе, заставило ее быстро вступить во второй брак, чтобы сделать неприятное бывшему супругу. Тридцатилетняя королева все еще была хороша собой, а главное — богата.

Северо-западной четвертью Франции в то время владел галантный и умный девятнадцатилетний юноша, Генрих Анжуйский. Его отец был всего-навсего графом Анжуйским, но зато мать (Матильда) приходилась дочерью королю Генриху I Английскому. Многие считали Матильду законной королевой Англии, но занять престол она не смогла, и страной правил двоюродный брат Стефан.

(Кстати, смерть короля Генриха I в 1135 г. привела к первому кризису с престолонаследием; странно, что Шекспир не поддался соблазну написать об этом пьесу. Впрочем, если бы он стал писать о Матильде и Стефане, ему пришлось бы изобразить английскую королеву, которая потерпела поражение и была изгнана из Лондона восставшими горожанами. Учитывая, что в это время королевой была Елизавета, которую многие ненавидели по религиозным соображениям, автора такой пьесы могли обвинить в государственной измене. Если у Шекспира и была такая мысль, то он быстро от нее отказался.)

Итак, королем Англии был Стефан, но он старел. Один из его сыновей умер, а второй не имел ни способностей, ни желания править страной. После смерти Стефана трон должен был перейти к Генриху Анжуйскому.

Элеонора вышла замуж за Генриха, чтобы уязвить Людовика VII (или по каким-то другим соображениям), а Генрих женился на женщине старше себя только ради Аквитании. Элеонора вступила во второй брак спустя всего два месяца после развода с Людовиком VII.

Через два года Стефан умер, и Генрих стал Генрихом II Английским. Англия и его французские владения составили так называемую Анжуйскую (или Ангевинскую) империю, потому что Генрих принадлежал к Анжуйской династии. Именно эту империю и пытались уничтожить Людовик VII и его сын Филипп.

Элеонора сделала для Генриха то, что она не смогла сделать для Людовика: она родила английскому королю сыновей. В конце царствования Генриха их было четверо.

Впрочем, особой радости они отцу не доставили. Король был занят и уделял им мало внимания, так что воспитывала их мать. Более того, второй брак Элеоноры вскоре оказался таким же неудачным, как и первый. Из ненависти к Генриху Элеонора подбила сыновей на мятеж против отца.

Мятеж не удался; сыновьям пришлось бежать к Людовику VII и искать у него защиты. Элеонора пыталась присоединиться к ним, но Генрих успел перехватить ее и держал в тюрьме до конца своей жизни.

Затем сыновья сумели помириться со своим суровым отцом, но продолжали представлять угрозу для него и друг для друга до самого конца правления Генриха.

6 июля 1189 г. Генрих II умер, и королем стал Ричард. Первое, что он сделал, — освободил мать из тюрьмы. В то время Элеоноре было уже шестьдесят семь лет, но она по-прежнему оставалась грозной и решительной. Остаток жизни она посвятила Ричарду II Иоанну; лично я считаю, что (несмотря на раздутую репутацию Ричарда) у Элеоноры было больше мужества, чем у всех ее сыновей, вместе взятых.

Когда в 1199 г. Ричард погиб, Элеоноре было уже семьдесят семь. Возраст для того времени просто поразительный, но ей хватило сил и энергии, чтобы заставить английскую знать и народ присягнуть на верность ее младшему и самому любимому сыну, после чего Иоанн мог править спокойно.

В отличие от сына она отнеслась к провокационной реплике «назвавшемуся королем» с негодованием, и это вполне естественно.

«Артура, отпрыска Плантагенета…»

Иоанн успокаивает мать; он хочет знать, что скажет Шатильон. Шатильон не заставляет себя долго ждать. Он заявляет:

Король Филипп, вступаясь за права

Артура, отпрыска Плантагенетов,

И сына брата твоего Готфрида,

Желает, чтобы ты ему вернул

Прекрасный этот остров.

Акт I, сцена 1, строки 7–10

В то время в Западной Европе уже начинал распространяться принцип «законного престолонаследия». Он заключался в том, что корона доставалась не любому представителю королевской семьи (предпочтительно взрослому, проявившему способности полководца и правителя), а тому, кто оказался следующим в очереди, сое явленной по определенной системе, независимо от возраста и способностей.

По этой системе обычно наследником престола являлся старший сын, а затем дети старшего сына. Второму по старшинству сыну (и его наследникам) корона могла достаться только в том случае, если старший сын умирал бездетным. Третий сын получал права на престол, если у второго не оставалось наследников, и так далее.

Принц Вильгельм (Уильям) умер в возрасте трех лет — естественно, не оставив наследников. Принц Генрих (второй сын) также умер бездетным. Поэтому трон унаследовал принц Ричард (третий сын).

Еще до начала правления Ричарда двадцативосьмилетний принц Джеффри (Готфрид, четвертый сын) во время рыцарского поединка упал с лошади и умер, также не оставив наследников. Поэтому согласно жестким правилам престолонаследия после гибели бездетного Ричарда в 1199 г. корона перешла к Иоанну (пятому сыну).

Но тут возник казус. Четвертый сын Джеффри в момент смерти действительно был бездетным, однако его жена была беременна. В 1187 г. она родила мальчика, которого назвала Артуром. Согласно жестким правилам престолонаследия, Артур, как сын четвертого сына короля, имел преимущественное по сравнению с пятым сыном Иоанном право на английскую корону.

Именно это право и защищает Филипп И Французский.

Но почему Артура зовут Плантагенетом? И что вообще означает это второе имя?

Все началось с прозвища Джеффри Анжуйского, отца Генриха II. Согласно легенде, Джеффри совершил паломничество в Святую землю и в знак смирения носил на своей одежде пучок простой травы. Еще одним таким знаком была веточка простого ракитника (broom), которую он прикалывал к берету. Согласно другой легенде, он сажал ракитник вдоль своих охотничьих троп, чтобы осушить их. (У ракитника длинные тонкие ветки, которые можно, связав в пучок, прикрепить к черенку и сделать метлу. По-английски любая метла тоже называется broom, из чего бы она ни была сделана.)

По-латыни ракитник называется Planta genista, а на средневековом французском — planta genet. То ли в этом виноват берет, то ли охотничьи тропы, но факт остается фактом: Джеффри прозвали Плантагенетом (Ракитником).

Когда Генрих занял английский трон и стал Генрихом II, его тоже начали называть Генрихом Плантагенетом; иными словами, он унаследовал прозвище отца. Более поздние историки восприняли это как родовое имя и присвоили его всем прямым потомкам Генриха II по мужской линии.

«Ирландию, Анжу, Турень, и Пуатье, и Мен…»

Но требования Филиппа, выступающего от имени Артура Плантагенета, не ограничиваются Англией. Ему нужны и все французские территории Анжуйской империи. Он перечисляет некоторые из этих территорий:

Ирландию, Анжу,

Турень, и Пуатье, и Мен; чтоб ты,

Свой меч захватнический опустив,

Его племяннику вручил, как должно,

Законному монарху твоему.

Акт I, сцена 1, строки 11–15

В Ирландию англичане впервые вторглись в 1169 г. Норманнские рыцари высадились на западный остров по просьбе некоторых ирландских племенных вождей (чифтанов), потерпевших поражение от других. Норманны воевали успешно, и Генрих II боялся, что они создадут на острове независимые королевства, которые принесут Англии намного больше вреда, чем разрозненные ирландские племена. Поэтому Генрих привел в Ирландию целую армию и создал вокруг Дублина зону, контролируемую англичанами.

В 1177 г. Генрих сделал своего сына Иоанна (в ту пору десятилетнего) номинальным лордом-протектором Ирландии, чтобы дать ему титул. В 1185 г. Иоанн сделал попытку лично управлять Ирландией, но она оказалась неудачной. Иоанн оставался лордом-протектором Ирландии во время правления Ричарда, но временно лишился этого поста из-за интриг против брата, которые он пел, пока Ричард совершал Крестовый поход.

Что же касается «Пуатье, Анжу, Турени, Мена», то эти четыре области лежали между Нормандией и Аквитанией и входили в империю, созданную Генрихом II.

«Констанция покоя не узнает…»

Естественно, король Иоанн отвергает эти требования, и Шатильон уходит, произнеся напоследок фразу, равносильную объявлению войны.

Едва за ним закрывается дверь, как старая Элеонора Аквитанская гневно восклицает:

Что, сын мой? Не была ли я права?

Констанция покоя не узнает,

Покуда не побудит встать за сына

И Францию, и всех на белом свете.

Акт I, сцена 7, строки 31–34

Упомянутая Констанция — это герцогиня Бретонская. Бретань представляет собой полуостров на северо-западе Франции, который древние римляне называли Арморикой. Когда в VI в. остров Британию захватили саксы, часть бриттов приплыла на полуостров в поисках спасения, и с той поры эта область стала называться Бретанью.

В Средние века Бретань проводила осторожную политику и оставалась наполовину независимой, хотя часто была вынуждена платить дань либо французскому королю, либо нормандскому герцогу. В XI в., когда Нормандия переживала период расцвета, ее герцог Вильгельм II вторгся в Англию и завоевал ее; с тех пор Бретань подчинялась ему и его преемникам.

Бретань являлась частью французских владений Генриха И, но была связана с Англией слабее, чем остальные провинции. Во время правления герцога Конана IV Бретань попыталась добиться независимости. Но Генрих вторгся в Бретань и оккупировал большую часть ее территории, а затем решил укрепить связи с Бретанью с помощью династического брака. Единственным ребенком Конана была дочь Констанция. Генрих женил на ней своего сына Джеффри, и недолгое время после смерти Конана Джеффри носил титул герцога Бретонского.

После смерти Джеффри Бретанью правила Констанция, но после рождения сына у нее возникли в отношении его честолюбивые планы, о чем говорит само имя мальчика. Констанция назвала сына Артуром в честь легендарного героя бриттов, сражавшегося с саксами. Это имя как нельзя лучше подходило для правителя герцогства, в которое когда-то бежали многие бритты.

Когда родился Артур, ближе его к английскому трону стал только Ричард, но имелась большая вероятность, что детей у него не будет. Это означало, что у Артура есть все шансы в один прекрасный день стать королем Англии, и Констанция делала все, чтобы воплотить эти планы в жизнь. Честолюбием она не уступала своей свекрови, Элеоноре, так что все предвещало битву королев, ради своих сыновей готовых на все.

«Львиным Сердцем…»

Высокую политику приходится оставить ради низкой. Речь снова идет о дележе наследства, которым в данном случае является небольшой кусок земли. Шериф приводит на суд двоих братьев, требующих справедливости. Король спрашивает, кто они такие, и старший брат Филипп отвечает:

…старший сын Роберта Фоконбриджа,

Который в рыцари на поле битвы

Был Львиным Сердцем славно посвящен.

Акт I, сцена 1, строки 51–54

Использованное в оригинале слово «Cordelion» — это искаженное Coeur-de-lion (буквально: «сердце льва»). Таково было широко известное прозвище Ричарда I Английского, старшего брата и предшественника короля Иоанна.

Ясно, что прозвище французское, потому что со времен завоевания при дворе короля Англии изъяснялись только на норманно-французском. Даже во времена короля Ричарда, через век с четвертью после битвы при Гастингсе, в результате которой Вильгельм Нормандский завоевал Англию, французские владения английского короля были обширнее английских, сам он считал себя скорее французом, чем англичанином, говорил не столько по-английски, сколько по-французски, и действительно был скорее французом, чем англичанином.

Ричард вырос в Аквитании, бывшей приданым его матери, правил ею всю свою юность и считал это герцогство родным домом. За все время своего правления он посетил Англию лишь дважды, да и то с целью собрать деньги. Он сражался во Франции и погиб во Франции.

Тем не менее его прозвище перевели на английский, где оно звучало как Richard Lion-Heart или Richard the Lion-Hearted. Под этим именем он стал самым знаменитым из английских героев, о котором слагали и рассказывали множество легенд.

Конечно, он заслужил это прозвище, потому что любил драться и обычно побеждал. Ричард был прирожденным странствующим рыцаре и больше всего на свете любил обмениваться мощными ударами. Впрочем, он был крупнее большинства людей, лучше питался, наращивал мускулы, тренировался и обладал превосходными доспехами. При таких преимуществах стать смелым нетрудно.

В пользу Ричарда говорит и то, что он был не только рыцарем, но и трубадуром. Он хорошо пел и писал неплохие для короля стихи. Кроме того, он любил мать.

Однако на этом его достоинства кончаются. Ричард был человеком тщеславным, недостойным доверия и не слишком умным. Его правление стало катастрофой для Англии. Он выигрывал сражения и проигрывал войны, ради достижения цели использовал все средства, в том числе самые недостойные. Он продавал земли, должности и судебные решения, за деньги отказался от своих прав на Шотландию, притеснял евреев и вел себя так, что в Англии начались редкие для этой страны еврейские погромы.

Ричард даже не отличался особым мужеством (если не считать постоянной готовности к драке). Ему не хватало решимости, недаром его вторым прозвищем (куда менее известным, чем Львиное Сердце) было Ричард Ни Да Ни Нет; иными словами, его легко было склонить сначала на одну, а потом на другую сторону.

Но ради героической роли, которую Ричард, как посчитали, сыграл в Крестовом походе, англичане простили ему все. Они судят об этом человеке главным образом по романам Вальтера Скотта «Айвенго» и «Талисман». Конечно, во всех легендах, воспевающих Ричарда, брат Иоанн не идет с ним ни в какое сравнение. Спору нет, уважения он не заслуживал, но был ничем не хуже Ричарда (если не считать того, что Ричард блистал в рыцарских поединках).

«…Ричард вылитый»

Но вернемся к спору между двумя братьями. Один из них обвиняет другого в том, что тот незаконнорожденный. Мать у них одна — жена рыцаря Фоконбриджа, относительно отца нет никакой ясности. Младший сын (Роберт) утверждает, что старший (Филипп) бастард, поскольку он родился тогда, когда Фоконбридж отправился за море по делам Ричарда; сам же Ричард в это время оставался в доме Фоконбриджа и, судя по всему, исполнял обязанности Фоконбриджа.

Король Иоанн и королева Элеонора верят этому на слово, не выслушав объяснений. Королева находит, что Филипп похож на ее покойного сына лицом и голосом, а король Иоанн говорит:

С него я глаз все время не спускал:

Он — Ричард вылитый.

Акт I, сцена 1, строки 89–90

Короче говоря, старшего сына признают бастардом Ричарда I. Элеонора с ликованием приветствует своего внука, а Иоанн — племянника. (В списке действующих лиц он значится как Филипп Бастард, и все его реплики озаглавлены как принадлежащие Бастарду.)

Кажется странным, что официальные члены царствующей семьи так охотно признают незаконного сына бывшего короля.

Чтобы понять это, необходимо учесть, что ситуация, описанная Шекспиром, вопиюще антиисторична. Краткое упоминание о человеке по имени Филипп, считавшемся незаконным сыном Ричарда I, есть у Холиншеда, однако наличие у короля какого бы то ни было сына, законного или незаконного, совершенно неправдоподобно.

Можно считать установленным, что, хотя Ричард был женат на Беренгарии Наваррской, у него никогда не было серьезных отношений с женщинами. Похоже, он был убежденным гомосексуалистом; этот факт тщательно затушевывался его позднейшими поклонниками, но современникам был прекрасно известен. Констанция не стала бы так тщательно подготавливать сына к восшествию на престол, если бы не была полностью уверена в том, что у Ричарда не будет детей, которым он сможет передать корону.

Но если забыть историю и согласиться с возможностью существования незаконного сына Ричарда, то зачем Шекспир включил его в пьесу, да еще уделил ему столь много места, если в других пьесах автор относится к бастардам крайне отрицательно (особенно в «Короле Лире»)? Однако Филипп Бастард и есть герой этой пьесы (если в «Короле Иоанне» вообще есть герой).

Во-первых, в истории имелся прецедент существования бастарда, близкого к королевской семье и искренне преданного ей. Это пресловутый Жан Дюнуа, незаконный сын Людовика Орлеанского и, следовательно, двоюродный брат короля Карла VII Французского.

Когда Карл был затравленным дофином во Франции, наводненной ликующими англичанами, он относился к Дюнуа с уважением, а Дюнуа честно сражался на его стороне. Именно Дюнуа с помощью Жанны д’Арк осадил Орлеан, так что имел право дважды называться «бастардом Орлеанским».

Во-вторых, Филипп Бастард необходим с точки зрения драматургии. Король Иоанн в герои не годится, а король Ричард, который мог бы представить Англию с лучшей стороны, мертв. Именно поэтому в пьесе появляется бастард, олицетворяющий собой лучшие черты покойного короля.

В-третьих, если признать существование Филиппа, это будет означать, что только незаконное происхождение мешает ему (а не Артуру или Иоанну) стать полноправным королем Англии. Можно рассчитывать, что в конце пьесы этот факт станет кульминационным моментом.

«Кольбранд-великан…»

Иоанн готов передать наследство Фоконбриджа Филиппу (несмотря на его незаконное происхождение), но Элеонора убеждает Филиппа стать придворным, обменяв землю на возможность завоевать славу и почести.

Филипп делает это с радостью и жестоко (по современным понятиям даже слишком жестоко) насмехается над внешностью тощего и Неказистого брата, лишенного генов могучего короля Ричарда.

Король Иоанн возводит Филиппа в рыцари и дарует ему титул сэра Ричарда Плантагенета (хотя в пьесе это имя ни разу не используется). Потом Бастард остается на сцене один и произносит монолог о тщеславии с характерным для него насмешливым цинизмом. Монолог прерывает появление матери Филиппа. Она жаждет найти своего младшего сына, чтобы опровергнуть распространяемую им клевету, которая позорит ее честь (он заявляет, что его старший брат незаконнорожденный).

Она гневно спрашивает Филиппа, где его брат, и тот насмешливо отвечает:

Мой братец Роберт? Это он вам нужен?

Могучий витязь, Кольбранд-великан

И сэра Роберта законный сын?

Акт I, сцена 1, строки 224–225

Великан Кольбранд — персонаж очень популярного рыцарского романа «Ги Уорик». Этот роман был написан во времена Генриха II, и со временем его стали воспринимать как исторический источник, хотя ничего исторического в нем не было. Ги Уорик — странствующий рыцарь, совершающий подвиги по всей Европе, сражающийся с сарацинами и колдунами, освобождающий прекрасных дам и побеждающий чудовищ.

Вернувшись в Англию, Ги обнаруживает, что страна находится под игом датского великана Кольбранда, который возглавляет иноземное войско и облагает Англию огромной данью. (Это исторический факт. В X в. Англия жестоко страдала от постоянных набегов датчан и откупалась от них всем, чем могла.)

Сэр Ги Уорик вызывает Кольбранда на поединок в Уинчестере, убивает его и избавляет Англию от датского ига. Пока роман сохранял популярность, имя великана Кольбранда символизировало что- то огромное и ужасное. Конечно, здесь оно используется в ироническом смысле, потому что Роберт тощий и маленький.

«…Как Базилиско»

Леди Фоконбридж, сбитая с толку подчеркнуто насмешливым тоном Филиппа, тревожно спрашивает:

А ты, мальчишка, почему так дерзко

О сэре Роберте заговорил?

Акт I, сцена 1, строка 243

Сын, только что ставший рыцарем благодаря позору матёри, отвечает:

Я рыцарь, мать. Совсем как Базилиско.

Акт I, сцена 1, строка 244

Это намек на пьесу Томаса Кида (см. в гл. 3: «…Помчался к мести») «Трагедия о Солимане и Перседе» (1588), один из главных героев которой хвастливый рыцарь по имени Базилиско. Он очень гордится своим титулом, никому не позволяет о нем забыть, а когда кто-то называет его просто по имени, неизменно поправляет: «Рыцарь, рыцарь, мой добрый друг, рыцарь». После чего «добрый друг» повторяет ту же фразу ироническим тоном, намекая на то, что титул титулом, а характер остается все тот же.

У Шекспира же все наоборот: Бастард относится к своему новому титулу без всякого почтения. Драматург использует реплику, заимствованную у соперника, просто для увеселения публики.

Поняв, что Бастард спокойно относится к своему статусу незаконного сына, мать сдается и подтверждает, что его отцом действительно был Ричард.

«У стен Анжера»

Местом действия второго акта становится Франция, где начинается война между английским и французским королями. Решается вопрос о судьбе континентальной части Анжуйской империи. Останется ли она у Плантагенетов или перейдет в руки короля Франции? Претензии принца Артура на престол — всего лишь повод для войны, но мать Артура Констанция этого не понимает.

В ходе военных действий Филипп Французский оказывается у ворот одного из главных городов Анжуйской империи. Его первая фраза в пьесе звучит так:

У стен Анжера.

Акт II, сцена 1, строка 1

Анжер (на современном французском — Анже) — город примерно в 170 милях (270 км) к юго-западу от Парижа. Это столица графства Анжу, исторической родины Анжуйской династии.

«…Доблестный эрцгерцог»

Французский король прибыл не один. С ним Артур, права которого якобы защищает Филипп, и мать Артура Констанция. Кроме того, короля сопровождает союзник, к которому в первой реплике и обращается Филипп:

Приветствуем вас, доблестный эрцгерцог,

У стен Анжера.

Акт II, сцена 1, строка 1

Во времена Шекспира Австрия представляла собой большую силу, но во время действия пьесы она еще оставалась второстепенным немецким герцогством. Долгое время Австрия находилась под владычеством Баварии и обрела независимость лишь в 1156 г. Собственно говоря, Европа заметила Австрию только благодаря действиям того самого человека, к которому в этот момент обращается Филипп, называя его «доблестным эрцгерцогом». (Его реплики в пьесе принадлежат персонажу по имени Австриец.)

На самом деле собеседником Филиппа является Леопольд V, маркграф Австрийский. (Титул маркграфа соответствует английскому графу.) Леопольд распространил свою власть на расположенную южнее Штирию, а поскольку Штирия была герцогством, он стал Леопольдом I, герцогом Австрийским.

Леопольд принимал участие в Крестовых походах и помогал брать Акру — прибрежный город, находившийся в руках мусульман. В июле 1191 г. войско христиан, главным вождем которого был Ричард Львиное Сердце, захватило Акру.

Леопольд, тоже участвовавший в осаде, водрузил свой штандарт на одной из крепостных площадок захваченной цитадели. Однако Ричард, не признававший ничьих заслуг, кроме своих собственных, приказал снять штандарт и выбросить его. Говорят, что, когда Леопольд попытался протестовать, Ричард дал ему пинка под зад и заставил замолчать.

Похоже, английские летописцы считали этот поступок забавным и героическим одновременно.

Когда пришло время Ричарду вернуться домой, он понял, что сделать это будет сложно. Король успел поссориться почти со всеми в Европе, а армии, которая помогла бы ему проложить путь через враждебно настроенный континент, у него не было. Он доплыл на корабле до Венеции, а дальше ехал инкогнито.

Но маскироваться Ричарду было трудно. Он был крупным, мускулистым и надменным. Что бы ни делал Ричард, все выдавало в нем дерзкого рыцаря высокого ранга. Его разоблачение было делом времени; к несчастью для Ричарда, это произошло в самый неподходящий момент и в самом неподходящем месте.

В декабре 1192 г. у Вены его окружили вооруженные люди, явно намеренные захватить знатного путешественника, чтобы получить за него выкуп. Ричард вынул меч и сказал, что он сдастся только их предводителю. Этим предводителем оказался герцог Леопольд. Ричарда заточили в темницу.

Конечно, за это Леопольда в Англии предали анафеме. Его сочли подлым трусом, который получил пинок под зад авансом — в отместку за будущую подлость.

В этой пьесе Леопольд действительно играл роль злодея, которому английская публика свистела и улюлюкала. Филиппу Французскому не свистели: он оказался очень способным королем и в конечном счете одержал победу. (Известно, что благодаря этим победам Филипп получил прозвище Август, данное ему в честь великого первого римского императора, см. в гл. 2: «За сына той вдовы…»)

Однако с Леопольдом можно было не церемониться. Само обращение к нему — «доблестный эрцгерцог»[52] — было рассчитано на немедленную реакцию в виде свистков и шиканья. Этот хвастун носит львиную шкуру, но не совершает ничего героического; сразу видно, что он попросту позаимствовал имидж Ричарда Львиное Сердце. Более того, ясно, что главная задача Бастарда, в котором воскрес дух Ричарда, — отомстить за отца и убить Леопольда.

В этой истории есть только один изъян: Леопольд Австрийский умер в 1194 г., за пять лет до восшествия на престол короля Иоанна, и просто не мог принимать участие в событиях, которые описаны в пьесе.

«…Сражен был этой рыцарской рукой»

Затем король Филипп представляет Австрийца юному Артуру:

Друг Артур, твой родич,

У льва исторгший сердце, славный Ричард,

Отважный паладин Святой земли.

Сражен был этой рыцарской рукой.

Акт II, сцена 1, строки 2–5

В этой фразе (которая заставляла насторожиться самого тупого зрителя эпохи Шекспира, не понимавшего, почему Австрийца следует считать злодеем) намек на то, что Ричард умер в австрийской темнице, однако это не соответствует истине. На самом деле он оставался в плену у Леопольда совсем недолго. Германский император Генрих VI в конце концов заставил Леопольда отпустить августейшего пленника за 150 тысяч марок, которые Ричард должен был выжать из своих подданных. В 1194 г. целый и невредимый Ричард вернулся в Англию.

Но как же он умер на самом деле?

Пробыв в Англии ровно столько времени, сколько требовалось для сбора выкупа, Ричард пересек Ла-Манш и провел остаток жизни, сражаясь с королем Филиппом.

В 1199 г. какой-то крестьянин нашел в северной Аквитании, на землях Гьомара, виконта Лиможского, золотой самородок. Конечно, Ричард считал Аквитанию своей собственностью, а поскольку он всегда нуждался в деньгах, то потребовал отдать самородок ему. Виконт же соглашался отдать только часть золота.

Ричард немедленно решил осадить замок виконта Шалю, находящийся в 20 милях (32 км) к юго-западу от Лиможа. Виконт готов был сдаться на определенных условиях, но Ричард эти условия отверг. Когда король объезжал стены замка, стрела попала ему в левое плечо. Ричард тут же отдал приказ о штурме, и замок был взят. Только после этого он удосужился извлечь стрелу.

Но было слишком поздно. В то время не имели представления не только об антибиотиках, но и о личной гигиене. Рана воспалилась, началась гангрена, и 6 апреля 1199 г. Ричард умер.

Нельзя сказать, что его убил Гьомар Лиможский. Ричарда убила собственная глупость и стремление затевать драки по ничтожным поводам.

Шекспир объединяет Леопольда Австрийского и Гьомара Лиможского, создав единый образ. В списке действующих лиц «храбрый австриец» назван Лиможем, герцогом Австрийским; позже Констанция называет его Лиможем. Комбинация абсурдная, но она позволяет Шекспиру создать нужный ему образ злодея.

«…Принцесса Бланка»

Союзные армии Филиппа и Австрийца готовятся к осаде Анжера, но тут прибывает Шатильон с известиями об Иоанне. Он сообщает, что английский король собрал армию и вторгся во Францию:

С ним королева-мать, — как злая Ата,

Что подстрекает на раздор и кровь, -

Ее племянница, принцесса Бланка,

И Ричарда покойного бастард…

Акт II, сцена 1, строки 62–65[53]

Ата — греческая богиня мщения и раздоров; это очень точное описание Элеоноры Аквитанской, которая прожила долгую жизнь и все это время отравляла существование не только двум мужьям, но и любому, кто имел с ней дело.

Сейчас идет война между ее сыном Иоанном и внуком Артуром, в которой она целиком на стороне сына. Отношение Элеонора к Артуру едва ли можно назвать родственным. Впрочем, у королевы есть два оправдания: Во-первых, она вряд ли когда-нибудь видела Артуpa; Во-вторых, Элеонора ненавидела свою невестку Констанцию, которая в случае воцарения Артура стала бы королевой-матерью.

Что же касается Бланки (Бланш) Испанской, то она приходится племянницей не Элеоноре, а Иоанну; для Элеоноры она внучка. Кроме пяти сыновей, которых Элеонора родила от Генриха II, у нее были еще три дочери. Если считать двух дочерей, рожденных ею от Людовика VII, то в общей сложности у Элеоноры было десять детей. Поразительно не столько то, что все они выжили (в то время детская смертность была чудовищной), сколько то, что у Элеоноры еще оставалось время причинять другим неприятности.

Тремя дочерьми Элеоноры от Генриха были Матильда, Элеонора и Джоанна, или Жанна (по старшинству). Все они были замужем за королями.

Средняя дочь, Элеонора, названная в честь матери, родилась в 1161 г.; так что она была на шесть лет старше Иоанна. В 1170 г., когда Элеоноре-младшей было девять лет, ее выдали замуж за Альфонсо VIII, короля Кастилии (области, лежащей на севере центральной части современной Испании). В 1187 г. у них родилась дочь, которую Шекспир называет Бланкой (Бланш) Испанской, однако в истории она осталась как Бланка Кастильская. Когда Иоанн унаследовал трон, Бланке было одиннадцать лет.

«…Обувь славного Алкида»

Прибывает Иоанн со своей армией, и короли тут же вступают в перепалку. Филипп доказывает, что законным королем Англии является Артур, а Иоанн парирует, что мнение Филиппа в данном случае ничего не значит.

Элеонора поддерживает Иоанна, но ей тут же возражает Констанция. Обе женщины обладают бешеным темпераментом. Когда они сцепляются друг с другом, мужчины волей-неволей оказываются по одну сторону баррикад.

Австриец пытается остановить их, но едва герцог открывает рот, как его окликает Бастард. К удовольствию публики, начинается травля Австрийца воскресшим духом Ричарда. Например, говоря о привычке Австрийца носить львиную шкуру, Бастард изрекает:

Ему ж оно[54] пристало, как ослу Пристала обувь славного Алкида.

Акт II, сцена 1, строки 143–144

Конечно, Алкид — это Геркулес. Бастард хочет сказать, что львиная шкура на спине Австрийца выглядит так же, как Геркулес на спине осла.

«…Отмечен Божьим гневом»

Не успевают мужчины обменяться несколькими словами, как между Элеонорой и Констанцией возникает ссора, в которой младшей удается перекричать старшую. Констанция доказывает, что с Артуром обошлись несправедливо исключительно благодаря козням Элеоноры. Ребенка наказывают не за его собственные грехи, а за грехи его бабки:

Страдает мальчик по твоей вине;

Твои грехи на голове его,

За них же он отмечен Божьим гневом -

Несчастное второе поколенье

Из мерзостного чрева твоего.

Акт II, сцена 1, строки 179–182

Констанция цитирует Библию (Исх., 20: 5): «Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня».

«По завещанью…»

Король Иоанн, раздраженный этими ядовитыми намеками в адрес его любимой матери, восклицает:

Молчи, безумная!

Акт II, сцена 1, строка 183[55]

Это упоминание о больнице Святой Марии Вифлеемской (Бедламе) — явный анахронизм; Иоанн называет Констанцию сумасшедшей.

Однако Элеоноре удается забыть о личном и начать спор о престолонаследии. Она презрительно говорит Констанции:

Бранишься без толку! По завещанью

Артур, твой сын, лишился прав на трон.

Акт II, сцена 1, строки 191–192

Оказывается, что перед отъездом в Святую землю (откуда можно было и не вернуться) Ричард назвал своим наследником Артура. (Похоже, что все распоряжения Ричарда относительно престолонаследия говорят об одном: этот человек не рассчитывал, что у него когда-нибудь появятся дети.)

В то время Артуру было всего два года. Ребенка следовало воспитывать в Англии, Нормандии или Аквитании — там, где он мог получить хорошую подготовку и осознать себя представителем Анжуйской династии и Плантагенетом. Однако бретонцы предпочли воспитывать мальчика в Бретани.

В 1196 г. Ричард благополучно вернулся из Крестового похода и потребовал, чтобы Артура, в ту пору девятилетнего, передали ему. Но бретонцы вновь отказались. Не желая, чтобы мальчика воспитали норманном, они отправили ребенка к королю Филиппу Французскому.

В результате стало ясно, что Артур получит французское воспитание и превратится в настоящего француза. Ричард, считавший Филиппа заклятым врагом, не мог оставить свое королевство марионетке этого врага. Поэтому он лишил Артура наследства и назначил своим преемником Иоанна. Когда Ричард умер, Иоанн продолжал оставаться его наследником. (Иоанн присутствовал при смертном одре брата.) Именно на это и намекает Элеонора.

Конечно, весьма сомнительно, что правящий король может менять порядок престолонаследия по собственному желанию. Однако Констанция не затрагивает эту щекотливую тему. Вместо этого она с не меньшим презрением отвечает, что если у Элеоноры и есть завещание, то наверняка подложное.

«…На городскую стену?»

Спор заканчивается на том, с чего начался: согласия достичь не удалось. Оба войска пытаются войти в Анжер, но горожане возражают. В ответ на звук трубы один из них выходит на стену и кричит:

Кто вызвал нас на городскую стену?

Акт II, сцена 1, строка 201

В издании Signet это действующее лицо значится как «Хьюберт, анжерский горожанин». Однако впоследствии в пьесе это имя носит другой персонаж, лицо историческое и жителем Анжера не являвшееся. В издании Kitredge и первом издании пьесы произносящий реплику назван просто Горожанином, и, на мой взгляд, это совершенно правильно.

«Святой Георгий…»

Жители Анжера впустят в город только того, кто докажет свое превосходство на поле боя. Поэтому англичане и французы готовятся к битве, а Бастард говорит:

Святой Георгий, ты, сразивший змея

И с той поры на вывесках трактирных

Гарцующий, учи нас биться!

Акт II, сцена 1, строки 288–290

В Средние века была широко распространена легенда о христианском мученике Георгии, жившем в Палестине и убитом в 303 г. н. э., во время последнего грандиозного преследования христиан римлянами. Он был канонизирован как святой Георгий, но главным подвигом мученика, привлекавшим к нему людей, было избавление девы от зубов злого дракона, которого он сразил.

Может быть, Георгий и существовал на самом деле, но куда резоннее предположить, что история с девой и драконом христианизация популярного мотива древнегреческих мифов — например, мифа о Персее и Андромеде. Как бы там ни было, но норманнским рыцарям эры Крестовых походов личность Георгия казалась привлекательной. Им нравился святой, который тоже был рыцарем. В результате его образ приобрел популярность.

Эдуард III, правивший через полтора века после Иоанна, тоже воображал себя рыцарем и сделал святого Георгия покровителем Англии. Клич «Святой Георгий!» стал боевым кличем англичан; считалось, что с помощью божественной силы он может точнее направлять удары. Поэтому Бастард и говорит: «Учи нас биться».

Конечно, популярность святого Георгия использовалась хозяевами трактиров и постоялых дворов. Вся Англия была испещрена вывесками, на которых святой верхом на коне, в полных боевых доспехах поражал дракона. Именно это подразумевает фраза «на вывесках трактирных гарцующий»; впрочем, во время правления Иоанна моды на такие вывески еще не существовало.

«…Иерусалимских граждан во дни их мятежа»

Битва длилась долго и кончилась безрезультатно; во всяком случае, никто не хочет признать себя побежденным.

Нетерпеливый Бастард считает, что глупо устраивать сражение ради развлечения жителей Анжера. Он говорит двум королям:

Осмелюсь вам совет мой предложить:

Взяв за пример иерусалимских граждан

Во дни их мятежа, вражду свою

На время позабудьте и совместно

Анжерцам дайте жару.

Акт II, сцена 1, строки 378–380

Противоборствующие стороны редко забывают распри и объединяются против общего врага, хотя это было бы разумнее всего.

Гораздо чаще одна из сторон, боясь потерь, объединяется с общим врагом.

Пример более разумных действий — поведение иудеев в I в. н. э. Несмотря на множество сект, расходившихся в религиозных вопросах, они сумели объединиться против римлян и с 67 по 70 г. стойко сопротивлялись лучшим римским легионам.

«…Людовику-дофину»

Разгневанные короли соглашаются объединить усилия и штурмовать упрямый город с разных концов, но тут на стену выходит встревоженный глашатай и предлагает воюющим сторонам заключить династический брак:

Дитя Испании, принцесса Бланка,

Английскому властителю родня,

По возрасту в невесты подошла бы

Людовику-дофину.

Акт II, сцена 1, строки 423–427

Странный титул дофин (буквально: «дельфин») обязан своим происхождением графу, правившему Вьенном — городом на реке Роне. В 1133 г. графом стал Гиг Дофин и принял имя Гига IV. Почему его прозвали Дофином (по-французски это значит «дельфин»), неизвестно. Считается, что изображение дельфина было либо на его щите, либо на боевом штандарте. Впрочем, возможно, это было второе имя графа.

Последующие графы также носили это имя, пока, наконец, оно не превратилось в титул; в результате обширная территория на восточном берегу Роны, которой они владели, со временем стала называться Дофине (то есть «земля рода Дельфинов»).

Гумберт (Юмбер) II Дофине, который начал править в 1333 г., потратил на войну и другие чудачества столько денег, что разорился. В 1349 г. он продал свои земли Иоанну (Жану), старшему сыну Филиппа II Французского. Когда в следующем году этот Жан стал Иоанном II Французским, он сделал правителем Дофине своего старшего сына. После этого каждого старшего сына короля стали называть дофином, и этот титул сохранялся за наследником французского престола пятьсот лет.

Назвать молодого Луи, старшего сына Филиппа II Французского (будущего Людовика VIII), дофином было для Шекспира вполне естественно. Однако этот титул появился во Франции лишь через полтора века после времени действия пьесы, так что его применение здесь явный анахронизм. Хотя Шекспир изображает Луи юношей, способным принимать участие в военных действиях, однако на самом деле тот родился в начале 1187 г.; во время восшествия на престол короля Иоанна «дофину» было всего двенадцать лет — столько же, сколько и принцу Артуру Бретонскому. Иными словами, он был всего на год старше Бланки Кастильской (видимо, родившейся в самом конце того же 1187 г.).

Однако ни малолетство, ни то, что будущие супруги не подходят друг другу по возрасту, для династического брака препятствием не является.

Стороны соглашаются на компромисс. История свидетельствует, что договор был достигнут в мае 1200 г.; вскоре после этого состоялось бракосочетание. Иоанн уступил дофину (то есть Филиппу) часть земель в качестве приданого (правда, этих земель было совсем не так много, как изображает Шекспир); в ответ на это Филипп признал Иоанна законным английским королем.

«…Графом Ричмондом»

Это означало, что принца Артура бросили. Иоанн предложил ему взятку, вкрадчиво заявив:

Все уладим.

Мы герцогом Бретонским утверждаем,

А также графом Ричмондом Артура.

Акт II, сцена 1, строки 550–552

Однако на самом деле это ничего не значит, потому что герцогом Бретонским Артур был и без того, и никто его титул не оспаривал. Более того, герцог Бретонский по традиции полуторавековой давности, сохранившейся со времен завоевания Англии Вильгельмом, носил и титул графа Ричмонда. Иоанн просто признал существующий факт и не добавил к нему ничего нового.

Иоанн сделал лицемерное предложение, а Филипп лицемерно его принял. Француз с самого начала поддерживал Артура только для удовлетворения собственных интересов.

«Корысти короли предались ныне…»

Все уходят, но на сцене остается Бастард и произносит страстный монолог, критикуя эти «собственные интересы», которые он называет корыстью. Бастард говорит:

Корысти короли предались ныне, -

Так будь же, Выгода, моей богиней.

Акт II, сцена 1, строки 597–598

Гнев, который вызвал у Бастарда этот компромисс, можно понять только в свете упомянутой выше пьесы «Беспокойное правление Иоанна, короля Англии», вдохновившей Шекспира на создание «Короля Иоанна». В «Беспокойном правлении» говорится, что руку Бланки обещали Бастарду. Таким образом, Бастард, предвкушавший брак с красивой и знатной невестой, тоже оказался обманутым. Естественно, корыстность (commodity) двух королей приводит его в ярость. Шекспир совершил ошибку, пропустив фразу, объяснявшую причину гнева, а смягчать выражение этого гнева поленился.

«Вдова…»

Во время договора между королями о браке Луи и Бланки Констанция отсутствовала. Это оказалось очень кстати, потому что иначе поднялась бы такая буря, что предателю не поздоровилось бы. В то время Констанция сидела в шатре короля Филиппа и с тревогой ждала окончания битвы.

Сообщить ей о результатах переговоров поручают графу Солсбери. Это Вильгельм (Уильям) Длинный Меч, внебрачный сын Генриха II, во время правления Ричарда I женившийся на единственной наследнице графства и таким образом ставший третьим графом Солсбери. В ряде случаев он послужил прототипом Бастарда, героя этой пьесы. Правда, Вильгельм был не незаконным сыном, а незаконным братом Ричарда, но он также удостоился чести стать членом королевской семьи.

Сначала Констанция не верит новости, которую принес Солсбери. Она решает, что граф хотел ее напугать, и грозит ему наказанием:

Ведь я измучена и жертва страха;

Угнетена — и вся дрожу от страха;

Вдова — и нет защиты мне от страха;

Я женщина — и рождена для страха.

Акт II, сцена 2, строки 12–15[56]

Здесь Шекспир изменяет исторической правде ради пущего эффекта. Да, конечно, Констанция — вдова, но вовсе не «безмужняя». В те дни женщины с богатым приданым без мужей не оставались. Они нуждались в защите мужчины, а многие мужчины нуждались в приданом.

Вскоре после смерти Готфрида (Джеффри), сына Генриха II и отца принца Артура, Констанция вышла замуж за Ранульфа де Бландевиля, графа Честерского. В 1199 г. — том самом, когда на престол взошел Иоанн, — брак был признан недействительным, и Констанция вышла замуж в третий раз — теперь за некоего Ги де Туара. Этот Ги был мужем Констанции в момент торга между королями и оставался им до конца ее жизни.

Однако скорбь Констанции выглядит очень величественно; в страстном порыве она не оставляет камня на камне, но постепенно осознает, что Солсбери говорит правду и что ее и сына действительно предали.

«Преосвященнейший посланец Рима!»

До сих пор Шекспир более-менее придерживался хронологии, и первые два акта были посвящены событиям, действительно происшедшим в два первых года правления Иоанна. Однако драматургу необходимо упорядочить все случившееся при Иоанне и заставить его служить главной цели, ради которой была написана пьеса (доказать, что любое нарушение порядка престолонаследия приводит к печальным последствиям). Поэтому центральное место в пьесе занимает история принца Артура.

Поскольку вся эта история завершилась в первой трети правления Иоанна, Шекспиру пришлось использовать то, что случилось позже, и свалить все в одну кучу. Чтобы разобраться в хронологии реальных исторических событий, требуются немалые усилия.

Третий акт начинается сценой, в которой король Иоанн находится в шатре короля Филиппа; здесь же присутствуют все главные герои пьесы. Брань Констанции нетерпеливо обрывают, Бастард опять издевается над Австрийцем, и тут Филипп внезапно восклицает:

Преосвященнейший посланец Рима!

Акт III, сцена 1, строка 61

Прибытие папского легата относится к 1211, а не к 1200 г., в котором происходили действия мгновением раньше. Одиннадцать лет исчезло (хотя события, происшедшие в этот исчезнувший период, все же описываются, однако, получается, что они произошли уже после приезда легата). Чтобы объяснить, зачем прибыл легат, придется дать краткий исторический обзор.

После компромисса 1200 г. Филипп ждал только удобного случая, чтобы нарушить его.

Король Иоанн знал об этом и предпринимал все возможное, чтобы организовать оборону своих земель. Для этого было необходимо наладить связь между северными и южными французскими провинциями Анжуйской империи. Легче всего было достичь этого с помощью династического брака. Иоанн развелся со своей первой женой и решил жениться на Изабелле, дочери графа Ангулемского. В то время ей было только тринадцать лет, но ее семье принадлежали стратегически важные земли между Анжу на севере и Аквитанией на юге.

Иоанн не терял времени и заключил этот брак в 1200 г. Изабелла была английской королевой до конца его правления и стала матерью следующего короля Англии.

Однако, к несчастью для Иоанна, Изабелла была обручена с Гуго (Югом, Хью) IX, графом Лузиньянским, правившим городом, который находился в 55 милях (88 км) к северу от Ангулема. Иоанн пытался наладить отношения с оскорбленным графом, но тот не смягчился. Граф Лузиньянский был верным товарищем по оружию Ричарда Львиное Сердце, однако обида заставила его обратиться с жалобой к Филиппу. (Любопытно, что после смерти Иоанна Изабелла Ангулемская в 1220 г. была вынуждена вернуться во Францию. В то время ей было чуть больше тридцати. Вторым мужем молодой вдовы стал Гуго X Лузиньянский, сын и наследник ее бывшего нареченного.)

Филипп прислушался к жалобе Гуго IX. Как король Англии, Иоанн был независимым государем, но, как владелец Нормандии, Анжу, Аквитании и остальных земель, он был вассалом Филиппа — так же, как сам Лузиньян был вассалом Иоанна. Согласно букве феодального законодательства Филипп мог рассматривать жалобы, которые вассал вассала подавал на своего суверена. Поэтому Филипп вызвал Иоанна на суд, чтобы тот ответил на предъявленное обвинение.

Конечно, Иоанн на суд не прибыл. Достоинство короля Англии не позволяло сделать это, но ничего другого Филиппу и не требовалось. В результате Иоанн остался под подозрением; в этом случае Филипп (опять же на основании буквы феодального законодательства) получал право лишить Иоанна земель, которыми тот владел, как вассал Филиппа.

Естественно, решение суда нельзя было провести в жизнь, потому что эти земли пришлось бы отбирать силой, но именно так и собирался поступить Филипп. В 1202 г., через два года после брака дофина и Бланки Кастильской, снова началась война. Филипп объявил Иоанна низложенным, вновь признал Артура законным королем Англии и призвал всех французских вассалов (в том числе и вассалов Иоанна) выступить вместе с ним против Иоанна.

В третьем и четвертом актах пьесы описана эта война, которая поставила Иоанна на грань финансовой катастрофы. Нужда в деньгах была так велика, что он обратился к церкви с просьбой о ссуде. Церковь отказала, и Иоанну пришлось применить силу; впоследствии в связи с этим возникло множество затруднений (которые продолжались и после смерти).

Большую часть своего царствования Иоанн вел мучительную борьбу с церковью (которую в конце концов проиграл), но после его смерти церковные летописцы (имевшие власть над прошлым, поскольку именно они и вели записи исторических событий) выместили свою обиду на короля, очернив его. Конечно, восхищения этот человек не заслуживал, но он и не был таким злодеем, каким его изображают хроники.

Прибытие легата (состоявшееся не в 1200, а в 1211 г.) должно было воодушевить церковь в ее борьбе и означало, что папа поддерживает противников Иоанна.

«…Папы Иннокентия…»

Легат называет себя:

Я, папы Иннокентия легат,

Пандольф, миланский кардинал…

Акт III, сцена 1, строки 64–65

К несчастью (кстати, Иоанну не везло всю жизнь), современником английского короля оказался именно папа Иннокентий. Папство набирало силу с начала Крестовых походов и достигло пика могущества при Лотаре де Сеньи, избранном папой 8 января 1198 г. Он правил под именем Иннокентия III.

Иннокентий стремился доказать верховенство духовной власти над мирской не только Иоанну, но и всем западным королям. Обычно папе сопутствовал успех, потому что он был человеком способным, мрачным и решительным.

«…Стефану Ленгтону»

Пандольф[57] требует, чтобы Иоанн объяснил свои действия против церкви (до сих пор об этих действиях в пьесе не упоминалось, однако они были хорошо известны образованной елизаветинской публике).

Пандольф спрашивает Иоанна:

Зачем ты церкви, матери святой,

Нанес обиду злую, помешав

Стефану Ленгтону, что ныне избран

Архиепископом Кентерберийским,

Вступить в его права?

Акт III, сцена 1, строки 67–70

Эта проблема возникла только в 1205 г., когда умер Хьюберт Уолтер, сорок третий архиепископ Кентерберийский. Иоанн увидел в этом перст судьбы. Он получил возможность назначить на пост архиепископа своего человека, который стал бы сотрудничать с ним и помог переместить часть золота из церковных сундуков в королевскую казну.

Но папа Иннокентий III не мог этого позволить. Он понимал намерения Иоанна и поддерживал собственного кандидата на этот пост — некоего Стефана Ленгтона[58].

Выбор папа сделал отличный. Во-первых, Лэнгтон был англичанином родом из Линкольншира; во-вторых, у него была репутация известного ученого. В 1181 г., еще будучи молодым человеком, он поехал в Париж и провел там четверть века, занимаясь наукой. Лэнгтон первым разделил Ветхий Завет на главы, которые теперь можно найти в любой Библии.

В Париже он познакомился с Лотарем, будущим папой Иннокентием III. Когда Лотарь стал папой, Лэнгтон стал кардиналом.

Однако для Иоанна дело не ограничивалось тем, что следующий архиепископ Кентерберийский будет англичанином и ученым. Во-первых, Лэнгтон, долго проживший в Париже, сильно офранцузился; во-вторых, он являлся личным другом папы и ни за что не согласился бы помогать Иоанну потрошить церковную кассу в поисках денег, необходимых для войны с Францией. Иоанн был обязан воспротивиться этому назначению любой ценой; в результате патовая ситуация продолжалась несколько лет.

«Итальянский поп…»

Рассерженный Иоанн отказывается повиноваться распоряжениям Иннокентия. Он говорит:

…итальянский поп

Взимать не будет во владеньях наших

Ни десятины, ни других поборов.

Но если мы под небом — властелин

Своей страны, то под защитой неба,

Его святым покровом, будем править

И не хотим поддержки смертных рук.

Акт III, сцена 1, строки 79–84

Исторический король Иоанн наверняка считал, что имеет право отвергнуть требования папы. Короли и императоры уже сто с лишним лет препирались с папой за право назначать епископов.

Прадед Иоанна Генрих I также спорил с папой за право назначать архиепископа Кентерберийского. В 1107 г. (за сто лет до воцарения Иоанна) был достигнут компромисс, в результате которого английский король получал такое право (хотя и с оговорками). Однако с годами Римско-католическая церковь становилась все сильнее, а Иннокентий III не желал следовать компромиссам, на которые когда- то короли заставляли соглашаться более слабых пап. Естественно, Иоанн думал по-другому.

Однако язык монолога, в котором Иоанн презрительно называет папу «итальянским попом», а себя — «властелином своей страны», характерен для другого времени. Так мог бы говорить Генрих VIII, живший на три века позже Иоанна и вырвавший английскую церковь из-под власти папы.

Шекспир писал «Короля Иоанна» через полвека после этого исторического свершения Генриха VIII и писал для английской публики (в основном протестантской), симпатии которой были целиком на стороне королевской власти. Предельно ясно, что реплика об «итальянском попе» должна была польстить национальным чувствам зрителей; успех протестантской Реформации в Северной Европе в значительной степени объяснялся недовольством той огромной ролью, которую играли в церкви представители Южной Европы, а особенно итальянцы.

Действительно, король Иоанн, еще в начале своего царствования ошельмованный церковью за попытку противостоять ей, провел в Англии некоторые реформы, позволяющие считать его предшественником Реформации и облегчившие последующий переход страны в протестантство. Именно это стало причиной поражения Иоанна — как в истории, так и в пьесе.

Однако Шекспир не был таким ярым антикатоликом, как большинство его публики. Пьеса «Беспокойное правление Иоанна, короля Англии» (похоже, служившая Шекспиру источником вдохновения) написана протестантом-фанатиком. Например, в этой более ранней пьесе Бастард грабит монастыри и обнаруживает в келье аббата спрятанную там монахиню, находит монаха в келье монахини и так далее. Автор отразил в пьесе обвинения в аморальном поведении монахов, которые за полвека до написания «Беспокойного правления…» Генрих VIII использовал как предлог для закрытия монастырей. А кроме того, такие сцены также потакали вкусам любителей клубнички.

Шекспир не опускается до такого уровня, однако явно изображает Пандольфа злодеем; то, что Иоанн находит в себе силы сопротивляться Римско-католической церкви, делает короля чуть ли не героем.

«…Кощунство»

Король Филипп, выслушав дерзкий ответ Иоанна Пандольфу, замечает:

Английский брат мой, ваша речь — кощунство.

Акт III, сцена 1, строка 87

Он откровенно лицемерит; в пьесе об этом не упоминается, но у Филиппа II были свои проблемы с церковью.

В 1193 г., за шесть лет до воцарения Иоанна, Филипп II, в то время вдовец, женился на Ингеборг, сестре короля Кнуда VI Датского. Что произошло во время первой брачной ночи, никому не известно, но Филиппу это не понравилось. На следующее утро он отрекся от жены, собрал епископов и заставил их признать брак недействительным. Когда Ингеборг отказалась вернуться в Данию, Филипп отправил ее в монастырь и через три года женился на другой.

Такое поведение в корне противоречило установлениям церкви, и датский король, сестре которого нанесли оскорбление, обратился с жалобой к папе Селестину III (предшественнику Иннокентия III).

Папа Селестин III велел Филиппу оставить новую жену и вернуть Ингеборг. Тогда Филипп не обратил на это никакого внимания. Но в 1198 г. Селестин умер, и папой стал Иннокентий. А шутить с Иннокентием было опасно.

В январе 1200 г. папа наложил запрет на проведение во Франции церковных служб, после чего в стране прекратились все церковные службы. Церкви закрылись, колокола больше не звонили, таинства (за исключением крещения и соборования) были прекращены. Когда дофин женился на Бланке Кастильской, венчание пришлось провести на территории, которой правил Иоанн, потому что на французской земле бракосочетания не совершались. Это было страшным оружием против людей, для которых прекращение богослужений казалось прямой дорогой в ад. В результате король оказался под сильным давлением общественного мнения, напуганного действиями папы.

Поэтому в сентябре 1200 г. Филиппу пришлось сдаться и согласиться вернуть Ингеборг. В действительности он этого не сделал: Ингеборг так и осталась в монастыре, но титул королевы ей возвратили.

И этот наглец еще смеет осуждать обращение Иоанна с Пандольфом!

«…Проклясть и отлучить от церкви»

Несмотря на предупреждение Филиппа, Иоанн продолжает дерзить легату. Он говорит:

Я восстаю один — да будет так! -

И каждый друг его — мой смертный враг.

Акт III, сцена 1, строки 96–97

Если бы Иоанн произносил такие речи в начале XIII в., то он был бы никуда не годным политиком, но протестантскую публику они приводили в восторг. В зале раздавались приветственные крики, которые заставляли актера, игравшего Пандольфа, изображать своего героя отъявленным злодеем и соответствовать сложившемуся у протестантов представлению о католических священниках, готовых на все — от призывов к мятежу до цареубийства.

Пандольф вынужден произнести следующие слова:

Тогда я облечен законной властью

Тебя проклясть и отлучить от церкви.

Благословен твой ленник, если он

Тебе, еретику, нарушит верность;

Благословен, прославлен, как святой,

Тот, чья рука открыто или тайно

Твою отнимет мерзостную жизнь.

Акт III, сцена 1, строки 98–105

В реальной истории Англия и Иоанн потерпели поражение от церкви еще до приезда Пандольфа. Иннокентий III наложил на Англию запрет на проведение церковных служб в марте 1208 г. Однако Иоанн, более упрямый, чем Филипп Французский, не сдавался. Воспользовавшись королевскими полномочиями, он насильно заставил многих священников выполнять свои обязанности. Полтора года он игнорировал отлучение, и только после этого Иннокентий прибег к более решительным мерам.

В ноябре 1209 г. папа предал Иоанна анафеме. Она распространялась не на все королевство, а только на одного короля. Иоанн был полностью отлучен от церкви, то есть не мог посещать службы и участвовать в отправлении любых религиозных обрядов. Подданные освобождались от выполнения любых обязанностей перед королем. Однако папа пошел еще дальше: он лишил Иоанна владений и передал его королевство Филиппу Французскому.

Эта тема живо интересовала шекспировскую публику, потому что другой папа римский использовал то же оружие против Елизаветы I, которая была английской королевой во время написания «Короля Иоанна». Однако в стране по преимуществу протестантской такие меры были неэффективны; большинство католиков сохранили лояльность по отношению к королеве и стране даже перед угрозой папского отлучения.

И все же открытый призыв к убийству бросал публику в дрожь; в 1590–х гг. протестанты верили, что монахи и иезуиты планируют массовые убийства видных протестантов.

И у них были для этого основания. В 1584 г. принц Вильгельм Оранский (Молчаливый), возглавивший восстание голландцев против фанатичного католика Филиппа II Испанского, был убит католиком, состоявшим на платной службе у испанского короля. В 1589 г. католика Генриха III Французского убил монах, считавший короля недостаточно ревностным католиком. А в 1572 г. тысячи французских протестантов были убиты в День святого Варфоломея, причем Филипп II Испанский и папа Григорий XIII не скрывали, что это избиение доставило им удовольствие. (Говорили, что при получении известия о бойне Филипп II впервые в жизни громко расхохотался.)

В пьесе изображается, что под влиянием проклятия и анафемы, провозглашенных Пандольфом, Филипп Французский был вынужден нарушить мир с Иоанном и продолжить войну.

Конечно, это извращение исторических фактов. Еще раз повторим, что новая война началась в 1202 г.; предлогом для нее стала женитьба Иоанна на Изабелле Ангулемской и его отказ явиться на суд Филиппа. Это произошло через два года после бракосочетания Луи и Бланки Кастильской (а не сразу после него, как изображено в пьесе). Данная война не была вызвана трениями с церковью; наоборот, они скорее возникли в результате этой войны.

Шекспир сознательно извратил факты. Это позволило ему не только сжать время и отразить в пьесе все события долгого царствования Иоанна, но придало его драме националистический оттенок, что приводило в восторг тогдашнюю английскую публику.

Что касается брака с Изабеллой Ангулемской, то тут Иоанн явно ошибся, а Филипп оказался прав (по крайней мере, формально), хотя при этом Филипп ханжески игнорировал собственные матримониальные трудности, имевшие место в недавнем прошлом. Этот брак не облегчил положение Иоанна; не случайно в пьесе не упоминается королева Изабелла.

Однако это не мешало протестантской английской публике 1590–х гг. считать Иоанна настоящим героем: еще бы, король не побоялся бросить дерзкий вызов папе Иннокентию 111, громы и молнии которого заставили дрожать от страха самого Филиппа Французского.

«Голову эрцгерцога…»

Англичане и французы снова начинают битву при Анжере. Входит Бастард, одержавший победу в поединке, и говорит:

День здорово горяч, ей-богу!

С неба Нам бедствия воздушный демон шлет.

Здесь голову эрцгерцога положим…

Акт III, сцена 2, строки 1–3

Бастард убил герцога Австрийского, забрал его львиную шкуру и облачился в нее (видимо, этим объясняется его саркастическая реплика о том, что день становится слишком жарким).

Очевидно, этот эпизод продиктован фразой Холиншеда относительно предполагаемого побочного сына Ричарда: «В том же году[59] Филипп, незаконный сын короля Ричарда, которому отец пожаловал титул и даровал замок в Коньяке, убил виконта Лиможского, отомстив за смерть отца…»

Эта победа еще более усиливает драматизм пьесы, потому что благодаря ей Бастард, являющийся реинкарнацией Ричарда, получает новый титул: львиная шкура символизирует то, что он является наследником традиции Львиного Сердца.

«За мальчиком присмотришь, Хьюберт»

Входит Иоанн, также одержавший победу: он взял в плен юного Артура. Король говорит своему спутнику:

За мальчиком присмотришь, Хьюберт.

Акт III, сцена 2, строка 5

Поскольку в издании Signet гражданин Анжера из более ранней сцены назван Хьюбертом, складывается впечатление, что этот гражданин внезапно стал доверенным слугой Иоанна.

Это неправдоподобно. Проще предположить, что этот Хьюберт не имеет ничего общего с жителем Анжера. Тем более что этот Хьюберт — лицо историческое. Хьюберт де Бург был видным администратором Иоанна. К концу его царствования Хьюберт занимал должность главного юстициария (верховного судьи и наместника английских королей норманнской династии).

Он служил королю еще до восшествия Иоанна на престол, а во время войны с Францией занимал важные административные посты. Хьюберт действительно был тюремщиком принца Артура; именно эту роль он играет и в пьесе.

«…Мать в палатке окружена врагами»

Иоанн продолжает:

Филипп, скорей — на помощь: мать в палатке

Окружена врагами.

Акт III, сцена 2, строки 5–7

Конечно, речь идет не о французском короле; Иоанн обращается к Филиппу Фоконбриджу, то есть Бастарду.

Упоминание о нападении на мать Иоанна навеяно действительным событием, случившимся во время войны из-за Изабеллы Ангулемской.

В одном из эпизодов этой войны Элеонора была вынуждена искать спасения в замке Мирабо, расположенном в нескольких милях к югу от Анжера. В 1203 г. этот замок осадило войско, номинальным предводителем которого был пятнадцатилетний принц Артур Бретонский (по меркам того времени уже мужчина).

Иоанн — как всегда, преданный и любящий сын, — бросив все дела, устремляется на выручку матери (которой угрожает собственный внук). 1 августа англичане одерживают победу. Иоанн не только рассеивает французскую армию, но и берет в плен Гуго IX Лузиньянского, бывшего жениха Изабеллы Ангулемской. Однако главным результатом кампании стало пленение Артура. Эта победа ознаменовала пик военной карьеры Иоанна.

Однако в пьесе старую королеву спасает именно Бастард, который успокаивает короля следующей репликой:

Государь,

Я королеву выручил, не бойтесь.

Акт III, сцена 2, строки 7–8

«Свечам, колоколам, церковным книгам…»

Иоанн объявляет, что должен срочно вернуться в Англию; ему нужны деньги на продолжение войны. (На самом деле эта война ведется вплоть до полного истощения средств, что и служит причиной ссоры с церковью. В пьесе же именно ссора с церковью приводит к войне.)

Иоанн посылает Бастарда в Англию и приказывает ему любой ценой добыть деньги из церковных сундуков, на что Бастард с хищной радостью отвечает:

Свечам, колоколам, церковным книгам

Не задержать меня, когда иду

За звонким золотом и серебром.

Акт III, сцена 2, строки 22–23

В пьесе эти насильственные действия возникают в ответ на суровое наказание в виде анафемы — меры, впервые примененной в VIII в. После зачитывания акта об отлучении раздавался звон колокола, закрывали книгу и гасили свечу. Звон колокола означает публичный характер акции; о ней должны знать все. Закрывающаяся книга подчеркивает значение слов, дающих епископу право совершать ритуалы, и является прозрачным символом того, что отныне отлученному закрыт доступ на церковные службы. И наконец, свечу гасят, чтобы показать, что свет церкви отныне преступнику недоступен.

Бастард говорит, что даже предание анафеме не помешает ему как следует потрясти церковные сокровища. После этого должна была следовать сцена (присутствующая в более ранней пьесе), где Бастард потрошит сундуки аббатов и аббатис и обнаруживает свидетельства сексуальной распущенности монахов, но Шекспир в ней не нуждается.

«…Он на моем пути — змея лихая»

Сразу после ухода Бастарда Иоанн сталкивается с новой проблемой. Возникает вопрос, что делать с Артуром. Если бы юноша погиб в бою, Иоанн мог бы ликовать. Это была бы славная смерть, что позволило бы Иоанну стать законным королем Англии по всем статьям.

Но Артур взят в плен; пока принц жив, он останется причиной всех мятежей и восстаний. Однако он находится во власти Иоанна; в таких условиях справиться с неугодным принцем несложно.

У Шекспира Иоанн поддается искушению. Он льстит Хьюберту, заботам которого поручен Артур, туманно сулит ему любовь, повышение по службе и награду, а затем говорит:

Мой Хьюберт, друг мой Хьюберт! Погляди

На мальчика. Хочу тебе признаться:

Он на моем пути — змея лихая.

Куда б я ни подался, всюду он.

Меня ты понял, страж его?

Акт III, сцена 2, строки 69- 74

Хьюберт все понимает и замышляет убить Артура.

«Люблю и призываю смерть»

Если преимущества собственного положения ясны Иоанну, то еще более они ясны его врагам — во всяком случае, некоторым из них.

К последним относится Констанция Бретонская, безутешная мать. Она боится за судьбу сына, оказавшегося в руках Иоанна, и поднимается до высот трагизма, которому нет равных в мировой литературе. Констанция воспевает смерть, которая кажется ей желанной:

Смерть, смерть! Люблю и призываю смерть.

Благоуханный смрад! Блаженный тлен!

Встань, поднимись от ложа вечной ночи,

Ты, враг, ты горький ужас для счастливых!

Лобзать я буду мерзостные кости…

Акт III, сцена 3, строки 25–29

Увы, приходится признать, что ничего подобного в истории не было и быть не могло, потому что Констанция умерла в 1201 г., через год после бракосочетания дофина и Бланки Кастильской и за два года до пленения принца Артура.

«…Своей супруги Бланки предъявишь ты права»

Папский легат Пандольф тоже видит опасность, грозящую Артуру, но, естественно, воспринимает ее совсем не так, как Констанция. Это типичный итальянский иезуит, созданный воображением протестанта: неподвластный эмоциям, безразличный к добру и злу и ищущий во всем политической выгоды. Если Филипп Французский и дофин Луи переживают из-за проигранной битвы, а Констанция трагически оплакивает потерю сына, то Пандольф понимает, что на самом деле поражение потерпел именно Иоанн.

Он говорит, что Иоанн непременно убьет пленного Артура. Когда дофин спрашивает, какая от этого корысть Франции, Пандольф отвечает:

От имени своей супруги Бланки

Предъявишь ты права на то, что было

Законным достоянием Артура.

Акт III, сцена 3, строки 142–143

Бланка Кастильская — дочь старшей сестры Иоанна, и это дает ей право претендовать на престол. Однако это несостоятельный довод, так как, согласно английским обычаям, наследники дочерей Генриха II могли бы занять трон только в том случае, если бы не осталось в живых наследников сыновей короля. А поскольку Иоанн жив, мужская линия норманнской династии не пресеклась.

Кроме того, вряд ли англичане согласились бы, чтобы их королем стал французский принц, единственная заслуга которого в том, что он женился на внучке английского короля.

Впрочем, Пандольф тут же отказывается от этого варианта. По его мнению, гораздо важнее другое: убийство Артура обернется против самого Иоанна:

Его деянье злое охладит

Сердца народа, рвенье заморозит.

Акт III, сцена 3, строки 149–150

Пандольф указывает, что в таких обстоятельствах Луи будет достаточно высадиться в Англии с небольшим отрядом, чтобы англичане тысячами устремились к нему.

«Известье ложное…»

Дальнейшая судьба Артура покрыта мраком. Известно только одно: после битвы у замка Мирабо его перевезли в Англию, посадили в башню замка, служившую тюрьмой, и поручили его охрану Хьюберту де Бургу. Больше о принце никто ничего не слышал. Видимо, он умер; большинство ученых считает, что принц был убит по приказу Иоанна еще до конца 1203 г. А кое-кто предполагает, что Иоанн сделал это собственными руками.

Вряд ли Иоанн стал бы убивать принца сам (он вполне мог кого-то нанять), однако все современные историки сходятся на том, что Артура убили. Иоанн должен был учесть, что после исчезновения Артура разразится буря. Если бы он мог предъявить следствию живого Артура или убедительно объяснить причину его смерти, то наверняка сделал бы это. Но король даже не пытался оправдываться, и это является самым убедительным доказательством его вины.

Однако Шекспир толкует этот эпизод в пользу Иоанна. Иоанн — английский король, предок Елизаветы I, что не позволяет изображать его мерзавцем, опозорившим свой род. (Единственный король, которого Шекспир изобразил неслыханным злодеем, — Ричард III, но Ричард не прямой предок Елизаветы I. Наоборот, злодейство Ричарда III только укрепляло права Елизаветы на престол, поэтому в данном случае Шекспиру была предоставлена полная свобода.)

Согласно версии Шекспира, Иоанн сначала приказал Хьюберту убить принца, но потом смилостивился и велел всего-навсего ослепить его. Однако Хьюберт не сделал и этого. В чрезвычайно сентиментальной сцене Артур умоляет Хьюберта о пощаде, и тот решает спасти его. Конечно, если Иоанн узнает правду, де Бургу несдобровать, поэтому он говорит Артуру:

Известье ложное, что ты погиб,

От псов шпионов дядя твой получит.

Акт IV, сцена 1, строки 128–129

Иными словами, у Шекспира и овцы остались целы, и волки сыты: хотя Иоанн отдал приказ убить принца, юношу не убили и не искалечили, поэтому в крови Артура король не повинен.

«Вновь — в короне…»

Действие перемещается в Лондон, куда Иоанн уехал для повторного коронования. Он говорит:

Вновь мы воссели здесь, и вновь — в короне;

И вы, надеюсь, рады видеть нас.

Акт IV, сцена 2, строки 1–2

Повторная коронация предусматривала новую клятву на верность, которую приносили все вельможи королевства. У этой церемонии были две цели: Во-первых, принимая от лордов клятву на верность после его предания анафеме, Иоанн лишал лордов возможности утверждать, что первая клятва, данная в 1199 г., потеряла силу из-за отлучения короля от церкви. В конце концов, после этого они дали новую клятву.

Во-вторых, после предполагаемой смерти Артура оспаривать права Иоанна на престол некому. Если при жизни Артура первая коронация была недействительной, то теперь, когда принца нет, будет действительна вторая. Тот, кто предложил Иоанну провести повторную коронацию еще до того, как распространилась весть о смерти Артура, обладал государственным умом.

«Нужды не было бы в повторенье…»

Однако лорды не дураки; цели второй коронации не дают им покоя. Один из них — Пембрук — брюзжит:

Не будь на то высокой вашей воли,

И нужды не было бы в повторенье…

Акт IV, сцена 2, строки 3–4

Иными словами, повторную процедуру считают капризом короля.

Пембрук — это Уильям Маршалл, первый граф Пембрук. Он родился в 1146 г., был одним из главных полководцев Ричарда Львиное Сердце и помогал управлять Англией, когда Ричард отправился в Крестовый поход. В молодые годы Иоанна Пембрук командовал армиями в Англии и Франции и всегда был самоотверженным сторонником короля.

Солсбери тоже считает вторую коронацию излишней. Его монолог — самый известный фрагмент пьесы, именно из него заимствована одна из наиболее часто цитируемых фраз Шекспира (причем, как правило, цитируемая неверно). Солсбери говорит, что добавлять вторую коронацию к первой совершенно ни к чему:

Позолотить червонец золотой,

И навести на лилию белила,

И лоск на лед, и надушить фиалку,

И радуге прибавить лишний цвет,

И пламенем свечи усилить пламя

Небесного сияющего ока -

Напрасный труд, излишество пустое.

Акт IV, сцена 2, строки 11–16

Почти все говорят «золотить лилию», хотя смысл насмешки заключается в предложении золотить золото.

«…Артур скончался»

Иоанн пытается успокоить взволнованных лордов, но подлинная причина их тревоги выясняется сразу же. Они не знают, как Иоанн намерен поступить с Артуром: теперь, когда права короля на престол подтверждены, он должен отпустить принца.

Тут входит Хьюберт. Поняв, что Артур мертв, Иоанн с готовностью удовлетворяет просьбу лордов и лицемерно приказывает Хьюберту освободить Артура. Когда Хьюберт передает королю фальшивый отчет о смерти принца, король оборачивается к пэрам Англии и вкрадчиво произносит:

Мы руку смерти удержать не властны!

Хоть воля добрая во мне жива,

Но смерть не даст исполнить вашу просьбу:

Он сообщил мне, что Артур скончался.

Акт IV, сцена 2, строки 82–85

Лорды, прекрасно понимающие, что случайная смерть Артура в тюрьме слишком выгодна королю, ни на минуту не сомневаются в том, что смерть не была естественной. Потрясенные и разгневанные этим убийством, лорды уходят. Пророчество Пандольфа сбывается.

«А мать моя? Не слышала она…»

Почти тут же гонец приносит тревожную весть из Франции. Филипп собрал огромную армию и вновь начал войну с Англией.

Приходится признать, что пленение Артура у Мирабо стало для Иоанна началом конца. Как только Артура заточили в темницу, тут же стал распространяться слух о его смерти, и результаты оказались для Иоанна катастрофическими.

Предполагаемое убийство принца всколыхнуло Бретань. Архиепископ Бретонский открыто обвинил Иоанна в организации этого убийства, а король Филипп сделал все, чтобы заявление прелата распространилось как можно шире. Сторонники Иоанна начали покидать его. На их взгляд, убийство принца заслуживало небесной кары, и им не хотелось оказаться рядом с королем в тот момент, когда того испепелит молния.

Отряды Филиппа, уверенные, что они сражаются за правое дело, проникали во владения Анжуйской династии, а отряды Иоанна, утратившие боевой дух, подолжали отступать.

При известии об успехах Филиппа Иоанн удивляется молчанию матери, которая не сочла нужным предупредить его. Он говорит:

А мать моя?

Не слышала она, что столько войска

Собрал француз?

Акт IV, сцена 2, строки 117–119

Но гонец отвечает:

Мой государь, земля

Ей слух закрыла. Первого апреля

Скончалась ваша царственная мать.

Акт IV, сцена 2, строки 119–121

Элеонора Аквитанская действительно умерла 1 апреля 1204 г. Королеве было около восьмидесяти двух лет, но она сохраняла бодрость до последнего дня. Ее брак с Генрихом И, заключенный полвека назад, способствовал созданию Анжуйской империи, однако Элеонора прожила достаточно долго, чтобы стать свидетельницей краха этой империи, которой правил последний из ее сыновей.

Гонец добавляет:

А за три дня до этого, как будто,

Констанция, я слышал, умерла,

Лишившись разума.

Акт IV, сцена 2, строки 121–123

Спору нет, ход очень эффектный, но в действительности Констанция умерла за три года до этого.

«Я в Помфрете схватил его…»

После смерти Элеоноры армии Филиппа продолжили свой победоносный марш и в июне 1204 г. взяли Руан, столицу Нормандии. Нормандия была исторической родиной династии, ныне правившей Англией; и вот, через полтора века после завоевания Англии Вильгельмом Нормандским, она вновь стала французской.

После потери Руана Иоанн был вынужден оставить всю северную Францию (хотя и сохранил северную Аквитанию). Приходилось рассчитывать только на более-менее скорый реванш. Именно в этот момент королю пришлось заняться сундуками английской церкви; увы, Иоанн потерял не только свои французские провинции, но и доход от них.

Возвращается Бастард из экспедиции по сбору денег и сообщает Королю, что тот теряет популярность. Он говорит:

Вот, со мной пророк:

Я в Помфрете схватил его, — за ним

По улицам ходили толпы сброда.

Он им вещал нескладными стихами,

Что до полудня в праздник Вознесенья

Вы, государь, утратите венец.

Акт IV, сцена 2, строки 147–152

Помфрет — искаженное Понтефракт, городов южном Йоркшире, примерно в 30 милях (48 км) к юго-западу от Йорка. Вильгельм Завоеватель, применявший тактику выжженной земли с целью сломить сопротивление саксов на севере, в 1069 г. разрушил здешний мост, построенный еще римлянами. Позже этот город получил название Понтефракт («сломанный мост»). Его главная достопримечательность — замок, в котором почти два столетия спустя встретил смерть король Ричард II.

Вознесение — сороковой день после Пасхи. Согласно Библии (Деян., 1: 3, 9), Иисус оставался с апостолами сорок дней после Воскресения, а потом «поднялся в глазах их, и облако взяло Его из вида их».

«Тысячи солдат французских…»

Пророчество само по себе не так уж страшно, но оно может подорвать моральный дух, внушить людям отчаяние и даже вызвать мятеж и нежелание сражаться с врагом. Этого может быть вполне достаточно.

И в самом деле, Хьюберт докладывает, что население охвачено беспокойством и страхом. Он говорит королю:

И старики на улицах вещают

О судьбах злых, без устали твердя

Про смерть Артура, головой качая

И что-то на ухо шепча друг другу.

Акт IV, сцена 2, строки 187–189

Хьюберт приносит и другую весть. Он говорит:

…в Кенте тысячи солдат французских

Уже стоят в порядке боевом.

Акт IV, сцена 2, строки 199–200

Армия дофина Луи действительно вторглась в Англию (в пьесе говорится, что ему подсказал это Пандольф) и добилась столь значительного успеха, что дофин заслужил кичливый титул Луи Львиное Сердце, поскольку он добился в Англии тех же успехов, как Ричард I во Франции.

Однако вторжение Луи состоялось только в 1216 г. (в то время ему было двадцать восемь лет), то есть ровно через двенадцать лет после смерти Артура. Оно стало возможным не в результате убийства юного принца, а в результате восстания английской знати против Иоанна. И вспыхнуло это восстание не из-за смерти Артура, а из-за финансовых злоупотреблений Иоанна. В 1215 г. аристократы заставили Иоанна подписать Magna Charta — Великую хартию вольностей, даровавшую им большие права и ограничившую власть короля.

В «Короле Иоанне» об этой хартии нет ни слова; некоторые исследователи считают это странным и необъяснимым.

Но ничего странного и необъяснимого здесь нет. Для современного человека подписание Великой хартии вольностей самое значительное событие царствования Иоанна, поскольку это был первый шаг к созданию в Англии ограниченной монархии и демократической формы правления, которую унаследовали Соединенные Штаты. Однако во времена Шекспира этому событию не придавали такого значения: в Англии уже целый век существовала сильная централизованная власть, монархи были властными и решительными, а парламент — относительно слабым и не пользовавшимся влиянием.

Ситуация изменилась лишь через поколение после смерти Шекспира. Парламент становился все сильнее, воинственнее и в конце концов отрубил королю голову. Но до того времени нужно было прожить еще полвека. В 1590–х гг. о Великой хартии вольностей мало кто помнил.

Но даже если бы о Magna Charta помнили многие, Шекспир все равно проигнорировал бы факт ее подписания. Главная идея его пьесы — спор за престол, а все остальные события второстепенны. Драматург хотел доказать, что убийство Артура было неверным способом разрешить этот спор, а поэтому сосредоточился на негативных последствиях этого преступления. Таким образом, французское вторжение должно было последовать сразу за смертью Артура, а не за подписанием Великой хартии вольностей, которое только помешало бы публике понять точку зрения Шекспира.

«…Камни с дядей заодно»

Иоанн, осознавший, какую ужасную ошибку он совершил, вымещает зло на Хьюберте, который выполнил его приказ. Хьюберт вынужден признаться, что он не убивал принца, и какое-то время воспрянувший духом Иоанн надеется, что все удастся уладить.

Но как быть Шекспиру? Легко сказать, что если приказ Иоанна не был выполнен, то Иоанн невиновен. Но факт остается фактом: Артур из тюрьмы так и не вышел. что-то должно было с ним случиться.

Шекспир заставляет его совершить неудачный побег. Артур прыгает с башни и разбивается насмерть, но успевает прошептать:

Ах, камни с дядей заодно. Господь,

Мой дух — тебе; земле английской — плоть!

Акт IV, сцена 3, строки 9–10

Так что смерть Артура — результат несчастного случая. Но кто этому поверил? Никто. Даже герои пьесы.

«…В Бери»

Пембрук, Солсбери и Бигот, присутствовавшие на второй коронации Иоанна, видят труп Артура и решают, что его убил Хьюберт по приказанию Иоанна. Они не верят словам Хьюберта, и, хотя верный Бастард пытается переубедить лордов, они порывают с Иоанном. Лорд Бигот восклицает:

Скорее в Бери. Встретимся с дофином!

Акт IV, сцена 3, строка 114

Речь идет о Бери-Сент-Эдмундсе [60], городе в графстве Суффолк в 60 милях (96 км) к северо- востоку от Лондона. Выясняется, что армия дофина значительно продвинулась вперед.

Бери являлся символом аристократической оппозиции, поскольку именно там в ноябре 1214 г. лорды дали клятву не отказываться от требований, которые вошли в Великую хартию вольностей, и заставить короля Иоанна принять ее.

«…Я отдал вам»

Катастрофическое развитие событий вынуждает Иоанна чем-то пожертвовать, иначе ему не уцелеть. Он сдается папе Иннокентию III. Пятый акт начинается сценой, в которой Иоанн подчиняется Пандольфу и вручает ему свою корону со следующими словами:

Итак, венец величья моего

Я отдал вам.

Акт V, сцена 1, строки 1–2

Это произошло в 1213 г., задолго до вторжения дофина. Иоанн пытался таким образом развязать себе руки, чтобы вторгнуться во Францию.

В 1213 г. Иоанну почти удалось завершить свой план вторжения во Францию и возвращения провинций, потерянных им десять лет назад. Именно для этой цели он собирал деньги так рьяно, что был предан анафеме. Но послать армию за море монарх, отлученный от церкви, не мог; это было слишком рискованно. Солдаты, вероятно, начали бы дезертировать, а в это время в Англии, оставшейся без короля, мог вспыхнуть мятеж.

Поэтому Иоанн согласился сделать Стивена Лэнгтона архиепископом Кентерберийским, а в ответ Лэнгтон добился снятия с Иоанна отлучения от церкви. Кроме того, Иоанн согласился передать свое королевство папе и впоследствии править как папский вассал. Для Иоанна это было огромное унижение, но игра стоила свеч. Иоанн платил папе ежегодную дань в тысячу марок; на большее Иннокентий не претендовал. Но взамен Иоанн получил очень многое. Поскольку теперь Англия становилась территорией церкви, Филипп французский не мог вторгнуться в нее, не вступив в серьезный конфликт с Римом.

Хотя сам факт передачи короны не имел большого значения, однако Иоанн сделал это именно в Вознесение, как и предрекал пророк из Помфрета.

Как только разногласия с папой были улажены, Иоанн стал готовиться к вторжению во Францию, для чего заключил союз с германским императором Оттоном IV. Оттон был сыном старшей сестры Иоанна Матильды, а потому приходился Иоанну племянником.

27 июля 1214 г. армия Оттона IV, в которую входили английские отряды, встретилась с армией Филиппа у деревни Бувин, в 10 милях (16 км) к юго-востоку от Лилля. Это была кровопролитная битва, воздух наполнился звоном металла — с такой яростью рыцари набрасывались друг на друга. В какой-то момент Филиппа схватили и стащили с коня. Но доспехи короля оказались такими добротными, что врагу не удалось найти ни одной щели, чтобы просунуть в нее клинок и прикончить Филиппа. А затем французы отбили его.

Сражение закончилось тем, что войско Оттона было вынуждено оставить поле боя. Филипп II одержал полную победу. Битва при Бунине стала одним из важнейших событий Средневековья.

После этого Иоанн потерял последнюю надежду восстановить Анжуйскую империю и получил прозвище Иоанн Безземельный (или Мягкий Меч). Жадность и корыстолюбие оттолкнули от него знать, что помешало Иоанну доказать свою правоту, одержав великую победу. Поражение в битве при Бувине усилило позиции лордов и привело к подписанию Великой хартии вольностей. Вторжение дофина Луи в Англию стало возможным из-за того, что в стране началось восстание.

Шекспир не упоминает битву при Бувине так же, как не упоминает Великую хартию вольностей. Его настрой против всего французского не позволял ему признать, что французы способны победить англичан. Если такое и случалось, то только с помощью предательства или колдовства.

«…Французы по слову моему опустят меч»

После того как Иоанн выполнил все указания папы, симпатии Пандольфа переходят на сторону англичан. Раньше он поощрял Луи, но теперь говорит:

Вы присягнули папе, — и французы

По слову моему опустят меч.

Акт V, сцена 1, строки 23–24

В 1213 г. Пандольф действительно помог предотвратить вторжение французов, пригрозив Филиппу отлучением от церкви.

Естественно, это означало, что теперь Иоанн мог сам организовать вторжение во Францию, закончившееся катастрофой при Бувине. Можно представить себе гнев Филиппа на папу, который помешал ему вторгнуться в Англию, но не помешал Иоанну вторгнуться во Францию. После победы при Бувине Филипп отправил дофина в Англию, не придавая значения тому, что эта территория принадлежит папе.

Остановить это вторжение Пандольфу уже не удалось, но король Иоанн был до того признателен итальянцу, что в 1216 г. сделал его епископом Нориджеким. В течение нескольких лет после смерти Иоанна Пандольф оставался одним из наиболее влиятельных людей в Англии. В 1220 г. он вернулся в Рим, где в 1226 г. и умер, однако тело его похоронено в Норидже.

«Лондон, словно гостя, дофина с войском принял»

Пандольф не в состоянии сдержать яростного дофина. Входит Бастард и сообщает, что французы продвинулись еще дальше. Он говорит:

Весь Кент в руках врага, и не сдается

Лишь замок Довер (Дувр). Лондон, словно гостя,

Дофина с войском принял.

Акт V, сцена 1, строки 30–32

Это показывает, до какой степени Иоанн утратил поддержку собственного народа, упрямо и тщетно пытаясь отвоевать потерянные французские провинции.

30 мая 1216 г. Луи высадился в Кенте (куда его пригласили некоторые английские бароны, недовольные попыткой Иоанна аннулировать Великую хартию вольностей). Всего через три дня, 2 июня 1216 г., Луи вступил в Лондон, не встретив никакого сопротивления.

А 16 июля 1216 г. умер папа Иннокентий III — единственный, кто мог заставить Луи отступить.

После смерти папы, потери Лондона, измены английской знати, перешедшей на сторону врага, и возникновения угрозы вторжения шотландцев с севера Иоанн скатился на дно пропасти.

«Лихорадка…»

Из всех героев пьесы верным духу Ричарда остается только Бастард. Этого героя никогда не терзают сомнения, он всегда готов вступить в бой и демонстрирует ту самую хвастливость, которая так дорога сердцу английских националистов. Он вступает в бой с дофином Луи и английскими лордами-ренегатами, выкрикивая проклятия:

А вы, ублюдки, вы, неблагодарный

Мятежный сброд, кровавые Нероны,

Терзая чрево родины своей,

Краснейте от стыда!

Акт V, сцена 2, строки 152–153

Нерон приказал убить свою мать, но справедливости ради следует сказать, что мать сама приказала ударить ее ножом в живот.

Впрочем, мучиться Иоанну осталось недолго. Сражение между англичанами, сохранившими верность своему королю, и французами начинается, но, когда в самый разгар битвы Хьюберт спрашивает Иоанна, как тот себя чувствует, король отвечает:

Душа болит; к тому же лихорадка

Давнишняя измучила меня.

Акт V, сцена 3, строки 3–4

Это первый намек на то, что Иоанн тяжело болен. Вынужденный оставить поле боя, король посылает сообщение об этом Бастарду, командующему его армией, и говорит:

Направлюсь я в Суинстедское аббатство.

Акт V, сцена 3, строка 8

Это явная ошибка. Имеется в виду не Суинстед, а аббатство Суайнсхед в Линкольншире, находящееся в 25 милях (40 км) к югу от Линкольна.

«…На Гудвинских песках»

Состояние Иоанна стремительно ухудшается, однако король получает сообщение, которое поддерживает его силы. Подкрепление, на которое рассчитывает дофин, не прибудет. Гонец говорит:

Мужайтесь! Те большие подкрепленья,

Что ждал дофин, три дня назад погибли

На Гудвинских песках.

Акт V, сцена 3, строки 9–11

Гудвинские пески — опасная отмель в 10 миль (16 км) длиной, лежащая примерно в 5 милях (8 км) от юго-восточной оконечности Англии. Существует легенда о том, что когда-то на этом месте были острова, защищенные от моря стеной. Согласно той же легенде, после завоевания Англии Вильгельмом стену не ремонтировали, она разрушилась, и в 1100 г. острова после бури исчезли в море, которое превратило их в песок. История драматическая, но вряд ли достоверная.

«Не отравил ли короля один монах…»

Похоже, победу в сражении одерживают французы. Бастард ищет короля, но находит Хьюберта. Хьюберт говорит ему:

Боюсь, не отравил ли короля

Один монах: его почти безмолвным

Оставил я…

Акт V, сцена 6, строки 23–24

Иоанн действительно умер от лихорадки в ночь на 18 октября 1216 г. в возрасте сорока девяти лет, лишившись большинства своих французских владений и половины Англии, захваченной иностранной армией.

Позднее распространилась легенда, согласно которой Иоанна отравил некий монах. Это полностью соответствовало взглядам протестантской публики времен Шекспира. Однако, судя по всему, смерть Иоанна была естественной. В то время смерть от лихорадки считалась самым обычным делом.

«…И с ними Генрих»

Но Хьюберт сообщает Бастарду еще одну новость. Он говорит:

Вернулись лорды,

И с ними Генрих, наш наследный принц.

Его величество по просьбе принца

Их всех простил. Они сейчас при нем.

Акт V, сцена 6, строки 33–36

Шекспир пытается выйти из положения, но делает это крайне неловко. Согласно его взглядам на историю, английская знать бросила короля из-за смерти Артура. Как же она могла вернуться, если Артур не воскрес?

Согласно версии Шекспира, дофин Луи по какой-то неясной причине (возможно, потому, что он был французом, а шекспировская публика считала всех французов злодеями) решил после одержанной победы убить всех английских лордов, перешедших на его сторону, но был так беспечен, что об этом намерении узнали. Некий французский лорд, который был на четверть англичанином (что делало его порядочнее остальных французов), предупредил английских лордов, и те немедленно вернулись к Иоанну.

Это полный абсурд. Все было куда проще. Английская знать не хотела оказывать поддержки именно Иоанну. Если бы Иоанн не умер, вполне возможно, что французы одержали бы окончательную победу, что оказало бы непредсказуемое воздействие на историю.

Однако теперь вместо Иоанна страной правил Генрих III — девятилетний мальчик, коронованный 28 октября 1216 г. Если соблюдать точность, то он правил только западной и юго-западной Англией; вся остальная территория была в руках дофина и мятежных баронов.

Однако после коронации Генриха настроение мятежников изменилось. Народ тепло относился к новому королю, а бароны не сомневались, что при короле-ребенке никто не посягнет на их недавно завоеванные права. И действительно, ближайшему окружению юного короля (особенно осторожному Хьюберту де Бургу) хватило ума подтвердить действие Великой хартии вольностей, после чего Magna Charta притянула восставших баронов как магнит. Поскольку Шекспир не сказал о хартии ни слова, он не мог воспользоваться ею, чтобы объяснить причину, изменившую поведение лордов.

«…Быть вашим верным подданным»

Сын Иоанна Генрих не участвует в этой пьесе и появляется только тогда, когда Иоанн лежит на смертном одре. Впрочем, это частично оправданно, поскольку Генрих родился только в 1207 г., через четыре года после смерти Артура.

Внезапное появление юного Генриха дает Шекспиру возможность написать эффектную сцену. Снова, как в случае с Артуром, юный принц предъявляет права на трон согласно строгому порядку престолонаследия. Но если Артуру противостоял Иоанн, то Генриху противостоит Бастард. Конечно, Бастард — незаконный сын и теоретически не имеет никаких прав на трон. Однако он опытный и преданный стране полководец, сын Ричарда Львиное Сердце (хотя и побочный); не приходится сомневаться, что в момент величайшего кризиса, охватившего Англию, многие предпочли бы видеть на троне именно его, а не девятилетнего мальчика. (Естественно, в данном случае мы принимаем картину, созданную Шекспиром, и забываем о том, что в реальности никакого Бастарда не существовало.)

Шекспир и создал этот образ только для того, чтобы показать, как следует поступать в спорных ситуациях. Бастард отрекается от своих прав; он стремится объединить Англию и избежать гражданской войны.

После смерти Иоанна Бастард преклоняет колено перед юным принцем и говорит:

Примите счастливо, мой добрый принц,

Венец и власть над всей страною нашей.

Склонив колено, клятву я даю

Быть вашим верным подданным до гроба

И честью вам и правдою служить.

Акт V, сцена 7, строки 101–105

«Нет, не лежала Англия у ног…»

Тем временем приходит сообщение, что Пандольф сумел убедить дофина принять условия почетного мира, и в финале Бастард произносит монолог, в котором отражена гордость Шекспира за свой народ, несколько лет назад разгромивший испанскую Непобедимую армаду. Он говорит:

Нет, не лежала Англия у ног

Надменного захватчика и впредь

Лежать не будет, если ран жестоких

Сама себе не нанесет сперва.

К ней возвратились пэры. Пусть приходят

Враги теперь со всех концов земли.

Мы сможем одолеть в любой борьбе, -

Была бы Англия верна себе.

Акт V, сцена 7, строки 112–118

На этом пьеса кончается, после чего публика может кричать «ура».

Впрочем, она имеет на это полное право. В 1217 г. французы и примкнувшие к ним англичане были наголову разбиты у Линкольна. После этого почти вся Англия вернулась к Генриху III и тем, кто правил от его имени. Дофин Луи владел лишь Лондоном и его окрестностями.

Оставшаяся во Франции Бланка Кастильская попыталась помочь мужу. Она собрала флот и отправила в Англию припасы и подкрепления. Однако Хьюберт де Бург вывел в море корабли, перехватил французский флот и уничтожил большую его часть.

Луи, оставшийся без припасов и поддержки, согласился покинуть Англию в обмен на десять тысяч марок, полученных от Генриха III.

С тех пор прошло семь с половиной веков, но за все это время ни разу в Лондон не вступала вражеская армия.

 

 

Глава 6 «Ричард II»

аз5965

В финале «Короля Иоанна» юный принц Генрих становится королем Генрихом III, это происходит в 1216 г. Действие «Ричарда II» начинается в 1398 г., почти два столетия спустя. Чтобы понять историческую подоплеку последней пьесы, необходимо изложить события, происшедшие в этом промежутке.

Генрих III, унаследовавший трон в девятилетнем возрасте, оставался королем пятьдесят шесть лет и умер в 1272 г. Его сменил на троне сын, Эдуард I. В 1307 г. королем стал его сын, Эдуард II, а в 1327 г. — сын Эдуарда II Эдуард III.

В течение века после смерти короля Иоанна Англия занималась внутренними делами и разбиралась с ближайшими соседями на Британских островах. Это был период относительного изоляционизма. Однако нельзя сказать, что все это время в стране царил мир. В частности, при Эдуарде I английские армии постоянно были заняты делом. В это время был полностью завоеван Уэльс и почти завоевана Шотландия.

Однако французские владения Англии продолжали уменьшаться; о великой Анжуйской империи почти забыли. Когда престол в 1327 г. занял Эдуард III, от нее осталась только часть территории на юго-западном побережье Франции вдоль Бискайского залива, с главным городом Бордо. Она все еще оставалась наследством Элеоноры Аквитанской.

Эдуард III стал королем в пятнадцать лет, но до того успел два года пробыть герцогом Аквитанским и правил сильно уменьшившейся английской территорией вокруг Бордо. Там он впитал в себя французскую культуру и стал считать себя новым Ричардом Львиное Сердце, который в юности тоже правил Аквитанией.

В первые годы своего правления Эдуарду III оставалось только мечтать. Страной управляли его мать и ее любовник Мортимер, но в 1330 г. новый король взял власть в свои руки, заранее решив править страной на рыцарский манер.

Эдуард III всегда считал себя рыцарем. Он был так же романтичен, как и Ричард I, и видел свое предназначение в том, чтобы стать воином-завоевателем. Эдуард укрепил свою власть над Уэльсом и Шотландией (несколько ослабевшую при его отце, Эдуарде II), а потом занялся Францией.

Эдуард не забывал, что он прямой потомок Генриха II (точнее, его прапраправнук), от которого его отделяли четыре короля. Стремясь подчеркнуть это, он стал именовать себя Эдуардом Плантагенетом. Сыновья и внуки Эдуарда также продолжали носить это имя.

Что же касается английских владений во Франции, то они оставались камнем преткновения между двумя народами. Филипп II Август Французский разрушил Анжуйскую империю, однако область вокруг Бордо оставалась в руках англичан. Французы шли на любые интриги, лишь бы завладеть ею. Например, они поддерживали скоттов.

В свою очередь, Эдуард поддерживал города Фландрии и Голландии, которые стремились вести торговлю без помех со стороны французского короля, а потому хотели перейти под власть короля Англии.

В 1328 г. произошло одно важное событие. Король Карл IV Французский умер, не оставив после себя ни сыновей, ни братьев, ни племянников. Однако у него осталась сестра Изабелла, и эта Изабелла была матерью молодого Эдуарда III, который к тому времени уже год как занимал трон. По английской системе престолонаследия именно он должен был стать королем Франции.

Однако встревоженные французы не хотели, чтобы ими правил английский король. Существовала так называемая Салическая правда, принятая еще племенами франков, которые обитали на территории римской Галлии. Согласно этому закону, женщины и наследники по женской линии не имели прав на королевский трон. Однако этот закон никогда не применялся, потому что подобной ситуации в истории Франции еще не было: впервые король умер, не оставив ни сына, ни брата, которые могли бы стать его наследниками.

Сейчас это произошло, и трон перешел к двоюродному брату Карла IV, Филиппу Валуа. Филипп был не таким близким родственником, как Эдуард III, но в отличие от него вел свою королевскую родословную только по мужской линии. Он и стал королем Франции под именем Филипп VI.

Сначала Эдуард признал нового короля, но, когда разногласия между Англией и Францией из-за Фландрии обострились, английский король предпринял решительные шаги. В 1337 г. он объявил себя законным королем Франции (этот титул британский монарх носит по сей День) и начал готовиться к вторжению, чтобы силой завоевать свой титул. Это стало началом войны, которая вошла в историю под названием Столетней.

аз5966

Франция была намного больше по территории, богаче и населеннее, и все же Англия была поразительно близка к успеху. И на это были свои причины. Англичане усовершенствовали ратное искусство в войнах с Шотландией и Уэльсом и освоили страшное оружие — длинный лук, позаимствованный у валлийцев. На вид это оружие казалось обманчиво простым. Однако, чтобы правильно им пользоваться, требовалось натягивать тетиву с силой в 100 фунтов (около 46 кг), а для этого были нужны сильные мускулы и долгая тренировка.

Францию же, напротив, раздирали на части действия непокорной и недисциплинированной знати, которая не умела и не обучалась сражаться в строю и считала лук плебейским оружием, пригодным только для трусов и простолюдинов. (Кроме того, не следует забывать, что в период величайших английских завоеваний во Франции шла гражданская война.)

Первый подарок от фортуны Эдуард получил 24 июня 1340 г., когда после нескольких неудачных попыток высадиться во Франции его корабли разбили и практически уничтожили французский флот у Слейса (нынешнее побережье Нидерландов). Эта победа позволила Эдуарду получить контроль над Ла-Маншем (который Англия сохранила по сей день) и, наконец, дала возможность переправить армию во Францию.

К тому времени вторжение стало абсолютно необходимым, потому что прежние безуспешные попытки переправить армию во Францию сделали Эдуарда банкротом, и он был вынужден прекратить выплату долгов. Только во Франции он мог получить богатую добычу и снова стать кредитоспособным.

В 1346 г. Эдуард, перестав рассчитывать на своих слишком осторожных континентальных союзников (которым никогда нельзя было полностью доверять), сам напал на Францию, послав английскую армию в Нормандию. Англичане уже подошли к Парижу, когда французский король наконец сумел организовать оборону.

Затем Эдуард направился на северо-восток; его по пятам преследовала французская армия, численностью вчетверо превосходившая английскую. Англичане свернули к Креси, расположенному в устье Соммы, на клочок земли, уже полвека находившийся под английским владычеством. Первая великая битва Столетней войны состоялась в августе 1346 г. Дезорганизованная и не имевшая способных полководцев французская армия была наголову разбита превосходными английскими лучниками.

После этого Эдуард двинулся к Кале, расположенному на 100 миль (160 км) севернее, и взял его в августе 1347 г. после годичной осады. Кале находится на берегу Ла-Манша прямо напротив Дувра; их разделяют лишь 25 миль (40 км) водной поверхности. Эти победы оказали огромное влияние на боевой дух английского войска; возникла иллюзия, что один англичанин способен победить десяток французов. Долгое время эта иллюзия помогала, но в конце концов подвела: англичане стремились получить слишком много и потеряли все.

аз5967

После падения Кале война затихла. В 1350 г. Филипп VI умер, и королем стал его сын Иоанн II. Иоанн был воспитан в тех же рыцарских традициях, что и Эдуард, но полководца из него не получилось. Кроме того, Францию ослабила долгая эпидемия чумы, прозванная Черной смертью. (Эпидемия поразила также и Англию, но не столь сильно.)

Эдуард воспользовался этим и провел несколько наступлений, использовав в качестве плацдармов старую базу Бордо на юго-западе и новую базу Кале на северо-востоке. В сентябре 1356 г., через десять лет после битвы при Креси, состоялось второе грандиозное сражение при Пуатье, на западе центральной Франции. Французы снова численно превосходили англичан, снова были неорганизованны и не готовы к действиям английских лучников. Тяжеловооруженные французы попали в засаду, устроенную на болотах. Их стаскивали наземь и брали в плен, как выброшенных на берег китов. Король Иоанн 11 Французский также попал в плен и был отправлен в Англию.

Стремясь выйти на свободу, Иоанн согласился на требования англичан и в октябре 1360 г. подписал мирный договор в Кале, которым закончился первый этап Столетней войны. Эдуард получал значительные территории в юго-западной Франции, а взамен отказывался от своих притязаний на французский престол.

Однако победа была скорее кажущейся, чем реальной. Англия была ослаблена войной и Черной смертью и не могла удержать завоеванные территории. В 1364 г. престол унаследовал сын Иоанна И, куда более даровитый Карл V, который с помощью своего полководца Бертрана Дюгеклена изрядно потрепал английские владения во Франции и значительно сократил их.

Что же касается Эдуарда III, то он продолжал катиться по наклонной плоскости. Он не был действительно великим королем и одерживал победы только на поле боя. Теперь он предоставил возможность сражаться своим сыновьям и постепенно впал в преждевременный маразм. Умер Эдуард в 1377 г., процарствовав пятьдесят лет.

У Эдуарда III было много сыновей; в этом он был похож на своего великого предка Генриха II. И так же, как у сыновей Генриха, у сыновей Эдуарда возник спор о престолонаследии. Поскольку сыновья Эдуарда и их потомки участвуют в восьми пьесах Шекспира (начиная с «Ричарда II»), перечислим их в порядке убывания старшинства:

1) Эдуард Вудстокский;

2) Уильям Хатфилдский (умер молодым);

3) Лайонел Антверпенский;

4) Джон Гонт (Гентский);

5) Эдмунд Лэнглийский;

6) Томас Вудстокский;

7) Уильям Виндзорский (умер молодым).

Старший, Эдуард, родившийся в 1330 г., был наследником трона. В 1337 г. он стал герцогом Корнуэлльским — первым носителем герцогского титула в Англии. Герцог (Duke) — титул французский; до тех пор англичане пользовались собственным титулом эрл (Earl). (Введение французского титула свидетельствовало о том, что Эдуард считает себя королем не только Англии, но и Франции.) В 1343 г. юный Эдуард был произведен в принцы Уэльские; с тех пор этот титул рано или поздно присваивается старшему сыну правящего короля.

Достигнув зрелого возраста, Эдуард Уэльский стал вести жизнь воина-рыцаря. Хотя, подобно своему отцу, Эдуард не разбирался ни в чем, кроме сражений, одержанные победы сделали принца таким же кумиром англичан, каким был его отец. В конце концов возникла легенда, что Эдуард носил черные доспехи и за это его прозвали Черным принцем. Большинству наших современников он известен только под этим прозвищем, хотя впервые оно было зафиксировано письменно лишь лет через сто после смерти принца.

В битве при Креси Черный принц, тогда еще шестнадцатилетний юноша, командовал правым флангом английской армии. Существует легенда, что, когда правый фланг заколебался и встревоженный английский военачальник предложил отправить туда подкрепления, Эдуард III ответил ему скорее как рыцарь, а не как полководец: «Глупости! Дайте мальчику заслужить его шпоры!»[61]

Мальчик действительно заслужил их и в 1355 г. единолично возглавил отряд, посланный во Францию. Именно этот отряд (кстати сказать, по составу скорее французский, чем английский) вступил в бой с армией французов при Пуатье. Именно Черный принц одержал вторую великую английскую победу в Столетней войне, и именно он взял в плен короля Иоанна II Французского.

После подписания мирного договора в Кале Черный принц стал править существенно расширившимися английскими владениями в юго-западной Франции. Однако правителем он оказался никудышным. Эдуард обзавелся дорогостоящим двором, обложил население непомерным налогом, не сделал ни малейшей попытки заслужить любовь подданных, вызвал у них жгучую ненависть к англичанам и сильно облегчил задачу Карла V и Дюгеклена, мало-помалу отвоевывавших потерянные земли.

Видимо, Черный принц понимал, что умеет только воевать, поскольку в 1367 г. он вмешался (причем без всякой надобности) в династическую войну в Испании, которую вели два претендента на престол. Эдуард принял сторону Педро (известного под прозвищем

Жестокий) и сделал его правителем страны. Однако после ухода «его чернейшества» Педро быстро свергли. Наградой Черному принцу стало подорванное здоровье, потому что от подхваченной в Испании болезни он так и не оправился.

В 1371 г. принц вернулся в Англию и после долгой болезни умер. Это случилось в 1376 г., за год до смерти его отца Эдуарда III. Его младший брат Лайонел умер еще раньше — в 1368 г.

Таким образом, к моменту смерти Эдуарда III в живых оставалось трое из его семи сыновей. Это были четвертый сын Джон Гонт (тридцати семи лет), пятый сын Эдмунд Лэнглийский (тридцати шести лет) и шестой сын Томас Вудстокский (двадцати двух лет).

В старые времена королем стал бы один из них, но теперь существовал жесткий порядок престолонаследия. Ни один из младших сыновей не мог унаследовать трон до тех пор, пока существовал отпрыск рода старшего брата. Черный принц умер, но оставил после себя сына.

Этого сына звали Ричард; естественно, что такой человек, как Черный принц, обязан был бредить Ричардом Львиное Сердце. Ричард родился 6 января 1367 г. в Бордо и поэтому в дальнейшем именовался Ричардом Бордоским. В момент смерти отца ему было девять лет. Несколько месяцев спустя (в ноябре 1376 г.) дед мальчика Эдуард III сделал его принцем Уэльским, что было равнозначно признанию Ричарда наследником престола.

Когда Эдуард III умер (21 июня 1377 г.), десятилетний принц Уэльский без всяких хлопот стал королем Ричардом II Английским.

Однако править страной десятилетний ребенок не мог, это предоставило его его дядьям возможность завладеть властью в стране.

Для страны же провозглашение королем мальчика было настоящим несчастьем, потому что в это время Англия переживала серьезные трудности. Война во Франции вспыхивала то здесь, то там; этого было достаточно, чтобы тратить на нее большие деньги, не одерживая при этом больших побед. Высокие налоги, к которым добавилось опустошение, вызванное Черной смертью, вынудили английское крестьянство поднять восстание — одно из первых крестьянских восстаний в истории Англии.

В мае и июне 1381 г. местные волнения охватили всю Англию. Группа восставших под руководством Уота Тайлера захватила Лондон и удерживала его четыре дня. Король Ричард, в ту пору четырнадцатилетний подросток, встретил их без всякого страха. В решающий момент, когда Уот Тайлер был внезапно заколот и казалось, что толпа вот-вот выйдет из-под контроля, мальчик пробрался в ее гущу и заявил, что хочет стать вождем восставших. Этот смелый поступок предотвратил кровопролитие. Крестьянское восстание было подавлено силой, но это подавление было далеко не таким кровавым, как на континенте. Это было самое значительное событие периода царствования Ричарда II.

Тем не менее король был еще мальчиком, и реальную власть осуществляли за него дядья. Следует указать, что такое положение сохранялось большую часть царствования Ричарда — даже в тот период, когда он давно мог править самостоятельно.

Ричарду II удалось обрести свободу лишь в последние годы своего правления; именно этому времени и посвящена пьеса Шекспира. Однако начинается она сценой, где король беседует с дядей.

«Джон Гонт…»

Действие пьесы начинается в 1398 г. в Виндзорском замке на Темзе, примерно в 20 милях (32 км) к западу от центра Лондона. Этот замок был простой крепостью (построенной еще Вильгельмом Завоевателем в 1070 г.), пока Эдуард III не превратил его в королевскую резиденцию.

Это место так тесно связано с английскими королями, что во время Первой мировой войны королевская семья, решившая отказаться от своей фамилии Сакс-Кобург-Готские (полученной в наследство от немецкого принца Альберта, супруга королевы Виктории), сменила ее на фамилию Виндзорские. Когда в 1936 г. Эдуард VIII отрекся от престола, он стал герцогом Виндзорским.

В начале пьесы Ричарду тридцать один год, но вкус настоящей власти он узнал лишь около года назад. Он долго находился под опекой дядьев и теперь обращается к одному из них с царственной надменностью полноправного короля:

Джон Гонт, почтенный возрастом Ланкастер…

Акт I, сцена 1, строка 1 (перевод А. Курошевой)

Джон был четвертым сыном Эдуарда III и самым старшим из сыновей, переживших своего отца. Два столетия назад этого было бы достаточно, чтобы унаследовать трон (как Иоанн Безземельный), но времена изменились.

Джон родился в 1340 г., вскоре после того как Эдуард III впервые попытался вторгнуться во Францию, положив начало Столетней войне. Короля и армию сопровождала вся его семья, поэтому Джон родился в городе Генте (сейчас это Бельгия, но в те годы эта местность именовалась графством Фландрским). По месту рождения его называли Джоном Гентским или (в английской транслитерации времен Шекспира) Джоном Гонтом.

Шекспир относится к Джону Гонту с большим пиететом — возможно, потому, что Гонт был предком монархов, занимавших английский престол при жизни самого драматурга. В 1595 г., когда был написан «Ричард II», английской королевой была Елизавета I, приходившаяся Джону Гонту прапрапраправнучкой.

Однако похоже, что реальный Джон Гонт был человеком весьма средних способностей и остался в истории только благодаря тому, что был королевским сыном.

В последние годы царствования Эдуарда, когда король впал в маразм, а Черный принц стал инвалидом, командование английской армией во Франции перешло к Джону Гонту. В 1373 г. он вывел армию из Кале и через всю страну повел ее в Бордо. Французы, у которых не было желания ввязываться в еще одну великую битву, отступили, и Гонт ничего не добился (если не считать того, что половина его армии умерла от голода).

Вернувшись в Англию, Гонт попытался организовать парламентскую партию, которая должна была служить оппозицией партии, созданной Черным принцем. Однако его политическая карьера оказалась такой же неудачной, как и военная. Хотя смерть Черного принца неизмеримо усилила влияние Джона Гонта на впавшего в маразм Эдуарда III, однако скорая смерть короля снова лишила его этого влияния.

Но не денег. Здесь Гонт обладал мертвой хваткой. Он женился на богатой невесте (впрочем, к этому тогда стремились все, но везло лишь немногим). В 1359 г. Джон Гонт женился на Бланш, дочери Генри, первого герцога Ланкастерского. Когда Генри умер, не оставив сыновей, Гонт унаследовал титул и все огромные доходы герцога. Он стал Джоном Ланкастерским и под этим именем был известен своим современникам. Не случайно Ричард в первой же фразе называет его как Джоном Гонтом, так и Ланкастером.

Джон Гонт, или Ланкастер, получал доходы с трети Англии и был самым богатым из подданных короля, однако это не могло компенсировать его природную тупость и полное отсутствие политических талантов.

Так как при дворе юного короля процветали интриги, в которых Гонт совершенно не разбирался, он воспользовался первым же предлогом, чтобы покинуть Англию, и сделал это с радостью.

Предлог оказался династическим. Первая жена Гонта, наследница Ланкастера, умерла в 1369 г., и Джон тут же нашел себе другую выгодную невесту. В 1371 г. он женился на Констанции Кастильской, дочери Педро Жестокого, которого Черный принц возвел на кастильский престол. (Тогда Кастилия была самым крупным христианским королевством на Пиренейском полуострове.)

Однако в 1369 г. Педро погиб в битве, и в 1380–х гг. Кастилией правил Хуан I, сын незаконного брата Педро. Джон Гонт объявил себя законным королем Кастилии, поскольку он приходился Педро зятем. В 1385 г. Гонт снарядил экспедицию в Испанию. Наверняка при этом он считал себя способным добиться такого же грандиозного успеха, как тот, что выпал на долю его отца (вторгшегося во Францию с той же целью).

Если так, то тот ошибся. Экспедиция с треском провалилась. Хуан I разбил Гонта, и тому пришлось подписать договор, согласно которому он отказывался от притязаний на кастильский престол.

Конечно, при этом Гонт получил денежную компенсацию: этот человек умел извлекать материальную выгоду даже из своих поражений. Более того, его юная дочь от жены-испанки вышла замуж за сына короля Хуана (впоследствии короля Энрико III). В 1406 г. внук Джона Гонта стал кастильским королем Хуаном II, но до этого Гонт уже не дожил.

Когда в 1389 г. Джон Гонт вернулся в Англию, он обнаружил, что ситуация изменилась к худшему, но, как всегда, оказался беспомощным перед лицом надвигавшейся катастрофы.

Тем не менее ему удалось уцелеть, и теперь, в 1398 г., он столкнулся с племянником, который, пережив все трудности, ликует, собираясь вести себя как абсолютный монарх.

Конечно, Джон Гонт, теперь уже в преклонном возрасте, не сумел воспрепятствовать этому. Однако не следует переоценивать возраст Гонта. Знаменитая первая строка пьесы звучит так, словно Джон Гонт действительно глубокий старик. Так и считалось в то время — впрочем, как и во времена Шекспира. Следует помнить, что тогда средняя продолжительность жизни составляла в лучшем случае тридцать пять лет и каждый, кому было больше сорока, считался человеком почтенного возраста. (Шекспир и сам умер в пятьдесят два года.)

Однако по современным представлениям Гонт вовсе не так уж стар. В данный момент ему всего пятьдесят восемь.

«…Генри Херфорд»

Ричард обращается к Джону Гонту, представляющему здесь интересы своего сына, который вступил в яростный спор, требующий королевского суда. Король спрашивает:

По долгу и присяге приведен ли

Тобою Генри Херфорд, сын твой смелый…

Акт I, сцена 1, строки 2–3[62]

Генри, старший сын Джона Гонта, родился 3 апреля 1366 г. в замке Болингброк (графство Линкольншир) и стал известен под именем Болингброк, и на всем протяжении пьесы к нему обращаются как к Болингброку. Он — двоюродный брат короля и старше его на год.

В 1386 г., когда Джон Гонт уехал в Испанию, Болингброк женился на богатой наследнице Марии де Бун. Ясно, что Болингброк унаследовал хватку своего отца. Однако Болингброк был куда более умелым политиком, чем отец; пока Джон Гонт был в Испании, его сын играл очень важную роль в событиях, происходивших в Англии.

Эти события были связаны с Томасом Вудстокским (или просто Вудстоком), шестым сыном Эдуарда III и младшим из троих сыновей, переживших своего отца. Томас Вудсток был самым могущественным из сыновей Эдуарда, уступавшим только Черному принцу. Хотя он был на пятнадцать лет младше Джона Гонта и в момент смерти короля был совсем мальчишкой, именно Томас стал опорой трона. (Кстати, Томаса называли Вудстоком, потому что в 1355 г. он родился в том же замке, что и Черный принц.)

Как и Джон Гонт, Томас Вудсток женился на богатой наследнице, Элеоноре де Бун, отец которой, граф Херефорд[63] умер, не оставив сыновей, и дочь получила половину его состояния. Элеонора была сестрой той самой Марии де Бун, которая позже вышла замуж за Болингброка. Таким образом, Томас Вудсток и Генрих Болингброк были не только дядей и племянником, но и свояками.

Томас Вудсток был одним из тех, кто активно подавлял крестьянское восстание. Кроме того, в 1380 г. он возглавлял последний большой поход из Кале на Францию. Как и все кампании после Пуатье, этот поход выглядел впечатляюще, но результатов почти не принес.

Тем не менее энергии Томаса хватало и на то, чтобы управлять страной; именно из-за Томаса Джон Гонт отправился в Испанию.

Во время отсутствия Джона Томас оставался за старшего и фактически был некоронованным королем Англии. В 1385 г. он заставил юного короля (которому было тогда восемнадцать лет, и он считал, что способен править самостоятельно) сделать его герцогом Глостером. Так «дядя Том» превратился в Томаса Глостера. (В «Ричарде II» он упоминается именно как Глостер.)

В 1386 г. линии фронта были четко обозначены. Молодой Ричард был убежден, что законный король что-то вроде полубога. Бог сделал его единственным сыном старшего сына Эдуарда III, поэтому он больше не собирался терпеть опеку дядьев, которые всего-навсего младшие сыновья покойного короля. Когда Ричард бросился в самую гущу разнузданной и враждебно настроенной толпы, та расступилась, не посмев прикоснуться к помазаннику Божьему; после этого Ричард уверовал, что он не чета простым смертным. А вот Томас Вудсток в этом не был убежден.

Именно Томас Вудсток обеспечил в парламенте антимонархическое большинство; когда король Ричард восстал против опеки дяди, Томас пригрозил лишить его трона.

Тогда Ричард II создал в парламенте собственную партию, собрав в нее всех, кто был недоволен Томасом Глостером. В августе 1387 г. Ричард решил добиться независимости и обвинил Томаса Глостера и видных членов антимонархической партии в государственной измене.

Конечно, решение было непродуманным. Томас Глостер и его союзники тут же «апеллировали» — то есть обвинили в измене всех друзей короля. Впоследствии Томаса Глостера и других аристократов, предпринявших этот ответный шаг, стали называть «лордами-апеллянтами».

В последовавшей за этим борьбе верх одержали «лорды-апеллянты». Королю пришлось созвать парламент, который применил драконовские меры по отношению к друзьям короля, а некоторых из них приговорил к смертной казни. Ричард потерял друзей и остался беспомощным, а влияние Томаса возросло.

Во время этого сражения между племянником-королем и могущественным дядей Генри Болингброк стоял на стороне дяди, который был также и его дядей и свояком. Иными словами, Болингброк был одним из «лордов-апеллянтов».

Несомненно, Томас Глостер считал его сильным и надежным союзником. В конце концов, если бы Джон Гонт умер в Испании, Болингброк унаследовал бы все богатство и власть Ланкастера. Однако в данном случае две головы оказались хуже, чем одна. Томас действительно был готов низложить Ричарда, но тогда вставал вопрос, кого посадить на место племянника.

Конечно, Томас предпочел бы сам стать королем, но Болингброк ясно дал понять, что логичным преемником Ричарда является Джон Гонт, как старший из оставшихся в живых сыновей Эдуарда III, а следующим по очереди будет он сам, как старший сын Гонта. Томас Глостер не видел смысла в замене слабого короля на умного и решительного Болингброка. Поэтому Ричард уцелел, и кара пала не на короля, а на его сторонников.

Это преподнесло Ричарду хороший урок. Он понял, что нуждается не просто в собственной партии, а в очень большой партии, численно превышающей партию ненавистного дяди и способной нанести сокрушительный удар. Поэтому он несколько лет пытался создать новую группу союзников, представлявшую собой настоящую частную армию.

Более того, Ричард сумел переманить на свою сторону многих «лордов-апеллянтов», пользуясь личным обаянием (которое он при желании мог проявить). В результате Томас Глостер и его главные союзники оказались в изоляции. Но больше всего Ричард обхаживал Болингброка. Лесть сделала свое дело: в решающий момент тот перешел на сторону короля.

Успех вскружил Томасу Глостеру голову; он потерял бдительность и недооценил Ричарда. Застигнутый врасплох, Глостер слишком поздно начал применять контрмеры. Летом 1397 г., встревоженный растущей силой короля, Томас Глостер предпринял еще одну попытку низложить Ричарда, но к тому времени он уже потерял всех своих союзников. Джон Гонт (которого поддержал сын) выступил против этой попытки, и она провалилась.

Теперь король Ричард мог нанести удар. В сентябре 1397 г. он приехал в замок Томаса Глостера, внезапно арестовал хозяина и выслал его в Кале. Главные союзники Глостера также были арестованы, а затем либо казнены, либо высланы из страны.

Наконец-то Ричард получил верховную власть и смог вознаградить своих сторонников. Болингброк получил титул своего тестя графа Херефорда. Однако, в отличие от тестя, Болингброк стал герцогом Херефордом. Именно поэтому Ричард называет Болингброка Генри Херфордом в уже цитировавшихся строках.

Однако в 1397 г. Болингброк поддерживал короля не так решительно, как кажется на первый взгляд. О благодарности в политике быстро забывают, а Болингброк находился слишком близко к трону, чтобы не вызвать подозрений.

Сыновей у Ричарда не было, поэтому он, в полном соответствии со строгим порядком престолонаследия, собирался завещать трон потомкам Лайонела, третьего сына Эдуарда III (поскольку сам Ричард был последним представителем ветви старшего сына, а у второго сына наследников не было).

Однако наследники Лайонела не могли тягаться в богатстве, престиже и важности с четвертым сыном, Джоном Гонтом, и его сыном Болингброком. Ричард должен был понимать, что умный и честолюбивый Болингброк подбирается к трону, хотя и не является следующим в очереди; ранее Болингброк уже доказал это Томасу Глостеру. Ричарду II приходилось зорко следить за опасным соперником, чтобы при необходимости успеть принять против него жесткие меры.

«…Герцог Норфольк»

Возможно, эта необходимость уже настала. Ричард чувствует щекотливость положения и спрашивает Джона Гонта, который привел сына:

Чтоб доказать, что правым обвиненьям -

Их выслушать мне было недосуг -

Подвергнут герцог Норфольк, Томас Моубрей?

Акт I, сцена 1, строки 4–6

Томас Моубрей родился в том же 1366 г., что и Болингброк. Он был другом юности короля (тот был его на год младше), который в 1383 г. сделал его графом Ноттингемским.

Но потом Моубрей сменил ориентацию. Он ревновал короля к другим фаворитам и в пику ему присоединился к партии Томаса Глостера, став одним из «лордов-апеллянтов». Однако экстремистом Моубрей не был, и, когда встал вопрос о низложении короля, он поддержал умеренных, выступивших за предание суду фаворитов короля.

Впоследствии король обхаживал Моубрея так же, как и Болингброка, и тоже добился успеха. Моубрей снова стал другом Ричарда. Стремительно атаковав Томаса Глостера и арестовав его, король отдал дядю под надзор Моубрея. Именно Моубрей, доставив Глостера в замок Кале, стал его тюремщиком. Как и Болингброк, Моубрей был награжден за службу и стал герцогом Норфолкским (или Норфолком)[64].

Но что произошло с Томасом Глостером? Как-никак он являлся сыном Эдуарда III, и убрать его с глаз долой было просто невозможно. Его должны были судить за государственную измену; ради этого созвали парламент. Но сессия так и не состоялась: из Кале пришла скорбная весть о том, что Томас Глостер умер.

Конечно, в то время внезапная смерть никого не удивляла. Медицина находилась на очень низком уровне, и малейшая инфекция быстро сводила людей в могилу, а подхватить инфекцию, когда о гигиене не имели никакого представления, не составляло никакого труда. И все же смерть Глостера в сложившихся обстоятельствах была настолько выгодна Ричарду (которому было бы трудно доказать факт государственной измены, потому что Глостер пользовался популярностью в парламенте), что тут же поползли слухи: мол, зловредный дядюшка был тайно убит по приказу племянника. Такая же ситуация сложилась, когда Артура Бретонского тайно убили по приказу его дяди, Иоанна Безземельного (см. в гл. 5: «…Своей супруги Бланки предъявишь ты права»).

Чем громче раздавались шепот и слухи, тем неуютнее чувствовал себя Томас Моубрей. Он охранял Глостера. Если бы Глостера действительно убили, то непосредственный приказ убийцам мог отдать только он. В случае подтверждения этого Моубрея ждала смертная казнь.

Но Ричард находился в не менее затруднительном положении. Защититься Моубрей мог бы только одним способом: заявив, что это было сделано по приказу короля. После этого Ричард оказался бы в положении короля Иоанна, который потерял северную Францию отчасти потому, что его обвинили в смерти принца Артура.

Моубрей не мог не понимать, что опасность грозит ему не только со стороны врагов короля, которые ненавидели его за убийство Глостера (если такое убийство действительно имело место, в чем историки не уверены), но и со стороны самого короля. В конце концов, мертвые не говорят; мертвый Моубрей вряд ли мог бы обвинить Ричарда.

Моубрей испугался и принялся искать способ спасения. Он нуждался в союзнике; таким союзником мог стать Болингброк. Они были последними из уцелевших «лордов-апеллянтов», а потому обоим грозила одинаковая опасность. Моубрей обратился к Болингброку.

Но Моубрей ошибся в расчетах. Болингброк решил играть по-крупному. Коготок у Моубрея увяз, и Болингброк тут же этим воспользовался. Для начала он пошел к королю Ричарду, рассказал о своей беседе с Моубреем и обвинил того в государственной измене. Несчастному Моубрею, чтобы опровергнуть обвинение, пришлось назвать Болингброка лжецом.

«Жертвенная, Авеля…»

Ричард попадает в чрезвычайно щекотливую ситуацию. Он вынужден вызвать обоих лордов к себе и выслушать их взаимные обвинения. Больше всего ему нужно, чтобы ссора поскорее закончилась. Он хочет, чтобы дело о смерти Томаса Глостера не только не расследовалось, но даже не упоминалось.

А вот Болингброк хочет обратного. Ему нужно, чтобы об этом деле заговорили как можно громче. Чем больше поднимется шума, тем хуже придется королю, а чем хуже королю, тем лучше ему, Болингброку.

Поэтому после обмена обвинениями Болингброк переходит к делу. Он обвиняет Моубрея в растрате неких общественных фондов и мрачно добавляет:

…он (Моубрей) убийство Глостера подстроил,

Его врагов доверчивых подбив,

И душу неповинную его,

Коварный трус, исторг в потоках крови.

Как жертвенная, Авеля, — та кровь

Из тайников немых земли взывает

Ко мне о правой и суровой каре…

Акт I, сцена 1, строки 100–106

Убийство Глостера сравнивается с убийством Авеля, жертва которого «от первородных стада его» оказалась угодна Господу, в то время как жертву старшего брата Каина Господь отверг. После этого оскорбленный Каин убил Авеля. Господь, возмущенный этим убийством, говорит: «Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли» (Быт., 4: 10).

Впрочем, сравнение неудачно: Томас Моубрей не был родственником Томаса Глостера. Но если Моубрей действовал по приказу короля, это меняет дело. Тогда выходит, что Глостера убил сын его старшего брата, а потому сравнение имеет вполне законную силу.

Можно представить, что во время своей обличительной речи Болингброк смотрит на Моубрея, а когда добирается до сакраментальных слов «жертвенная, Авеля», то поворачивается к королю и смотрит прямо на него. Намек заставляет Ричарда поморщиться и неловко пробормотать:

Как высоко взнеслась его отвага!

Акт I, сцена 1, строка 109

«…За королевой»

Моубрей делает все, чтобы избежать опасной темы, надеясь продемонстрировать свою верность королю и обеспечить собственную безопасность. Он лаконично и довольно неубедительно отвергает обвинение в убийстве Томаса Глостера, зато начинает красноречиво оправдываться в меньшем преступлении: он не украл общественные фонды.

По его словам, часть средств он выплатил, а часть взял себе, потому что Ричард был ему должен:

А остальную часть, по соглашенью,

В уплату взял себе от государя

По счету крупному с тех пор, как ездил

Во Францию за королевой я.

Акт I, сцена 1, строки 128–131

Ричард был женат дважды. В январе 1382 г. пятнадцатилетний король женился на шестнадцатилетней Анне Богемской. Она была дочерью короля Богемии (он же Карл IV, император Священной Римской империи), умершего за четыре года до этого. Брак оказался счастливым; народ тоже полюбил Анну. Когда Лондон отказал королю в займе, обиженный король хотел лишить город его привилегий, но по просьбе королевы отказался от этого намерения.

Анна умерла от чумы в 1394 г.; ей было двадцать восемь лет. (В том же году умерла жена Болингброка, которой было всего двадцать четыре. В то время жизнь людей была коротка.)

Ричард переживал сильно и, похоже, искренне. Но короли не могут долго предаваться скорби — особенно если у них нет наследников. Кроме того, с помощью династических браков часто решались иностранные дела.

Война во Франции продолжала тлеть, несмотря на мирный договор в Кале, но к 1388 г. практически прекратилась. Ричард изо всех сил старался продлить срок действия договора, потому что у него не было ни денег, ни желания воевать. Самым легким выходом из этого положения была женитьба на представительнице французской королевской семьи.

Французский король Карл V, смертельный враг Черного принца, умер в 1380 г.; на троне его сменил сын, Карл VI. В 1397 г. дочери Карла Изабелле было всего семь лет, но это не помешало ей стать второй женой Ричарда. Конечно, наследника престола она могла бы произвести на свет лишь через несколько лет, но Ричард был еще довольно молод и мог подождать.

Вести брачные переговоры было поручено Моубрею, и он требовал за это вознаграждения. Впрочем, было за что. Именно после бракосочетания с француженкой Ричард велел арестовать Томаса Глостера. У короля не хватило бы на это духу, если бы он не был уверен, что в данный момент ему не грозит война с Францией и та не предпримет против него враждебных действий.

И все же этот брак оказался непопулярным. Тогда жен-француженок в Англии не одобряли: Франция была врагом, и английские ксенофобы объясняли все беды страны происками французов.

кое-кто утверждал, что, женившись на француженке, Ричард усвоит французские манеры и пороки, воспримет французские идеи об абсолютной монархии и изменит исконным английским добродетелям. Все это чушь. Ричард давно мечтал об абсолютной власти и не нуждался в том, чтобы эту мысль ему подала семилетняя девочка.

«…В День Ламберта святого, в Ковентри»

Ричард отчаянно пытается прекратить ссору, пока ни Моубрей, ни Болингброк не сказали того, что нанесет непоправимый урон репутации короля. Однако попытка оказывается неудачной. Болингброк намерен, воспользовавшись этой историей, поколебать трон, а Моубрей не принимает обвинения в убийстве без тщательного изучения этого вопроса.

Поэтому Ричард вынужден решать спор по законам рыцарства, то есть с помощью поединка. И правильно делает, потому что в сложном и изощренном рыцарском кодексе можно найти зацепку, выиграть время и придумать выход из этой пренеприятнейшей ситуации.

Взаимные обвинения Болингброка и Моубрея прозвучали в январе 1398 г., всего через четыре месяца после убийства Томаса Глостера. Неизбежные отсрочки, вызванные необходимостью соблюдать рыцарский кодекс, заняли еще восемь месяцев. Однако Шекспир не говорит об этом ни слова. В его хрониках время уплотнено до предела; так он поступает и на этот раз. Драматург заставляет Ричарда сказать соперникам:

Готовьтесь жизнью отвечать за то

В День Ламберта святого, в Ковентри.

Акт I, сцена 1, строки 198–199

Когда состоится поединок, остается только гадать.

Ковентри — город в графстве Уорикшир, ставший свидетелем важнейшего события в истории англосаксов. В 1050 г. Ковентри входил в часть центральной Англии, которая тогда называлась Мерсией. Женой графа Мерсии была некая Годгифу (впоследствии ее имя было переделано в более благозвучное — Годива). Эта добросердечная женщина уговаривала мужа уменьшить налог, взимаемый им с жителей Ковентри. Наконец граф сказал, что сделает это, если жена проедет по рыночной площади обнаженная. Годива поймала его на слове и проехала площадь верхом на лошади, но длинные волосы полностью скрыли ее наготу.

В XIV в. Ковентри принадлежал Черному принцу. Впоследствии он отошел к Ричарду II и стал королевской резиденцией. Парламент собирался там как минимум дважды.

В Средние века было принято называть дни по именам святых. У церкви было множество святых, приписанных к определенному дню — обычно тому, когда состоялся их мученический подвиг. Ламберт, уроженец Нидерландов, жил в VII в. н. э. Его день — 17 сентября. Таким образом, поединок назначен на 17 сентября 1398 г.

«Брата твоего жена…»

Промежуток между ссорой у короля и встречей в Ковентри Шекспир заполняет сценой в лондонском доме Джона Гонта. Приехавшая к деверю герцогиня Глостер горько оплакивает смерть мужа.

Шекспир не указывает возраст герцогини, но создается впечатление, что она стара и принадлежит к тому же поколению, что и сам Гонт. Однако во время смерти (или убийства) Томасу Глостеру было всего сорок два года. Тогда его жене было тридцать один год; следовательно, сейчас ей тридцать два.

Герцогиня пытается заставить Гонта предпринять какие-то действия, но Джон отказывается. Тогда она красноречиво доказывает, что если убийство принца крови останется безнаказанным, то все остальные принцы тоже не смогут чувствовать себя в безопасности.

Джон знает, что настоящим убийцей является Ричард II, но не может выступить против короля. Он советует невестке терпеть, потому что

То — Божье дело: заместитель Бога,

Наместник и помазанник его,

Виновник этой (Глостера) смерти…

Акт I, сцена 2, строки 37–39

Эти слова косвенное свидетельство признания полубожественной природы короля, помазанника Божьего, который просто «не способен совершать дурные поступки». Именно такой абсолютной власти и добивается Ричард II. Однако в Англии абсолютизм никогда не имел таких глубоких корней, как в других странах.

Огорченной герцогине остается сказать только одно:

Прощай же: брата твоего жена

С подругой скорбью кончить жизнь должна.

Акт I, сцена 2, строки 54–55

Так она и поступила, потому что через год умерла в возрасте тридцати трех лет. На всем протяжении истории продолжительность жизни женщин (с которыми обращались как с людьми второго сорта и подвергали страшной опасности частого деторождения) была значительно короче жизни мужчин. И лишь в наше время, когда благодаря медицине уменьшилась опасность родов, проявилась природная выносливость женщин, в результате продолжительность их жизни на несколько лет превысила мужскую.

«Ах, что найдет там Йорк на склоне дней?»

Однако перед уходом герцогиня говорит:

Пусть брат твой, Эдмунд Йорк, привет мой примет.

Акт I, сцена 2, строка 62

Безутешная вдова хочет, чтобы Йорк посетил ее замок, но потом вспоминает про свой траур и со слезами на глазах говорит, что это не имеет смысла:

Ах, что найдет там Йорк на склоне дней?

Что, кроме голых стен, безлюдных комнат…

Акт I, сцена 2, строки 67–68

Эдмунд, пятый сын Эдуарда III, был единственным братом Джона Гонта, еще остававшимся в живых. Он родился в королевском замке Лэнгли (графство Херефордшир) 5 июня 1341 г. и по месту рождения именовался Эдмундом Лэнглийским (или просто Лэнгли).

Эдмунд участвовал во французских и испанских кампаниях, но не выиграл ни одного сражения. Он женился на Изабелле, младшей дочери Педро Жестокого. Поскольку Джон Гонт женился на старшей Дочери Педро Констанции, братья стали друг другу еще и свояками.

Эдмунд был человеком спокойным и мягким и не принимал участия в дворцовых интригах. Он оставался в хороших отношениях с Племянником и в 1385 г. стал герцогом Йоркским (или просто Йорком). В данный момент Эдмунду пятьдесят семь лет; он всего на год младше «старого Джона Гонта», а потому именуется «добрым старым Йорком» [65]. (Он был единственным из семи сыновей Эдуарда III, которому удалось преодолеть шестидесятилетний рубеж.)

«Милорд Омерль…»

Мы оказываемся в Ковентри, где идут приготовления к поединку. Наблюдает за соблюдением формальностей лорд-маршал, который говорит:

Милорд Омерль, вооружен ли Херфорд?

Акт I, сцена 3, строка 1

Омерль — это Эдуард, сын Эдмунда Йорка. По месту рождения он именовался Эдуардом Нориджским, но в 1390 г. получил титул графа Ретленда. В тот момент ему было всего семнадцать лет.

Эдуард Нориджский всегда оставался верным сторонником Ричарда — настолько твердым, что после убийства его дяди Томаса Глостера был награжден частью земель покойного и стал именоваться герцогом Альбмарльским (по названию местности в Нормандии). В пьесе Шекспира название Альбмарль, слишком трудное для английского произношения, превращается в Омерль. В этой сцене Омерлю всего двадцать пять лет.

«…Бросил жезл король»

После соблюдения всех формальностей (которые Шекспир описывает очень тщательно) Болингброк и Маубрей останавливаются друг против друга и берут пики наперевес, но тут лорд-маршал восклицает:

Остановитесь: бросил жезл король.

Акт I, сцена 3, строка 118

Этим жестом король Ричард прекращает поединок еще до его начала, а затем оглашает свой вердикт. Вердикт довольно странный: виновными признаны оба, и обоих приговаривают к ссылке — Болингброка на десять лет, а Маубрея — пожизненно.

Впрочем, если вдуматься, в этом вердикте нет ничего странного: Ричард боится обоих. Моубрей слишком много знал, а Болнгброк слишком смел, поэтому король решил одновременно избавиться от обоих. Сохранить столь желанный для Ричарда покой можно было только таким способом: победитель (кто бы им ни оказался) вызвал бы у других желание отомстить ему.

Срок ссылки Болингброка короче, потому что он внук Эдуарда III и сын Джона Гонта, а потому заслуживает более мягкого отношения. По просьбе Гонта эти десять лет уменьшаются до шести. Но это всего лишь уловка. Когда Болингброк окажется за границей, помешать его возвращению будет несложно. Несомненно, именно так и думал поступить Ричард.

Но почему Ричард ждал до последней минуты? Конечно, король решил провозгласить вердикт о высылке обоих, чтобы приобрести имидж сильного короля, заботящегося о благе своего народа. Но зачем дожидаться праздника и в течение восьми месяцев привлекать к поединку внимание всей Англии, а затем отменять схватку?

Следует иметь в виду, что это не выдумка Шекспира. Так написано у Холиншеда.

Может быть, Ричард проявил нерешительность, искал выход до последней минуты и нашел его экспромтом? Или все было наоборот? Может быть, тщеславие Ричарда и уверенность в собственной непогрешимости доставляли ему удовольствие? Может быть, ему нравилось играть роль Бога: сначала довести дело до кульминации, а потом небрежно махнуть рукой и положить ссоре конец?

Чем бы ни был продиктован этот шаг (тщеславием или нерешительностью), однако пользы Ричарду он не принес. Все симпатии тут же оказались на стороне Болингброка и Моубрея. После этого часть англичан посчитала короля трусом, а часть — тираном.

«Родную речь…»

Шекспир искусно вызывает у публики антипатию к Ричарду, играя на национальных чувствах и заставляя обоих изгнанников произнести патетические речи. Моубрей, думая о пожизненной ссылке, говорит:

Ту речь, которой сорок лет учился, -

Родную речь, — оставить должен я.

Мне с этих пор от языка нет пользы,

Как от бесструнной арфы иль виолы…

Акт I, сцена 3, строки 160–163

На самом деле Моубрею не сорок лет, а тридцать два, но остальное — полная правда. Человеку, знающему один английский язык, Предстоит прожить всю жизнь там, где говорят только на других языках. Современным англичанам и американцам трудно представить себе весь ужас этой фразы, потому что в наше время по-английски Говорят миллионы людей во всех частях света и на земле не осталось Уголка, где никто не знает этого языка.

Во времена Ричарда II по-английски говорили только три миллиона англичан. Редкий иностранец удосуживался изучить этот необычный и малораспространенный язык. Образованные люди предпочитали французский или итальянский, не говоря о латыни. Во времена Шекспира ситуация была немногим лучше.

«…Во льдах Кавказа?»

Болингброку приходится выслушать соболезнования старого Гонта и совет отнестись к ссылке как к добровольному путешествию и радоваться жизни. Но Болингброк с горечью говорит, что для этого ему не хватит фантазии.

О, кто бы мог в руках держать огонь,

Вообразив, что он во льдах Кавказа?

Акт I, сцена 3, строки 293–294

Кавказом в греческих мифах называли некую гору, находившуюся на восточной окраине известного им мира — восточном берегу Черного моря. В результате теперь Кавказскими горами называется целый горный хребет между Черным и Каспийским морями. Гору Кавказ представляли самым высоким и холодным местом на земле, так что в поэтическом смысле она символизирует чрезвычайный холод.

«И Грин, и Бегот с Буши…»

Омерль, проводивший своего двоюродного брата Болингброка до корабля, возвращается и докладывает Ричарду, что этот опасный человек благополучно отбыл из страны. Ричард внимательно выслушивает его и признается, что Болингброк вызывал у него сильное подозрение. Ссыльный кузен мечтал о троне и пытался завоевать популярность в народе. Ричард говорит:

И сами мы, и Грин, и Бегот с Буши

Заметили, как он учтив был с чернью…

Акт I, сцена 4, строки 23–24

Чтобы понять, кто такие Буши, Бегот и Грин, нужно вспомнить, что Ричард II (впрочем, как и большинство монархов позднего Средневековья и начала Нового времени) долго пытался доказать, что власть короля выше власти вельмож — гордых герцогов и графов, доходы которых либо равнялись доходам короля, либо превышали их и постоянно боровшихся с королем за равенство в правах.

Власть феодалов высшего ранга уходила корнями в далекое прошлое; герцоги и графы трепетно относились к этой власти и не желали уступать ни пяди. Поэтому Ричард (и вообще любые короли, если только они не были полными тупицами) не симпатизировал советникам из аристократов. Те были слишком гордыми, слишком грубыми, слишком упрямыми, были слишком склонны к интригам, а в трудных ситуациях — и к измене.

Поэтому вполне естественно, что Ричард II и многие другие короли прошлого и будущего искали советников среди мелких дворян и представителей среднего класса. Большой властью такие люди не обладали, а потому были безмерно преданы именно этому королю (другой король их просто прогнал бы).

Еще естественнее было то, что подобных людей вельможи презирали и ненавидели. Чувствуя эту враждебность, приближенные короля, или фавориты, делали все возможное, чтобы обогатиться или приобрести собственность, которая не исчезнет после смерти короля. А король, в свою очередь, награждал их за преданность деньгами, титулами и знаками внимания.

Конечно, эти награды заставляли вельмож ненавидеть фаворитов еще сильнее. Лорды заявляли во всеуслышание, что фавориты разворовывают королевство.

Однако эти фавориты представляли собой удобную мишень. Король, как помазанник Божий, порицанию не подлежал. Зато фаворитов обвиняли во всех смертных грехах, а особенно в том, что они обманывают и развращают короля. Целя в фаворитов, было легко попасть в короля. Когда «лорды-апеллянты» лишили Ричарда фаворитов в начале царствования, он оставался беспомощным в течение десяти лет.

Сэр Джон Буши, сэр Джон Бегот и сэр Генри Грин, упомянутые в этом эпизоде, сначала были второстепенными членами партии Томаса Глостера. Ричард II переманил их на свою сторону так же, как переманил и более высокопоставленных людей вроде Болингброка и Моубрея.

Но с Буши, Беготом и Грином Ричарду было намного спокойнее. Они были сельскими помещиками, не обладали властью и прекрасно знали, что знать их терпеть не может. Их единственным защитником был Ричард, поэтому фавориты чувствовали себя в долгу перед королем и были безмерно преданы ему.

«Нам против взбунтовавшихся ирландцев…»

Похоже, Ричард добился всего, чего хотел. Он расправился с внутренним врагом и сумел избежать неприятностей, не допустив расследования обстоятельств смерти Томаса Глостера. Теперь настал черед врагов внешних. Грин говорит о Болингброке и его попытках завоевать популярность у черни:

Ну, он ушел, а с ним — и эти мысли.

Нам против взбунтовавшихся ирландцев

Пора принять бы меры, государь…

Акт I, сцена 4, строки 37–38

Долгая и трагическая история Ирландии, в которой Англия неизменно играла роль злодея, началась с вторжения на этот несчастный остров Генриха II.

Восточная часть Ирландии с центром в Дублине находилась под неустойчивой властью англичан, но большая часть острова оставалась свободной и непокоренной еще несколько веков. За два века, прошедшие со времени правления Генриха II, эта власть ослабла, поскольку слишком часто усилия англичан были направлены в другую сторону. Например, Эдуард III был так занят Францией, что смотрел на Ирландию сквозь пальцы.

К времени правления Ричарда II английские колонисты были вынуждены платить дань вождям западных ирландских кланов.

Ричард II воевать не любил и делал все возможное, чтобы сохранить мир, но общественное мнение (особенно мнение знати, которая смотрела на войну как на способ завоевать добычу и «славу») заставляло его предпринимать военные походы.

Например, он был вынужден начать войну с Шотландией, которая получала помощь, оружие и деньги от Франции и использовала их для набегов на северные английские графства. В 1385 г. Ричард повел английскую армию на север и сжег Эдинбург, но кампания оказалась слишком дорогостоящей и закончилась ничем.

Бесконечные волнения в Ирландии предоставили Ричарду еще один шанс одержать победу, и королю пришлось им воспользоваться. В 1394 г. он возглавил большую армию, вторгшуюся в Ирландию. Однако применять грубую силу король не собирался. Он использовал свою козырную карту — дипломатию, лесть и обаяние. Ричард переманил на свою сторону многих ирландских вождей, возглавлявших кланы, пообещав им громкие титулы и земли. Особое внимание он уделил умиротворению Мак-Мэрроу, главы клана Лейнстера — части Ирландии, непосредственно граничившей с территорией, находившейся под контролем англичан.

Этого удалось добиться (по крайней мере, на бумаге), когда Мак-Мэрроу обнаружил, что большинство ирландских кланов его покинуло, и был вынужден уступить. В 1395 г. Ричард счел свою задачу выполненной и вернулся из Ирландии с армией, не понесшей потерь. Его чествовали как героя-завоевателя. Для короля это было в диковинку; видимо, тогда у него сложилось ошибочное впечатление, что воевать с ирландцами легко.

Но иллюзия длилась недолго. Воспользовавшись борьбой Ричарда с оппозицией, Мак-Мэрроу Лейнстерский разорвал подписанный им договор и вновь перешел к военным действиям. В 1398 г. он даже сумел убить английского наместника — короля Роджера де Мортимера.

Терпеть это было нельзя. Ричард собирался вернуться в Ирландию и исправить положение дел. Теперь, когда Моубрея и Болингброка не стало, у него появилась полная возможность выполнить задуманное. Тем более что победоносная кампания в Ирландии могла бы отвлечь народ от разговоров о несправедливости ссылки и подозрительном убийстве Томаса Глостера.

«…Королевство сдать в аренду»

Но существовала одна трудность. Войны стоили очень дорого, а средневековые короли всегда испытывали материальные трудности. Согласно феодальной системе, деньги поступали лордам, а король получал лишь доходы с собственных земельных владений и некоторые дополнительные доходы — например, от таможенных сборов. Недостающие суммы ему приходилось просить у вельмож или купцов, но и те и другие щедростью не отличались. Денег не хватало даже на обычные хозяйственные расходы, тем более что большинство монархов было просто обязано жить на широкую ногу, чтобы производить впечатление на своих подданных и других королей. Собрать же деньги на ведение войны было практически невозможно. (Очень часто для этого приходилось объявлять какого-нибудь богача изменником и конфисковывать его имущество или, одержав победу над врагом, грабить побежденных.)

Разбитого врага, которого можно ограбить, у Ричарда на примете не было, да и с изменниками в тот момент тоже было туго. Он пытается придумать другой способ и говорит:

Придется королевство сдать в аренду…

Акт I, сцена 4, строки 23–24

Иными словами, ему придется сдать в аренду имения, принадлежащие короне, и другие источники королевского дохода на определенное количество лет, получив взамен твердую сумму наличными. Это то же самое, что получить ссуду в банке под большие проценту. Деньги Ричарду нужны немедленно, но доходы за несколько Лет будут намного больше полученной им суммы. При этом король может многое потерять (если, конечно, война не увенчается победой), а сданные в аренду имения принесут владельцу большую прибыль.

Естественно, Ричард отдаст собственность короны в аренду своим фаворитам, а те, кому прибыли не достанется, придут в ужас от этой процедуры.

«На содержимое казны его…»

Впрочем, при случае Ричард не прочь воспользоваться и другими источниками.

Входит Буши с неприятным известием: Джон Гонт внезапно заболел и просит короля прийти к нему. Ричарда эта новость радует. Он надеется на скорую смерть Гонта, прикидывает, какую часть богатства Ланкастеров можно будет потратить на войну в Ирландии, и говорит:

На содержимое казны его

Мы для войны солдат своих оденем.

Акт I, сцена 4, строки 61–62

На самом деле Джон Гонт заболел только через четыре месяца после несостоявшейся дуэли Болингброка и Моубрея.

«…Молве про жизнь Италии роскошной»

Действие переносится в лондонский дворец, где умирает Джон Гонт. У его постели сидит последний брат, Эдмунд Йорк. Оба удручены неразумным поведением Ричарда, а больше всего — сдачей собственности короны в аренду его фаворитам.

Йорк порицает дурное влияние, оказываемое на молодого Ричарда, и (как всегда было и будет в истории) осуждает новое поколение за легкомыслие, с которым оно следует иностранной моде вместо того, чтобы придерживаться добрых старых обычаев. (Сейчас это принято называть конфликтом отцов и детей.)

Йорк жалуется, что Ричард не слушает добрых советов:

Нет, льстивым звукам дал заткнуть он уши -

Хвалам, что любят даже мудрецы;

Размерам сладострастным, чью отраву

Впивает юности открытый слух, -

Молве про жизнь Италии роскошной,

Где рабски ищет образцов для мод

Наш ковыляющий за ней народ.

Акт II, сцена 1, строки 17–23

Упоминание об Италии явный анахронизм; в этих строках выражен не столько национализм Йорка (как-никак дело происходит в 1399 г.), сколько самого Шекспира.

В XIV в., во время правления Эдуарда III, в Италии действительно произошел взрыв интеллектуальной активности. Внезапно отношение художников и писателей к греческому и латинскому прошлому коренным образом изменилось и заставило выполнять собственные работы по классическим образцам. Они назвали этот период эпохой Возрождения (или Ренессанса), а столетия, разделявшие древний мир и нынешнее время, — Средними веками.

Из Италии культура Ренессанса медленно, но верно распространялась на север и запад, ослепляя другие народы своим блеском. Однако Англии она достигла только в XVI в. Иными словами, итальянское искусство, литература, музыка, мода, а самое главное — итальянский образ мыслей покорили Англию не времен Ричарда, а времен самого Шекспира.

Итальянское влияние было бесценно, потому что благодаря ему Англия пережила такой взлет гениальности, равного которому не было и уже не будет. Наступил золотой век английской культуры, лучшим украшением которого стал сам Шекспир.

Но радикальные изменения в области культуры никогда не приносят удовлетворения — даже в том случае, когда люди сами создают их и получают от этого выгоду. Некоторые аспекты итальянского влияния действительно раздражали правящие круги, которые сегодня мы называем истеблишментом. Такие современники Шекспира, как итальянский ученый Галилей, опровергали точку зрения Птолемея и Аристотеля на строение Вселенной, а Макиавелли создал новый идеал политика, не имеющий ничего общего со средневековыми понятиями о рыцарстве и дворянской чести. Шекспир никогда не признавал этих новшеств и в своих пьесах неизменно защищал старые порядки. Кроме того, Англия XVI в. решительно порвала с католицизмом, после чего папистскую Италию англичане воспринимали как «империю зла».

Поэтому в 1595 г, когда Шекспир писал и ставил эту пьесу, старики действительно, покачивая головой, жаловались на засилье всего итальянского, на беспечность молодежи и ее беззащитность перед тлетворным иностранным влиянием. Драматург просто перенес современную ему точку зрения во времена Ричарда, то есть на целых два века назад.

«Трон королей…»

Гонт отвечает ему запоминающейся речью. Он говорит, что своей политикой Ричард губит Англию. Англия, недоступная внешнему врагу из-за своего удачного островного положения, погибает от внутренней болезни. Его панегирик Англии — самое лиричное проявление национализма Шекспира. Гонт описывает Англию так:

Трон королей, державный этот остров,

Земля величия, жилище Марса,

Подобье рая, сей второй Эдем,

Самой природой созданный оплот,

От войн защита, от чумной заразы,

Счастливейшее племя, малый мир,

Алмаз в оправе серебристой моря,

Которому оно стеною служит

Иль рвом, оберегающим жилище

От зависти не столь счастливых стран;

Благословенный край, отчизна, Англия…

Акт II, сцена 1, строки 40–50

Но это тоже анахронизм. Здесь описана Англия, находящаяся в блаженной изоляции и придерживающаяся оборонительной тактики, но во времена Гонта английская философия войны носила наступательный характер. За предыдущие полвека английские армии одержали блестящие победы во Франции и вмешались во внутренние дела Испании. А до этого они достигли еще больших успехов. В том же монологе Гонт вспоминает английских королей:

Прославленных за подвиги во имя

Честного рыцарства и христианства

Повсюду, в отдаленных землях, вплоть

До родины упрямого еврейства,

Где искупителя священный гроб…

Акт II, сцена 1, строки 53–56

Конечно, речь идет о Ричарде Львиное Сердце, который привел свою армию в Святую землю и едва не добрался до Иерусалима.

Но тогда почему в монологе Гонта речь идет об обороне, почему так настойчиво подчеркивается, что Англия, надежно защищенная морями, может уберечься «от зависти не столь счастливых стран»?

Потому что в монологе Гонта речь идет не о времени его смерти, а о времени первой постановки «Ричарда II».

В 1595 г. вся Англия находилась под впечатлением недавно одержанной блестящей победы. Всего семь лет назад, в 1588 г., в северном направлении плыл огромный испанский флот, собиравшийся обрушить свою мощь на Англию. Любой беспристрастный обозреватель пришел бы к выводу, что Испания, самая могучая в военном отношении европейская держава, наверняка победит Англию, к тому времени превратившуюся во второразрядное государство и к тому же балансировавшую на грани гражданской войны.

Однако английские корабли, небольшие, но маневренные, которыми командовали такие опытные и отважные моряки, как сэр Фрэнсис Дрейк, разгромили Непобедимую армаду, одним махом превратив Англию в великую державу. Надо сказать, что немалую помощь оказал и удачно разразившийся шторм.

Легко представить себе гордость, охватившую нацию, которая почувствовала себя непобедимой. Англия действительно должна была казаться ее населению неприступным островом, охраняемым суперменами на суперкораблях. Монолог Джона Гонта, должно быть, заставил публику повскакать с мест. Однако далее Гонт утверждает, что политика Ричарда губит эту славную Англию:

Британия, привыкшая к победам,

Сама себя позорно победила.

Акт II, сцена 1, строки 65–66

Конечно, после таких слов исчезла всякая симпатия, которую публика, возможно, испытывала к Ричарду (если эта симпатия у кого-то еще сохранялась).

«…Все Гонт исчерпал вмиг»

Свидетелем беседы Джона Гонта и Эдмунда Йорка (в первой части сцены не произнесшего ни слова) является граф Нортумберлендский, представитель гордого и древнего рода Перси.

Уильям де Перси переплыл Ла-Манш с Вильгельмом Завоевателем в 1066 г. и получил огромные земельные владения в северной Англии. С тех пор его потомки жили на севере, периодически отбивая набеги скоттов и устраивая такие же набеги на них.

Члены рода Перси, закалившиеся в этих пограничных войнах, считали себя фактически владыками севера, потому что никакой помощи от центральных властей они не получали. Их позиция сыграла чрезвычайно важную роль в событиях того времени.

Генри Перси сражался при Креси бок о бок с Эдуардом III, а его сын, еще один Генри Перси, стал графом Нортумберлендским (это графство самое северное в Англии и поэтому наиболее уязвимое для набегов со стороны Шотландии). Все реплики этого персонажа в пьесе принадлежат Нортумберленду.

Входит Ричард, и Гонт наконец высказывает племяннику в лицо все, что он думает о его сумасбродствах и неразумной фискальной политике. Король приходит в бешенство и угрожает умирающему дяде. Но тот, защищенный близостью смерти, прямо обвиняет Ричарда в Убийстве Томаса Глостера.

Нортумберленд помогает Гонту выйти из комнаты и почти тут же возвращается с известием, что старик умер. Он говорит:

Бесструнный инструмент — его (Гонта) язык;

Слова и жизнь — все Гонт исчерпал вмиг.

Акт II, сцена 1, строки 149–150

Джон Гонт умер 3 февраля 1399 г. К тому времени Болингброк пров ссылке уже четыре с половиной месяца.

«…Всю движимость, казну, доходы, утварь»

Ричард холодно выслушивает известие о смерти Гонта. Его волнует только будущая ирландская кампания, для которой все еще нужны деньги. Поэтому он высокомерно заявляет:

И мы, как вспоможение, присвоим

Всю движимость, казну, доходы, утварь,

Которыми владел наш дядя Гонт.

Акт II, сцена I, строки 161–163

Это событие огромного значения. Джон Гонт, герцог Ланкастерский, был самым богатым человеком в Англии. После смерти отца его титул и все имущество автоматически переходили к Болингброку. Лишить его наследства можно было только одним способом — обвинив в государственной измене. Однако Болингброка выслали, не предъявив ему такого обвинения.

Конфискация являлась незаконной, но Болингброка в стране не было, и Ричард не смог противиться соблазну присвоить имущество Ланкастера.

«Я — сын последний Эдварда»

Эдмунд Йорк возражает против этого преступления, ссылаясь на особенность своего положения:

Я — сын последний Эдварда…

Акт II, сцена I, строка 171

(Это положение ему было суждено занимать еще три с половиной года.)

Йорк перечисляет все несправедливости Ричарда, которые он до сих пор покорно терпел, и добавляет к ним еще одну, о которой до сих пор речи не было:

Чинимые бедняге Болингброку

Помехи в браке…

Акт II, сцена 1, строки 167–168

Здесь имеется в виду событие, происшедшее во Франции, где Болингброк находился в ссылке.

Французский двор принял его с распростертыми объятиями, и это очень понятно. Болингброк был близок к трону и в случае возобновления войны с Англией мог стать для Франции важным оружием. С его помощью можно было развязать в Англии гражданскую войну, поддержав претензии Болингброка на трон.

Для Болингброка дружба с французами тоже представляла большую ценность, потому что с их помощью он мог не только вернуть потерянное, но и получить корону. Брачный союз мог бы связать Болингброка с французской королевской семьей, что было бы выгодно обеим сторонам. Болингброк был вдовцом и начал готовить брачный контракт с двоюродной сестрой французского короля.

Естественно, Ричард не был заинтересован в этом браке. Нужно было во что бы то ни стало помешать Болингброку установить родственную связь с французским королем. Ричард тут же направил во Францию посла с требованием запретить этот брак, в результате чего работа над брачным контрактом прервалась. В этом и заключались помехи, чинимые «бедняге Болингброку».

Это еще более обострило вражду между двоюродными братьями. Намечавшийся брак показал Ричарду, что Болингброк намерен воспользоваться французской помощью, а Болингброк понял, что Ричард не теряет его из виду.

«…Тысячи несчастий на голову свою»

Эдмунд Йорк говорит, что последняя несправедливость — конфискация имущества Ланкастера и лишение Болингброка наследства — переполнила чашу его терпения. Он предупреждает Ричарда, что это плохо кончится:

Вы навлечете тысячи несчастий

На голову свою, и вы лишитесь

Привязанных к вам тысячи сердец…

Акт II, сцена 1, строки 205–206

Ричард II сам должен был понимать, что переполнил чашу терпения. Когда речь идет о деньгах, собственности и доходе, можно стерпеть любые обвинения в тирании. Но сейчас речь шла о самом знатном вельможе королевства. Если конфисковать его имущество, не предъявив обвинения в государственной измене (которое все равно не удалось бы доказать), то кто из вельмож сможет чувствовать себя в безопасности? Ричард посягал на безопасность каждого лорда в королевстве, что приравнивалось к государственной измене.

«К графу Уильтширу…»

Однако Ричард страдает манией величия и уже не способен мыслить здраво. Вера в собственную непогрешимость и головокружение от предыдущих успехов мешают ему предвидеть будущее. Он не обращает внимания на обвинения Йорка и тут же приступает к действию:

Ты, Буши, к графу Уильтширу спеши:

Вели ему к нам в Или-Хоуз явиться,

Чтоб присмотреть за этим домом.

Акт II, сцена 1, строки 215–217

Речь идет о первом графе Уилтшире[66], Уильяме ле Скрупе, которого Ричард возвел в графское достоинство в 1397 г. В 1398 г. Уилтшир стал хранителем королевской казны и должен был подготовить документы, требовавшиеся для перевода владений Ланкастера в собственность короны.

Видимо, это не вызвало у Уилтшира возражений, хотя и он, и его отец служили Джону Гонту. Его отец, Ричард ле Скруп (первый барон Скруп Болтонский), был канцлером, то есть главным администратором короля, с 1378 по 1382 г., однако он пытался ограничить мотовство Ричарда II, а потому его уволили.

«…Правителем верховным»

Наконец Ричард готов отправиться в Ирландию. Шекспир, как всегда, уплотняет время; складывается впечатление, что король оставляет Англию сразу после смерти Гонта, но, конечно, понадобилось какое-то время на решение неотложных финансовых задач. На самом деле Ричард отправился в Ирландию лишь в конце мая 1399 г., когда после смерти дяди прошло четыре месяца.

Он обязан кого-то оставить вместо себя, но выбора у Ричарда нет:

Пока нас здесь не будет, назначаем

Правителем верховным дядю Йорка.

Акт II, сцена 1, строки 219–220

Эдмунд Йорк — единственный оставшийся в живых сын Эдуарда III, второй по знатности человек после короля. Его слово должно было чего-то стоить.

Но он был стар, слаб, нерешителен, и это знали все. Если бы за время отсутствия Ричарда ничего особенного не произошло, Йорк справился бы. Однако, если бы возникли трудности, он был бы беспомощен. Это следовало предвидеть, но Ричард слишком гордился собой и не верил в такую возможность.

«…И восемь кораблей…»

Ричард уходит. На сцене остаются Генри Нортумберленд и два менее знатных дворянина, Росс и Уиллоби. Нортумберленд расстроен. До сих пор граф был на стороне Ричарда, но конфискация владений Ланкастера взволновала его. Он чувствует приближение опасности и говорит об этом остальным. Выясняется, что они тоже нервничают.

Несомненно, действия Ричарда дали Болингброку шанс, и он не преминул им воспользоваться. Болингброк, изгнанный и лишенный наследства, был наказан без всякой вины, и многие лорды поняли, что их может ожидать та же участь.

После смерти Джона Гонта Болингброк вел осторожные переговоры со многими лордами (в случае неудачи ему грозило обвинение в измене) и заключил договор с Нортумберлендом. К времени отъезда Ричарда в Ирландию переговоры были уже закончены. Удобный момент настал: король покинул страну и оставил вместо себя пугало в лице Эдмунда Йорка.

В пьесе все происходит одновременно: смерть Джона Гонта, отъезд Ричарда в Ирландию и высадка Болингброка. Выше уже указывалось, что Джон Гонт умер в феврале, а король отбыл в Ирландию в мае. Болингброк же высадился в Англии в начале июля 1399 г.

Для высадки требовались корабли, потому что от Англии Болингброка отделяло море. Он не хотел получать корабли непосредственно от французского короля, так как это повредило бы его имиджу и создало бы видимость, что он является вражеским агентом. Однако проблема решилась просто. Это становится ясно, когда Нортумберленд делится своей тайной с явно сочувствующими ему Россом и Уиллоби. Он говорит:

…из Порле-Блана, порта

В Бретани, получил я извещенье…

Акт II, сцена 1, строки 211–218

Итак, выполнить эту задачу взялся не ненавистный французский король, а герцог Бретонский.

Во времена короля Иоанна Бретань входила в Анжуйскую империю. Однако юный герцог Артур Бретонский предъявил права на английский престол и был убит по приказу Иоанна. После этого армии Иоанна пришлось оставить всю северную Францию, а в Бретани появилась новая правящая династия (французская по происхождению и пользовавшаяся поддержкой местного населения). Бертран Дюгеклен, великий французский полководец первых десятилетий Столетней войны, по происхождению был бретонцем.

Однако, когда военное счастье перешло на сторону англичан, в Бретани призадумались и попытались сохранить нейтралитет. Поэтому англичане относились к бретонцам более благосклонно, чем к французам. Бретонский герцог Иоанн V, унаследовавший этот титул в 1399 г., крепко подружился с Болингброком и решил одолжить ему корабли. Это предложение Болингброк мог принять без всякого риска.

Нортумберленд перечисляет сторонников Болингброка, а затем говорит своим слушателям:

Все, получив три тысячи солдат

От герцога Бретонского в подмогу

И восемь кораблей, спешат сюда…

Акт II, сцена 1, строки 285–287

«Скорей со мною в Ревенсперг…»

Для высадки Болингброк выбирает северный порт на восточном побережье Англии, где он сможет объединить силы с Нортумберлендом и другими северными лордами. Ричарду же, находящемуся на другой стороне Англии, будет трудно перебросить армию на восток, чтобы дать отпор высадившимся отрядам.

Нортумберленд советует лордам отправиться на север и встретить возвращающегося Болингброка:

Тогда скорей со мною в Ревенсперг…

Акт II, сцена 1, строка 296

Порт Ревенсперг, или Ревенспер (Ravenspur, как обычно пишут в современных словарях географических названий), стоял на песчаной косе, вдававшейся в море севернее устья Хамбера. Ныне его нет на карте; лет через сто после высадки Болингброка косу размыло.

Итак, в июле 1399 г., всего через десять месяцев после высылки из страны, через пять месяцев после смерти отца и примерно через шесть недель после отъезда Ричарда в Ирландию, Болингброк вернулся в Англию с войском.

«…Юный Генри Перси»

Шекспир продолжает уплотнять время; события у него следуют одно за другим. Ричард только что уехал, а королева уже оплакивает его отсутствие и говорит о своих дурных предчувствиях:

Не родилось еще, но в чреве рока

Созрело горе, близится…

Акт II, сцена 2, строки 10–11

Эта королева — Изабелла Французская, которой на самом деле в ту пору было десять лет. Однако ради усиления драматизма Шекспир вводит ее в число действующих лиц пьесы и делает взрослой женщиной.

Не успевает королева выразить свои дурные предчувствия, как вбегает Грин и сообщает о высадке Болингброка, последовавшей так быстро после отбытия короля (в пьесе, но не в действительности), что Грин еще надеялся перехватить Ричарда.

Слишком поздно. Король уехал, а неверные лорды уже стекаются под знамена Болингброка. Грин перечисляет их, особо выделяя двоих:

Нортемберленд и юный Генри Перси…

Акт II, сцена 2, строка 53

Это первое упоминание о сыне графа Нортумберлендского[67], который в следующей пьесе станет одним из главных действующих лиц.

Генри Перси родился в 1364 г., то есть был на три года старше Болингброка. В момент высадки Болингброка Генри Перси тридцать пять лет; для того времени это уже средний возраст, так что называть его «юным» можно было только при наличии неуемной фантазии.

Но Шекспир знал, что делает. Для пущего эффекта двух-трех сцен он сделал королеву значительно старше, а Генри, наоборот, омолодил, потому что этому персонажу еще предстоит сыграть важную роль юного сорвиголовы (причем именно юного).

(Кстати говоря, отцу Генри Перси, графу Нортумберленду, в то время было пятьдесят семь лет; он всего на два года младше покойного Джона Гонта и на год младше «доброго старого Йорка». Однако Шекспир, которому нужно подчеркнуть молодость Генри Перси, нигде не указывает возраст его отца.)

Условия жизни в ту эпоху были таковы, что во время высадки Болингброка Генри Перси имел двадцатилетний военный опыт, потому что впервые принял участие в битве, когда ему было всего четырнадцать лет. В последние годы он отвечал за охрану границы с Шотландией и выполнял эту задачу так рьяно и агрессивно, что получил прозвище Хотспер (буквально: «Горячая Шпора»). Так называли всадников, которые, преследуя врага, вовсю пришпоривают лошадь. Подобное прозвище могли дать человеку, ни минуты не сидевшему на месте и не умевшему обуздывать свой гнев; именно таким предстанет перед нами Перси в следующей пьесе. В «Ричарде II» все его реплики произносятся от имени Перси, а в следующей пьесе — уже от имени Хотспера. Это один и тот же человек; в этой пьесе я буду называть его Генри Перси.

Однажды Генри Перси попал в плен к скоттам и был освобожден только за большой выкуп. Король Ричард заплатил за него три тысячи марок — по тем временам сумму громадную. Можно было бы ожидать, что Перси сохранит благодарность к королю (не говоря о том, что он присягал Ричарду на верность). Однако в тогдашней политике (как, впрочем, и в современной) благодарность не принимали в расчет. Генри Перси сразу присоединился к отцу, встав на сторону Болингброка, а не Ричарда.

«Граф Вустер…»

Королева гневно спрашивает, почему Нортумберленда и остальных лордов не объявили изменниками. Грин отвечает:

Мы объявили, а в ответ граф Вустер

Сломал свой жезл и сан сложил с себя,

И к Болингброку слуги все его

Бежали с ним.

Акт II, сцена 2, строки 58–61

Привычка называть людей их самым громким титулом может сбить сегодняшнего читателя с толку. Граф Вустер занимал пост лорда-стюарда, то есть управляющего хозяйством короля (символом его должности был жезл), и по долгу службы он был обязан выполнять все приказы своего хозяина. Почему же он предал Ричарда?

Все становится на свои места, если учесть, что на самом деле имя графа Вустера Томас Перси и он является младшим братом Нортумберленда. Вместо того чтобы объявлять брата и племянника изменниками, он предпочитает присоединиться к ним. (На самом деле этот человек «сломал свой жезл» лишь через месяц после высадки Болингброка, когда успех восстания был уже предрешен. Вустер был последним из рода Перси, перешедшим на сторону Болингброка.)

«…Явитесь в замок Баркли»

Дело начинает принимать плохой оборот. Герцог Йорк, управляющий королевством, абсолютно не способен справиться с ситуацией. Он сбит с толку, подавлен и слишком стар (хотя на самом деле всего на год старше полного сил Нортумберленда).

Йорк понимает, что север потерян. Вся знать бежит к Болингброку. какое-то время можно продержаться на западе и дождаться возвращения Ричарда из Ирландии. Поэтому Йорк говорит:

Собрать войска скорей идите, лорды,

И после к нам явитесь в замок Баркли.

Акт II, сцена 2, строки 117–118

Город Беркли[68] находится всего в 10 милях (16 км) от границы Уэльса. Однако у замка, в котором собирается обороняться Йорк, зловещая репутация. Именно там всего семьдесят лет назад был жестоко убит свергнутый король Эдуард II.

«В Бристольский замок…»

Фавориты начинают разбегаться. Сложившаяся ситуация выглядит ужасно, а они знают, что станут первой мишенью восставших. Нужно немедленно найти убежище. Грин говорит:

В Бристольский замок поспешу я скрыться;

Граф Уильтшир удалился уж туда.

Акт II, сцена 2, строки 134–135

Бристоль — город примерно в 20 милях (32 км) к югу от Беркли, в то время столица западной Англии. Если падет и он, то не поможет уже ничто. Буши едет вместе с Грином, но Бегот не считает безопасным даже Бристоль. Он говорит:

…к Ричарду в Ирландию я еду.

Акт II, сцена 2, строка 140

В результате он проживет на свете немного дольше, чем другие фавориты.

«От Ревенсперга в Котсуольд…»

Ясно, что теперь все зависит от Ричарда. Если он вернется быстро и будет действовать решительно, его успех может обеспечить одно то, что он является королем. Этот титул в Англии уважают, а кому по душе, когда его называют изменником? Король — помазанник Божий, и мятеж против него — не просто преступление, а смертный грех. В Средние века слишком хорошо знали, что это такое. Большинство лордов было против Ричарда, но достаточно было одной видимости активных действий, чтобы рядовые воины перестали подчиняться своим командирам.

Поэтому восставшим лордам тоже нужно было торопиться и как можно скорее, еще до возвращения Ричарда, добиться решительной победы. Поэтому они устремились на юго-запад. Тем временем Ричард оставался в Ирландии, а Эдмунд Йорк тщетно пытался собрать на западе все имевшиеся у него силы.

Восставшие, численность которых увеличивается с каждым часом, продвигаются вперед, не встречая ни малейшего сопротивления, и Нортумберленд говорит:

Сколь тягостной, я думаю, дорога

От Ревенсперга в Котсуольд оказалась…

Акт II, сцена 3, строки 8–9[69]

Хотя Шекспир использует название Котшелл, на самом деле речь идет о невысоких Котсуолдских холмах, занимающих значительную часть территории графства Глостершир. Ревенсперг отделяет от Глостера и соседнего с ним Беркли, где засел Эдмунд Йорк, 175 миль (280 км) по прямой.

Конечно, Нортумберленд упоминает об этом расстоянии, желая польстить спутнику; он хочет сказать, что беседовать с Болингброком было так приятно, что долгий путь показался коротким. Граф чистит перышки, надеясь, что Болингброк станет королем и щедро оплатит его услуги.

«Я молод и незрел…»

Но так думает не только Нортумберленд. Будущий король должен чувствовать себя в долгу и перед сыном и наследником Нортумберленда. Когда этот сын (он же Генри Перси), посланный к замку Беркли, возвращается из разведки, Нортумберленд представляет его Болингброку, и Перси тут же начинает играть роль, отведенную ему Шекспиром. Он заявляет:

Я предлагаю вам, милорд, услуги

По мере сил, — я молод и незрел;

Но, возмужав, с годами я окрепну…

Акт II, сцена 3, строки 41–43

Перед нами предстает неоперившийся подросток, а не закаленный ветеран, без устали сражавшийся уже двадцать лет. Это чрезвычайно пригодится Шекспиру в следующей по времени действия пьесе, которую он напишет два года спустя.

«…Подобный Марсу»

Из доклада Перси следует, что у Эдмунда Йорка нет сил оказывать сопротивление, а потому восставшие могут действовать дерзко. 26 июля 1399 г. армия Болингброка осадила замок Беркли. После высадки в Ревенсперге не прошло и месяца.

Когда на сцене появляется Эдмунд Йорк, ему остается лишь хвастаться своими былыми подвигами и жалеть об ушедшей молодости:

Будь юн и пылок я, как в день, когда

Мной и отцом твоим, отважным Гонтом,

Был вырван Черный принц, подобный Марсу,

Из многотысячных рядов французов…

Акт II, сцена 3, строки 98–101

Это типичное для англичан времен Шекспира безудержное хвастовство, намекающее на то, что трое-четверо англичан способны справиться с толпой французов. На самом деле нет никаких сведений о том, что Джону Гонту и Эдмунду Йорку приходилось выручать Черного принца из беды.

Болингброк говорит с дядей кротко и заявляет, что прибыл в Англию лишь для того, чтобы вернуть свои доходы и титул. Чужого ему не нужно. Спутники поддерживают его. Тут Йорк признает, что с Болингброком обошлись несправедливо, и быстро теряет всякую охоту к сопротивлению.

Йорк заявляет о своем нейтралитете (или, по крайней мере, пытается сделать это), но Болингброку его слов недостаточно. Он хочет, чтобы последний из оставшихся в живых сыновей Эдуарда III, пользующийся большим уважением, присоединился к восставшим. Он настаивает на том, чтобы Йорк проводил восставших до Бристоля, где засели фавориты, и в конце концов герцогу приходится согласиться.

«Милорд, мы ожидали десять суток…»

А что же Ричард II? Шторм задержал корабли, совершавшие плавания между Англией и Ирландией (даже звезды были против Ричарда), и прошли решающие три недели, прежде чем весть о высадке Болингброка дошла до короля. За эти три недели повстанцы объединили свои силы и отправились на юго-запад.

Новость ошеломила Ричарда. Король убедил себя в том, что никто не причинит ему вреда; теперь эта иллюзия развеялась. Но дела приняли дурной оборот еще до высадки Болингброка.

Грубые ирландцы не испытывали никакого почтения перед величием короля. Ричард гонялся за Мак-Мэрроу по болотам, но так и не поймал его. Люди устали преследовать призрак, и королю пришлось вернуться в Дублин несолоно хлебавши. В результате Ричард впал в глубокую депрессию; именно в этот момент он получил известие о вторжении Болингброка.

Король послал одного из своих приближенных, Джона Монтекьюта, третьего графа Солсбери (который не был наследником Уильяма Длинный Меч, Солсбери из «Короля Иоанна»), в Северный Уэльс, отделенный от Ирландии проливом Святого Георгия, с приказом набрать армию. Сам король рассчитывал вскоре последовать за ним, но не мог заставить себя сдвинуться с места. В момент, когда все решало время, он застрял в Ирландии еще на восемнадцать дней. Скорее всего, король просто боялся смотреть в лицо фактам.

Эта задержка оказалась роковой. Солсбери набрал в Уэльсе сорокатысячную армию, но о Ричарде не было ни слуху ни духу. Когда так остро стоял вопрос о жизни и смерти, а от короля не поступало никаких известий, возникал логичный вывод, что король умер — либо погиб в битве, либо утонул в море, либо заболел и отдал богу душу. Лишенная всякой логики причина, что Ричард просто тянет время, никому и в голову не приходила.

Поэтому валлийский капитан, который командует набранной Солсбери армией, говорит:

Милорд, мы ожидали десять суток,

С трудом удерживая земляков;

А все от короля вестей не слышно,

И мы расходимся теперь. Прощайте.

Акт II, сцена 4, строки 1–4

Солсбери просит подождать еще немного, но получает отказ. Валлийский капитан ссылается на плохие предзнаменования и на то, что его солдаты разбегаются. (Англичане, как правило, изображали валлийцев ужасно суеверными.)

«…Царственного ложа…»

Армия Солсбери перестала существовать, а тем временем повстанцы взяли Бристоль. Буши и Грин схвачены, их ведут на казнь. Чтобы придать этому видимость справедливости, Болингброк обвиняет фаворитов в том, что они обманывали и развращали Ричарда. Среди прочих обвинений звучит и такое:

Своим порочным времяпровожденьем

Расторгли брак меж ним и королевой,

Нарушив царственного ложа мир…

Акт III, сцена 1, строки 11–13

Это прозрачный намек на то, что между королем и фаворитами существовали гомосексуальные отношения. Когда молодой король окружает себя молодыми фаворитами, подобному обвинению легко поверить; иногда оно действительно подтверждается.

Именно так и было с Эдуардом II, отцом Эдуарда III и прадедом Ричарда II. Эдуард был таким же слабым и сумасбродным королем, как и Ричард. У него тоже были фавориты, ненавистные знати. Против него тоже восставали. Однако то, что Эдуард II состоял в гомосексуальной связи со своими фаворитами, не подлежит сомнению. Оскорбленная королева Изабелла («французская волчица») составила заговор, жертвой которого и пал Эдуард.

Всего за три года до написания «Ричарда II» появилась и была поставлена на сцене историческая пьеса «Эдуард II» Кристофера Марло. Возможно, Шекспир не смог противиться соблазну добавить привкус скандальности пьесе, которой предстояло конкурировать с написанной ранее.

Однако прием был нечестный. «Оскорбленной королеве» в то время было всего десять лет, так что ни о каком «царственном ложе» не могло быть и речи. Следует вспомнить первую жену Ричарда, Анну Богемскую; во всех источниках говорится, что Ричард страстно любил Анну, а она любила его.

«Сразиться с Глендауром…»

Болингброк наблюдает за казнью Буши и Грина и приказывает хорошо обращаться с королевой. Теперь нужно решить, как быть с войском Солсбери (Болингброк еще не знает, что оно разбежалось). Он говорит:

Идем сразиться, лорды,

С Глендауром и подручными его.

Акт III, сцена 1, строки 42–43

Кельты Уэльса восемь веков сопротивлялись сначала саксам, а потом норманнам. Последним независимым князем Уэльса был Ллуэлин аб Груффидд, который правил Северным Уэльсом во времена Эдуарда 1. Эдуард воевал против Ллуэлина, заставил его подчиниться и в 1277 г. присоединил Уэльс к английской короне. (Впоследствии титул принца Уэльского по традиции присваивали старшему сыну английского короля. Первым его носителем стал малолетний сын Эдуарда, печально известный будущий Эдуард II.)

После этого Уэльс долго пытался вернуть себе независимость. Ллуэлин поднял восстание и был убит в 1282 г. Однако на этом дело не кончилось. Валлийцы продолжали ждать избавителя, который прогнал бы англичан из диких холмов Уэльса.

Казалось, что таким избавителем стал Оуэн Глендаур, хваставшийся тем, что он якобы является потомком древних валлийских князей; похоже, этот человек действительно обладал харизматическим влиянием на своих соотечественников.

Скорее всего, именно он и есть тот «валлийский капитан», который разговаривал с Солсбери в предыдущей сцене. Упоминая валлийское войско, набранное Солсбери, Болингброк говорит о войне не столько с Ричардом, сколько с Глендауром. Шекспир сознательно создает впечатление, что речь идет не о гражданской войне, граничащей с государственной изменой, а о войне патриотической.

«…Елей с помазанного короля»

Наконец в августе 1399 г. Ричард высаживается в Северном Уэльсе близ того места, где его должна была ждать армия Солсбери. Он задержался в Ирландии на десять недель. Эти десять недель стали роковыми. Ричард отбыл из Англии в апогее могущества, став абсолютным монархом, которому никто не смеет противоречить, а по возвращении обнаружил, что у него нет ни армии, ни подданных.

С этого момента на Ричарда обрушивается лавина катастроф и унижений, в результате чего его характер меняется. Отныне он не упрямый молодой король, стремившийся к абсолютной власти и не слушавший ничьих советов, а поэт, воспевавший приближение смерти в самом мелодичном из монологов, написанных Шекспиром. Намеренно лишив Ричарда симпатий публики, драматург так же намеренно возвращает их; в конце спектакля зрители искренне оплакивают человека, который в первой половине пьесы вызывал у них столь же искренний гнев.

Правда, сначала выясняется, что у Ричарда еще сохранились кое-какие иллюзии. Он продолжает считать, что божественная аура еще покажет себя и что первые победы Болингброка объясняются отсутствием в стране короля. Король говорит:

Все воды моря бурного не смоют

Елей с помазанного короля…

Акт III, сцена 2, строки 54–55

Елей (balm), использовавшийся при коронации, был символом божественной благодати, которая делает помазанного королем и не может быть отнята людьми; во всяком случае, так считает Ричард.

Однако, когда король осознает масштабы катастрофы, эта уверенность покидает его. Появляется Солсбери и сообщает, что накануне армия разбежалась. Затем приходит известие о падении Бристоля и казни Буши, Грина и Уилтшира. Довершает удар то, что герцог Йорк, последняя надежда Ричарда, тоже перешел на сторону Болингброка.

Если раньше Ричард страдал манией величия, то теперь он впадает в глубочайшую депрессию. Более практичный человек рассчитал бы свои возможности и попытался бы сделать то, что в его силах: например, бежать за границу, заручиться помощью и вернуться, как сделал Болингброк. Но Ричард этого не делает. Все, на что он способен, — это взять с собой лорда Омерля и нескольких приближенных и найти ненадежное убежище в расположенном неподалеку замке Флинт.

«…О смерти королей»

Ричарда губит отчаяние. Шекспир показывает, что он ждет самого худшего еще до бегства в замок Флинт. Король ожидает не свержения с престола, а смерти и говорит об этом в трогательном монологе:

Присядем. Пусть расскажут нам преданья

Печальные о смерти королей.

Акт III, сцена 2, строки 155–156

Его отчаяние вполне объяснимо, но недостойно вождя, который должен вдохновлять своих сторонников, а не наводить на них тоску.

Более того, Ричард не в состоянии объективно оценить ситуацию. Восхваляя смерть, он, однако, любой ценой стремится избежать ее и, чтобы сохранить жизнь, готов перенести любые унижения. Оказавшись в подобной ситуации, Клеопатра покончила с собой, чтобы лишить Октавия Цезаря его величайшего триумфа. Положение Ричарда лучше положения Клеопатры, потому что он законный английский король. Все признают это, даже Болингброк. Болингброк может получить корону только после очень непростых переговоров с Ричардом.

Если бы Ричард не так рьяно предавался отчаянию, он мог бы одержать верх над Болингброком, просто отказавшись участвовать в переговорах и согласившись принять смерть, которой он якобы так жаждет.

«Болингброк на коленях…»

В отличие от Ричарда Болингброк способен правильно оценить ситуацию. Он узнает, что валлийцы разбежались, а Ричард укрылся в замке Флинт.

Болингброк ведет туда свое войско и окружает замок, но что делать дальше? Если Болингброк хочет стать королем, ему недостаточно нанести Ричарду поражение. Он должен захватить короля, не причинив ему вреда, привезти его в Лондон и начать переговоры, добиваясь, чтобы его восшествие на престол выглядело законным. Если Ричард предпочтет смерть плену или, когда его привезут в Лондон насильно, он откажется от переговоров, Болингброк сможет объявить себя королем, но большинство англичан не признает законности этого акта. В результате начнутся восстание за восстанием.

Поэтому Болингброк прилагает такие усилия, чтобы развеять страхи и подозрения Ричарда. Он пытается убедить его, что вернулся исключительно за своим имуществом и не стремится занять более высокое положение. Болингброк посылает Нортумберленда к стенам замка Флинт и просит его сообщить королю следующее:

…возвестите:

Я, Генри Болингброк,

От сердца королю целую руку

И верность предлагаю на коленях

Его величеству, сюда явившись

К его стопам повергнуть меч и власть,

С условьем, чтоб изгнанье отменил он

И возвратил сполна мои владенья…

Акт III, сцена 3, строки 33–40

Нортумберленд доставляет послание, а униженный Ричард удовлетворяет просьбу Болингброка. Вердикт о ссылке отменен, земли и титул покойного Джона Гонта возвращены его сыну; отныне Болингброк становится Генри Ланкастером.

Конечно, Ричард знает, как на его месте поступил бы сильный король (если бы сильный король вообще мог оказаться в положении Ричарда). Когда Нортумберленд уходит, Ричард говорит Омерлю:

Вернув Нортемберленда, не послать ли

Изменнику наш вызов и погибнуть?

Акт III, сцена 3, строки 128–129

Омерль отговаривает Ричарда и советует ему выиграть время. Но этот совет бесполезен.

Однако король его принимает. Но если он не в силах рискнуть, предпочтя смерть унижению, то соблазн пожалеть себя слишком велик. Ричард говорит, что отдал бы королевство:

За маленькую бедную могилку,

Безвестную могилку. Или пусть

Меня зароют на дороге людной,

Где все снуют; и подданных стопы

Пусть попирают голову монарха:

Ведь сердце мне они живому топчут…

Акт III, сцена 3, строки 152–157

В трогательном монологе короля, который всю жизнь был никем, а потом на какое-то время получил абсолютную власть, нет ничего героического. Однако его слова заставляют плакать не только Омерля, но и большинство публики.

Но если Ричард мечтает только о могиле, то почему бы ему не принять смерть и не посрамить таким образом соперника?

«…Фаэтон блестящий»

Болингброк не уверен, что король не окажет сопротивление и не предпочтет погибнуть в бою. Пока Ричард скрывается за стенами замка, Болингброку не видать покоя. Он должен захватить Ричарда живым и невредимым, но окружив его стражей. Если Болингброк хочет стать королем не только де-юре, но и де-факто, Ричарда нужно доставить в Лондон так, чтобы и волосинки не упало с его головы.

Нортумберленд возвращается с новым требованием. Не сможет ли Ричард спуститься во двор крепости и поговорить с Болингброком с глазу на глаз?

Просьба кажется простой и разумной, но на самом деле это требование безоговорочной капитуляции. Ричард делает свой последний свободный выбор. Он принимает решение сойти со стены и говорит:

Вниз, вниз спускаюсь, Фаэтон блестящий,

Не обуздав своих строптивых кляч.

Акт III, сцена 3, строки 177–178[70]

Метафора идеальная! Герой греческих мифов Фаэтон был сыном бога солнца Гелиоса. Осмеянный друзьями, которые не верили в его божественное происхождение, Фаэтон, сыграв на отеческой любви Гелиоса, получает разрешение целый день править золотой колесницей солнца, в которую впряжены божественные кони.

Однако жеребцы, не почувствовав знакомой твердой руки Гелиоса, начинают беситься. Солнце сходит со своей орбиты, приближается к земле, выжигает широкую полосу поперек Африки и превращает ее обитателей в негров. (Так греческие мифотворцы объясняли существование пустыни Сахары и черную кожу африканцев.) В конце концов Юпитер, спасая Землю от уничтожения, метнул в Фаэтона молнию, и мертвый юноша рухнул вниз.

То же самое произошло и с Ричардом. Он был сыном Черного принца и внуком Эдуарда III, которые были сильными личностями и не давали воли английской аристократии. Однако Ричард, получив возможность править золотой колесницей (то есть получив английскую корону), в конце концов не удержал «строптивых кляч» (то есть лордов): Болингброк метнул в короля молнию, и тот покатился вниз, как «пылающий» Фаэтон.

Ричард понимает, что его согласие спуститься означает капитуляцию, и знает, что последует вслед за этим. Он говорит:

Как должно делать, уступая силе.

Кузен, вы в Лондон держите свой путь?

Акт III, сцена 3, строки 205–206

«…А на другой — великий Болингброк»

В Лондоне Ричард должен предстать перед судом парламента; сомнений в том, чем кончится этот суд, нет.

Королева, которая находится под домашним арестом во дворце Эдмунда Йорка, слышит разговор садовников, обсуждающих эту тему; они не сомневаются, что Ричард обречен. Она сурово отчитывает их, уверенная, что это невозможно:

Ты, садовод, подобие Адама,

Как грубым языком посмел ты зло вещать?

Акт III, сцена 4, строки 73- 74

Конечно, садовник — коллега Адама по профессии, поскольку «…и взял Господь Бог человека и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его» (Быт., 2: 15).

Садовник терпеливо объясняет королеве, что происходит в большой политике:

Во власти Болингброка наш король,

И взвешены их жребии: на чаше

Супруга вашего — лишь он один

Да несколько тщеславцев легковесных;

А на другой — великий Болингброк

И вместе с ним все английские пэры,

С чьей помощью того он перевесил.

Акт III, сцена 4, строки 83–89

Королеве остается только спешить в Лондон; может быть, ей еще удастся увидеть короля.

«…В Кале?»

Сессия парламента началась 13 сентября 1399 г. (за четыре дня до годовщины несостоявшейся дуэли между Болингброком и Моубреем). Она была созвана от имени Ричарда II, который все еще считался законным королем и требовал соответствующего обращения.

Сначала суд рассмотрел ужасное событие, с которого началось падение Ричарда: убийство Томаса Вудстокского, герцога Глостера.

Допрашивают Бегота, последнего из выводка фаворитов короля, и тот сваливает всю вину на Омерля. Он говорит:

Сказали вы: «Ужель моей руке

Из мирного дворца не дотянуться

До дядюшкиной головы в Кале?»

Акт IV, сцена 1, строки 11–13

Бегот обвиняет Омерля в том, что именно он послал в Кале гонцов с приказом, повелевавшим Моубрею убить Томаса Глостера.

Кале, взятый Эдуардом III в 1347 г., оставался в руках англичан все время ведения Столетней войны и служил военным лагерем, поскольку его было легко снабжать через узкий морской пролив. Оттуда при желании англичане могли совершать набеги на Францию.

После окончания Столетней войны Франция почти полностью очистила свою территорию от англичан, за исключением Кале. Англия цепко держалась за этот жалкий клочок ее былых французских владений.

Англия потеряла Кале лишь в 1558 г., когда королева Мария I втянула Англию в войну, которую вел ее муж, король Филипп II Испанский. Унижение от потери последнего английского владения во Франции было так велико, что королева Мария мрачно сказала: «Когда я умру, все увидят, что на моем сердце написано «Кале».

«Изгнанник Норфольк…»

Затем следует сцена обмена обвинениями и контробвинениями. Омерль отрицает, что отдавал приказ убить Глостера. Одни обвиняют его, другие защищают. Практичный Болингброк предлагает вызвать на суд Томаса Моубрея, герцога Норфолкского, который был тюремщиком Глостера. Сам Болингброк был готов сразиться с ним из-за этого еще год назад.

Епископ Карлайлский — один из немногих, кто имеет смелость публично поддержать Ричарда, — заявляет, что вызывать Моубрея слишком поздно:

Изгнанник Норфольк много раз сражался

В рядах преславных воинов Христа,

И знаменье креста он поднимал

На турок, сарацин и чернокожих;

И, утомлен войною, удалился

В Италию; в Венеции он предал

Земле страны чудесной этой тело…

Акт IV, сцена 1, строки 92–98

После изгнания Моубрей совершил паломничество в Святую землю. Однако изображать его новым Ричардом Львиное Сердце, который действительно сражался с сарацинами, нет никаких оснований. Крестовые походы закончились сто с лишним лет назад, и никаких христианских воинств в Святой земле тогда уже не было (и не будет еще пятьсот с лишним лет).

После паломничества Моубрей уехал в Венецию и умер там 22 сентября 1399 г., через девять дней после созыва парламента. Его пожизненная ссылка длилась всего год; после этого из всех «лордов-апеллянтов» в живых остался только Болингброк.

«…На лоне Авраама!»

Конечно, самый ценный свидетель — это свидетель мертвый. Болингброк, который приложил немало усилий, чтобы обесчестить и даже убить живого Моубрея, теперь может устроить впечатляющее зрелище. Он говорит о своем мертвом враге:

Блаженный мир его душе блаженной

На лоне Авраама!

Акт IV, сцена 1, строки 103–104

Выражение «на лоне Авраама» возникло из обычая древних греков есть правой рукой, полулежа и опираясь на левый локоть. Почетный гость обычно садился справа от хозяина; когда он наклонялся влево, его голова почти касалась груди хозяина, то есть «покоилась на его лоне». Таким образом, выражение «покоиться на лоне хозяина» означало «сидеть на почетном месте».

В Евангелии от святого Луки изложена притча о богаче и нищем Лазаре. После смерти обоих богач попал в ад, а нищий — в рай. Используя греческий идиом, Лука (который, судя по всему, был не иудеем, а греком) пишет: «Умер нищий и отнесен был Ангелами на лоно Авраамово» (Лк., 16: 22).

Это значит, что на небесах нищий Лазарь стал почетным гостем, поскольку на райских пирах он сидит по правую руку от самого Авраама.

В культурах, где не принято есть полулежа, истинный смысл выражения «лоно Авраама» был утерян, и оно стало синонимом понятия «небо», которым остается по сей день.

«…Из Генрихов четвертый!»

Обсуждение убийства Томаса Глостера (которое в действительности продолжалось несколько дней) принесло свои плоды. На самом деле Болингброк не был заинтересован в поисках виновного, суде над ним и вынесении смертного приговора Омерлю (его двоюродному брату и единственному сыну последнего оставшегося в живых сына Эдуарда III). Ему было достаточно взбаламутить воду, чтобы как следует запятнать Ричарда, вызвав серьезное подозрение в том, что король причастен к этому кровавому преступлению. Чтобы свергнуть Ричарда с престола, его нужно было предварительно очернить.

Видимо, так же думал и сам Ричард. Чувство вины и невыносимое давление со стороны тех, кто посадил его в тюрьму, заставляют короля в конце концов отречься от престола и назначить своим преемником Болингброка.

Эдмунд Йорк, который приносит эту новость, советует Болингброку:

Взойди на трон, с которого сошел он.

Да здравствует из Генрихов четвертый!

Акт IV, сцена 1, строки 111–112

Болингброк с радостью принимает корону; отныне он именуется Генрихом IV. Однако до конца пьесы его реплики по-прежнему будут принадлежать Болингброку.

«Кровь английская…»

Однако это известие радует не всех. Епископ Карлайлский достаточно мужествен и не собирается молчать. Он дерзко называет парламентскую процедуру передачи власти незаконной. Короля судили в его отсутствие, хотя любой преступник имеет право присутствовать на собственном суде.

До сих пор все соответствовало исторической правде, но Шекспир вкладывает в уста епископа Карлайлского грозное пророчество. Тот говорит:

Лорд Херфорд, — королем он назван вами, -

Изменник пред законным королем;

Коль коронуете его вы, знайте:

Кровь английская землю утучнит;

От дела подлого века застонут…

Акт IV, сцена 1, строки 11–13

Конечно, он оказался прав. Пророчества, данные задним числом, всегда сбываются.

Свержение Ричарда, несмотря на отчаянные попытки Болингброка не нарушать закон, нанесло сильнейший удар по строгому порядку престолонаследия. Как только Болингброк стал королем по указу Парламента, а не по воле Господа (по праву рождения), даже самый недалекий из лордов понял, что теперь королем может стать кто угодно. Начался век всеобщей борьбы за трон, овладеть которым ничего не стоило, и английская кровь действительно оросила английскую землю.

«Милорд Вестминстер…»

Епископа Карлайла арестовывают за дерзкое поведение. Нортумберленд говорит:

И за измену мы вас здесь задержим.

Возьмите на себя, милорд Вестминстер,

Его стеречь надежно до суда.

Акт IV, сцена 1, строки 151–153

Милорд Вестминстер — это настоятель Вестминстерского аббатства, самого знаменитого из культовых сооружений Англии. Оно расположено неподалеку от здания парламента; там коронуют английских монархов. Многие монархи похоронены в этом соборе, как и самые знаменитые их подданные.

«…Будем вне подозрений»

Но речь епископа Карлайлского тревожит совесть Болингброка. Он знает, что решение парламента слишком ненадежно, чтобы возводить на нем королевскую власть; впоследствии эти люди всегда смогут заявить, что их заставили участвовать в этом хитростью.

Одного заявления Ричарда о том, что он согласен передать корону преемнику, недостаточно. Он должен лично выступить перед парламентом, сделать это во всеуслышание и при свидетелях подписать акт о своем отречении. Болингброк говорит:

Введите Ричарда, чтоб он при всех

Отрекся от престола: так мы будем

Вне подозрений.

Акт IV, сцена 1, строки 155–157

Ричард приходит и смиренно делает все, о чем его просят. В прекрасных строках описано, как он берет корону и передает ее Болингброку. В конце концов Ричард узнает правду о самом себе. Он больше не мечтает о королевской ауре, не представляет себе, что на свете существует некий несмываемый елей. Более того, он говорит:

Слезами сам смываю свой елей…

Акт IV, сцена 1, строка 206

«Иуда предал Христа…»

Сдался ли Ричард или, лишившись всего, сумел преодолеть свою слабость? Ясно, что он отрекся под нажимом, так что его клятвы можно объявить недействительными. Но ему не хватает сторонников. Скольких из тех, кто сейчас стоит и наблюдает за тем, как короля лишают короны, можно привлечь на свою сторону — под давлением жалости или страха или того и другого вместе?

Может быть, кто-то переживает, видя, как обращаются с законным королем? Если Ричард — король милостью Божьей, разве не святотатство нарушать порядок, установленный Господом?

Передавая корону, Ричард пытается вызвать у парламентариев страх. Он вспоминает другой суд, состоявшийся почти четырнадцать веков назад. Эти люди когда-то льстили королю и расточали ему похвалы. Ричард говорит:

Приветствия кричали мне. Христа

Среди двенадцати один лишь предал,

А мне — двенадцать тысяч изменили.

Акт IV, сцена 1, строки 169–171

Ричард вспоминает эпизод из Библии, когда Иуда предал Иисуса властям, все еще притворяясь преданным учеником: «И тотчас подошел[71] к Иисусу, сказал: радуйся, Равви! И поцеловал его» (Мф., 26: 49). Этим «иудиным поцелуем» он указал того, кого следует арестовать. Ричард намекает на такую же измену по отношению к нему; только в данном случае его предал не один, а множество людей.

Ричард пытается вселить страх в сердца тех, кто следит за происходящим и оправдывает себя тем, что не принимает участия в активных действиях, а потому ни в чем не виноват. Ричард говорит:

Хоть многие из жалости притворной

И умывают руки, как Пилат, -

На крест вы предали меня, Пилаты,

И вашего греха не смыть воде.

Акт IV, сцена 1, строки 238–241

Понтий Пилат, римский прокуратор Иудеи, вынужденный осудить Иисуса, сожалел о своем решении (согласно Матфею) и пытался снять с себя ответственность: «Пилат… взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего» (Мф., 27: 24). Но это Пилату не помогло: он вошел в историю с дурной славой.

«…С престола свергнуты законно»

Болингброк не слепой и прекрасно видит опасность. У народа не должно сложиться впечатления, что честолюбивый Болингброк насильно заставил Ричарда отречься от престола. Людям должно быть ясно, что Ричард утратил права на корону, а он, Болингброк, стал королем лишь потому, что стоит ближе всех к трону и просто обязан занять пустующее место. Но почему Ричард утратил права на корону? Не потому ли, что совершил целый ряд преступлений, которые сделали его недостойным имени помазанника Божьего?

Чтобы доказать это, Ричард должен публично признаться в совершении всех преступлений.

Поэтому, когда Ричард передает корону и спрашивает, что еще ему надлежит сделать, Нортумберленд говорит:

Лишь одно: прочесть

Вот эти обвиненья в злодеяньях,

Свершенных вами с вашими друзьями

В ущерб стране и против государства.

Сознавшись в них, вы убедите всех,

Что вы с престола свергнуты законно.

Акт IV, сцена 1, строки 221–226

И тут Ричард наконец дает себе волю. Все сделанное до сих пор можно оспорить. Но если он сознается в преступлениях, перечисленных в документе, обратной дороги уже не будет.

Пока Ричард ищет выход из положения, Нортумберленд не отстает от него, вновь подсовывая ему документ, и наконец нетерпеливо обращается к нему: «Милорд…»

Для короля (точнее, бывшего короля) мучительно сознавать, что отныне он всего лишь лорд; поэтому он выкрикивает фразу, которая со времени премьеры пьесы навеки ассоциируется с образом исторического Нортумберленда:

Не государь я для тебя, наглец…

Акт IV, сцена 1, строка 253

Тут не выдерживает даже Болингброк и приказывает Нортумберленду остановиться, на что граф отвечает прямо:

Палата общин будет недовольна.

Акт IV, сцена 1, строка 271

И все же последнее слово остается за Ричардом. От полной катастрофы его спасла одна мелочь: он отказался признаться в преступлениях; таким образом, новый титул Болингброка не безупречен. В конце пьесы становится ясно, что хотя самому Ричарду это ничего не дало, но правление Болингброка превратилось в бесконечную череду гражданских войн; знай об этом сам Ричард, он бы подумал, что это лучше, чем ничто.

Как бы там ни было, но больше ждать Болингброк не может. В конце концов, сессия парламента, созванная для совершенно законной передачи власти, тянется уже две с половиной недели; этого вполне достаточно.

«…В Тауэр»

Болингброк заканчивает слушания и приказывает увести Ричарда. Он говорит:

Пусть кто-нибудь его проводит в Тауэр.

Акт IV, сцена 1, строка 316

Лондонский Тауэр был королевской резиденцией (и оставался ею во времена Шекспира). В нем находилось множество государственных учреждений, в том числе монетный двор, архивы и одно время даже королевская трапезная. Кроме того, Тауэр являлся тюрьмой для высокопоставленных лиц. В этом нет ничего удивительного, потому что тюрем в современном смысле слова в средневековой Англии не было, а немногие места, где держали людей, которых могли попытаться освободить силой, находились внутри замков и крепостей.

«Коронованье наше…»

Когда Ричард уходит, Болингброк говорит:

Коронованье наше в эту среду

Мы назначаем.

Акт IV, сцена 1, строки 318–319

Низложение Ричарда II датируется 30 сентября 1399 г. Ричард царствовал двадцать два года, но почти все это время не обладал властью. Его свергли через два года и девять дней после сентябрьской смерти Томаса Глостера и через один год и двенадцать дней после сентябрьской несостоявшейся дуэли между Болингброком и Моубреем.

«…Радостный день»

Ричард не ошибся в расчетах. Заговор против нового короля начинает формироваться почти сразу же — во всяком случае, в течение первых недель его правления. Шекспир, всегда стремившийся усилить драматизм, показывает, что это происходит уже во время коронации.

Тем не менее Омерль, например, остается верным королю. Он, епископ Карлайлский и другие готовы на все, лишь бы вернуть корону Ричарду. Тут они солидарны с настоятелем Вестминстерского аббатства.

Аббат осторожно говорит:

Идемте ужинать ко мне; я там

План изложу, что радость, даст всем нам.

Акт IV, сцена 1, строки 333–334[72]

«Тауэр, на беду воздвигнутый Юлием Цезарем»

Королева прибывает в Лондон и, убитая горем, надеется увидеть Ричарда по пути к месту заключения. Она говорит:

Вот здесь пройдет король дорогой к башне, -

Ее воздвиг на горе Юлий Цезарь…

Акт V, сцена 1, строки 1–2

Лондонский Тауэр, самое знаменитое из некультовых сооружений Англии, вопреки легенде не был построен Юлием Цезарем. Два похода Цезаря в Англию, совершенные в 55 и 54 гг. до н. э., были всего лишь набегами, так что он не оставил после себя ничего, кроме воспоминаний.

Однако Юлий Цезарь был одним из самых знаменитых людей в истории, и Англия гордилась своей связью с его именем, хотя в результате этой встречи остались только воспоминания о тяжелом поражении.

Самые древние части Тауэра были построены после другого, намного более важного вторжения. Когда Вильгельм, герцог Нормандский, захватил Британию в 1066 г. и стал Вильгельмом Завоевателем, он тут же начал строить форт на окраине Лондона, где можно было бы разместить норманнский гарнизон на случай восстаний горожан. Со временем этот форт превратился в Тауэр.

Хотя королева утверждает, что Юлий Цезарь построил эту крепость «на горе», то есть с дурной целью, во времена Ричарда II Тауэр еще не имел той мрачной репутации, которой он пользовался во времена Шекспира; в этом смысле реплика является анахронизмом. Короли и королевы начали умирать в Тауэре лишь через сто лет.

«Отправитесь вы в Помфрет…»

Но даже Тауэр — слишком ненадежное место для заключения Ричарда; он чересчур близок к центру событий. Болингброк — слишком большой реалист, чтобы не ожидать заговоров, поэтому Ричарда нужно удалить, увезти подальше, чтобы люди о нем забыли. Прочувствованную встречу и прощание Ричарда и королевы, увидевшихся по пути в Тауэр, прерывает злой гений короля Нортумберленд.

Этот грубиян говорит:

Милорд, король решенье изменил:

Отправитесь вы в Помфрет, а не в Тауэр.

Акт V, сцена 1, строки 51–52

В Помфрете, или Понтефракте, был замок, почти столь же древний, как и лондонский Тауэр, потому что норманнский рыцарь по имени Илберт де Ласи начал его строительство в 1069 г., через три года после завоевания. (В то время норманны строили свои грозные замки по всей Англии с целью контроля захваченной территории; с их точки зрения, такая тактика прекрасно себя оправдывала.)

Разгневанный Ричард предрекает, что Нортумберленд и Болингброк, сейчас объединившиеся против него, рано или поздно перегрызутся:

…будешь недоволен,

Хотя б он дал тебе полкоролевства,

Затем что ты помог взять все;

А он подумает, что ты, умея

Сажать на трон монархов незаконных,

С захваченного трона и его

Сумеешь свергнуть по причине вздорной.

Акт V, сцена 1, строки 59–65

Конечно, так и случится; опытный наблюдатель сказал бы, что это неизбежно. Можно предположить, что Ричард надеется, что их ссора не заставит себя ждать, и тогда он сможет вернуть себе трон.

История свидетельствует, что Ричарда отправили в Помфрет далеко не сразу после его отречения. Он оставался в Тауэре еще почти месяц и отбыл в Помфрет лишь 28 октября 1399 г.

Что же касается королевы Изабеллы, то она прожила в Англии еще два года и вернулась во Францию в 1401 г. В Англии она провела пять лет, и ей было всего двенадцать, когда она вернулась во Францию. Она была также дочерью французского короля, а потому снова вышла замуж — на этот раз за Шарля (Карла) Орлеанского, графа Ангулемского — и умерла в 1409 г. в возрасте двадцати лет.

«…И Ретлендом его должны вы звать»

Действие перемещается во дворец Эдмунда Йорка, заболевшего с горя, после того как Ричард и Болингброк уехали в Лондон, где первого ждет бесчестье, а второго — триумф.

Здесь допущен анахронизм. Герцогиня Йоркская, Изабелла Кастильская, умерла в 1393 г., за шесть лет до отречения Ричарда; тем не менее она присутствует в последнем акте; судя по всему, этот образ плод чистой фантазии Шекспира.

Входит Омерль, и мать называет его по имени. Но Йорк мрачно говорит:

Он был Омерлем:

Но, с Ричардом дружа, лишился сана,

И Ретлендом его должны вы звать.

В парламенте за преданность его

Монарху новому я поручился.

Акт V, сцена 2, строки 41–45

Омерль стал герцогом после смерти Глостера. Теперь этот титул у него отняли; он снова стал Ретлендом, всего лишь графом. Однако его реплики в последнем акте по-прежнему принадлежат Омерлю.

Лишение Омерля титула было минимальным наказанием; оно было бы более суровым, если бы Болингброк не решил, что у него и так хватает противников, а потому новые враги в переходный период ему не нужны.

Но в случае повторного проступка Омерль так легко не отделался бы. Йорк быстро узнает, что Омерль-Ретленд принял участие в заговоре настоятеля Вестминстерского аббатства, замышляющего убийство нового короля. (На самом деле заговор был раскрыт лишь в январе 1400 г., через три месяца после свержения Ричарда.)

Эдмунд Йорк понимает серьезность ситуации: он поручился за лояльность сына и будет виноват не меньше, чем он. Йорк собирается ехать к Болингброку, чтобы предупредить племянника и выгородить себя. Пришедшая в отчаяние герцогиня, заботящаяся только о сыне, а не о заговоре, велит Ретленду как можно скорее отправиться к Болингброку, признаться в участии в заговоре и получить прощение прежде, чем ему предъявят обвинение. Отец и сын наперегонки скачут в Лондон, а герцогиня следует за ними.

«…Мой сын беспутный?»

Тем временем во дворце готовятся к пышному рыцарскому турниру, который намечено провести в Оксфорде в честь нового короля. (Именно на этом празднике заговорщики собирались похитить и убить Болингброка.) Но кое-что беспокоит короля больше, чем заговоры. Он спрашивает:

Не знаете ли, где мой сын беспутный?

Три месяца я не видал его,

Он истинная кара для меня.

Акт V, сцена 3, строки 1–3

Болингброк с горечью говорит, что его сын — завсегдатай кабаков, попал в дурную компанию и якшается со всяким сбродом.

Сын Болингброка, который также носит имя Генри, родился в замке Монмут (на границе с юго-восточным Уэльсом) 16 сентября 1387 г. Его матерью была Мария де Бун; следовательно, Элеонора де Бун, герцогиня Глостерская, приходится ему теткой и двоюродной бабушкой одновременно.

Когда в 1398 г. Болингброка выслали из страны, юный Генри Монмут остался в Англии на попечении Ричарда. Судя по всему, Ричард относился к нему хорошо. Во время неудачной экспедиции в Ирландию он даже возвел мальчика в рыцари.

В октябре 1399 г., всего через несколько недель после коронации Болингброка, юный Генри стал принцем Уэльским. Болингброк стремился к тому, чтобы корона досталась не только ему самому, но и перешла к его потомкам; присваивая мальчику титул принца Уэльского, он делал сына наследником престола.

В январе 1400 г. принцу Уэльскому было всего двенадцать лет. Едва ли в таком возрасте можно было стать завсегдатаем кабаков, а также атаманом всех воров и разбойников.

Здесь Шекспир подчеркнуто ироничен, и эту иронию мог по достоинству оценить каждый зритель того времени. Все знали, что Генри Монмутскому (или просто Монмуту) предстояло стать Генрихом V, величайшим английским героем, рыцарем на троне, автором самых громких побед и идеальным монархом английской истории. Но Болингброка искренне волнует будущая судьба непутевого сына.

Видимо, Генри Монмут в бытность принцем Уэльским изрядно повеселился (а почему бы и нет?), однако позднейшая легенда сильно преувеличила подвиги юного повесы, чтобы подчеркнуть внезапность превращения принца-гуляки в короля-рыцаря. Шекспир использовал эту легенду в полном объеме и написал о принце Гарри (впоследствии Генрихе V) еще три пьесы этого цикла.

Сейчас драматург готовит для этого почву, делая принца старше его возраста. Тот же прием Шекспир применил в одной из предыдущих сцен, значительно омолодив Генри Перси. Если два этих героя станут ровесниками, может возникнуть весьма драматичный контраст.

«…В публичный дом»

Забавно, что именно Генри Перси сообщает королю, что он видел принца и передал ему приглашение на турнир в Оксфорде.

Когда Болингброк спрашивает, что ответил принц, Перси говорит:

Ответил, что пойдет в публичный дом,

Перчатку вырвет у продажной твари

И, этим знаком милости украсясь,

Сильнейшего он выбьет из седла.

Акт V, сцена 3, строки 16–18

Вряд ли можно красноречивее выразить свое презрение к культу куртуазной любви. Там, где рыцари будут сражаться во имя воображаемых прекрасных дам, принц собирается выступить под знаменем проститутки.

Можно только гадать, почему молодой принц так относится к празднику в честь коронации собственного отца — коронации, которая в конечном счете сделает королем и его самого.

Здесь обнаруживается вражда между королем и принцем, которая станет темой еще двух пьес. Возможно, недружелюбные отношения между человеком, занимающим высокое положение в обществе, и его будущим наследником вполне естественны. В конце концов, наследник может занять место отца только после его смерти; любого короля должно волновать, о чем думает его наследник, не прислушивается ли принц к каждому его чиху. Английская история показывает, что короли и принцы Уэльские почти всегда были врагами.

Но может быть, отношения Генри Болингброка и Генри Монмута определяло не только соперничество за трон?

Может быть, молодой принц искренне любил Ричарда, который обладал несомненным обаянием и хорошо относился к мальчику? Может быть, принц был огорчен свержением Ричарда и его заключением в тюрьму? Болингброк говорит, что он не видел сына три месяца. Возможно, это чистый вымысел Шекспира и перед нами простое совпадение, но именно три месяца прошло после свержения Ричарда.

Кажется, принц так и не сумел оправиться от того, каким способом его отец получил корону, и не научился ценить собственный титул, поскольку считал, что получил его нечестным путем. Ничто не указывает на это, за исключением одного важного монолога в конце третьей пьесы, но все же такая трактовка возможна.

В эпизоде с публичным домом Шекспир впервые обозначает контраст между молодым повесой и Генри Перси, который будет в полной мере использован в следующей пьесе.

Юный воин Генри Перси галантно и дружелюбно обращается к Генри Уэльскому и получает грубый и даже издевательский ответ. Но в конце концов все встанет на свои места.

«О заговор безумный!»

Вбегает запыхавшийся Омерль-Ретленд, торопливо признается в заговоре и просит прощения за то, что было задумано, но еще не осуществилось. Следом входит Эдмунд Йорк и яростно требует казнить своего сына-изменника. Последней появляется герцогиня и умоляет сохранить жизнь тому же самому сыну. Все трое окружают Болингброка.

Современному человеку поведение Эдмунда Йорка, обрекающего на смерть своего единственного сына и наследника, кажется чудовищным. Тем более что это делает слабый человек, сам предавший короля.

Однако по средневековому кодексу чести преданность суверену считалась высшей доблестью мирянина и была идентична современной любви к родине. Я предлагаю сравнивать этот эпизод с эпизодом из современной пьесы, в которой отец обвиняет сына и приносит его в жертву закону, когда этот сын готов предать Соединенные Штаты в военное время.

В конце концов Омерля прощают вторично, но сам факт заговора выбивает Болингброка из колеи. Он взрывается:

О заговор безумный, гнусный, дерзкий!

Акт V, сцена 3, строка 58

Что делать? Целью заговора является возвращение Ричарда на трон. Хотя Ричард находится в замке Помфрет, он продолжает привлекать к себе внимание и способен наделать немало бед, несмотря на то что сам в заговоре не участвует.

Ричарду следовало бы умереть, но как это сделать? Конечно, убить Ричарда без лишнего шума ничего не стоит, но, если это случится, Болингброк окажется в положении Ричарда, приказавшего убить Томаса Глостера, и короля Иоанна, приказавшего убить Артура Бретонского. Так что же делать?

«Иль друга нет…»

Существует версия, согласно которой Болингброк прибег к способу, который не раз использовался в истории. Подозревают, что в подходящий момент он задумчиво произнес фразу, которую могли подслушать догадливые люди. Когда эти люди сделают свое дело, от них можно будет отказаться.

Согласно Холиншеду, эту реплику Болингброк уронил за столом, и Шекспир следует Холиншеду. Ее услышал некий сэр Пирс Экстон (который ранее в пьесе не участвовал). Сразу после сцены с Ретлендом и его родителями Экстон выходит на сцену и говорит приятелю:

Ты не заметил, что сказал король:

«Иль друга нет, который бы избавил

Меня от этого живого страха?»

Акт V, сцена 4, строки 1–2

Экстон уверен, что Болингброк говорит о Ричарде II и что друг, который избавит его от бывшего короля, будет щедро вознагражден за этот подвиг. Поэтому он торопится в Помфрет с бандой наемных убийц.

Однако доказательств нет. Есть только одна неуверенная фраза Холиншеда: «Некий писатель, который, кажется, хорошо знал события времен царствования короля Эдуарда, говорил, что…»

Реплика Болингброка «Иль друга нет, который бы избавил меня от этого живого страха?» могла быть заимствована из широко известной легенды о короле Генрихе II. В 1170 г. он произнес эту фразу, имея в виду своего злейшего врага, Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского, который затем был убит в собственном соборе сразу четырьмя королевскими рыцарями.

«Сперва ты должен…»

Подлинные обстоятельства смерти Ричарда покрыты мраком. Конечно, его могли убить по приказу Болингброка, однако вполне вероятно, что он умер от истощения. Либо его уморили нарочно (при этом не остается следов насильственной смерти, которые мог бы заметить чей-нибудь дотошный глаз, а крайнюю худобу можно объяснить диареей), либо он уморил себя сам — то ли не желая до конца жизни сидеть в тюрьме, то ли боясь, что его отравят.

Сцена в замке Помфрет, в которой Ричард появляется на сцене в последний раз, содержит намек на последнее. Когда тюремщик приносит Ричарду еду, тот говорит:

Сперва ты должен, как всегда, отведать.

Акт V, сцена 5, строка 99

Но еда остается нетронутой. Согласно версии Шекспира, в этот момент в камеру врываются Экстон и его подручные и убивают Ричарда. Это произошло в начале февраля 1400 г., через четыре месяца после низложения Ричарда.

«Город Сайстер…»

Тем временем заговорщики, обнаружив отсутствие Омерля, подозревают, что их предали. Они отказываются от попытки похитить Болингброка, приходят в отчаяние (поскольку им грозит смертная казнь за одно намерение посягнуть на особу короля), собирают своих людей и готовятся оказать сопротивление.

Они бегут на запад, где всего лишь полгода назад пытались удержаться люди, преданные Ричарду. После этого начинается сражение.

В пьесе все это не описано, но сразу после смерти Ричарда действие перемещается в замок Виндзор, где Болингброк рассказывает о ходе битвы. Он говорит:

Гласит последнее известье, дядя,

Про город Сайстер в Глостершире: он

В огне мятежниками истреблен!

Акт V, сцена 6, строки 1–3

Сайстер — искаженное Сайренстер, город в 20 милях (32 км) к востоку от Беркли, где когда-то Эдмунд Йорк пытался оказать сопротивление Болингброку.

Вскоре прибывает Нортумберленд с известием, что мятежники разбиты, а их предводителей казнили. В числе последних граф Солсбери, который прошлым летом пытался собрать для Ричарда валлийское войско. Настоятель Вестминстерского аббатства тоже убит, но епископ Карлайлский всего-навсего отправлен в тюрьму (где вскоре и умер).

«…Путешествие в Святую землю»

Теперь, когда с последними вооруженными сторонниками Ричарда покончено, остается только сам Ричард. Но и его роль тоже подошла к концу, потому что Экстон привозит гроб с останками бывшего короля. (Тело должны видеть все, иначе наверняка появятся самозванцы, за которыми последует множество обманутых людей, сохранивших верность королю. Это случалось в истории много раз — как до, так и после Ричарда II.)

Это триумф Болингброка и полное поражение Ричарда, но осталось закончить еще одно дело. Никто не должен знать, что Болингброк желал этой смерти, иначе Ричард победит, даже лежа в гробу.

Поэтому король проклинает Экстона, а когда убийца возражает, что он выполнил просьбу самого Болингброка, тот говорит:

Кому яд нужен, яд тому не мил.

Люблю убитого, хоть смерти сам

Ему желал…

Акт V, сцена 6, строки 38–39

Эту формулу в духе Макиавелли могут понять только придворные, поднаторевшие в государственных делах, но для простых смертных Убийство короля (даже бывшего) — ужасное преступление.

Виновен Болингброк или нет, но он должен покаяться. Он должен притвориться, что охвачен скорбью, приличествующей тому, кто действительно любил бывшего короля. Ричарда нужно похоронить с высшими почестями. Мало того, Болингброк дает обет:

В Святую землю я намерен плыть,

Чтоб эту кровь с греховных рук омыть…

Акт V, сцена 6, строки 49–50

Но обет остался невыполненным — отчасти потому, что у Болингброка не было такой возможности. Королю мешали чувство вины и сомнительные права на престол, из-за которых ему приходилось то и дело раскрывать заговоры.

Но эта финальная фраза о Святой земле прекрасно сочетается с другой фразой о Святой земле, которой начинается следующая пьеса — «Генрих IV» (часть первая); оба произведения Шекспира смыкаются так тесно, что не остается ни малейшей зазоринки.

 

 

Глава 7 «Генрих IV» (часть первая)

аз5968

Первая часть «Генриха IV» была написана в 1597 г., через два года после премьеры «Ричарда II». Действие этой пьесы начинается почти сразу же после окончания действия предыдущей пьесы. «Ричард II» заканчивается смертью Ричарда II в феврале 1400 г. «Генрих IV» (часть первая) начинается в Лондоне два с небольшим года спустя, в июне 1402 г. Место действия — королевский дворец.

Король — это Генрих IV, который в «Ричарде II» был Генрихом Болингброком, герцогом Херефордом (в переводе — Херфордом), а позже (после смерти своего отца, Джона Гонта) герцогом Ланкастером. В предыдущей пьесе его реплики были озаглавлены «Болингброк». Теперь они озаглавлены «Король».

В «Ричарде II» Болингброк изображен молодым человеком, властным и сильным. Теперь перед нами предстает усталый и грустный старик. На самом деле в начале пьесы Генриху тридцать шесть лет, но по средневековым меркам это уже средний возраст.

Кроме того, большую часть своего царствования Генрих IV страдал от хронической болезни. Болезнь прогрессировала, и поэтому король казался старше своих лет. Самым заметным симптомом болезни были повреждения кожи; в то время многие считали, что у короля проказа — небесная кара за то, что он отобрал трон у законного короля Ричарда II. Однако это предположение весьма сомнительно. Другие подозревают, что у короля был сифилис; правда, в то время сифилис в Европе еще не был распространен. Скорее всего, это был самый обычный псориаз.

Но даже если бы Генрих IV был совершенно здоров, он бы не выдержал груза государственных забот. Почти весь срок своего правления он был вынужден подавлять мятежи, воевать с валлийцами и скоттами, которые пользовались гражданской войной в Англии и стремились удовлетворить свои национальные амбиции.

«…Господень Гроб»

Первую реплику в пьесе произносит Генрих и тут же называет главную трудность, которая стоит перед ним, как королем:

Хоть до сих пор волненьям нет конца…

Акт I, сцена 1, строка 1 (перевод Б. Пастернака)

Пожаловавшись на мятежи, которые не дают покоя его стране, король выражает надежду, что это не помешает ему снарядить экспедицию, о которой он мечтал с давних пор:

Отныне наша цель — Господень Гроб.

Сплотимся для Крестового похода!

Составим ополченье англичан,

Которых руки в материнском чреве

Крестом сложились, как бы клятву дав

Освободить мечом Святую землю…

Акт I, сцена 1, строки 18–24

В финале «Ричарда II» Генрих дал обет отправиться в Святую землю, чтобы искупить этим смерть короля Ричарда, и все еще пытается его исполнить.

Однако эта надежда тщетна; если бы Генрих действительно попытался возглавить Крестовый поход, это привело бы к катастрофе, потому что Оттоманская империя, которая была в то время главным мусульманским государством, в военном отношении была намного сильнее любой отдельно взятой европейской страны; возможно, она смогла бы победить все армии Западной Европы, вместе взятые.

Однако можно понять стремление Генриха предпринять хоть какие-то шаги, чтобы убедить народ, что Господь на него не гневается, и сделать свое правление совершенно законным. Это не только прекратило бы гражданскую войну, но и обеспечило бы безопасность его потомкам. Это означало бы, что его сына и внука тоже посчитают законными королями.

«…Уэстморленд?»

Приняв решение, король Генрих поворачивается к вельможе, находящемуся рядом, и говорит:

Скажите, что по этому вопросу

Решил совет вчерашний, Уэстморленд?

Акт I, сцена 1, строки 30–33

аз5969

Этого вельможу зовут Ральф Невилл, первый граф Уэстморленд. Сначала он был сподвижником Томаса Глостера, и в 1380 г. его посвятили в рыцари.

Молодой Невилл обладал потрясающим умением улавливать, куда дует ветер. Когда между Томасом Глостером и королем Ричардом II пробежала черная кошка, Невилл перешел на сторону короля и выступил против своего прежнего покровителя. В 1397 г., когда Глостера сначала арестовали, а потом убили, Невилла наградили титулом графа Уэстморленда.

Однако Невилл на этом не остановился и продолжил карьеру, женившись на дочери богатого Джона Гонта, герцога Ланкастерского.

Кроме законных детей, Джон Гонт имел потомство от своей любовницы Катерины Суинфорд. Позже он женился на Катерине и добился официального признания этих детей. Одной из дочерей Гонта и Катерины была Джоан (Жанна) Бофорт, на которой женился Невилл.

Так он стал зятем Генри Болингброка, который был старшим сыном Гонта от его законной жены. Когда Болингброк стал королем Генрихом IV, Ральф Невилл (он же Уэстморленд) стал его «дражайшим кузеном», потому что во времена Шекспира кузенами называли любого родственника.

Но это еще не все. Когда Болингброк высадился в Англии и поднял восстание против Ричарда II, Уэстморленд быстро вычислил победителя и переметнулся еще раз. При короле Генрихе IV он отвечал за оборону западной границы и войну с Уэльсом.

«Мортимер…»

Уэстморленд, выслушав пустопорожнюю речь о Святой земле, тут же закрывает тему. Да, вопрос о Крестовом походе обсуждался, но есть дела поважнее. Англичане потерпели серьезное поражение на западе:

Вождь гердфордширцев Мортимер взят в плен

Разбойничьими шайками Глендаура.

Убита тысяча его солдат.

Акт I, сцена 1, строки 38–42

Кто такой Мортимер? Чтобы разобраться в этом и понять все значение пленения этого человека, необходимо вернуться к Эдуарду III и его семи сыновьям.

Первым из этих сыновей был Эдуард, Черный принц, сын которого стал королем Ричардом И. Четвертым сыном был Джон Гонт, сын которого, Болингброк, стал преемником Ричарда и царствовал под именем Генрих IV.

Согласно строгому закону престолонаследия, после смерти Ричарда II следующим королем должен был стать потомок второго сына Эдуарда III. Если бы таких не оказалось, очередь дошла бы до потомков третьего сына. И только при отсутствии оных Болингброк мог бы стать законным королем.

Вторым сыном Эдуарда был Уильям Хатфилдский (или просто Хатфилд), умерший в детстве и не оставивший наследников. Третий сын Эдуарда — Лайонел Антверпенский, герцог Кларенс — умер в 1368 г. в возрасте тридцати лет; он успел жениться, и у него была дочь Филиппа.

Филиппа вышла замуж за Эдмунда Мортимера, третьего графа Марча. («Марч» означает «марка», то есть земли, прилегающие к границе; в данном случае имелась в виду граница с Уэльсом.) Эдмунд Мортимер умер в Ирландии в 1381 г.

Однако он успел обзавестись сыном. Его сын, Роджер Мортимер, стал четвертым графом Марчем. Четвертый граф, унаследовавший этот титул уже при Ричарде II, строго говоря, должен был унаследовать трон, если бы Ричард умер бездетным. По матери Марч был внуком третьего сына Эдуарда III, а Болингброк — всего-навсего сыном четвертого сына Эдуарда.

Ричард II признал четвертого графа Марча своим наследником и после первой (относительно успешной) экспедиции в Ирландию сделал его наместником Ирландии. Но в 1398 г. вице-король Роджер Мортимер был убит ирландцами; именно эта смерть послужила причиной второй экспедиции Ричарда в Ирландию, закончившейся полной катастрофой.

Однако Роджер Мортимер оставил сына, Эдмунда Мортимера, пятого графа Марча, и Ричард тут же признал его очередным наследником престола. Однако в следующем году Болингброк сместил Ричарда и занял престол сам в обход юного Эдмунда Марча (правнука третьего сына Лайонела), которому в то время было всего восемь лет.

Восьмилетний «законный наследник» не был опасен, но он мог стать марионеткой в руках взрослых людей, готовых поднять восстание ради соблюдения священного принципа строгого престолонаследия. Кроме того, пройдут годы, и ребенок вырастет. Поэтому осторожный Генрих IV держал графа Марча и его младшего брата под строгим домашним арестом, который продолжался в течение всего царствования Болингброка.

Но если так, то кем же был тот Мортимер, который потерпел поражение от валлийцев? Речь идет о сэре Эдмунде Мортимере, дяде пятого графа Марча (младшем брате отца последнего, Роджера), а не о самом законном наследнике. Этот Мортимер был в лучшем случае третьим по очереди наследником, после племянника Эдмунда и его младшего брата Роджера.

Холиншед, трудами которого пользовался Шекспир, спутал двух Эдмундов Мортимеров, дядю и племянника, и решил, что дядя, командовавший армией, являлся законным наследником трона (хотя на месте Генриха IV только сумасшедший доверил бы армию законному наследнику).

Следуя Холиншеду, Шекспир совершает ту же ошибку и заставляет героев первой части «Генриха IV» вести себя так, словно законный наследник трона действительно взят в плен валлийцами.

Во главе повстанцев Уэльса стоит уже знакомый нам Глендаур; два года назад он командовал валлийской армией, когда Болингброк возглавил восстание против Ричарда II.

Глендаур учился в Англии; его первое серьезное восстание против английского владычества началось в сентябре 1400 г., когда Генрих IV был королем уже полгода. Поводом для этого восстания стала частично феодальная распря с соседним английским лордом, а частично — желание поймать рыбку в мутной воде и воспользоваться беспорядками, устроенными теми, кто считал нового короля узурпатором (а таких было немало).

Успешнее всего восстание Глендаура развивалось в Южном Уэльсе. Когда 22 июня 1402 г. Мортимера взяли в плен, это не только подняло престиж Глендаура, но и позволило ему вмешаться во внутренние дела Англии.

«…Отважный Хотспер…»

Уэстморленд сообщает еще одну новость, не плохую и не хорошую, потому что сражение пока продолжается и неясно, на чьей стороне окажется победа. Это второе сражение происходит на шотландской границе. Уэстморленд говорит:

В Воздвиженье при Гольмдоне сошлись

Отважный Перси, знаменитый Готспер,

И богатырь шотландский Арчибальд.

Акт I, сцена I, строки 52–55

Воздвижение, или Крестовоздвижение (в оригинале — День Святого Креста, Holy-rood Day; rood — англосаксонский эквивалент латинского слова «cross», то есть крест), отмечается 14 сентября. Это праздник в честь годовщины обретения Святого Истинного Креста (на котором был распят Иисус) в Иерусалиме императором Восточной Римской империи Ираклием. Это произошло в 627 г. н. э., когда Ираклий разбил персов, которые за тринадцать лет до того взяли Иерусалим и захватили крест. (Через семь лет после этого «обретения» Иерусалим взяли арабы, и крест исчез навсегда, так что, собственно говоря, для праздника не было никаких оснований.)

На самом деле битва со скоттами состоялась почти через три месяца после сражения с валлийцами. Ради усиления драматизма Шекспир уплотняет время, в результате чего складывается впечатление, что оба события состоялись почти одновременно.

Гарри (Генри) Перси, возглавлявший англичан, играет эпизодическую роль в «Ричарде II». Он — сын Нортумберленда, который в «Ричарде II» был главным сторонником Болингброка.

В предыдущей пьесе Гарри Перси изображен юношей, почти подростком. Спустя два года он уже закаленный молодой воин, получивший прозвище Хотспер (см. в гл. 6: «…Юный Генри Перси»). В промежутке между двумя пьесами Перси возглавлял кампанию против Глендаура и очистил от повстанцев Северный Уэльс (однако в Южном Уэльсе позиции мятежников оставались сильными).

Но на самом деле Перси воевал задолго до этого; в настоящий момент историческому Генри Перси тридцать восемь лет, и он на два года старше самого короля.

За семнадцать лет до того Хотспер[73] участвовал в другой битве на шотландской границе, которая приобрела легендарную известность. Тогда графы Дугласы, владевшие югом средневековой Шотландии, воевали с Перси, которым принадлежал север тогдашней Англии. Два рода вели пограничную войну, практически не прибегая к помощи своих королей.

В 1388 г. Яков (Джеймс), второй граф Дуглас, вторгся в Англию и три дня осаждал Ньюкасл (находившийся примерно в 40 милях (64 км) к югу от границы). Он захватил боевой штандарт Хотспера; а тот, стремясь отомстить за этот удар по своей репутации, дал ему бой у пограничного Оттерберна. Скотты снова одержали победу и взяли Хотспера в плен; правда, в этом бою Дуглас погиб. Эта битва воспета в знаменитой балладе Chevy Chase («Знатная погоня»); правда, реальные события в ней сильно искажены.

Хотспера освободили за огромный выкуп, большую часть которого внес Ричард II; десять лет спустя Хотспер «отплатил» ему за это сполна.

Наследником Якова (Джеймса) стал его незаконный сын Арчибальд, третий граф Дуглас. Он умер в конце 1400 г., передав титул своему сыну, тоже Арчибальду, четвертому графу Дугласу, который и есть «богатырь шотландский Арчибальд».

Четвертый граф Дуглас вторгся в Англию в 1402 г. и у Холмдона[74] столкнулся с тем самым Хотспером, который когда-то сражался с его дедом. (Естественно, Шекспир не мог использовать эту интересную историю, так как она разрушила бы замысел пьесы, согласно которому Хотспер и принц Уэльский ровесники. Насколько можно судить, в пьесе Хотсперу лет двадцать с небольшим.)

«…Наш Уолтер Блент»

Недовольный король только разводит руками, но тут прибывает гонец с более свежими новостями. Гонца представляет сам Генрих:

Вот перед вами друг наш Уолтер Блент.

Он весь в пыли и только что с дороги.

Акт I, сцена 1, строки 62–63

Блент (настоящее имя которого Блаунт) — старый воин, он сопровождал еще Черного принца в его победоносном походе в Испанию, состоявшемся тридцать пять лет назад, и Джона Гонта в гораздо менее удачной испанской кампании. Сейчас Блент служит сыну Гонта так же преданно, как служил его отцу.

«Граф Мордейк…»

Блент привез хорошее известие. Хотспер одержал блестящую победу.

Эта победа была достигнута с помощью лучников, стрелявших с дальней дистанции, в то время как скотты тщетно пытались атаковать в тесном строю, не имея прикрытия из собственных лучников. Современным аналогом такого сражения было бы столкновение двух армий, у одной из которых нет поддержки с воздуха. Это была настоящая бойня; потери скоттов составили десять тысяч человек против нескольких англичан. (Даже если допустить неизбежное преувеличение, это все равно была бойня.)

Но самое главное — это количество пленных шотландских вельмож. Король перечисляет их:

Взяты в плен

Сын и наследник Дугласа — граф Мордейк,

Граф Этол, Меррей, Энгус и Ментейс.

Акт I, сцена 1, строки 70–73

Самый главный из них упомянутый первым Мордейк (согласно современной орфографии, Мердок), граф Файфский. Он был сыном Роберта Стюарта, первого герцога Альбанского (а не сыном Дугласа).

Это делает его еще более ценным призом, поскольку старший брат Роберта Стюарта, Джон, с 1390 г. правил Шотландией под именем короля Роберта III. Король был стар и немощен, поэтому регентом и настоящим правителем был его младший брат Роберт Стюарт.

Таким образом, Хотспер взял в плен сына регента Шотландии и племянника законного короля.

«…Мой Гарри»

Радость победы и слава, выпавшая на долю Хотспера, наводит короля на печальные мысли. Когда Уэстморленд тоже начинает петь дифирамбы Хотсперу, король говорит:

Увы, нож в сердце мне твои слова.

Завидую отцу Нортумберленду,

Что у него такой удачный сын.

Как лучший ствол среди деревьев леса,

Он выше прочих целой головой.

Он баловень судьбы и гордость века.

В сравненье с ним мой Гарри шалопай.

Акт I, сцена 1, строки 78–85а

В этом заключается основной конфликт пьесы. Главные герои пьесы — двойники; они ровесники, и обоих зовут Гарри. Один из них — герой положительный (воин, ищущий славы, смелый и чрезмерно благородный), другой отрицательный (беспутный, пренебрегающий своими обязанностями и окруженный всяким сбродом).

Именно ради этого конфликта Шекспир не только омолодил Хотспера лет на двадцать, но и добавил несколько лет принцу Уэльскому (которого король называет «мой Гарри»); на самом деле во время битвы при Холмдоне сыну короля было всего пятнадцать лет.

Но столь юный возраст не помешал принцу Уэльскому принять участие в кампании, проходившей в Северном Уэльсе. С кем же? Да с самим Хотспером. Иными словами, Хотспер взял принца с собой на войну и, несомненно, заменял ему отца; для этого он был достаточно взрослым.

Хотя в реальности Хотспера и принца Уэльского связывали отношения отца и сына, Шекспир изображает их как братские; но пьеса так гениальна, что истории приходится стыдливо умолкнуть.

Шекспир обессмертил шалопая Гарри и доблестного юного Хотспера, и ничто на свете (в том числе и эта книга) не в состоянии изменить картину, созданную Шекспиром, и восстановить истину.

«…И что мое дитя зовется Перси, в то время как его — Плантагенет!»

Опечаленному королю остается только мечтать, чтобы все было наоборот. Он говорит:

Как счастлив был бы я узнать, что феи

Нам обменяли наших сыновей

И что мое дитя зовется Перси,

В то время как его — Плантагенет!

Акт I, сцена 1, строки 85Ь-88

Эдуард III был Плантагенетом, поскольку являлся прямым потомком Генриха II по мужской линии. Все потомки Эдуарда III по мужской линии тоже были Плантагенетами. Принц Уэльский был правнуком Эдуарда III и, следовательно, принадлежал к Плантагенетам.

«…Гордость молодого Перси»

Но когда король Генрих, перестав жалеть себя, переходит к более важным вопросам, выясняется, что Хотспер нарушил субординацию. Доблестный молодой человек забрал себе важного пленника, а в ту пору пленники представляли собой большую ценность, поскольку их отпускали на свободу за выкуп. (Напомним, что после битвы при Оттерберне и сам Хотспер попал в плен, а затем его выкупили за огромную сумму.)

Король с негодованием говорит Уэстморленду:

Ты слышал

Про эту дерзость? Перси не дает

Мне пленников, захваченных в сраженье,

А на словах передает с гонцом,

Что только графа Файфского уступит.

Акт I, сцена 1, строки 90–94

Видимо, король считает, что все победы, одержанные англичанином, являются победами Англии, а потому пленники принадлежат королю (сегодня мы сказали бы «государству»), а не полководцу.

Однако Хотспер отказывается подчиняться этому правилу. Согласно древнему обычаю, пленники, взятые в пограничной войне, принадлежали тому, кто взял их в плен, и он не собирается отказываться от выкупа, который заслужил, рискуя жизнью.

Перед нами пример новой феодальной междоусобицы, возникшей в стране, король которой пришел к власти также в результате междоусобицы. Знать (включая самого Генриха IV, в то время Болингброка) восстала против Ричарда II, пытавшегося присвоить себе право распоряжаться налогами. Перси возглавили это восстание; без них Генрих не смог бы стать королем. Воюя против «тирании» центральной власти (выражаясь современным языком, за «гражданские права»), Перси считали, что они просто обязаны пользоваться этими правами и что Генрих IV, которому они помогли сесть на престол, не должен мешать им.

Однако Генрих IV, оказавшись у власти, решал государственные дела примерно так же, как это делал Ричард. Ему нужно было усилить королевскую власть и добыть деньги, в которых он нуждался не меньше, чем Ричард.

Противоречие носило антагонистический характер, но следует заметить, что прав был Перси. В самом деле, Хотспер мог бы справедливо возразить, что он сделал щедрое предложение, согласившись передать королю своего самого главного пленника (Мордейка), за которого можно было получить самый большой выкуп. Отказавшись от этого предложения и потребовав всех пленников, король сразу превратился в глазах Перси в алчного тирана.

(Кстати, в эпизоде с пленниками Шекспир следует за Холиншедом, а Холиншед ошибается. Есть основания думать, что в этом споре король уступил. Но даже если и так, это дела не меняло. Конфликт между центральной и местной властью не мог разрешиться, и если кто-то уступал в одном, то тут же стремился взять реванш в другом.)

«…Школа его дяди»

Услышав о ссоре из-за пленников, Уэстморленд утверждает, что Хотспер слишком молод, чтобы быть ее инициатором. За ним наверняка стоят более опытные и хитрые люди. Он с возмущением говорит:

Его так дядя Вустер научил,

Который вам вредит, где только может.

Акт I, сцена 1, строки 95–96

Вустер — это сэр Томас Перси, граф Вустер, который порвал с Ричардом буквально в последнюю минуту (см. в гл. 6: «…Юный Генри Перси»). Он — младший брат графа Нортумберленда, а потому приходится Хотсперу дядей.

То, что Томас Перси не торопился присоединяться к остальным Перси, восставшим против Ричарда II, говорит, что он либо склонялся на сторону Ричарда, либо не любил Болингброка или не доверял ему (или не любил и не доверял одновременно) и перешел на сторону Болингброка только тогда, когда дальнейшее промедление стало опасно. Отсюда следует, что он первым из Перси готов был восстать против нового короля.

Впоследствии выясняется, что подозрения Уэстморленда в отношении Томаса Перси обоснованны, но Уэстморленд был готов воспользоваться любым предлогом, чтобы навредить сопернику. Уэстморленд принадлежал к роду Невиллов, которые также были северянами и враждовали с Перси, а потому готов был любыми способами доставлять ему неприятности.

«Ну, Хэл…»

Король решает вызвать всех Перси к себе в Виндзор, чтобы обсудить спорный вопрос. На этом первая сцена, посвященная государственным делам, выигранным и проигранным сражениям, воинам и мятежникам, гневу и опасностям, заканчивается. Действие перемещается в лондонский трактир, в котором поселился принц Уэльский.

Как и предупреждал король Генрих, здесь мы не найдем ничего общею с Хотспером, рыцарем без страха и упрека. Перед нами появляются веселый и очень живой юноша и его закадычный приятель, толстый и беспутный седой проходимец, единственное достоинство которого — остроумие, и благодаря этому он завоевал сердце не только принца, но и публики.

Старого толстяка зовут сэр Джон Фальстаф; хотя это не исторический персонаж, а почти целиком создание фантазии Шекспира, он намного ближе к людям из плоти и крови, чем любое другое действующее лицо пьесы.

Фальстаф стремительно врывается в пьесу, опережая самого принца:

Который час, Гарри?

Акт I, сцена 2, строка 1[75]

(Поскольку Фальстаф постоянно называет Генри этим суперуменьшительным именем, еще менее официальным, чем Гарри, будущий Генрих V известен всему миру под кличкой «принц Хэл».)

Что подтолкнуло Шекспира на создание этого искрометного образа?

Одним из источников, которыми Шекспир пользовался при написании первой части «Генриха IV», была пьеса анонимного автора, называвшаяся «Славные победы Генриха V». Там излагаются события, отраженные во второй части «Генриха IV» и в «Генрихе V», но эта анонимная пьеса короче, чем любая часть трилогии. В «Знаменитых победах» отражена легенда о беспутной юности принца Хэла и его внезапной метаморфозе во время коронации.

В «Знаменитых победах» попадаются зерна некоторых событий пьесы Шекспира, но стоит сравнить соответствующие эпизоды двух пьес, чтобы понять, что такое прикосновение гения.

В «Знаменитых победах» один из спутников принца сэр Джон (Джоки) Олдкасл; Шекспир позаимствовал у него только имя, и ничего больше. У Джона Олдкасла старой пьесы нет и намека на остроумие или чего-то запоминающегося, в то время как Джон Олдкасл Шекспира был и остается одним из величайших комиков на все времена.

Но в таком случае кто этот Джон Олдкасл? Был ли человек с таким именем спутником принца, которого тот отверг, став королем (от этого удара, как нам предстоит убедиться, бедный Фальстаф так и не оправился)?

Оказывается, сэр Джон Олдкасл действительно существовал и действительно был другом принца Хэла. Однако он не был ни старым, ни толстым, ни беспутным. Исторический Джон Олдкасл был всего лет на десять старше принца; во время победы Хотспера над скоттами ему было лет двадцать пять. Он был хорошим воином, участвовал в экспедиции Хотспера в Северный Уэльс и именно там подружился с юным принцем Уэльским, который также принимал участие в этом походе.

Олдкасл дружил с Хэлом не только в бытность его принцем Уэльским, но и после того, как Хэл стал королем Генрихом V.

В 1408 г. (через шесть лет после событий, открывающих первую часть «Генриха IV»; тогда Хэл все еще был принцем Уэльским) Олдкасл женился на богатой наследнице рода Кобемов, в конце концов стал лордом Кобемом и имел полное право рассчитывать на почтенную старость или благородную смерть на поле боя.

Но у него был один изъян. Сэр Джон был иноверцем.

За тридцать лет до начала событий первой части «Генриха IV» религиозный реформатор Джон Уиклиф предложил доктрину, очень похожую на ту, которую полтора века спустя проповедовали умеренные протестанты. Несмотря на происки ортодоксов, Уиклиф остался целым и невредимым и в 1384 г. умер в своей постели, поскольку находился под покровительством пресловутого Джона Гонта, отца Генриха IV.

Уиклиф оставил учеников, называвших себя «лоллардами». Это слово — производное от голландского (следует напомнить, что движение зародилось во Фландрии[76] слова, означающего «бормотать»; они получили это насмешливое прозвище, потому что действительно вечно бормотали молитвы. Церковные власти сурово осудили лоллардов, и Генрих IV, из-за шаткости своего положения вынужденный искать друзей где только можно, начал преследовать тех, кого защищал его отец.

Лолларды вербовали своих сторонников главным образом среди простонародья, поэтому их движение было легко преследовать и в конечном счете подавить, но среди них изредка попадались и аристократы. Одним из таких аристократов был сэр Джон Олдкасл. Более того, он относился к числу преданных и убежденных лоллардов, которые не отреклись бы от своих убеждений даже под угрозой смерти.

К тому времени, когда Хэл стал королем Генрихом V, гонения на лоллардов достигли пика, и жизни Олдкасла стала угрожать опасность. Генрих V, который не хотел наказывать друга юности, но не мог нескончаемо сопротивляться требованиям церкви (в частности, потому, что нуждался в финансовой помощи церкви для ведения агрессивной войны во Франции), лично обратился к Олдкаслу с просьбой покориться и отречься от ереси.

Олдкасл отказался сделать это и был осужден как еретик в сентябре 1413 г. Король отсрочил его казнь на сорок дней, надеясь, что Олдкасл передумает. Но Джон упорствовал; он сумел бежать и попытался поднять восстание. В частности, в его планы входило похищение короля.

Попытка похищения была плохо подготовлена и провалилась, но Олдкасл бежал снова и скрывался в холмах Уэльса еще четыре года, затем его схватили. Наконец 14 декабря 1417 г. Олдскасла казнили по принятым тогда правилам: как еретик он был приговорен к сожжению на медленном огне, и постепенно его зажарили до смерти. Генрих V был не в силах его спасти.

Почему же сэр Джон Олдкасл, храбрый воин, видный реформатор и мученик, выступает в «Знаменитых победах» как отрицательный герой? Он был еретиком, не так ли? И изменником тоже. А автор пьесы, бездарный писака, не сумел преодолеть тогдашних стереотипов.

Однако во времена Шекспира Кобемы по-прежнему оставались знатным и влиятельным родом. Они могли не обращать внимания на то, как выведен сэр Джон Олдкасл в «Знаменитых победах», поскольку в этой бездарной пьесе ему была отведена эпизодическая роль.

Однако после премьеры пьесы Шекспира, которая тут же обрела неслыханную популярность, Кобемы несказанно обиделись за своего предка, который выступает там как один из главных героев и изображен в комическом виде. Кроме того, за прошедшие два века Англия стала в основном протестантской страной, где Олдкасла почитали как предтечу протестантов и мученика веры, а потому негодование испытывали не только Кобемы. Шекспир был гением, но при этом обладал прекрасным коммерческим чутьем. Он не собирался ссориться с публикой, а потому сразу же согласился изменить имя персонажа и сделал это еще до напечатания пьесы.

Однако современнику Шекспира лорду Кобему это не помогло. Политические оппоненты тут же прозвали его «сэром Джоном Фальстафом».

Но если Шекспир отказался от имени Олдкасл, то откуда он взял «Фальстафа»?

Когда принц Хэл стал королем, у него появился другой приятель, сэр Джон Фастолф, сражавшийся с ним во Франции и хорошо зарекомендовавший себя во многих битвах. Однако был случай, когда его заподозрили в трусости. Обвинение не подтвердилось, и в конце концов он оправдался. Однако в более ранней пьесе Шекспира «Генрих VI» (часть первая), где Фастолф играет эпизодическую роль, он изображен трусом, бежавшим с поля боя.

Ничего другого Шекспиру не требовалось. У принца Хэла был друг, который зарекомендовал себя трусом. Драматург изменил несколько букв в имени, и в результате родился сэр Джон Фальстаф.

«От выдержанных сухих вин…»

Фальстаф и принц Хэл состязаются в остроумии; обычно это состязание заканчивается вничью. Принц постоянно атакует, но, хотя Фальстаф является прекрасной мишенью (как в прямом, так и в переносном смысле), он великолепно уклоняется от ударов и дает сдачи.

Однако смысл этого обмена остротами со временем стал непонятен, не говоря о том, что за четыре века наше чувство юмора сильно изменилось. Непонятное можно объяснить в примечаниях, но соль шутки, конечно, будет при этом утрачена. Например, первая реплика принца Хэла, адресованная Фальстафу, гласит:

У тебя так ожирели мозги от десертных вин…

Акт I, сцена 2, строки 2–3

В оригинале используется выражение «old sack» (буквально: «старый мешок»).[77] Однако из контекста выясняется, что речь идет о каком-то алкогольном напитке[78]. Но это совсем не тот напиток, который потребляют современные алкоголики (к коим мы автоматически причисляем и Фальстафа). Речь идет всего-навсего о любом сухом вине, которое по-французски называется vin sec. Таким образом, sack — это англизированное французское sec. Так называли в Англии главным образом вина, привезенные из Южной Европы — например, белый испанский херес.

Приведем еще один пример. Фальстаф начинает фразу:

Знаешь, душенька…

Акт I, сцена 2, строка 23[79]

Слово «marry» — обычное для Елизаветинской эпохи обращение друг к другу, которым в наши дни не пользуются. Поначалу кажется, что оно лишено смысла. Однако на самом деле это сильно сокращенное выражение «клянусь Девой Марией» («by the Virgin Магу»), аналогичное выражению «dear me», которое является искаженным итальянским dio mio, то есть «боже мой». Такие клятвы считались в порядочном обществе чем-то вроде обеззараживающего средства, которое применяли перед тем, как вступить в диалог с уважаемым человеком.

«…Старина»

Один из этих выпадов и контрвыпадов представляет особый интерес. Спасаясь от острот принца Гарри, Фальстаф пытается сменить тему и ни с того ни с сего заговаривает о трактирщицах:

А скажи, разве моя трактирщица не сладкая бабенка?

Акт I, сцена 2, строки 41–42

Принц Хэл живо реагирует:

Настоящий мед, старина. А скажи, разве не сладкая штука куртка из буйволовой кожи?

Акт I, сцена 2, строки 43–45[80]

Применяя известную поговорку (мед из Гиблы, города в Малой Азии, с древнейших времен считался самым сладким на свете), Хэл соглашается с Фальстафом, но тут же наносит следующий укол. Замок — это известный лондонский публичный дом; тем самым принц намекает на наклонности Фальстафа. Игра словами была бы еще более тонкой, если бы Шекспир сохранил первоначальное имя своего персонажа[81]. Эта пикировка слабый след прежнего имени. Шекспир не стал менять этот эпизод — либо по небрежности, либо не желая отказываться от шутки.

Но потом Хэл подкалывает Фальстафа еще сильнее. Он тоже ни с того ни с сего заговаривает о буйволовой куртке (долг платежом красен). Использованное Шекспиром слово «durance» означает не только «прочность», но и «тюремное заключение». С виду принц Хэл отпускает невинное замечание о свойствах одежды, но, поскольку желтовато-коричневые куртки из буйволовой кожи носили шерифы, это намек на то, что Фальстаф кончит свои дни в тюрьме, если не на виселице.

Фальстаф понимает намек, и тут ему изменяет чувство юмора. Он злобно огрызается:

…черт побери, какое мне дело до буйволовой куртки?

Акт I, сцена 2, строки 47–48[82]

Принц Хэл тут же отвечает вопросом на вопрос:

А какое мне дело до твоей трактирщицы?

Акт I, сцена 2, строки 49–50[83]

«Покс» — это, конечно, сифилис; по мнению принца, именно сифилис ждет тех, кто якшается с трактирщицей и другими особами легкого поведения. Упоминание о сифилисе — конечно, анахронизм, но не такой вопиющий, как в «Троиле и Крессиде».

На серьезное замечание принца Хэла о нежелании иметь дело с трактирщицей следует обратить внимание. Шекспир заботится о репутации своего будущего героя.

Хэл действительно водит компанию с темными личностями, но не говорит и не делает ничего предосудительного. Далее мы увидим, что он участвует в разбое, но это всего-навсего шутка, которую можно простить. Конечно, он пьет, но никогда не напивается допьяна. Более того, никто не может обвинить его в сексуальной распущенности. В изображении Шекспира принц — всего-навсего молодой человек с развитым чувством юмора, которому нравятся грубоватые шутки. Пожалуй, единственное, в чем его можно упрекнуть, — это терпимость, с которой он относится к недостойному поведению людей, развлекающих его.

«Премудрость возглашает…»

Однако терпимость принца Хэла не означает, что он смотрит на это поведение сквозь пальцы. Наоборот, принц постоянно иронизирует над своими разгульными спутниками. Можно заметить, что он получает удовольствие от общения не столько с приятелями Фальстафа, сколько с ним самим (как с отличной мишенью для шуток).

Так, Фальстаф начинает печально говорить об исправлении (что он делает постоянно) и насмешливо, но серьезно рассказывает о почтенном старом господине, который отчитывал его на улице (видимо, за то, что тот плохо влияет на принца). Он со вздохом произносит:

Тем не менее он говорил очень основательно. И, что существенно, при свидетелях.

Акт I, сцена 2, строки 90–91[84]

Принц Хэл тут же подхватывает это выражение:

Как по писанию. Премудрость возвышает голос свой на улице, и никто не слушает ее.

Акт I, сцена 2, строки 92–93[85]

Это цитата из Библии: «Премудрость возглашает на улице, на площадях возвышает голос свой. В главных местах собраний проповедует, при входах в городские ворота говорит речь свою: <…> «Я звала, а вы не послушались, простирала руку мою, и не было внимающего…» (Притч., 1: 20–21, 24).

Ирония заключается в утверждении, что Фальстаф, проигнорировав слова пожилого джентльмена, поступил совершенно правильно, то есть в полном соответствии с Библией. Фальстаф достаточно умен и достаточно образован, чтобы понять намек. Это предупреждение: если ты не внимаешь советам персонифицированной Мудрости, эта Мудрость отвернется от тебя тогда, когда ты будешь нуждаться в ней больше всего. Персонифицированная Мудрость говорит: «Я посмеюсь, когда с тобой случится беда; я позлорадствую, когда тебя охватит страх».

Иными словами, принц угрожает Фальстафу; в конце концов эта угроза сбывается.

Огорченный Фальстаф снова клянется исправиться, но, когда принц неожиданно предлагает стянуть у кого-нибудь кошелек, старый плут тут же оживляется; к этому он готов всегда. Принц смеется, и Фальстаф говорит с видом оскорбленного достоинства, имея в виду воровство:

В самом деле, Гарри? Ну что ж, таково мое призвание. Каждый трудится на своем поприще.

Акт I, сцена 2, строки 108–109[86]

Конечно, такой странный и неожиданный довод в свою защиту заставляет принца Хэла рассмеяться и признать свое поражение. Он с удовольствием следит за тем, как Фальстаф выкручивается из любого затруднительного положения, и ради этого готов простить ему все — или почти все.

«…На Гедских холмах»

Упоминание о краже кошелька готовит публику к чему-то более серьезному. Самой распространенной из легенд о беспутстве принца Хэла является легенда о том, что он грабил людей на большой дороге. Именно этой сценой начинается пьеса «Знаменитые победы Генриха V».

Шекспир не может обойти эту историю, потому что она слишком хорошо известна (наподобие Вашингтона и вишневого дерева), но выворачивает ее наизнанку. Фальстаф, занимаясь словесным фехтованием с принцем, обдумывает более серьезное дело. Готовится разбой на большой дороге, и Фальстаф рассчитывает получить свою часть добычи.

Входит Пойнс (еще один из непутевых приятелей принца) и объявляет, что подготовка к разбою закончена. Он говорит:

…завтра в четыре утра всем быть в сборе на Гедских холмах. Мимо пройдут богомольцы в Кентербери и купцы с деньгами и товарами в Лондон. Я достал вам маски. Лошади у вас свои. В ожидании нас Гедсхиль будет ночевать в Рочестере. Завтра мы задаем пир в Истчипе.

Акт I, сцена 2, строки 128–134

Кентербери лежит в 50 милях (80 км) к юго-востоку от Лондона. Если Лондон — светская столица Англии, то Кентербери — столица духовная. Для грабителей дорога между этими двумя столицами была настоящим золотым дном: паломники несли в Кентербери богатые дары, а купцы доставляли в Лондон товары. Пойнс обещает, что они успеют закончить дело и с добычей вернутся в Истчип (район Лондона, заселенный простонародьем), чтобы вечером как следует поужинать, разбогатев от награбленной добычи.

На полпути между Кентербери и Лондоном лежит город Рочестер. Там остановился Гедсхиль (точнее, Гэдсхилл, еще один член лихой компании принца), который приготовил все необходимое.

Сходство между именем Гедсхиль[87] и названием Гедские холмы[88][89] может сбить с толку, но первое является производным от второго. В перечне действующих лиц пьесы «Знаменитые победы» есть вор Катберт Каттер по кличке Гэдский Холм; видимо, это излюбленное место его подвигов.

Сам Гэдсхилл (или Гедский холм) — небольшая возвышенность в 3 милях (5 км) к северо-западу от Рочестера. Очевидно, оттуда разбойники могли просматривать дорогу в обоих направлениях; эта местность была печально известна множеством творившихся здесь преступлений. Славу ей принесла не только пьеса Шекспира, но и то, что здесь провел свои последние годы писатель Чарльз Диккенс. Он умер в Гэдсхилле в 1870 г.

«…Ни за что на свете»

Хотя легенда называет принца Хэла участником разбоя, однако Шекспир смягчает удар. Когда Фальстаф предлагает принцу Хэлу присоединиться к шайке, Хэл сердито говорит:

Кто? Я? Воровать? Грабить? Ни за что на свете.

Акт I, сцена 2, строка 142

На мгновение он колеблется, но затем наотрез отказывается становиться вором, хотя не пытается отговорить остальных.

Однако Пойнс пользуется возможностью поговорить с принцем Хэлом наедине и предлагает ему подшутить над приятелями. Пусть Фальстаф и его подручные нападут на купцов и отберут у них деньги, а затем Пойнс и принц, замаскированные до неузнаваемости, в свою очередь, ограбят грабителей. Вечером они послушают Фальстафа (который наверняка придумает чудовищную небылицу, объясняя случившееся), а потом разоблачат его.

Таким образом, принц Хэл участвует в разбое только из непреодолимого желания подшутить над друзьями, а такая слабость вполне простительна.

«Я всем вам знаю цену…»

И все же Шекспир нервничает. Во-первых, он просто не может позволить принцу Хэлу, будущему королю-герою, совершить неблаговидный поступок (несмотря на все легенды на свете). Ему нужен мотив, который объясняет участие принца в преступлении, причем мотив как можно более благородный.

Когда Фальстаф и Пойнс уходят и принц остается на сцене один, он задумчиво говорит, глядя вслед приятелям:

Я всем вам знаю цену, но пока -

Потворщик первый вашим безобразьям.

Мне в этом солнце подает пример.

Оно дает себя туманить тучам,

Чтоб после тем сильнее ослепить

Своим внезапным выходом из мрака.

Акт I, сцена 2, строки 199–205

Беспутство принца Хэла изображается как розыгрыш; складывается впечатление, что он сознает собственное величие и нарочно старается подчеркнуть его, создавая резкий контраст с прошлыми глупостями и сумасбродствами.

Это могло сойти для елизаветинской публики, считавшей Генриха V почти полубогом, но на современный слух звучит фальшиво. Такое поведение совершенно не в духе принца; если бы так было на самом Деле, наша симпатия к нему сильно уменьшилась бы. Валять дурака от хорошего настроения или юношеской бравады — еще туда-сюда, но делать это из высших политических соображений омерзительно.

К счастью, этот монолог никак не связан с событиями пьесы. С его помощью Шекспир просто предупреждает публику, что в один прекрасный день принц Хэл станет королем-героем и что волноваться из-за инцидента на Гедских холмах не следует.

Само собой, в легенде о принце Хэле нет и намека на то, что он разбойничал из каких-то политических соображений.

«Бич величия…»

На сцене вновь решают вопросы высокой политики. Король, разгневанный тем, что ему не передали всех пленников, встречается в Виндзорском замке с представителями рода Перси. Когда занавес открывается, становится ясно, что дело дошло до угроз.

За всех Перси отвечает Вустер, который держится очень независимо:

Мой государь, наш дом не заслужил, Чтобы ему о силе говорила Та сила, для которой этот дом Служил опорою при возвышенье.

Акт I, сцена 3, строки 10–13[90]

Это недвусмысленное требование награды за участие в свержении Ричарда II, которое выдвигается уже не в первый и далеко не в последний раз; именно это требование заставляет короля относиться к Перси с недоверием.

Но король ни словом не заикается о том, что считает себя в долгу перед Перси, потому что такие заверения опасны. Этим подданным дай палец — они всю руку откусят. (Говоря современным языком, Генрих IV понимает тщетность и вредность «политики умиротворения».)

Это заставляет вспомнить пророчество Ричарда II из предыдущей пьесы. Когда свергнутый король сталкивается с Нортумберлендом, Шекспир и Ричард предупреждают дерзкого вельможу, что придет время, когда любая награда короля покажется ему недостаточной, а новый король будет бояться, что человек, восставший против одного короля, непременно восстанет и против другого (см. в гл. 6: «Отправитесь вы в Помфрет…»).

Пророчество оказывается верным. Король Генрих, понимая, что слова Вустера граничат с бунтом, приказывает ему покинуть дворец.

«…Гадкую селитру»

Нортумберленд, тщетно пытавшийся остановить дерзкие речи Вустера, теперь пытается умилостивить разгневанного короля. Он заявляет, что Хотспер, отказавшись отдать пленников, просто погорячился. Сам Хотспер тоже пытается оправдаться в знаменитом монологе:

Я их не отказался выдавать,

А вот как было дело. После битвы,

Когда, склонясь на меч и чуть дыша

От напряженья, ярости и жажды,

Сидел я, подошел какой-то лорд,

Нарядный, как жених…

Акт I, сцена 3, строки 28–33

Этот придворный хлыщ (личность которого очень хотелось бы узнать, но, к сожалению, все это происшествие — вымысел Шекспира), появившийся на поле боя, бормочет глупости, которые выводят из себя усталого воина. (На протяжении всей пьесы Хотспер предстает человеком нетерпеливым и раздражительным; впрочем, судя по описанию события, в данном случае осуждать его не приходится.)

Хотспер рассказывает, какие глупости изрекал этот придворный:

Он очень сожалел, что из земли

Выкапывают гадкую селитру,

Которая цветущим существам

Приносит смерть или вредит здоровью,

И уверял, что если б не стрельба,

Он сам бы, может быть, пошел в солдаты.

Акт I, сцена 3, строки 58–63

Порох представляет собой смесь древесного угля, серы и нитрата калия (в просторечии называемого селитрой). Из трех перечисленных компонентов селитра — самый редкий и трудно добываемый. Это узкое место в производстве пороха; именно поэтому светский хлыщ жалеет, что ее «выкапывают из земли».

Порох был известен в Китае задолго до того, как он появился в Европе; существуют некоторые свидетельства, что европейцы открыли его в XIII в. Алглийский ученый Роджер Бэкон упоминает о чем- то подобном в 1268 г. (В это время Китай и Восточную Европу объединила огромная Монгольская империя, и европейские искатели приключений после долгого сухопутного путешествия добирались до Дальнего Востока. Возможно, сведения о порохе были привезены именно оттуда.)

Первым европейцем, сконструировавшим металлический цилиндр, из которого можно было метать снаряды, взорвав порох, стал немецкий монах и алхимик Бертольд Шварц. Таким образом, первая пушка была изобретена около 1313 г.

Первые пушки были неудобными, малоэффективными и намного более опасными для собственной обслуги, чем для тех, на кого они были нацелены. Впервые в боевых условиях пушки использовал в битве при Креси (1346) Эдуард III, а на следующий год тот же монарх применил их во время осады Кале. Однако в обеих битвах они служили главным образом для создания психологического эффекта, и прошло еще несколько десятилетий, прежде чем пушки стали широко использовать в военных действиях.

В 1402 г., когда состоялась битва при Холмдоне, пушки еще были редкостью. Хотспер выиграл сражение с помощью лучников; пушки в сражении не участвовали. Что же касается ручного огнестрельного оружия, то тогда его еще не изобрели. Таким образом, жалоба хлыща на селитру — анахронизм.

Однако два века спустя, в эпоху Шекспира, стало предельно ясно, что артиллерия полностью победила на поле боя и изменила не только характер войны, но и всю социальную систему в Европе.

Вплоть до 1400 г. крепостные стены были неуязвимы, и город или замок можно было взять только после долгой осады, а рыцари в латах могли участвовать в битве, не боясь быть убитыми (убить их мог только другой рыцарь в броне, но все же гораздо чаще дело заканчивалось пленом и выкупом). Иными словами, знать, чувствовавшая себя в безопасности, могла позволить себе быть смелой и свысока смотреть на простонародье, не умевшее владеть сложным оружием и ездить верхом, плохо вооруженное и сражавшееся в пешем строю, а потому погибавшее сотнями и тысячами.

Но тут появился порох. Пушки, из которых стреляло простонародье, разрушали стены замков. Более того, пуля, выпущенная из ружья, которое держал в руках какой-нибудь сапожник или крестьянин, могла пробить доспехи самого лучшего рыцаря задолго до того, как копье или меч рыцаря достанут стрелка. (Конечно, при этом стрелку должна была улыбнуться удача, потому что прошло много времени, прежде чем ручное стрелковое оружие приобрело меткость.)

С появлением пороха отпала необходимость в замках и рыцарях; именно это, а не что-то иное подорвало основы феодальной системы. Эпоха Перси и Дугласов прошла; отныне исход войны решали пушки, но они стоили так дорого, что иметь артиллерию могли позволить себе только короли.

Ясно, что аристократия вздыхала по добрым старым временам, когда еще не изобрели порох, уравнявший дворянина с простолюдином; но рассуждения хлыща на эту тему относятся не к 1402 г., когда происходит описываемое событие, а к 1597 — году, когда пьеса была поставлена на сцене.

«…Безумца Мортимера»

И тут мы подходим к главному (по сравнению с которым вопрос о пленниках, где еще можно достигнуть компромисса, кажется незначительным). Король Генрих сердито говорит, что упрямый Хотспер передаст ему пленников только при соблюдении одного условия:

Но пленных и сейчас он не дает.

Он ставит предварительным условьем,

Чтоб выкупили шурина его,

Безумца Мортимера.

Акт I, сцена 3, строки 76- 79

В этом все дело. Сестра попавшего в плен сэра Эдмунда Мортимера — жена Хотспера. (Таким образом, Хотспер по жене приходится дядей Эдмунду Мортимеру, пятому графу Марчу, законному наследнику престола.)

Естественно, эта родственная связь тревожит Генриха IV: Перси, которые помогли ему сесть на трон и знают, как это делается, с радостью помогут претенденту, который не только является более законным наследником короны согласно строгому порядку престолонаследия, но и приходится им родней. (В данном случае то, что Хотспер приходится законному претенденту не шурином (тут Шекспир повторяет ошибку Холиншеда), а дядей, значения не имеет.)

Кроме того, немалую роль здесь играли деньги. Волнения увеличили расходы Генриха и уменьшили его доходы, поэтому Генрих IV просто не мог себе позволить заплатить выкуп за Мортимера, хотя ни за что в этом не признался бы.

Отсюда следует, что предложение Перси вовсе не компромисс. Если они сохранят пленников, то используют деньги, полученные от скоттов, для выкупа Мортимера у валлийцев. Если пленников передадут королю при условии, что он выкупит Мортимера, это ничего не меняет. Деньги перетекут из Шотландии в Уэльс; разница лишь в том, что в последнем случае король сыграет роль посредника.

«…Глендауру»

Чтобы оправдать свой отказ выкупить Мортимера, разгневанный король обвиняет взятого в плен военачальника:

А известно,

Что Мортимер нарочно погубил

Моих солдат и сдался в плен Глендауру,

На дочери которого женат.

Акт I, сцена 3, строки 80–84[91]

Упоминание графа Марча — еще один пример путаницы, которую Шекспир унаследовал от Холиншеда. Еще раз повторим, что пленный Мортимер был всего лишь дядей молодого графа Марча, находившегося (и продолжавшего находиться) в руках Генриха.

Упоминание о «великом колдуне Глендауре» соответствует средневековым представлениям о том, что валлийцы якшались с нечистой силой. Частично это объяснялось разницей культур. Религиозные представления валлийцев возникли еще до нашествия англосаксов, и таинственные обряды друидов казались англичанам не только странными, но и устрашающими. Например, ходили слухи о том, что Мортимер проиграл битву Глендауру потому, что валлийские колдуны наслали на англичан бурю. Естественно, ни валлийцы, ни Глендаур не рассеивали страхов англичан, такая психологическая поддержка шла им на пользу.

То, что Эдмунд Мортимер женился на дочери Глендаура, в какой-то степени дает возмущенному королю право назвать пленника предателем (естественно, Перси считают это обвинение оскорбительным). Однако в данном случае Шекспир явно несправедлив к Мортимеру.

Мортимер попал в плен в июне, а Хотспер захватил своих пленников в сентябре 1402 г. К тому времени Мортимер уже три месяца томился в плену, но за эти месяцы никто не попытался его выкупить. Об этом не позаботились и после пленения скоттов, а король, пытавшийся забрать пленников себе, тем самым сводил на нет надежды на выкуп.

Поэтому едва ли можно осуждать Мортимера, согласившегося добыть свободу ценой женитьбы на дочери Глендаура. Это произошло в декабре, через полгода пребывания Мортимера в плену. После столь долгого заключения вполне естественно вспомнить, что законный английский король не неблагодарный Генрих, а твой собственный юный племянник.

«Из Северна…»

Хотспер, с негодованием отвергнув обвинение шурина в измене, описывает поединок Мортимера с Глендауром. Он говорит:

Достаточно напомнить, сколько ран

Он получил в смертельном поединке

С Глендауром! Схватка длилась целый час.

Поймите, как она была упорна!

Бойцы, переводя три раза дух,

Из Северна три раза пили воду,

Поток которого бежал, журча,

Меж камышей, дрожавших от испуга.

Акт I, сцена 3, строки 97–100

Река Северн берет начало в центральном Уэльсе и течет по восточному Уэльсу (где состоялась битва Мортимера с Глендауром) сначала на восток, а потом на север. Затем Северн пересекает западную Англию, сворачивает на юг и впадает в Бристольский залив.

То, что бой произошел на берегу Северна, маловероятно. Хотспер рассказывает о единоборстве между полководцами; такие поединки часто описывают в рыцарских романах и былинах, но подлинная история подобных случаев не знает. Хотспер описывает подробности (например, как бойцы договорились о трех перерывах, чтобы отдохнуть и выпить воды из Северна); об этом говорится и в легендах о короле Артуре, но не в официальных хрониках.

Напыщенное описание Хотспера на короля Генриха не действует. Он называет всю эту историю выдумкой и утверждает, что Мортимер не дерзнул бы встретиться с Глендауром в поединке. Спор заканчивается решительным требованием короля передать ему пленников и столь же решительным отказом платить выкуп за Мортимера; если Перси не согласятся, их ждет суровое наказание. Затем король запрещает произносить при нем имя Мортимера и уходит.

«…Преемником покойного Ричарда»

Хотспер смотрит вслед королю, кипя от гнева, и тут же заводит речь о восстании:

…я кровь свою отдам за то,

Чтоб Мортимера увидать на троне,

Где восседает этот самодур,

Проклятый Болинброк неблагодарный.

Акт I, сцена 3, строки 133–135

Хотспер называет короля Болингброком[92] (см. в гл. 6: «…Генри Херфорд») — именем, которое тот носил до того, как стал Генрихом IV, — так, словно Мортимер уже сидит на троне, а Генрих низложен.

Возвращается Вустер, сразу понимает, что случилось, и подливает масла в огонь, стараясь воспользоваться гневом племянника. Когда Хотспер злобно описывает отказ короля выкупить Мортимера, Вустер спокойно отвечает:

Еще бы! Мортимер был наречен

Преемником покойного Ричарда!

Акт I, сцена 3, строки 143–144

Мы снова сталкиваемся с ошибкой Холиншеда. Наследником короны был объявлен юный граф Марч, племянник Мортимера. Однако если принимать версию Шекспира, то получается, что Вустер напоминает Хотсперу: ты не мятежник, стремящийся посадить на престол своего родственника, а лояльный подданный, сражающийся за законного короля.

Тут и Нортумберленд диаметрально меняет свои политические взгляды. В «Ричарде II» он изображен самым рьяным сторонником смещения Ричарда. Теперь он реагирует на реплику Вустера как заправский святоша:

Я был при том и слышал сам указ.

Ричард его наследником назначил

Пред выездом в Ирландию, в поход,

Откуда, по причине наших козней,

Он должен был вернуться и затем

Был свергнут и убит.

Акт I, сцена 3, строки 145–148

«…Терновник Болинброк»

И Вустер, и Нортумберленд закидывают Хотсперу крючок с наживкой. Они — старики; только Хотспер обладает энергией, необходимой для насильственных действий. Поэтому им нужно разжигать гнев Хотспера на короля и не давать ему остывать. Именно поэтому они тщательно объясняют Хотсперу, что его шурин законный наследник престола, и проливают лицемерные слезы по Ричарду.

Хотспер (очень кстати забывший, что он сам помогал свергнуть Ричарда) заглатывает крючок и сердито отчитывает отца и дядю за случившееся:

Как люди лучшей крови, вроде вас,

Могли содействовать такой проделке

(А видит бог, как вы повинны в ней),

Что вырван был Ричард, цветущий розан,

И насажден терновник Болинброк.

Акт I, сцена 3, строки 170–174

Проглотив наживку, Хотспер готов немедленно приступить к действию. Охваченному гневом юноше и в голову не приходит, что к восстанию нужно подготовиться.

«Для стяжанья славы…»

Вустер тут же останавливает его. Ему нужен энтузиазм Хотспера, его смелость, его умение воевать. Но строить планы должны люди поумнее — такие, как сам Вустер. Он тут же излагает собственный план, которому уже успел дать ход.

Однако разгоряченного гневом Хотспера остановить нелегко. При первом упоминании о заговоре ему чудятся битвы, победа, свержение старого короля и коронация нового. Все это принесет ему вожделенную славу:

Поверите ли, для стяжанья славы

Я, кажется, взобрался б на луну

И, не колеблясь, бросился б в пучину,

Которой дна никто не достигал,

Но только б быть единственным и первым,

Я в жизни равенства не признаю.

Акт I, сцена 3, строки 199–203

Таков Хотспер, дошедший до крайнего изъявления чувств. Для него не существует ничего, кроме «славы»; важно понимать, что слава для него — репутация отважного воина. Для завоевания этой репутации он готов допрыгнуть до Луны и броситься в пропасть. Это психология игрока университетской команды по регби — стремление сделать тачдаун[93], чего бы это ни стоило.

Такое стремление достойно восхищения, и мы действительно восхищаемся им. Во время монолога Хотспера биение наших сердец учащается, и все же это мальчишество. В жизни есть не только тачдауны, да и стремление к личному тачдауну может стоить команде проигрыша. Бывают времена, когда можно совершить великий подвиг и при этом остаться безвестным, но этого Хотспер не поймет никогда.

На случай, если публика, восхищающаяся монологом Хотспера о славе, не поймет, что перед ней всего лишь мальчишка, Шекспир заставляет Хотспера тут же рассказать о школьной каверзе, которую он проделает с королем:

Он платить не хочет

За выкуп Мортимера, запретил

О Мортимере даже заикаться,

Но я зайду к нему, когда он спит,

И громко крикну имя Мортимера.

Нет!

Я этим звукам выучу скворца

И дам ему, чтоб злить его, в подарок.

Акт I, сцена 3, строки 218–223

Конечно, Хотспер обаятелен, как старшеклассник, но разве он может сравниться с принцем Хэлом? Сопоставление Хотспера и принца Хэла составляет сердцевину пьесы, но уже сейчас чувствуется, что принц Хэл (как бы охотно ни шутил он с Фальстафом) никогда не станет разыгрывать дешевую комедию, которую только что разыграл Хотспер.

«А принца Уэльского я б отравил стаканом пива…»

Однако Шекспир не рассчитывает на то, что публика вспомнит принца Хэла без посторонней помощи. Поэтому Хотспер тут же упоминает принца — в первый раз за всю пьесу, — причем делает это чрезвычайно презрительно:

А принца Уэльского я б отравил

Стаканом пива, если б не боялся,

Что этот сын в обузу королю

И он обрадуется избавленью.

Акт I, сцена 3, строки 228–231[94]

Значительная доля презрения содержится в определении «мечещитный». Щитом пользовалось только простонародье, так что в фразе Хотспера содержится насмешливый намек на широко известную любовь принца Хэла к простолюдинам.

Хотспер не собирается драться с принцем; он не хочет запятнать свою честь, обращая благородное оружие против такого отребья. Его достаточно отравить, причем не бокалом вина (напитка джентльменов), а кружкой простонародного эля.

«Как предо мной тогда он рассыпался!»

Как предо мной тогда он рассыпался!

Как по-собачьи льстил и лебезил!

«Я отплачу, когда я выйду в люди»,

«Мой Гарри Перси», «Мой названый брат».

Чтоб черт тебя побрал, какой обманщик!

Акт I, сцена 3, строки 248–252

Хотспера, неспособного к дипломатии, злит то, что он сам стал ее объектом и был (как он считает) обманут.

«…Его преосвященство…»

Наконец Хотспер успокаивается и дает Вустеру возможность изложить свой план.

Шотландских пленников нужно вернуть скоттам без выкупа, но с условием, что Дуглас поддержит восстание. Конечно, Мортимер тоже примет участие в мятеже и приведет с собой валлийцев Глендаура.

Но этого недостаточно.

Если Перси выступят в союзе с Шотландией и Уэльсом, они настроят против себя все общество. В Англии неприязнь к Шотландии и Уэльсу была очень сильна. Требовалось, чтобы на стороне повстанцев выступил известный человек, в лояльности которого никто не сомневался. Выясняется, что Вустер уже позаботился об этом. Переговоры с подходящим человеком поручены Нортумберленду:

А вы, милорд, пока он (Хотспер) будет занят

В Шотландии, должны расположить

Его преосвященство в нашу пользу.

Акт I, сцена 3, строки 263–265

Речь идет об архиепископе Йоркском. Нортумберленд отвечает:

Он не простил, что в Бристоле казнили

Его родного брата. Он отмстит

За лорда Скрупа.

Акт I, сцена 3, строки 267–268

Здесь Шекспир, следующий за Холиншедом, допускает еще одну ошибку, но менее значительную.

На сей раз Холиншед перепутал Уильяма ле Скрупа и Ричарда ле Скрупа, сделав вполне естественный вывод, что сыновья первого барона Скрупа должны быть «родными братьями».

Однако первых баронов Скрупов было два. Одним из них был Ричард, первый барон Скруп Болтонский, а другим — Генри, первый барон Скруп Мешемский, и эти двое приходились друг другу двоюродными братьями.

Уильям ле Скруп — сын Скрупа Болтонского; именно Уильям впоследствии стал тем графом Уилтширом, которого солдаты Болинброка взяли в плен в Бристоле, а затем казнили.

Ричард ле Скруп, сын Скрупа Мешемского, стал архиепископом Йоркским в 1398 г., последнем году царствования Ричарда II.

Таким образом, архиепископ Йоркский приходится лорду Скрупу не родным, а всего-навсего троюродным братом.

Конечно, скорбь и обида за троюродного брата не чета скорби и обиде за родного. Тем более что сам архиепископ изменил этому троюродному брату, поддержав восстание Болингброка. Тем не менее родственные связи существовали, и архиепископа удалось уговорить присоединиться к заговору. Было заранее ясно, что лучшего прикрытия заговорщикам не найти.

Когда обсуждение подробностей заговора заканчивается, Вустер уезжает к Мортимеру и Глендауру. Не доверяя стратегическому чутью Хотспера, он предупреждает:

Соблюдай границы,

Которые тебе я предпишу.

Акт I, сцена 3, строки 289–290

«Медведица…»

Действие перемещается в Рочестер, где идет подготовка к разбойному нападению в Гедских холмах. Во двор трактира выходит возчик (равный современному водителю грузовика); ему нужно, чтобы лошадь навьючили товаром затемно, так как возчик собирается отправиться в путь с первым лучом солнца. Возчик называет время:

…должно быть, уже четыре часа утра, не меньше, чтоб я лопнул. Медведица уже вон где — над дымовой трубою, а лошадь еще не вьючена.

Акт II, сцена 1, строки 1–3[95]

Именно в четыре часа утра шайка должна встретиться в Гедских холмах, так что время разбоя приближается.

Повозка Чарльза — это состоящая из семи звезд Большая Медведица, или Большой Ковш. Конечно, это созвездие очень напоминает ковш, но зоркие крестьянские глаза видели в нем еще и деревенскую телегу с длинными оглоблями, в которые впрягали лошадь.

Роль Чарльза здесь играет сам Карл Великий (Шарлемань), правивший Западной Европой с 768 по 814 г., самый знаменитый из средневековых королей Запада.

Но какое отношение повозка имеет к Шарлеманю? Неизвестно. Существуют различные гипотезы. Согласно одной из них, Арктур (ближайшая к ней звезда) — это лошадь, везущая повозку; Арктур ассоциируется с Артуром (королем Артуром), а король Артур — с Шарлеманем. Получается, что повозку тянет король Карл (Чарльз), а потому и вся повозка называется Повозкой Чарльза.

Повозка Чарльза очень близка к Полярной звезде, а потому на широте Англии видна всегда. Она окружает Полярную звезду и всегда стоит над горизонтом, так что ясными ночами видна в любое время. Ее местоположение зависит от времени, и для тех, кто не имел часов, но часто ездил по ночам (например, возчиков), ее точное положение («над дымовой трубою») указывало время.

«Из Кентского Уилда…»

После юмористического диалога возчика со своим напарником появляется Гедсхиль (Гэдсхилл). Именно он организует разбой; наводчик говорит ему, что сведения, переданные ранее, верны:

…владелец леса из Кента везет с собой двести фунтов стерлингов золотом…

Акт II, сцена 1, строки 56–58[96]

Франклин — это вольный крестьянин. (Слово «франк» (frank) — устаревшая форма слова «вольный, свободный» (free). Считалось, что вольный человек более честен и открыт, чем лживый и зависимый раб; конечно, так считали сами вольные.) У вольного крестьянина было намного больше возможностей разбогатеть, чем у серва, прикрепленного к земле и определенному лорду (в наше время их называют издольщиками). Таким образом, франклин — это богатый крестьянин.

Слово «Уилд» (согласно современной орфографии оно пишется Weald) родственно немецкому Wald (лес). В Средние века на территориях графств Кент, Суррей и Суссекс, расположенных к югу и юго-востоку от Лондона, росли дремучие леса. Конечно, сейчас от них почти ничего не осталось, но равнина между Северным и Южным Даунсом (двумя цепями холмов в юго-восточной Англии) по-прежнему называется Уилдом.

Марка — денежная единица, равная тринадцати шиллингам и четырем пенсам, так что триста марок равняются двумстам фунтам; для того времени это огромная сумма.

«Первый молодчик…»

Наводчик знает, что именно собирается сделать Гэдсхилл. Он мрачно намекает на виселицу и добавляет:

Уж коли на то пошло, вы первый молодчик и есть.

Акт II, сцена 1, строки 66–67[97]

Святой Николай был покровителем путников, а поскольку путники становились жертвами разбойников, последние тоже почитали его в надежде, что святой Николай пошлет им больше добычи. Жаргонное выражение «служители святого Николая»[98] означало разбойников; его тут же использует Гэдсхилл, говоря о франклине и его спутниках:

Напорются они по дороге на каких-нибудь молодчиков, даю тебе голову на отсечение.

Акт II, сцена 1, строки 63–64[99]

Похоже, в то время использование имени уважаемого святого Николая для этих целей становилось неприемлемым и постепенно вытеснялось другим вариантом того же имени — Санта-Клаус (Клаус — принятое в Голландии уменьшительное от Николаас).

«У нас, брат, компаньонами такие люди…»

Гэдсхилл парирует намек на виселицу не моргнув глазом:

У нас, брат, компаньонами такие люди, что ты бы ахнул! От скуки ради балуются нашим ремеслом, и ты сам понимаешь, если бы что вышло наружу, это сейчас же замнут, чтобы их не замарать.

Акт II, сцена 1, строки 71–75[100]

Упоминание о троянцах отсылает нас к древним временам осады Трои. В классических сказаниях троянцы храбро защищают свой город, а более поздние делают их предками римлян и британцев. Поэтому данное выражение носит одобрительный оттенок и соответствует выражениям «славный малый» или «молодец».

Конечно, Гэдсхилл имеет в виду принца Хэла.

Разбой проходит именно так, как было запланировано. Фальстаф и его дружки (за исключением Пойнса и принца Хэла) дожидаются купцов и нападают на них (эта картина представляет собой настоящий фарс — главным образом из-за толщины Фальстафа).

Однако, как только золото оказывается в руках Фальстафа, на воров набрасываются замаскированные принц Хэл и Пойнс, двое против четверых, и легко отбирают золото. Фальстаф удирает со всех ног, несмотря на свою тучность.

«Девятого числа следующего месяца…»

Тем временем Хотспер приступает к реализации своего плана, более продуманного, но, как и следует ожидать, продвигающегося медленнее, потому что ему предстоит сделать намного больше. Хотспер пытается собрать в своем нортумберлендском замке разные силы, которые могут принять участие в заговоре. Он выходит на сцену, читая письмо от некоего безымянного вельможи. Тот отказывается присоединяться к восстанию, но старается сделать это учтиво (на случай, если Перси все же одержат победу).

Однако Хотспер, как всегда, злится, прерывает чтение уничижительными характеристиками отправителя письма и его трусости и выражает твердую уверенность в победе. Когда пишущий упоминает об опасности, Хотспер восклицает:

Да, но поймите, милорд дуралеевич, что в гуще крапивы, которая называется опасностью, мы срываем цветок, который называется благополучьем.

Акт II, сцена 3, строки 9–10

В качестве доказательства будущего успеха Хотспер приводит список уже присоединившихся к заговору (к счастью для себя, автор письма этого не слышит) и говорит:

Разве нет их письменного обещанья присоединиться к нам девятого числа следующего месяца и разве уже некоторые не в походе?

Акт II, сцена 3, строки 26–29

Если войско соберется «девятого числа следующего месяца», а известно, что восстание началось в июле 1403 г., из этого следует, что сейчас на сцене июнь 1403 г. После поражения Мортимера от Глендаура (известием о котором начинается пьеса) прошел уже год.

Ситуация заставляет Хотспера торопиться. Он готовится уйти, не обращая внимания на жену Катерину, которая неотступно следит за мужем, пытаясь понять, что он делает и куда идет. Наконец она осмеливается заговорить и оказывается недалека от истины:

Мне чудится, что занят вновь постройкой

Воздушных замков брат мой Мортимер

И, верно, требует твоей поддержки?

Акт II, сцена 3, строки 81–83

Это ясно указывает на родственную связь между Хотспером и пленным Мортимером, объясняющую (по крайней мере, частично) цели заговора.

«Король учтивости…»

Контраст продолжается. Пока Хотспер ведет себя как туповатый, но романтичный странствующий рыцарь, принц Хэл развлекается в истчипском трактире. Он с удовольствием рассказывает Пойнсу, что подружился со здешними кабатчиками, которые якобы говорили ему:

Для них вне сомнения, что хотя я еще только принц Уэльский, а не король Англии, но зато уже признанный король учтивости и не задираю носа, как некоторые, вроде Фальстафа. Наоборот, я совсем простой и, что называется, душа нараспашку. После коронации они обещают мне покровительство всех истчипских приказчиков.

Акт II, сцена 4, строки 9–15[101]

Как можно заметить, принц Хэл действительно учтиво обращается с теми, кто ниже его по рождению (хотя не прочь слегка подшутить над бедными кабатчиками, что и делает в следующем эпизоде). Рыцарь Фальстаф может относиться к простым людям свысока, но принц себе такого не позволяет.

Эти люди очарованы учтивостью Хэла и одобрительно называют его «коринфянином». В разные периоды истории Коринф был главным торговым городом Греции и привлекал к себе купцов и моряков, привозивших туда богатые товары и жаждавших удовольствий, которые помогли бы им расслабиться после опасного плавания по морю. Поэтому Коринф славился своими проститутками и развлечениями; иными словами, он был греческим Парижем. Во времена Шекспира и несколько столетий спустя «коринфянином» называли искателя удовольствий и веселого прожигателя жизни — одним словом, разбитного парня.

«Далеко мне до Перси…»

Но принц Хэл тоже наслышан о Хотспере. Он передразнивает этого человека так точно, словно присутствовал при предыдущем разговоре Хотспера с женой.

Вдоволь посмеявшись над кабатчиками, принц говорит (скорее всего, уныло, понимая, что другим поступки Хотспера кажутся более благородными):

…я еще не остепенился. Далеко мне до Перси Готспера, этой «горячей шпоры» севера. Набьет он с утра душ до сотни шотландцев, моет руки перед завтраком и говорит жене: «Надоела мне эта безмятежная жизнь, я соскучился по настоящему делу». А она спрашивает: «Дорогой Гарри, сколько народу убил ты сегодня?» — «Напоите саврасого», — говорит он, а спустя час отвечает: «Маловато, человек четырнадцать. Не о чем толковать».

Акт II, сцена 4, строки 102–109

Впервые контраст между этими двоими людьми складывается не в пользу Перси. Рыцарство Хотспера и его стремление к славе превращаются в гротескное стремление к убийству ради убийства. Он заботится первым делом о лошади, которая нужна для убийства, а уж потом о жене, от которой в этом деле никакой пользы.

То, что данный эпизод идет сразу вслед за розыгрышем кабатчиков, усиливает контраст. Принц Хэл забывает о важных вещах ради возможности пошутить, а Хотспер — ради возможности убивать. Можно сказать только одно: наверно, лучше забывать о делах ради смеха, чем ради убийства; тот, кто смеется над своими подданными, достоин большего восхищения, чем тот, кто убивает их.

«Кроме инстинкта»

Входит Фальстаф, сильно расстроенный неудачей на большой дороге. Деньги они добыли, но тут же потеряли. Всему виной отсутствие принца и Пойнса, помешавшее им выстоять против тех, кто ограбил грабителей.

Принц Хэл с невинным видом начинает выспрашивать у пышущего гневом Фальстафа подробности. Фальстаф тут же принимается приукрашивать события, преувеличивая число нападавших.

Вдоволь натешившись, принц открывает Фальстафу правду: они с Пойнсом без труда отняли деньги у Фальстафа и трех его товарищей.

Что скажет Фальстаф в свое оправдание?

Это кульминация зрелища. Устраивать розыгрыш было забавно, слушать вранье Фальстафа — еще забавнее, но самое смешное — это следить за тем, как Фальстаф выбирается из ямы, которую сам себе выкопал. Видимо, принц знает, что в таких ситуациях находчивость Фальстафа не знает предела.

Вполне возможно, что догадливый Фальстаф уже все понял и сознательно громоздил небылицу на небылицу, чтобы еще эффектнее выйти сухим из воды.

Момент настал. Припертый к стене Фальстаф говорит:

Я узнал вас с первого взгляда. ей-богу, как родной отец. Скажите сами, господа, мог ли я броситься с оружием на наследника престола? А вдруг я убил бы его? Ты знаешь, Гарри, я храбр, как Геркулес. Ничто не может остановить меня, когда я разойдусь. Кроме инстинкта. Лев чутьем всегда узнает настоящего принца и никогда не трогает его, вы подумайте!

Акт II, сцена 4, строки 268–273

В то время зоологию знали лишь по притчам, сочиненным для наставления человечества на путь истинный. Казалось, что весь мир создан лишь для того, чтобы стращать грешников. Лев был царем зверей, а потому из уважения к званию не причинял вреда царю людей.

«…Королевская кровь не осталась неузнанной»

Но Фальстаф — не мальчик для битья. Да, он получил по заслугам, причем обошлись с ним довольно жестоко. Украли лошадь и заставили идти пешком, отняли добычу, обратили в бегство и вдобавок высмеяли.

Не затаил ли он зла на своего обидчика? Хотя внешне Фальстаф никак не выражает свою обиду на принца Уэльского, но исподтишка может показать это. Конечно, ему хорошо известны слабости принца Хэла.

Шекспир ни разу не упоминает о том, что принцу Хэлу не по душе то, каким образом его отец получил корону (см. в гл. 6: «…С престола свергнуты законно»). В глубине души он, возможно, считает отца узурпатором, а себя самого — наследником узурпатора. Не поэтому ли он не ценит свой титул и положение в обществе и предпочитает бродяжничать и якшаться со всякими темными личностями? Зачем вести себя как принц Уэльский, если он считает, что не имеет права на этот титул?

А вдруг Фальстаф знает или догадывается об этом и в отместку за унижение наносит удар по этому месту?

Он уважительно назвал Хэла «истинным принцем», подчеркнув это тоном и соответствующей гримасой. Теперь Фальстаф идет дальше. В неизменно уважительных выражениях, к которым невозможно придраться, он заявляет:

Я горжусь этим вдвойне. Горжусь тем, что львиный нюх не обманул меня, горжусь тем, что твоя королевская кровь не осталась неузнанной.

Акт II, сцена 4, строки 274–276

Итак, сразиться с принцем Хэлом Фальстафу помешал инстинкт. Наличие такого инстинкта — неопровержимое доказательство того, что сам Фальстаф — лев, а Хэл — истинный принц. Но сама необходимость доказывать «истинность» принца свидетельствует о том, что на этот счет существуют большие сомнения. Хуже того, всем хорошо известно, что Фальстаф — вовсе не лев. Нет ли здесь намека? Может быть, всем также хорошо известно, что Хэл — вовсе не истинный принц?

Впрочем, даже если Фальстафу всего этого не приходило в голову, чувствительный принц Хэл мог истолковать его речь именно так, но не сумел ответить подобающим образом, поскольку будущие подданные не должны догадываться о его сомнениях в законности собственного титула. Принц вынужден страдать молча; если так, то Фальстаф ловко поменялся с ним ролями.

«…Наставил рога Люциферу»

Однако в самую веселую из шекспировских сцен властно вторгается реальный мир. Приходит придворный и вызывает принца Хэла. Беспечный принц просит Фальстафа прогнать его, но Фальстаф возвращается с плохими известиями. Заговор раскрыт: войско Хотспера уже выступило в поход.

Фальстаф перечисляет врагов, среди которых есть и Глендаур. Фальстаф не называет его прямо. Он говорит:

…этот из Уэльса, ну, знаешь, который выпорол нечистого, налепил нос Люциферу и держит дьявола в подчинении…

Акт II, сцена 4, строки 337–339[102]

Иными словами, Глендаур победил дьяволов и сделал их своими слугами. Согласно средневековой демонологии, перечисляющей орды дьяволов (см. в гл. 1: «…Флибертиджиббет»), Амамон — одно из главных адских созданий. Позже это подтверждает сам Глендаур.

«…Попадает из пистолета в летящего воробья»

Когда Фальстаф называет имя шотландца Дугласа, становится ясно, что на англичан производило неизгладимое впечатление то, как искусно он держался в седле. Фальстаф описывает его следующим образом:

…и этот сверхшотландец Дуглас, который берет на коне разбег вверх по отвесной горе…

Акт II, сцена 4, строки 343–345

Принц Хэл добавляет ему в тон, готовя ловушку:

И на всем скаку попадает из пистолета в летящего воробья?

Акт II, сцена 4, строки 346–347

Фальстаф радостно подтверждает:

Да, храбрости ему не занимать стать.

Акт II, сцена 4, строка 348[103]

И принц Хэл тут же отвечает:

Как же ты хвалил только что его разбег?

Акт II, сцена 4, строка 349

Принц Хэл снова издевается над претензиями рыцарей. Образ могучего воина, бесподобно управляющего лошадью и стреляющего на скаку без промаха, внезапно рушится, так как скакать во весь опор и одновременно метко стрелять невозможно. (То, что пистоли появились лет на двадцать позже описываемых событий и применение самого этого слова является анахронизмом, большого значения не имеет.)

«…Недостает твоего инстинкта»

Хладнокровная шутка Хэла показывает публике, что новость его ничуть не испугала.

И все же она должна была произвести впечатление. Сам факт восстания доказывает, что далеко не все считают Генриха IV законным королем, а Хэла — истинным принцем. Фальстаф повторяет ядовитый намек, но полученное известие делает его более серьезным.

Видимо, Хэл все же хмурится в ответ, потому что Фальстаф насмешливо спрашивает, не напугала ли его новость. На что принц Хэл ядовито отвечает:

Честное слово, нисколько. Очевидно, мне недостает твоего инстинкта.

Акт II, сцена 4, строка 372

Он не забыл ядовитого намека Фальстафа.

«…В «Царе Камбизе»

Но гнев Хэла обращен вовсе не на Фальстафа; старый рыцарь не виноват в том, что дело обернулось таким образом. Если кто-то и виноват, то это король Генрих; он узурпировал корону и наградил сына чувством вины.

Если наше предположение верно, то становится понятно, почему до конца сцены принц Хэл бессердечно передразнивает своего отца, который оказался в кризисном положении в самом начале царствования.

Фальстаф предупреждает, что отец примет Хэла неласково, и они решают заранее отрепетировать разговор. При этом Фальстаф будет играть роль разгневанного короля. Он говорит:

Я буду играть с большим чувством, как в «Царе Камбизе».

Акт II, сцена 4, строки 386–387

Камбиз — персидский царь, правивший с 529 по 522 г. до н. э. Величайшим достижением этого царя было завоевание Египта и присоединение его к Персии. Геродот, рассказывая об этом столетие спустя со слов египетских жрецов, не питавших симпатии к персидскому монарху, изображает его гневным, безумным святотатцем.

Первой исторической драмой Елизаветинской эпохи стала пьеса «Жизнь Камбиза, царя Персии», написанная Томасом Престоном и поставленная на сцене в 1569 г. Эта кровавая трагедия имела оглушительный успех.

Естественно, Камбиз был изображен в пьесе буйнопомешанным; его имя стало характеристикой роли, в которой актер чудовищно переигрывал. В свое время Шекспир тоже отдал дань этому направлению, особенно в «Тите Андронике», но к 1597 г. он уже был опытным драматургом и охотно высмеивал современные театральные нравы; при этом Шекспира не слишком волновало, что Камбиз, которого упоминает Фальстаф, персонаж пьесы, написанной через полтора века после смерти самого Фальстафа.

«Я поражен не только тем…»

Но Шекспир высмеивает не только стремление актеров «рвать страсть в клочки». Фальстаф начинает говорить, тщательно выбирая выражения:

Гарри, я поражен не только тем, как ты проводишь время, но и тем, среди кого ты его проводишь. Потому что, хотя ромашка и растет тем гуще, чем больше ее топчут, иная вещь молодость. Чем больше прожигают ее, тем скорее она сгорает.

Акт II, сцена 4, строки 398–402

Он пародирует стиль книги, написанной английским придворным Джоном Лили и называющейся «Эвфуэс, или Анатомия остроумия». Она была опубликована в 1578 г., когда Джону Лили было всего двадцать четыре года. Это был назидательный трактат, направленный на совершенствование образования и манер, но его содержание меркнет в сравнении с формой. Каждое предложение Лили состояло из двух частей, одинаковых по длине, но разных по смыслу. Он использовал экзотические слова и сложные сравнения, часто заимствуя их из мира природы.

Его стиль отличался чрезмерной вычурностью и резко отличался от языка простонародья. Только высокообразованные люди могли писать в такой манере и понимать прочитанное. Его с радостью восприняли снобы. На какое-то время этот стиль приобрел невероятную популярность; даже те, кто не понимал такого языка, пользовались им, чтобы не отстать от моды.

Однако в 1590–х гг. стала окончательно ясна абсурдность и смехотворность этого стиля, прозванного эвфуизмом. Шекспир, который писал для всего общества, а не для кучки самодовольных снобов, считал эвфуизм отвратительным и жестоко издевался над ним во многих пьесах (особенно в «Бесплодных усилиях любви»).

«Не прогоняйте толстого Джека…»

Внезапно Фальстаф переходит от эвфуизма к панегирику самому себе, произнося его от имени короля.

Для этого старый рыцарь заводит речь о Фальстафе (то есть самом себе) и устами короля красноречиво поносит его. Однако он мастерски владеет ситуацией. Через мгновение Фальстаф уже от имени принца произносит еще один панегирик себе, заканчивающийся так:

…не смотрите косо на доброго Джека Фальстафа, на бескорыстного и храброго Джека Фальстафа, тем более храброго, что он стар. Не разлучайте его с Гарри, не оставляйте вашего Гарри в одиночестве. Не будет с ним толстого Джека, отвернется от него и весь мир.

Акт II, сцена 4, строки 475–480[104]

Эта речь так захватывает публику, что на ответную реплику принца Хэла никто не обращает внимания. Но произнесенные слова серьезны и даже суровы. Возможно, желая отомстить Фальстафу за его насмешку насчет «истинного принца», Хэл от лица короля отвечает на просьбу не прогонять Фальстафа:

Ничего не поможет. Я прогоню его.

Акт II, сцена 4, строка 481

Это мрачное предсказание конца Фальстафа.

«Всем… на войну»

Но веселье прерывается снова. На этот раз у дверей трактира стоит шериф с помощниками, разыскивающий разбойников с Гедских холмов. По крайней мере, одного из них опознали. Естественно, это Фальстаф, и шериф ищет тучного мужчину. Если Фальстафа найдут, то наверняка осудят, потому что в то время разбой считался преступлением против государства. Иными словами, Фальстафу грозит не штраф и даже не тюрьма, а виселица.

Но либо Фальстаф не такой трус, каким его часто изображают, либо он очень надеется на принца. Он спокойно ждет прихода шерифа, прячется за занавеску только по приказу принца и даже засыпает там, когда принц морочит шерифу голову двусмысленностями, которые скрывают правду, но ложью при этом не являются.

Однако после ухода шерифа веселье прерывается. Сначала Хэл обыскивает карманы спящего и потешается над их содержимым (счетом из трактира), но затем становится серьезным. Глядя на спящего Фальстафа, он говорит Пето (еще одному члену шайки):

Немного попозднее я пойду во дворец. Всем нам надо будет отправиться на войну. Я тебе выхлопочу хорошее место. Этому разбойнику я достану назначение в пехоту. Надо его проучить, пусть побегает. Награбленные деньги будут возвращены с избытком.

Акт II, сцена 4, строки 545–550

Упоминание о возмещении материального и морального ущерба снимает с принца всякую вину за участие в разбое. Он не только не принимал прямого участия в преступлении, но выплачивает компенсацию купцам за причиненные неудобства и пережитый страх.

«Я духов вызывать из тьмы умею»

Но вернемся к Хотсперу. Две сцены назад он покинул свой нортумберлендский замок. За долгую сцену, в которой участвуют принц Хэл и Фальстаф, он успел добраться до Уэльса и теперь находится у самого грозного Глендаура. Рядом сидит Мортимер, ранее пленник Глендаура, а теперь союзник и зять валлийца. Здесь же и Вустер, мозговой центр заговора.

Хотспер выражает нетерпение. Для него Глендаур — фигура непонятная и чуждая. Он может быть красноречивым и даже поэтичным, когда воспевает славу, которой он предан всей душой. Во всем остальном он односложен и прозаичен. Кроме того, он уже воевал с валлийцами, которыми командовал человек, сидящий напротив. Естественно, в такой обстановке Хотсперу неуютно.

Власть Глендаура над валлийцами основана на их вере в его сверхъестественные способности; видимо, он хочет произвести такое же впечатление на своих английских союзников.

Когда Хотспер пытается польстить хозяину и говорит, что того боится сам король, Глендаур важно отвечает:

Вполне понятно.

При появлении моем на свет

Пылало небо и земля дрожала.

Акт III, сцена 1, строки 12–16

Это еще один пример распространенной веры в то, что небесные тела существуют лишь для того, чтобы, как дворецкий, объявлять о приближении важного события, которое должно произойти на нашей ничтожной планете.

Хотспер же придерживается современной точки зрения (как Эдмунд в «Короле Лире», см. в гл. 1: «…Под созвездием Дракона») и говорит:

Это событие произошло бы и в том случае, если бы у вашей матери окотилась кошка, а вас не было бы и в помине.

Акт III, сцена 1, строки 17–19

Рассерженный Глендаур снова и снова настаивает на том, что он обладает сверхъестественной силой, а упрямый Хотспер продолжает высмеивать его. Дело доходит до обмена репликами, впоследствии ставшими знаменитыми. Глендаур с напором говорит:

Я духов вызывать из тьмы умею.

Акт III, сцена 1, строка 52

Но Хотспер тут же парирует:

И я, как, впрочем, каждый человек.

Все дело в том, появятся ли духи.

Акт III, сцена 1, строки 53–54

Хотя образованные люди аплодируют этой реплике, цитируют ее к месту и не к месту и одобряют поведение Хотспера, но в сложившейся ситуации ничего хуже Хотспер сказать не мог. Он говорит с Глендауром, а без участия Глендаура никакого мятежа не будет. Зачем же он перечит хозяину и восстанавливает Глендаура против себя, вместо того чтобы попытаться завоевать его дружбу?

Это еще одна черта, которая резко отличает Хотспера от принца Хэла. Принц вежлив даже с кабатчиками, от которых ему нет никакой корысти; Хотспер же груб даже с Глендауром, от которого зависит успех восстания.

«Три равных, одинаковых куска»

Мортимеру, которого раздражает глупость зятя, удается заставить Хотспера замолчать и вернуться к вопросу, ради которого все собрались: разделу королевства после победы над Генрихом. (Конечно, они делят шкуру неубитого медведя, но это необходимо, потому что никто из союзников не станет воевать, пока не убедится, что его не обманут при дележе добычи.)

Они склоняются над картой, и Мортимер говорит:

На карте обозначил архидьякон

Три равных, одинаковых куска.

Вся Англия от Северна и Трента

На юг и на восток дается мне.

Уэльский край от севера на запад

Получит Глендаур. Вам мы отдаем

На север вверх от Трента весь остаток.

Акт III, сцена 1, строки 71–78

Упомянутый здесь архидьякон — это архидьякон Бангора, города на северо-западном побережье Уэльса, расположенного напротив острова Англси, который отделен от валлийцев узким проливом. Видимо, архидьякона выбрали как ученого человека и нейтрального арбитра, который будет справедлив ко всем троим.

Дележ выглядит справедливым (если такое возможно в принципе). Глендаур, получив все земли к западу от Северна, приобретет не только территорию нынешнего Уэльса, но и добрую часть современной Англии — в том числе весь Херефордшир, а также часть Шропшира и Вустершира.

Если бы Перси получили все земли к северу от Трента, им досталась бы вся северная Англия вплоть до Ноттингема и Дерби. Кое-где их отделяли бы от Лондона какие-то 100 миль (160 км).

Вся остальная Англия, к югу от Трента и к востоку от Северна, достанется Мортимеру (точнее, его племяннику Эдмунду Марчу), который станет королем. Эта часть острова — самая заселенная и богатая; можно предположить, что Глендаур и Хотспер заранее принесли формальную клятву верности Мортимеру. И все же обстановка восстания такова, а услуги Глендаура и Хотспера носят такой характер, что контроль за ними невозможен. Следовательно, на карте возникнут три независимых королевства — Англия, Уэльс и (если использовать англосаксонское название древнего северного королевства) Нортумбрия.

Конечно, такая ситуация не могла оказаться устойчивой. Неизбежно начались бы трения, а потом и кровопролитная война. В Англии на несколько поколений (а то и веков) воцарилась бы анархия.

У шекспировской публики план разделения Англии на три части должен был вызвать негодование. Если до этого момента она следила за Хотспером с одобрением, восхищаясь его смелостью и удалью, то теперь с этим покончено. Шекспир исподволь помогает зрителю расстаться с иллюзиями, заставляя Хотспера действовать в этой сцене по-мальчишески.

«…На целый полукруг»

Мортимер и Глендаур переходят к следующему вопросу повестки дня — обсуждению того, где и когда встретятся союзные армии, чтобы выступить против короля единым фронтом, но Хотспер продолжает изучать карту и неожиданно заявляет с мрачным видом:

Я все смотрю, земельный мой надел

От Бертона на север меньше ваших.

В него вдаются в нескольких местах

Извилины реки и сокращают

Мне этот край на целый полукруг.

Акт III, сцена 1, строки 95–99

Здесь имеется в виду Бертонна-Тренте, город, расположенный на южной излучине извилистой реки. От Бертона Трент течет на восток, к Ноттингему, затем сворачивает на север и впадает в Хамбер. Если бы Трент продолжал течь на восток, то он впадал бы в залив Уош; в результате Линкольншир отошел бы не к Мортимеру, а к Хотсперу. Такой дележ Хотсперу не по душе; он предлагает запрудить реку и заставить ее течь на восток.

Мортимер и Вустер начинают обсуждать этот немыслимый проект, чтобы не раздражать Хотспера, но тут внезапно возражает Глендаур, доля которого не зависит от капризов Трента. Глендаур и Хотспер снова вступают в перепалку, ставя под угрозу успех всего предприятия.

«Волшебников Мерлинов…»

Когда ссора заканчивается и Глендаур уходит, Мортимер и Вустер принимаются бранить Хотспера за то, что тот дразнит хозяина. Хотспер защищается:

Он может ведь в отчаянье привесть.

Я вот как сыт его абракадаброй.

В ушах звенит от муравьев, кротов,

Волшебников Мерлинов, предсказаний,

Бескрылых грифов и бесперых рыб…

Акт III, сцена 1, строки 147–150[105]

На Мерлина, мудреца из древних валлийских мифов (играющего важную роль в цикле легенд об Артуре), позднее жители Уэльса, страстно стремившиеся к восстановлению утраченной независимости, возлагали большие надежды. Ему приписывали многие пророчества; естественно, они трактовались так, чтобы внушить валлийцам надежду.

Согласно Холиншеду, в тогдашнем Уэльсе было модно пророчество, согласно которому королевство крота должны были разделить дракон, лев и волк. Чтобы интерпретировать это пророчество, требовалось уподобить короля Генриха хитрому кроту, получившему корону с помощью тайных подземных ходов. Конечно, Глендаур был драконом, потому что его издавна отождествляли с Уэльсом и древними кельтскими легендами. Естественно, львом являлся Хотспер, а роль волка автоматически доставалась Мортимеру.

Несомненно, Глендаур изложил Хотсперу свой план с изрядной долей мистической чепухи, которой не переносил Хотспер.

«…Отсутствие манер»

Хотя Хотспер нанес делу немалый урон, но Мортимер продолжает льстить ему, стремясь не сердить союзника.

Однако Вустер ведет себя по-другому. Именно он организовал этот заговор; пока Хотспер валял дурака, Вустер молчал. Но теперь он гневно обличает бестактность племянника:

Напрасно думать, будто резкий тон

Есть признак прямодушия и силы.

В основе тут отсутствие манер.

Напротив, самомненье и бахвальство

Не могут делать чести никому.

Акт III, сцена 1, строки 179–184

Обличение недостатков Хотспера позволяет даже самому недогадливому зрителю понять, что к чему. Симпатии публики все больше склоняются к принцу Хэлу…

«…В Шрусбери»

Однако совещание продолжается; место встречи уже определено. Мортимер ранее сказал:

А завтра Вустер, вы и я начнем

Передвиженье в Шрусбери к шотландцам

И к вашему отцу, как уговор.

Мой тесть Глендаур еще не кончил сборов.

Потерпим две недели без него.

Акт III, сцена 1, строки 82–87

Шрусбери — главный город Шропшира, стоящий на верхнем Северне, в 10 милях (16 км) к востоку от границы с Уэльсом. Отсюда удобно контролировать дороги, ведущие в Северный Уэльс. Занять там позицию и подождать вполне разумно; с тыла Хотспера будет прикрывать Глендаур, который присоединится к ним позже. После этого можно будет начать наступление.

После сцены, в которой жена Мортимера (она же дочь Глендаура) поет по-валлийски, а Хотспер и его жена вступают в комический диалог (Хотспер становится очень обаятельным, когда демонстрирует любовь к супруге; он из тех, кто проявляет эту любовь, давая жене шлепка), приходит пора расстаться. Все садятся на коней и уезжают. Армия повстанцев выступает в поход.

«…Твой младший брат»

Тем временем в Лондоне беседа короля и принца Хэла проходит на повышенных тонах — именно так, как предсказывал Фальстаф. Когда король осуждает принца за общение с темными личностями, он изъясняется почти как Фальстаф. В одном месте он говорит:

Ходить в совет ты не считаешь нужным.

Тебя в нем заменяет младший брат.

Акт III, сцена 2, строки 32–33[106]

Это анахронизм. Во время восстания Хотспера принцу Хэлу еще не было шестнадцати лет и он не участвовал в управлении страной. Лишь в 1409 г., через шесть лет после восстания, он потребовал место в совете и получил его. В то время его отец уже был болен; естественно, принц тут же примкнул к политической оппозиции.

Это нетрудно понять. Перед нами обычный бунт сына против властного отца и желание человека, готовящегося стать королем, приступить к преобразованиям королевства на свой лад. Что же касается Генриха IV, то он, зная, что долго не проживет, видимо, боялся, что принц завладеет короной прежде, чем она достанется ему по праву; явная враждебность отца только сильнее отталкивала сына.

На какое-то время король лишил принца Уэльского места в совете и заменил его младшим братом, о чем говорит строка, процитированная выше. Однако эта замена была проведена из-за враждебности короля, а не из-за пренебрежения принцем своими обязанностями. Более того, популярность принца заставила короля вернуть его в совет.

Но кем был этот младший брат?

Мария де Бун была женой Генриха IV (тогда Генри Болингброка) двенадцать лет и умерла в 1394 г. За это время она родила шестерых детей, в том числе четверых сыновей. Конечно, принц Хэл был старшим из четверых. Вторым, на год моложе, был Томас, в конце концов ставший герцогом Кларенсом. Именно Томас Кларенс недолгое время заменял Хэла в совете. Это случилось в 1412 г., когда ему было двадцать четыре года, а принцу Хэлу — двадцать пять.

Естественно, в легендах о беспутстве принца Хэла это временное смещение с поста объяснялось его поведением. Самая известная из них гласит, что Хэл поколотил верховного судью Англии, когда этот вельможа пытался арестовать одного из мерзавцев, которых защищал принц. В результате принца тоже арестовали и посадили в тюрьму.

Почти наверняка дело было не так. Скорее всего, эта легенда возникла лишь в XVI в. и была придумана для украшения более старых легенд. Этот инцидент включен в «Знаменитые победы», но Шекспир не использует его непосредственно — возможно, потому, что это представило бы принца Хэла слишком вульгарным и обрисовало бы его в невыгодном свете. Впрочем, драматург вернется к этому эпизоду позднее, в ряде других пьес, когда его можно будет использовать, чтобы подчеркнуть благородство принца.

«…И привораживал простонародье»

Король продолжает отчитывать принца Хэла. По его мнению, если принц будет запанибрата с каждым англичанином, то скоро надоест народу. Король приводит в пример себя. Он завоевал любовь народа тем, что старался редко появляться на людях — в отличие от короля Ричарда, который всем надоел, потому что вечно был на виду.

А когда приходилось присутствовать на публичных церемониях, Болингброк подыгрывал публике. Вспоминая те дни, он говорит сыну:

Я был приветлив, как лазурь небес,

И привораживал простонародье.

Все радовались мне, как королю,

В присутствии законного монарха.

Акт III, сцена 2, строки 50–54

Приходится признать, что здесь король проявляет себя никудышным дипломатом. Разве можно произвести впечатление на чувствительного сына, открыто признавшись в том, что ты украл корону, и хвалиться своим воровским мастерством? Если мы правы и принц Хэл действительно считает свой титул и положение в обществе незаконными, то каждое слово короля только сыплет соль на его рану.

Принцу остается только уйти в себя. Когда длинный и самодовольный монолог короля заканчивается, Хэл холодно говорит:

Стыжусь все это слышать, государь,

И правда, постараюсь измениться.

Акт III, сцена 2, строки 92–93[107]

В обращении «трижды милостивый» слышится ирония.

Но что означает загадочная фраза «быть более собой»? Если Хэл не является истинным принцем (как в собственном восприятии, так и согласно словам отца), то почему он должен вести себя как принц? Почему бы ему не быть «более собой», то есть оставаться простым смертным и радоваться жизни? Эту реплику можно трактовать как мрачное обещание вести еще более беспутную жизнь.

«Он мальчик, как и ты…»

Но тут король находит ключ к душе Хэла. Он сравнивает принца с Хотспером и говорит, что благодаря подвигам Хотспер более достоин трона, чем принц. Он так описывает Хотспера:

Он мальчик, как и ты, а посмотри,

Каких епископов и старых лордов

Его приказы посылают в бой.

Акт III, сцена 2, строки 103–105

После этого король обвиняет принца в том, что тот закостенел в грехе. Затем, беспомощно махнув рукой, он произносит трогательный монолог:

Кому я, впрочем, это говорю,

Когда ты сам мой худший враг заклятый

И к ним примкнешь — я в этом убежден, -

Чтоб выкинуть проделку почуднее,

Иль попросту из трусости пойдешь

Против меня, виляя по-собачьи

Перед врагами, чтобы показать,

Как далеко зашел ты в вырожденье.

Акт III, сцена 2, строки 122–128

Этого Хэл уже не выдерживает. Может быть, он и не истинный принц, но не трус и не выродок. Он произносит страстную и взволнованную речь, заверяя отца, что тот еще будет им гордиться:

Все искуплю я головою Перси

И как-нибудь в счастливый день побед

Назваться вашим сыном буду вправе.

Акт III, сцена 2, строки 132–134

Услышав воинственную речь принца Хэла, достойную самого Хотспера и подобающую принцу Уэльскому, король радостно восклицает:

Сто тысяч раз умрут бунтовщики.

Тебя командующим я назначу.

Акт III, сцена 2, строки 160–161

«…Лорд Джон Ланкастерский, мой сын»

Но время битвы приближается. Беседу отца с сыном прерывает сэр Уолтер Блент, который приносит новость:

Одиннадцатого числа сошлись

Граф Дуглас и английские повстанцы

Под Шрусбери.

Акт III, сцена 2, строки 165–166

Речь идет об 11 июля 1403 г.

Но король уже принял ответные меры. Он говорит принцу Хэлу:

Граф Уэстморленд сегодня вышел. Следом

Идет лорд Джон Ланкастерский, мой сын.

Твое известье очень запоздало.

Ты, Гарри, в среду выступишь, а я -

В четверг. Мы в Бриджнорсе назначим встречу.

Акт III, сцена 2, строки 170–175

Настоящий полководец — Уэстморленд, а упоминание о Джоне Ланкастерском не имеет никакого исторического значения. Джон — третий сын Генриха IV, на два года младше принца Хэла. Джон родился 20 июня 1389 г.; следовательно, в момент восстания Хотспера Джону было четырнадцать лет. Шекспир же делает его лет на десять старше.

Бриджнорс, назначенный местом встречи королевских сил, находится на реке Северн, в 20 милях (32 км) ниже по течению, чем Шрусбери.

«Деньги возвращены»

Далее следует сцена с участием Фальстафа, но принц Хэл появляется в ней только к концу; у него нет времени на ленивый обмен шутками.

Когда принц Хэл отделался от людей шерифа и обнаружил Фальстафа спящим за занавеской, он ради шутки вывернул его карманы. Теперь же Фальстаф утверждает, что воры украли у него несуществующие ценности. За этим следует фарсовая перепалка с хозяйкой постоялого двора миссис Куикли, наполненная непристойными намеками.

Пришедший принц некоторое время забавляется их перебранкой, но, когда Фальстаф спрашивает, чем закончилось дело с разбоем на Гедских холмах, Хэл отвечает:

…я всегда буду твоим ангелом-хранителем. Деньги возвращены.

Акт III, сцена 3, строки 183–184

Теперь руки принца чисты; Шекспир снимает с Хэла единственное обвинение, которое он осмелился ему предъявить.

Далее принц говорит, что добился для Фальстафа назначения в пехоту. Теперь Фальстаф может набрать рекрутов и возглавить отряд. Этот пост для него — большая честь.

«…А тайны доверять гонцам боялся»

Хотспер, Вустер и шотландец Дуглас разбили лагерь под Шрусбери. До сих пор все шло как по маслу, и они очень уверены в себе.

Но тут возникают трудности. Прибывает гонец с письмом от отца Хотспера, графа Нортумберлендского. Выясняется, что граф болен, а доверить командование армией кому-то другому боится. Об этом говорит Хотспер, прочитавший письмо:

Он мне пишет,

Что он не мог предупредить друзей,

А тайны доверять гонцам боялся.

Акт IV, сцена 1, строки 33–35

Это серьезный удар. Без людей Нортумберленда повстанцы вряд ли сумеют одолеть армию короля. Но хуже другое: все уверены, что болезнь Нортумберленда мнимая, что в последний момент граф заколебался и не нашел в себе смелости открыто присоединиться к восставшим. Если солдаты Хотспера узнают, что Нортумберленд предпочел сказаться больным, чтобы не участвовать в опасном деле, это подорвет их моральный дух.

Умный Вустер понимает это. Если бы армией командовал он, то отступил бы и выбрал для битвы другое время. Однако Хотспер думает иначе. Он всегда готов к драке. Когда Вустер предупреждает, что отступничество Нортумберленда плохо повлияет на психологический настрой солдат, Хотспер переходит в психическую контратаку:

А впрочем, знаете? Неявка графа,

Я думаю, не столь большое зло.

Мы полагали сразу бросить в дело

Все армии, какие есть у нас,

И всю игру решить одним ударом.

Акт IV, сцена 1, строки 33–35

Хотспер в своем репертуаре: чем меньше союзников, тем больше чести и славы выпадет на его долю в случае победы. Эта мысль подстегивает его; Хотспер уверен, что вся его армия думает так же, и считает, что поэтому солдаты будут сражаться с еще большим пылом.

(Следует добавить, что придет время, когда принц Хэл сам станет королем и будет вынужден принять участие в еще более важной и более неравной битве. И в своей более величественной речи, как и Хотспер, укажет на причины своего решения. Но у принца Хэла будут более веские причины поступить так, и он победит; это доказывает, что он является более величественной личностью.)

«Как некий бог…»

Сторонник Перси сэр Ричард Верной приносит еще одну дурную весть: армия короля приближается к ним с неслыханной быстротой. Уэстморленд, Джон Ланкастерский и сам король ведут войско, численно намного превосходящее силы мятежников.

Однако для Шекспира важнее контраст личностей, на котором построена пьеса. Услышав о врагах (даже о короле), Хотспер только пожимает плечами, но спрашивает:

А где его потомство,

Принц Уэльский, непоседа сын его,

Который удалился к забулдыгам

И прах мирской отряс от ног своих?

Акт IV, сцена 1, строки 93–96

Наконец характер сравнения меняется. До сих пор вся слава и честь доставались Хотсперу, а к Хэлу относились с презрением и смотрели на него свысока. Но теперь все изменилось. Верной, видевший принца не в кабаке, а в военном лагере, говорит:

На принце шлем. Он весь закован в сталь.

Я любовался грацией, с которой

Он взвился над землей, вскочил в седло

И начал горячить и пятить лошадь

И ставить на дыбы, как некий бог,

Который верховой ездой увлекся.

Акт IV, сцена 1, строки 103–109[108]

Меркурия, вестника богов, обычно изображали с крылышками на лодыжках, символизирующими скорость, с которой он передвигается. Принц Хэл прыгает в седло так, словно он может летать, как Меркурий.

Его конь тоже участвует в этой метафоре; он подобен Пегасу, знаменитому крылатому коню из греческих мифов.

Такое описание для Хотспера — острый нож. Если раньше принц Хэл, подстегиваемый презрением отца, клянется встретиться с Хотспером в поединке и победой над ним заслужить право называться сыном короля, то теперь Хотспер, подстегиваемый описанием Вернона, восклицает:

Коня сюда! Меня он понесет

Навстречу принцу Уэльскому стрелою.

Сшибемся, Гарри с Гарри, конь с конем

И с поля в сторону не повернем,

Пока один из нас не рухнет наземь.

Акт IV, сцена 1, строки 118–122

«…Он не скоро соберет войска»

Хотсперу не терпится начать битву. Нужно дождаться прихода еще одного отряда повстанцев, и Хотспер раздосадован задержкой. Он говорит:

О, был бы Глендаур тут!

Акт IV, сцена I, строка 123

И тут он получает самый тяжелый удар. Верной отвечает:

Как раз о нем

Я слышал мимоездом в графстве Вустер,

Что он не скоро соберет войска.

Акт IV, сцена 1, строки 123–125

Для усиления драматизма следовало бы намекнуть, что Глендаур обиделся на оскорбления Хотспера; тогда получалось бы, что заговор провалился исключительно из-за поведения Хотспера. Однако прямых указаний на это в пьесе нет.

На самом деле неудача Глендаура объяснялась умелыми действиями королевской армии. Она двигалась намного быстрее, чем рассчитывали повстанцы, и взяла Шрусбери еще до того, как к городу подошло войско Хотспера. В результате Хотспер оказался отрезанным от Глендаура. Теперь же Хотспер вынужден вступить в неравный бой и либо разбить армию короля, либо как минимум взять Шрусбери, чтобы получить возможность соединиться с Глендауром, либо вообще отказаться от сражения.

Но отказ от сражения мог привести к развалу армии, обнаружившей, что ее перехитрили, и потерявшей боевой настрой. После этого Хотсперу пришлось бы спасаться бегством. За ним устроили бы погоню, взяли в плен и казнили. Нет, такой бесславный конец — не для него.

«Сборище оборванцев вроде Лазаря…»

Однако в Шрусбери собралась еще не вся королевская армия (по крайней мере, с точки зрения Шекспира). Фальстаф застрял под Ковентри; старый рыцарь произносит длинный монолог, раскрывающий не лучшие черты его характера. После этого публика не может испытывать к нему ничего, кроме презрения.

Он получил три с лишним сотни фунтов, чтобы нанять сто пятьдесят солдат и привести их на поле битвы. Фальстаф сознательно выбирает рекрутов, которые не хотят воевать и могут откупиться от солдатчины. Таким способом он набивает свой карман и набирает солдат из отбросов общества.

Обращаясь к публике, Фальстаф презрительно описывает новобранцев:

…сборище оборванцев вроде Лазаря на картине, где псы богача лижут его струпья.

Акт IV, сцена 2, строка 25

Это заставляет нас вспомнить знаменитую притчу о Лазаре, изложенную в Евангелии от Луки. Лазарь — нищий, который дожидался объедков, сидя у ворот богатого дома. Когда нищий и богач умерли, первый отправился в рай, а второй — в ад.

Вполне понятно, что эта притча согревала души бедняков и угнетенных (составлявших подавляющее большинство), так как она обещала не только воздаяние на том свете, но и возмездие угнетателям. В результате частого повторения этой притчи Лазарь стал воплощением несчастья и нищеты, преследующих человека в его земной жизни.

Притча эта уже цитировалась в пьесе. Потешаясь над красной физиономией своего слуги, пьяницы Бардольфа, Фальстаф говорит:

Чуть я посмотрю на тебя, как задумаюсь о преисподней и вспомню богатого в притче, одевавшегося в пурпур и потом горевшего в пламени.

Акт III, сцена 3, строки 32–34[109]

В притче имя богача не названо, но в латинском варианте Библии он назван dives, что означает просто «богатый человек». Люди, плохо знавшие латынь, воспринимали это слово как имя собственное человека, отправившегося в ад.

Описывая бедолаг, набранных им в солдаты, Фальстаф использует еще одно библейское сравнение:

Можно подумать, будто это вернулись сто пятьдесят блудных сыновей, которые только еще вчера пасли свиней и питались объедками с помойки.

Акт IV, сцена 2, строки 34–36

Это ссылка на еще одну знаменитую притчу из Евангелия от Луки, повествующую о блудном сыне, который, разорившись по собственной глупости, вернулся к отцу и получил прощение. (Естественно, обещание прощения было источником утешения для всех людей; этим и объясняется популярность притчи.)

Верхом несчастий блудного сына являлось то, что он был вынужден для пропитания пасти свиней (с точки зрения евреев, животных нечистых) и был так голоден, что завидовал их еде. В распространенной версии притчи он питается свиным пойлом, но в Библии говорится следующее: «И он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему» (Лк., 15: 16). Отсюда следует, что блудный сын их не ел.

Оправдать не только бесчестные, но и граничащие с государственной изменой действия Фальстафа можно только одним способом (да и то не слишком убедительным): другие делали то же самое. Возможно, именно это и хотел сказать Шекспир. Во многих пьесах Шекспир выражает отвращение к войне; здесь он сатирически изображает развращающее влияние войны на людей, сопровождающееся разрушением общечеловеческих ценностей.

В конце монолога Фальстаф встречает принца Хэла и Уэстморленда, едущих к месту сбора королевских сил. Он говорит принцу:

Откуда ты, полоумный? Какой черт носит тебя по Уорикширу?

Акт IV, сцена 2, строки 51–52

Они все еще находятся в 50 милях (80 км) от Шрусбери; правда, Уэстморленд говорит, что его армия уже там.

«Они числом сильнее»

Следующая сцена происходит в окрестностях Шрусбери. Неудержимый гнев и отсутствие самоконтроля (возможно, вызванные тем, что презренный принц Уэльский все же продемонстрировал рыцарские качества) продолжают вредить как самому Хотсперу, так и его союзникам.

Хотспер хочет атаковать противника; в этом его поддерживает Дуглас, который поднаторел в ведении пограничных войн. Верной и Вустер, у которых больше здравого смысла, призывают к осторожности: некоторые кавалерийские части только что прибыли и не успели отдохнуть, а кое-кто еще не добрался до лагеря. Наконец Вустер с отчаянием говорит:

Они числом сильнее. Ради бога,

Не выступай, пока не стянем сил.

Акт IV, сцена 3, строки 28–29

Хотспер пытается сдержаться, но тщетно. Когда прибывает Блент с предложением начать переговоры, Хотспер предъявляет ему длинный список своих обид, а затем ворчливо просит дать ему ночь на раздумье.

«…Многим будет пробным камнем»

Действие перемещается в город Йорк, во дворец архиепископа Йоркского. Архиепископ спешно рассылает послания по всем адресам и говорит человеку, который должен их доставить:

Завтра — бой,

Который многим будет пробным камнем.

Акт IV, сцена 4, строки 8–10[110]

Пробный камень — это твердый темный булыжник, на котором мягкое металлическое золото оставляет отметку. Отметки, сделанные чистым золотом и золотом, содержащим различные примеси меди, различались по цвету. Образец неизвестного золотого сплава можно было потереть о пробный камень и сравнить цвет отметки с эталоном. Так определялось содержание золота в сплаве.

В переносном смысле слова «пробный камень» означали любой способ проверки. Десять тысяч человек «узнают цену своего счастья» в битве, которая определит победителя.

Следовательно, действие происходит накануне битвы при Шрусбери, состоявшейся 20 июля 1403 г. Архиепископ пытается укрепить свои позиции на случай, если его союзник Хотспер будет разбит.

«…И старческое тело втиснуть в латы»

Местом действия вновь становится лагерь короля у Шрусбери. Наступил рассвет; время, которое Хотспер попросил на раздумье, истекло. Он посылает к королю Вернона и Вустера, которые должны выяснить, как достичь мирного соглашения. (Как выяснится впоследствии, Хотспер задержал у себя Уэстморленда, чтобы гарантировать благополучное возвращение парламентариев.)

Король чрезвычайно холодно приветствует Вустера, являющегося организатором восстания, и говорит:

Вы нас обманули.

Заставили нас снять просторный плащ

И старческое тело втиснуть в латы.

Акт V, сцена 1, строки 11–13

Поскольку автор состарил принца Хэла на десять лет, ради усиления драматизма пришлось сделать то же самое и с его отцом. Складывается впечатление, что король стар, но на самом деле в то время Генриху было всего тридцать семь лет; иными словами, он на добрых Двадцать лет моложе Вустера, к которому обращается, жалуясь на старость.

«Вы нам клялись в Донкастере…»

Вустер повторяет (следом за Хотспером, сделавшим это сценой раньше) длинный список жалоб рода Перси на Генриха: Болингброк вернулся из ссылки с горсткой своих приверженцев; его спасла лишь поддержка Перси; без них он не победил бы. Однако добавляется кое- что новое. Вустер с сознанием собственной правоты говорит:

Вы нам клялись в Донкастере, что вы

Не домогаетесь верховной власти,

Но требуете только для себя

Оставшегося после смерти Гонта

Ланкастерского герцогства…

Акт V, сцена 1, строки 41–45

Донкастер — город в южном Йоркшире, в 45 милях (72 км) к западу от Ревенсперга, где высадился король (тогда еще Болингброк).

Конечно, Болингброк клялся в этом, чтобы не отпугнуть возможных союзников, которые не горели желанием открыто выступить за свержение Ричарда. Однако после неожиданно быстрого успеха восстания цели Болингброка изменились; и история, и Шекспир говорят, что Перси не отказались помочь Болингброку сесть на трон, когда тропа к нему расчистилась.

Но теперь, когда Перси порвали с новым королем, они вспоминают старую клятву и таким образом пытаются доказать, что Генрих незаконно завладел престолом. Этого тоже следовало ожидать; король просто отмахивается от обвинения.

«Я к рыцарским делам был равнодушен…»

Но принц Хэл отвечает вместо отца. Он собирается сдержать обещание, которое дал отцу при их примирении. Хэл хвалит Хотспера и честно признается:

Сознаться должен, к своему стыду,

Я к рыцарским делам был равнодушен, -

Мне это Перси ставит сам в укор.

Акт V, сцена 1, строки 93–95

Затем принц вызывает Хотспера на поединок, который позволит обойтись без битвы; тем самым он преодолевает фальстафовское легкомыслие и поднимается до хотсперовских высоких понятий о чести и славе.

Король доволен этим заявлением, но не намерен рисковать своим наследником. Вместо этого он предлагает амнистию всем мятежникам (и даже Вустеру), если те согласятся сложить оружие.

«Может ли честь приставить новую ногу?»

Вустер уходит, но уверенности в том, что предложение об амнистии будет принято, нет. На случай, если его отвергнут, королевская армия готовится к предстоящей битве.

Фальстаф, который все это время присутствовал на сцене и комическими репликами снимал напряжение, начинает нервничать. Но принц Хэл отказывается ему сочувствовать.

Оставшись на сцене в одиночестве, Фальстаф размышляет над тем, что такое честь (то же самое раньше делал Хотспер), но приходит к совсем другому выводу. В частности, он говорит:

Может ли честь приставить новую ногу? А руку? Не может. А уврачевать рану? Тоже нет. Что же она такое? Слово.

Акт V, сцена 1, строки 131–134

Следует напомнить, что здесь слово «честь» употребляется не в широком смысле, означающем чувство собственного достоинства, чистоту, честность, прямоту и другие лучшие добродетели человечества. Для Хотсперов всего мира оно означает только воинскую доблесть, славу неизменного победителя и умение смотреть в лицо врага без признаков страха. Вот и все. Это честь кулачного бойца, меткого стрелка с Дикого Запада и (в худшем случае) гангстера.

Именно эту «честь» высмеивает Фальстаф, указывая на ее никчемность. Когда «трусливый» Фальстаф издевается над чувством чести, на первых порах это сбивает с толку, но за прошедшие века ужасы войны выросли настолько, что все больше и больше людей соглашается с его точкой зрения. Похоже, мы уже достигли стадии, когда начинает казаться, что само существование человеческой расы зависит от того, удастся ли превратить такое понимание «чести» просто в слово.

«…То будущее Англии блестяще»

Вустеру не хватает смелости сообщить Хотсперу о предложении амнистии. Он не доверяет королю. Даже если амнистия будет объявлена, ведь род Перси будет жить как на вулкане. Король всегда будет подозревать их, перестанет доверять и рано или поздно найдет способ уничтожить.

Но Хотспер импульсивен, склонен бросаться из крайности в крайность и вполне способен отказаться от насильственных действий ради «почетного» мира.

Поэтому Вустер просит Вернона поддержать его и сказать Хотсперу, что король требует безоговорочной капитуляции, а потому сражение неминуемо. Однако Вустер вынужден добавить, что принц Хэл вызывает Хотспера на поединок.

Хотспер тут же загорается и принимается выспрашивать подробности:

Скажите, как держался он при этом?

Презрительно? Презрительно?

Акт V, сцена 2, строки 49–50

Но его снова ждет разочарование, потому что вызов принца учтив и благороден. Верной хвалит поведение и манеры принца:

И тут мой долг сказать пред целым светом,

Что если он останется в живых,

То будущее Англии блестяще

Наперекор молве и несмотря

На временно обманчивую внешность.

Акт V, сцена 2, строки 66–68

Донельзя раздосадованному Хотсперу остается только одно: еще раз поклясться убить принца.

«Весь этот королевский гардероб…»

Битва при Шрусбери проходила в средневековом стиле, когда король лично возглавлял свою армию. Это было необходимо, так как король служил источником вдохновения для воинов. Когда он скакал вперед с цветом войска, состоявшим из его телохранителей, за ним бросалась остальная армия и добивалась необходимого прорыва.

Но это был большой риск. Смерть короля автоматически означала бы прекращение сражения и победу Перси. Если бы разнеслась весть, что король погиб, его армия сразу же лишилась бы боевого духа.

Поэтому существовал обычай готовить нескольких воинов (как правило, добровольцев), выходивших на поле боя с королевским гербом на латах и, если так можно выразиться, вызывавших огонь на себя. Именно так поступили и в этом случае.

Битва началась с того, что лучники Хотспера повторили обстрел, предпринятый ими в битве при Холмдоне десять месяцев назад. Солдаты короля погибали так же, как в предыдущей битве шотландцы. Однако численное преимущество было на стороне Генриха. Он ввел в бой свежие силы, провел яростную атаку и заставил мятежников отступить.

Шекспир, который не слишком хорошо разбирался в воинской тактике, ограничивается описанием поединков. Все усилия повстанцев, согласно Холиншеду, были направлены на убийство короля; в этом особенно отличился шотландец Дуглас. Шекспир следует за Холиншедом. Дуглас убил троих воинов в доспехах короля, в том числе Уолтера Блента.

Когда мертвый Блент падает к его ногам, Дуглас думает, что сражение выиграно. Но Хотспер, который хорошо знает настоящего короля, разуверяет шотландца. Дуглас, раздосадованный тем, что в битве участвуют двойники короля, пылко восклицает:

Весь этот королевский гардероб

Тогда я перебью поочередно,

Пока не доберусь до самого.

Акт V, сцена 3, строки 26–28

«Я поставил их в самое пекло»

Фальстаф тоже участвует в сражении. Его отряд уничтожен, но сам он не получил и царапины. В действительности он нарочно повел своих солдат в самое пекло битвы, чтобы их там перебили. Он говорит:

Бедные мои оборванцы! Я поставил их в самое пекло.

Акт V, сцена 3, строки 36–37

Этот поступок кажется бессмысленным, если не учесть, что офицеры иногда могли класть жалованье убитых себе в карман, пользуясь неразберихой в статистике потерь. Видимо, это и собирается сделать Фальстаф. Он говорит:

Из ста пятидесяти уцелели только трое, но так искалечены, что теперь им весь век придется протягивать руку у городских ворот.

Акт V, сцена 3, строки 37–39

Это еще более горький комментарий, чем тот, который несколькими строками ранее сделал Фальстаф, увидев труп Уолтера Блента:

Вы ушли с честью.

Акт V, сцена 3, строки 32–33[111]

Похоже, воинская слава состоит в том, что благородные становятся жертвой равнодушной смерти, а простые люди, получив раны, становятся инвалидами и приобретают сомнительную привилегию просить милостыню у тех, кто оставался дома и всеми силами избегал подобной «славы». Адвокаты такой славы вряд ли найдут поддержку у Шекспира, несмотря на то что в его пьесах изредка встречаются выспренние монологи.

«Время ли паясничать?»

Тут на сцене пояляется принц Хэл без меча (видимо, потерянного в жаркой схватке). Он пытается взять у Фальстафа меч или хотя бы пистоль. Но меч Фальстаф не отдает, а в кобуре у него лежит бутылка сухого вина. Принц отнимает у Фальстафа бутылку и нетерпеливо говорит:

Время ли паясничать?

Акт V, сцена 3, строка 55

Фальстаф — всегда Фальстаф, Хотспер — всегда Хотспер, но принц может играть любую роль, соответствующую случаю. На поле боя он — Хотспер, а не Фальстаф.

«Ты весь в крови…»

Хотя настоящему принцу Хэлу в то время было всего шестнадцать, он был на поле боя и дрался храбро. Стрела попала принцу в лицо (к счастью, это была всего лишь царапина), но он отказался уйти в свой шатер, настаивая на том, что рана несерьезна, а его уход может плохо повлиять на солдат.

Шекспир сохраняет и эту рану, и этот ответ. У него рану замечает сам король, нахмурившись, он говорит принцу:

Ты весь в крови, уйди отсюда, Гарри.

Акт V, сцена 4, строка 1

Но принц отказывается:

Не дай Господь, чтоб принц Уэльский мог

С пустой царапиной покинуть поле…

Акт V, сцена 4, строки 10–11

«И ты окажешься подделкой…»

Дуглас, все еще разыскивающий короля, наконец сталкивается с ним, но теперь его терзают сомнения. Осторожно приблизившись, он говорит:

Боюсь, и ты окажешься подделкой,

Хотя ведешь себя ты как король.

Акт V, сцена 4, строки 34–35

Эти две строчки отражают кульминационный момент сражения и — в каком-то смысле — всего царствования Генриха IV. Они имеют не только буквальный, но и переносный смысл: народ боится, что король Генрих — всего лишь подделка, что он не является законным наследником престола, а если так, то его правление не может быть долгим и удачным.

Но Дуглас говорит, что он действует как король и выглядит как король. И действительно, Генрих доказал это, решительно выступив против мятежников и победив их.

Король не отступает перед Дугласом, хотя должен был бы сделать это не только потому, что его жизнь важнее любого рыцарского жеста, но и потому, что Шекспир изображает Генриха стариком, а Дугласа — искусным и практически непобедимым воином.

На самом деле во время битвы при Шрусбери король был достаточно молод, чтобы принимать активное участие в сражении. Согласно Холиншеду (который цитирует рассказы очевидцев, возможно приукрашенные льстецами), он собственноручно убил тридцать шесть человек. Более того, Холиншед указывает, что король действительно сражался с Дугласом и тот выиграл поединок, но короля успели спасти.

Холиншед не указывает имени спасителя; скорее всего, это были телохранители Генриха, которые все вместе бросались на помощь королю, если ему грозила опасность. Естественно, Дуглас был вынужден отступить.

Однако Шекспир начинает готовить развязку пьесы, вводя подробности, которых нет ни у Холиншеда, ни в других источниках. Именно принц Уэльский приходит на помощь королю, видя, что ему грозит смерть; именно принц без труда побеждает могучего Дугласа и обращает его в бегство.

Король поднимается с земли и говорит сыну:

Постой. Передохни. Моею жизнью

Ты дорожишь, как видно, не шутя?

Ты это доказал сейчас на деле.

Акт V, сцена 4, строки 47–49

Этими словами король извиняется за картину, которую он нарисовал раньше (принц сражается против собственного отца на стороне Перси). Принц показывает, что ничто человеческое ему не чуждо, и пользуется случаем, чтобы слегка пристыдить отца:

Вы разве сомневались? До чего

Меня оклеветали! Говорили,

Что будто бы я смерти вам желал.

Вы видели, какая это правда?

Когда б я Дугласу не помешал,

Он устранил бы вас без всяких ядов,

И сын — подлец остался б без пятна.

Акт V, сцена 4, строки 50–53

«…Блеск мой перейдет к тебе»

Теперь осталось только одно. Два Гарри, Хотспер и принц, должны встретиться на поле боя. Каждый поклялся убить другого.

Они действительно встречаются, обмениваются формальными вызовами и приступают к дуэли, к которой их неумолимо вел весь ход пьесы. Присутствующий при этом Фальстаф подбадривает принца криками; получается, что хотсперовская ипостась принца сражается с Хотспером, а фальстафовская ипостась наблюдает за этим поединком со стороны.

Как и следовало ожидать, единоборство заканчивается победой принца. Но Хотспер, даже сраженный, до конца остается верен себе. Он говорит:

Мне легче перенесть утрату жизни,

Чем то, что блеск мой перейдет к тебе.

Акт V, сцена 4, строки 77-78

Хотспер считает, что честь (она же слава) переходит от побежденного к победителю. Согласно этой логике, победитель титульного боксерского матча становится чемпионом мира в тяжелом весе даже в том случае, если он выиграл всего один этот бой, а проигравший победил ранее дюжину соперников. Иными словами, Хотспер оплакивает не потерю жизни, а потерю звания чемпиона.

Но этого мало. Чемпионом стал именно «мечещитный принц Уэльский». Поворот на сто восемьдесят градусов завершился.

«Прощай, покойся с миром, бедный Джек»

Во время поединка принца и Хотспера входит Дуглас и бросается на Фальстафа. У того только один выход: упасть и притвориться мертвым.

Принц Хэл, отойдя от тела Хотспера, спотыкается о тело Фальстафа и скорбно говорит:

Как, старый друг! И эти телеса

Спасти крупицы жизни не сумели?

Прощай, покойся с миром, бедный Джек.

Есть люди много лучше, смерть которых

Я легче перенес бы, чем твою.

Акт V, сцена 4, строки 101–103

С точки зрения драматургии было бы лучше, если бы Фальстаф действительно умер. Это символизировало бы конец веселой и беззаботной жизни принца Хэла. Прощаясь с Фальстафом, принц прощался бы со своей юностью и с тех пор до конца жизни был бы вынужден играть роль Хотспера.

А может быть, и нет. Принц Хэл — во всяком случае, тот принц, портрет которого написал Шекспир, — не сумел до конца стать Хотспером даже на пике своей карьеры короля-героя. Он никогда не считал воинскую славу неивысшей ценностью и всегда оставался человечным и гармоничным.

«…Добрый час по шрусберийским башенным часам»

Далее следует символическая сцена. Как только принц уходит, Фальстаф осторожно поднимается, замечает труп Хотспера, наносит ему удар, а затем бесстыдно волочит тело, требуя награду за то, что он убил главного бунтовщика.

Он сталкивается с двумя принцами, Хэлом и Джоном Ланкастерским, которые с изумлением смотрят на воскресшего Фальстафа.

Хэл протестует, заявляя, что это он убил Хотспера, но Фальстаф упорно настаивает на своем: он и Перси упали и лежали бездыханными после поединков с Дугласом и принцем соответственно:

…но потом мы оба вскочили в одну и ту же минуту и дрались еще добрый час по шрусберийским башенным часам.

Акт V, сцена 4, строки 145–146

Принца Хэла, как всегда, забавляет выходка Фальстафа, но потом он машет рукой. В конце концов, Хэл не так честолюбив, как Хотспер; кроме того, ему хочется увидеть, чем закончится очередная проделка старого толстяка. К тому же в официальной истории нет указаний на то, что Хотспера сразил именно Хэл.

Хотспер действительно был убит в сражении при Шрусбери 21 июля 1403 г., но он погиб от руки неизвестного воина. Оснований считать, что его победил именно принц Уэльский, нет. Даже Холиншед не утверждает, что Хотспера убил Хэл. Шекспир делает это для усиления драматизма, но у него принц не предпринимает усилий, чтобы запечатлеть свой подвиг в памяти потомков. Именно этим и объясняется отсутствие исторических свидетельств.

Фальстаф уходит со сцены, таща на спине труп Хотспера. Больше он в пьесе не появляется. Две ипостаси Хэла наконец встретились и соединились физически так же, как они духовно соединились в самом Хэле (это нам еще предстоит узнать).

«С победою тебя!»

Гибель Хотспера означает конец битвы. Как только эта весть распространяется, мятежники, потеряв уверенность в своих силах, спасаются бегством. Принц говорит:

Трубят отбой. С победою тебя!

Акт V, сцена 4, строка 157

Вустер и Верной взяты в плен; их тут же ведут на казнь. (В действительности их казнили через два дня после битвы.) Дуглас пытался ускакать с поля боя, но упал с лошади, сильно расшибся и был взят в плен. Но Дуглас был скоттом, а не предателем англичанином, поэтому его отпустили, не взяв выкупа.

Это был дальновидный дипломатический ход. Хотспер освободил шотландских пленников с условием, что они будут сражаться на его стороне, а король освободил Дугласа в обмен на обещание соблюдать нейтралитет и убедить других скоттов, находившихся под его влиянием, сделать то же самое.

Сражение выиграно, но с мятежом еще не покончено. Сам король говорит об этом в финале пьесы:

Ты, Джон, и вы, лорд Уэстморленд, направьтесь

В Йорк, где граф Нортумберленд и Скруп

Готовят, я слыхал, сопротивленье.

А я и Гарри двинемся в Уэльс

На усмиренье Глендаура и Марча.

Акт V, сцена 5, строки 35–40

Так что пьеса закончилась только в одном смысле: завершилось противостояние Хэла и Хотспера. Продолжение захватывающей сказки следует незамедлительно: перед нами следующая пьеса цикла, «Генрих IV» (часть вторая).

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.