Азимов Айзек. Путеводитель по Шекспиру. Греческие, римские и итальянские пьесы. (Продолжение III).

Глава 21. «Двенадцатая ночь, или Что угодно»

Двенадцатая ночь — это двенадцатый день после Рождества, то есть 6 января. В этот день по традиции празднуют поклонение волхвов младенцу Иисусу, то есть первое явление Иисуса неиудеям. Этот день также называется Епифанией — от греческого слова, означающего «явление».

В Библии не говорится, в какой именно день или через сколько дней после рождения Иисуса к нему пришли волхвы. Тем не менее 6 января в Средние века давало людям возможность закончить двенадцатидневные праздники, следовавшие за Рождеством (отсюда название известного гимна «Двенадцать дней Рождества»).

В каком-то смысле Двенадцатая ночь была не только финалом, но и апогеем праздничного цикла. Похоже, что в связи с этим гильдия юристов в 1600 г. заказала Шекспиру веселую пьесу для празднования Двенадцатой ночи 1601 г. Драматург написал ее и назвал «Двенадцатая ночь» просто в честь этого случая, а не потому, что этот праздник имеет какое-то отношение к сюжету.

Пьеса стала третьей из веселых комедий Шекспира, написанных на рубеже веков; видимо, автор считал их пустячками, написанными только для развлечения. Об этом говорят сами их названия: «Много шума из ничего» и «Как вам это понравится». Даже у этой третьей пьесы, обычно называемой «Двенадцатой ночью», есть подзаголовок (возможно, более красноречиво выражающий подлинные чувства самого Шекспира) — «Что угодно».

Это последняя настоящая комедия Шекспира. Тени сгущались, и в течение десяти лет он писал только мрачные трагедии и горькие нетрагедии (которые вряд ли можно назвать комедиями). Невольно приходит в голову, что мировоззрение Шекспира после «Двенадцатой ночи» изменилось под влиянием казни Эссекса (см. в гл. 4: «Тьфу, тьфу на нее!»).

«…Пища для любви!»

Действие пьесы происходит в Иллирии.

На сегодняшней географической карте Иллирия — это прибрежная полоса современного государства Хорватия, занимающая весь восточный берег Адриатического моря напротив Италии. Эта местность никогда не играла важной роли в древних цивилизациях, хотя в IV в. н. э. принадлежала римским императорам: Клавдию II, Аврелиану, Диоклетиану и Константину I.

В VII в. Иллирию захватили вторгшиеся славяне, а в XIV в. она оказалась под игом Оттоманской Порты. Во времена Шекспира та территория, которая когда-то была Иллирией, а потом стала Сербией, все еще находилась в руках турок. Однако часть побережья Адриатики принадлежала Венеции и по культуре была итальянской.

Но не следует придавать географии чересчур большое значение. Шекспировская Иллирия (как богемское побережье моря в «Зимней сказке» и Арденнский лес в «Как вам это понравится») существуют только в воображении драматурга.

Первые слова в пьесе произносит герцог Иллирии. Этот молодой человек, страдающий от любовной тоски, говорит:

О музыка, ты пища для любви!
Играйте же, любовь мою насытьте,
И пусть желанье, утомясь, умрет!

      Акт I, сцена 1, строки 1—3 (перевод Э. Липецкой)

Имя герцога Орсино; это производное от латинского слова, означающего «медведь», и совершенно не подходит утонченному, рафинированному герцогу. Однако во время написания пьесы королева Елизавета I Английская ожидала визита итальянского гостя дона Вирджинио Орсино, герцога Браччано (города, расположенного в 20 милях (32 км) к северо-западу от Рима). Возможно, Шекспир решил воспользоваться этим именем, желая сделать приятное высокому гостю.

«…Свора жадных псов»

Выясняется, что герцог безнадежно влюблен в юную графиню Оливию и ничто не может вывести его из меланхолии. Когда ему предлагают поохотиться на оленя, Орсино грустно играет словами, говоря:

А герцог твой в оленя превратился,
И с той поры, как свора жадных псов,
Его грызут желанья…

      Акт I, сцена 1, строки 22—24

Это ссылка на миф об Актеоне (см. в гл. 13: «…Как с Актеоном было»), которого превратила в оленя разгневанная Диана, после чего его загрызли собственные гончие.

«…Как Арион»

Тем временем на иллирийское побережье высаживается молодая девушка по имени Виола. Ее сопровождают капитан корабля и матросы. Они потерпели кораблекрушение, во время которого исчез брат-близнец Виолы.

Виола скорбит по погибшему Себастьяну, но капитан говорит, что ее брат

Себя к плывущей мачте привязал
И, оседлав ее, поплыл по морю,
Как на спине дельфина — Арион.
Я это видел сам.

      Акт I, сцена 2, строки 14—17

Арион — персонаж греческого мифа. Он был придворным музыкантом у тирана Коринфа Периандра, жившего около 600 г. до н. э. Арион отправился на Сицилию, чтобы принять участие в конкурсе музыкантов, одержал там победу, получил первый приз и множество ценных подарков.

На обратном пути в Коринф матросы решили убить Ариона и забрать его подарки. Он попросил разрешения сыграть в последний раз, затем прыгнул в море, а корабль уплыл.

Однако музыка привлекла стаю дельфинов. Арион забрался на спину одного из них и попал в Коринф раньше, чем туда добралась галера с гребцами. Когда прибыл корабль, Периандр приказал казнить матросов.

 

«Вы евнух…»

Эта новость утешает Виолу, но ей нужно решить, что делать дальше. Девушке без спутников могла угрожать опасность, и Шекспир вновь прибегает к своему излюбленному приему: Виола переодевается в мужское платье и решает наняться на службу к герцогу Орсино. Капитан одобряет ее решение и говорит:

Вы евнух, я немой…

      Акт I, сцена 2, строка 62

Это реалистический штрих в фантастической комедии. В реальной жизни переодетая девушка тут же выдала бы себя гладкими щеками, высоким голосом и манерой поведения. Однако все это соответствует внешности евнуха.

Евнухи часто встречались на Востоке, но иногда и на Западе; например, в Италии их высоко ценили за певческий голос. Евнухи и пели в придворном папском хоре вплоть до XIX в. Однако, если бы Виола выдала себя за евнуха, она не смогла бы сыграть романтическую роль, которая ей отведена в пьесе, поэтому вариант с евнухом и немым тут же отвергается и в пьесе больше ни разу не возникает.

«…Родились под созвездием Тельца!»

Следующая сцена происходит в доме Оливии, жестокосердного предмета страсти Орсино.

В доме поселился дядюшка Оливии, сэр Тоби Белч, который живет за счет племянницы и всех, кому он сумел заморочить голову. Имя Тоби — уменьшительное от Тобиас, а фамилия Белч («отрыжка») свидетельствует об его не слишком изящных манерах. Его сопровождают камеристка Оливии Мария и сэр Эндрю Эгьючик. Фамилия последнего (Aguecheek) составлена из двух английских слов: ague («озноб») и cheek («щека») — и намекает на то, что у ее обладателя постоянно дрожит щека — правда, не столько от озноба, сколько от страха. Этот персонаж находится здесь, потому что сэр Тоби поощряет ухаживания бедняги за Оливией, а тем временем живет за его счет.

Тоби беспощадно высмеивает сэра Эндрю, но простак все принимает за чистую монету. Так, когда Эндрю хвастается своим умением танцевать, Тоби просит его выкинуть какое-нибудь коленце, говоря:

Что еще нам остается делать? Мы же родились под созвездием Тельца!

Акт I, сцена 3, строки 134—135

Это ссылка на знак зодиака, которые широко использовались лженаукой астрологией. В зодиак, опоясывающий небо, входят двенадцать знаков (то есть созвездий), и Солнце проводит в каждом знаке месяц.

Видимо, сэр Тоби и сэр Эндрю родились в одном месяце (с 20 апреля по 21 мая), когда солнце находится в знаке Тельца; иными словами, оба родились под созвездием Тельца. Каждому знаку соответствует множество значений, в том числе способность управлять определенной частью тела. Когда Эндрю говорит, что Телец управляет грудью и сердцем, Тоби отвечает:

Нет, сударь, это который ноги и бедра. А ну-ка, покажи свои коленца.

Акт I, сцена 3, строки 137—138

Конечно, если Телец отвечает за ноги и бедра, то рожденные под этим знаком должны быть искусными танцорами.

«Недаром Квинапал изрек…»

Кроме того, в доме Оливии живет шут Фесте, его имя напоминает итальянское слово «праздник», намекая на то, что пьеса написана по случаю праздника.

Шут где-то пропадал, и Мария предупреждает, что хозяйка не в духе. Фесте, которому нужно как-то задобрить Оливию, задумчиво бормочет себе под нос:

Недаром Квинапал изрек: «Умный дурак лучше, чем глупый остряк».

Акт I, сцена 5, строки 34—35

Имя Квинапал бесполезно искать в справочниках: оно вымышленное. Видимо, шут получил какое-то образование и использует псевдонаучный жаргон. (Возможно, это сделано в угоду вкусам юристов, которые заказали пьесу.)

«…Этого пустоголового мерзавца»

Шуту удается рассмешить Оливию и заслужить ее прощение, но на одного из приближенных графини его шутки не действуют. Это Мальволио (имя которого означает «желающий зла» и является антонимом имени Бенволио из «Ромео и Джульетты», см. в гл. 17: «Сюда, Бенволио…»), спесивый дворецкий и управляющий графини.

Мальволио чопорен, высокомерен, лишен чувства юмора и легко выходит из себя. Остроты шута не смешат, а оскорбляют его. Он говорит:

Не могу понять, как ваша милость терпит этого пустоголового мерзавца.

Акт I, сцена 5, строки 82—83

В изображении Шекспира Мальволио выглядит как пуританин; позже в тексте пьесы действительно встречается это слово.

Протестантская Реформация, которая началась в Англии при Генрихе, при Елизавете I закончилась типично английским компромиссом. Однако некоторые протестанты были недовольны этим компромиссом и требовали, чтобы англиканская церковь полностью очистилась от признаков католицизма.

Эти сторонники «очищения», которых прозвали пуританами (от английского pure — «чистый»), во время правления Елизаветы набирали все большую силу, однако королева отказывалась идти на уступки им даже тогда, когда пуритане получили большинство в парламенте.

Пуритане были очень высокого мнения о себе и очень низкого о тех, кто не соглашался с ними. Они с пеной у рта осуждали как серьезные преступления, так и мелкие человеческие прегрешения. Они тратили время на борьбу с пустяками и мешали тем, кто хотел бороться с подлинными пороками общества. Самодовольство этих людей приводило к тому, что все радовались, когда пуританин оказывался грешником, и обвиняли их в ханжестве и лицемерии.

Действительно, ответная реплика Оливии на жалобу Мальволио отражает распространенное отношение к пуританам. Графиня говорит:

Мальволио, у вас больное самолюбие: оно не переваривает шуток.

Акт I, сцена 5, строки 90—91

Шекспир, как профессиональный драматург и актер, имел значительные претензии к пуританам, которые доказывали, что театр — прибежище греха и порока и приучает людей к праздности. Будь их воля, пуритане закрыли бы все театры, поэтому Шекспир изображает их крайне недоброжелательно.

«…Себастьяном из Мессалина…»

Виола поступила на службу к герцогу под именем Цезарио и полюбила Орсино с первого взгляда. Орсино, которому «юноша» нравится, отправляет его с посланием к Оливии.

Виола/Цезарио выполняет поручение, но не слишком успешно; однако «юноша» производит сильное впечатление на Оливию, и она начинает оказывать ему знаки внимания. Естественно, Виоле/Цезарио эти знаки кажутся отвратительными.

Тем временем выясняется, что брат-близнец Виолы Себастьян не погиб. Он привязал себя к мачте, а впоследствии его подобрал другой корабль, капитан которого, Антонио, проникся сильным чувством к молодому человеку. Это чувство носит еще более гомосексуальный характер, чем чувство другого Антонио (из «Венецианского купца») к Бассанио, и выражено более отчетливо.

Как только оба оказываются в Иллирии, Себастьян отрекается от псевдонима (почему он прибег к нему, неизвестно) и называет свое настоящее имя:

Знайте, Антонио, что, хотя я назвался Родриго, зовут меня Себастьяном. Отец мой был тем самым Себастьяном из Мессалина, о котором, как мне кажется, вы наслышаны.

Акт II, сцена 1, строки 16—19

Искать Мессалин (Messaline) на карте не имеет смысла; такого города нет. Либо Шекспир просто придумал это название, либо (что более вероятно) оно возникло в результате типографской ошибки. Впрочем, все это мелочи, практически не имеющие значения.

Если мы имеем дело с опечаткой, то есть два города, которые мог иметь в виду Шекспир. Либо это Мессена (Messene), греческий город на юго-западе Пелопоннеса, примерно в 360 милях (520 км) к юго-востоку от Иллирии, либо Мессина (Messina), город на острове Сицилия, расположенный примерно на таком же расстоянии к юго-западу, место действия пьесы «Много шума из ничего» (см. в гл. 19: «…Герцог Арагонский…»).

Себастьян расстается с Антонио, потому что юношу притягивает дворец Орсино, где живет его сестра (хотя сам Себастьян об этом не знает). Находиться в городе Антонио опасно, потому что герцог настроен к нему враждебно, однако Антонио все же следует за Себастьяном.

«…Из четырех стихий»

Третья сцена второго акта вновь происходит в доме Оливии. Время позднее, но сэр Тоби и его друзья никак не угомонятся. Сэр Тоби убеждает глупого сэра Эндрю псевдонаучными аргументами:

Ведь говорят же, что наша жизнь состоит из четырех стихий.

Акт II, сцена 3, строки 9—10

[В оригинале: «...из четырех элементов». — Е.К.] Древнегреческие философы пытались найти первичную материю («элемент»), из которой состоит мир. Разные философы называли разные материи; наконец, Эмпедокл из Акраганта около 450 г. до н. э. предположил, что корней всех вещей четыре (земля, вода, воздух и огонь) и что мир создан из них. Спустя век Аристотель принял эту точку зрения, после чего ее использовало человечество две тысячи лет.

Этот взгляд начал выходить из моды лишь через полвека после смерти Шекспира; мы до сегодняшнего дня пользуемся выражением «разгул стихий», когда говорим об океанском шторме, сопровождающемся сильным ветром и высокими волнами.

Тем временем приходит Мальволио и бранит гуляк за шум. Сэр Тоби отвечает ему насмешливо, но довольно миролюбиво, как обычно поступают все пьяницы, имея дело с людьми, уверенными в своей правоте:

Думаешь, если ты святой, так на свете больше не будет ни пирогов, ни хмельного пива?

Акт II, сцена 3, строки 114—115

После этого Мальволио уходит, и Мария говорит сэру Тоби:

Понимаете, сударь, он иногда смахивает на пуританина.

      Акт II, сцена 3, строка 140

«…Пентезилея»

Мария говорит, что главная черта Мальволио — чудовищная гордость, и предлагает сыграть на этом. Она подделает почерк Оливии и подбросит письмо Мальволио; пусть мерзкий святоша решит, что хозяйка влюбилась в него. Мария уверена, что тогда ему не поздоровится.

Сэр Тоби чрезвычайно доволен. Когда Мария уходит, он говорит ей вслед:

Спокойной ночи, Пентезилея.

      Акт II, сцена 3, строка 177

Согласно греческому мифу, Пентезилеей (Пенфесилеей) звали царицу амазонок. Согласно одной из легенд, она была младшей сестрой Ипполиты, на которой женился Тесей (см. в гл. 2: «Прекрасная Ипполита…»). Именно Пентезилея убила Ипполиту во время карательного похода против Тесея; впоследствии она присоединилась к троянцам, воевавшим с греками, и была убита Ахиллом.

Ясно, что амазонка должна быть женщиной крупной и мускулистой; видимо, такой и была Пентезилея, если она дерзнула сразиться с самим Ахиллом. Однако из разных эпизодов пьесы явствует, что Мария маленькая и хрупкая, так что слова сэра Тоби — всего лишь шутка.

«…От печали черной»

Герцог Орсино, собираясь вновь послать Виолу/Цезарио к Оливии, беседует с «юношей» о любви. Виола/Цезарио грустно говорит о своем чувстве к Орсино, делая вид, что описывает несчастную любовь своей сестры:

Она молчала о своей любви,
Но тайна эта, словно червь в бутоне,
Румянец на ее щеках точила.
Безмолвно тая от печали черной,
Как статуя Терпения застыв,
Она своим страданьям улыбалась.

      Акт II, сцена 4, строки 111—116

[В оригинале: «...от зеленой и желтой меланхолии...» — Е.К.] Здесь бегло упоминается учение о четырех телесных соках, впервые выдвинутое греческими врачами школы знаменитого Гиппократа из Коса (около V в. до н. э.).

Они считали, что в теле есть четыре телесных сока, или «гумора» (humors): лимфа, или флегма, кровь (по-латыни sanguis), желчь (по-гречески choie) и черная желчь (по-гречески melanchole).

Желчь — это выделение печени, представляющее собой зеленовато-желтую жидкость. При застое она темнеет и становится почти черной; этим вызвано ее разделение на собственно желчь и черную желчь.

Греческие врачи выдвинули гипотезу, что разница темпераментов или характера (humor — во времена Шекспира синоним слов «темперамент» и «характер») объясняется преобладанием одного вида телесного сока. Отсюда следовало, что существуют флегматики, сангвиники, холерики и меланхолики.

Выражение «зеленая и желтая меланхолия» указывает на то, что Шекспир (в отличие от сторонников Гиппократа) считал причиной меланхолии преобладание обычной, а не черной желчи.

«…Медвежьей травлей»

Заговор против Мальволио, созревший в доме Оливии, набирает силу. Появляется новое действующее лицо, Фабиан. Это слуга Оливии, тоже недолюбливающий Мальволио. Он говорит:

Вы же знаете, что я занимался медвежьей травлей, и с тех пор госпожа меня не жалует.

Акт II, сцена 5, строки 6—7

При медвежьей травле животное привязывали к столбу и иногда надевали на него намордник. Потом на него натравливали собак, наблюдая за тем, как обезумевшего медведя подвергают мучительной смерти. Как правило, при этом погибало несколько собак. При Елизавете I эта «забава» была очень популярной; в 1575 г. в присутствии королевы затравили тринадцать медведей. Окончательно это любимое английское «развлечение» запретили лишь в 1835 г.

Видимо, Фабиан организовал такую травлю, Мальволио пожаловался Оливии, сыграв на струнах ее нежного сердца, и графиня рассердилась на слугу.

Надо отдать должное пуританам: они боролись за запрещение медвежьей травли. (Однако находились циники, утверждавшие, что пуритане добивались запрещения травли не из-за того, что истязали медведей, а потому, что это доставляло удовольствие зрителям.)

«Иезавель…»

Мальволио попадает в ловушку. Заговорщики подбрасывают письмо на дорожку в саду, прячутся за деревом и следят за жертвой. Самодовольный дворецкий мечтает о браке с Оливией и начинает корчить из себя знатного вельможу. Сэр Тоби задыхается от негодования, а сэр Эндрю, подражая ему, восклицает:

Вот Иезавель бесстыжий!

      Акт II, сцена 5, строка 41

Иезавель — царица Израиля, поклонявшаяся идолам, жена нечестивого царя Ахава. Когда ее сын (наследник Ахава) был убит мятежным военачальником Ииуем, она встретила убийцу в своем дворце так, как подобает царице. Перед смертью она нарядилась и начала издеваться над Ииуем, напомнив ему о неудачной попытке прошлого мятежа, когда был убит Ахав. Вот как об этом говорится в Четвертой книге Царств (9: 30—31): «И прибыл Ииуй в Изреель. Иезавель же, получив весть, нарумянила лицо свое, и украсила голову свою, и глядела в окно. Когда Ииуй вошел в ворота, она сказала: мир ли Замврию, убийце государя своего?»

Конечно, глупый сэр Эндрю неправильно пользуется этим словом, путая его род. Мужчину (даже бесстыжего) вряд ли можно назвать Иезавель; эта фраза была рассчитана на то, чтобы вызвать смех у публики.

«…Печать с головой Лукреции»

Наконец Мальволио замечает письмо, поднимает его и рассматривает. Почерк напоминает почерк Оливии, а на сложенном письме ее печать. Мальволио описывает эту печать:

И печать с головой Лукреции: она всегда пользуется этой печаткой.

Акт II, сцена 5, строки 94—95

Знатная особа всегда пользовалась особой печаткой (иногда выгравированной на камне кольца), ставя ее оттиск на воске, скреплявшем письмо. Такой оттиск помогал установить автора письма и предохранял от подделки. В качестве печати Оливия использует изображение римской матроны Лукреции, о которой шесть-семь лет назад Шекспир написал эпическую поэму «Лукреция» (см. в гл. 9: «На взор невинный Лукреции…»). Конечно, Мария воспользовалась печатью своей хозяйки.

«От Софи…»

Мальволио трактует письмо именно так, как ему подсказывает самолюбие. В письме содержится совет делать то, что (как хорошо известно Марии) больше всего ненавистно Оливии. Ему велено постоянно улыбаться, выглядеть более хмурым и надменным, чем обычно, рассуждать о политике, демонстрировать странные повадки и носить желтые чулки, подвязанные крест-накрест. Дворецкий клянется выполнить все указания, а когда он уходит, Фабиан, чуть живой от борьбы со смехом, говорит:

Такое представление я не променял бы на пенсию в тысячу золотых от самого персидского шаха\

Акт II, сцена 5, строки 181—182

[В оригинале: «...от самого Софи». — Е.К.] «Софи» в Англии называли персидского шаха. В 1599 г., незадолго до написания «Двенадцатой ночи», сэр Энтони Шерли получил от персидского шаха щедрое вознаграждение за помощь в реорганизации персидской армии. Таким образом, реплика Фабиана является откликом на реальные события. А сэр Тоби так доволен розыгрышем Марии, что готов следовать

…за таким остроумнейшим дьяволенком хоть в самый Тартар!

Акт II, сцена 5, строки 207—208

Тартар — это нижний уровень Аида, где души злодеев подвергают пыткам за их грехи (см. в гл. 1: «Таких и сам Тантал не ведал бед»).

«Крессида-то была попрошайкой»

Виола/Цезарио вновь приходит к Оливии, чтобы похлопотать за герцога. Она обменивается остротами с шутом и дает ему монету. Шут высокопарно просит еще одну:

Я с охотой сыграл бы Пандара Фригийского, чтобы заполучить Крессиду для этого Троила.

Акт III, сцена 1, строки 52—53

Здесь упоминается знаменитая легенда, на сюжет которой Шекспир вскоре напишет пьесу «Троил и Крессида». Виола/Цезарио понимает намек и удовлетворяет просьбу. Шут тут же поясняет свою реплику:

Крессида-то была попрошайкой.

      Акт III, сцена 1, строка 56

В более позднем продолжении средневековой легенды рассказывается, как Крессида была наказана за измену Троилу. Она заболела проказой и стала нищей. Шекспир не использовал это продолжение в своей пьесе (см. в гл. 4: «Завтра я встречусь с тобой…»), но эта строчка доказывает, что драматург был знаком с ним.

«…Чем музыкою сфер»

Во время второй встречи Оливия держится намного свободнее. Когда Виола/Цезарио заговаривает о герцоге, она отвечает:

Я просила
Мне никогда о нем не говорить.
Вот если б вы хотели рассказать,
Что кое-кто другой по мне томится,
Вы больше усладили бы мой слух,
Чем музыкою сфер.

      Акт III, сцена I, строки 109—112

Шекспир вновь упоминает учение Пифагора о «музыке сфер» (см. в гл. 8: «…Музыки небесных сфер?»). Когда до Виолы/Цезарио доходит, что Оливия говорит о ней, девушке остается только одно: обратиться в бегство.

«…На бороде у голландца»

Однако любовь Оливии к Виоле/Цезарио не остается незамеченной. Глупый сэр Эндрю не так глуп, чтобы не обратить на это внимание; обиженный поклонник решает, что его усилия тщетны, и собирается уехать.

Тоби и Фабиан, не желающие отпускать жирного гуся, отговаривают сэра Эндрю от единственного принятого им в пьесе разумного решения. Они уверяют беднягу, что Оливия хочет таким образом пробудить в нем ревность и что сэра Эндрю губит его робость. Сэр Тоби говорит:

Вы… удалились от солнца благоволения графини и теперь плывете на север ее немилости, где повиснете, как сосулька на бороде у голландца. Впрочем, вы можете исправить эту ошибку, если представите похвальное доказательство своей отваги или политичности.

Акт III, сцена 2, строки 26—30

«Плавание на север немилости» дамы — прозрачный намек на ее растущую холодность. Однако эта метафора родилась в результате реального события. В 1594—1597 гг. была предпринята самая впечатляющая в истории человечества (на тот период) попытка изучить арктические регионы. Отправившись на северо-восток, голландский исследователь Виллем Баренц в 1596 г. открыл остров Шпицберген и изучил прибрежные районы большого острова Новая Земля. Зиму 1596/97 г. он провел в Арктике, став первым европейцем, которому удалось сделать это. Баренц умер в 1597 г. на обратном пути из Арктики [похоронен на Новой Земле. — Е.К.]; в память о нем часть Северного Ледовитого океана между Шпицбергеном и Новой Землей назвали Баренцевым морем. Сомневаться не приходится: говоря «о сосульке на бороде голландца», сэр Тоби имеет в виду именно Баренца.

«…Быть браунистом…»

Пытаясь сделать выбор между отвагой и политичностью, сэр Эндрю (одинаково несведущий и в том и в другом) выбирает отвагу, как нечто более мужественное. Он говорит:

По мне, уж лучше быть браунистом, чем политиком.

Акт III, сцена 2, строки 32—33

Это еще один выпад в адрес пуритан. Браунистами называли последователей Роберта Брауна, который был таким истым пуританином, что порвал с англиканской церковью, в 1580 г. основал независимую церковь и в 1582 г. был выслан в Голландию.

Браунисты сыграли важную роль в истории Америки. Некоторые из них, отправившись в ссылку вместе со своим руководителем, поняли, что не смогут оставаться в Голландии англичанами, и решили основать колонию в Новом Свете. В 1620 г., через четыре года после смерти Шекспира, они поплыли на запад, высадились в Плимуте и завоевали уважение в Америке как «братья-пилигримы».

«…С уэрскую кровать…»

Сэр Тоби, довольный решением сэра Эндрю проявить отвагу, коварно предлагает ему вызвать Виолу/Цезарио на поединок. Он подговаривает простофилю послать сопернику вызов:

Навороти столько несуразиц, сколько уместится на листе бумаги шириной с уэрскую кровать в Англии.

Акт III, сцена 2, строки 47—49

Уэр — торговый город примерно в 20 милях (32 км) к северу от Лондона, во времена Шекспира прославившийся своей огромной кроватью шириной в 11 футов (3,35 м), в которой якобы могло спать двенадцать человек разом. Эту кровать время от времени выставляли в разных постоялых дворах Уэра, пока в 1931 г. ее не купил лондонский Музей Виктории и Альберта.

«…С добавлением Индий»

Новый розыгрыш едва начался, а старый (с Мальволио) уже достиг апогея. Входит Мария и говорит, что Мальволио выполнил все требования, изложенные в письме, — от желтых чулок, подвязанных крест-накрест, до постоянной улыбки:

Он… так улыбается, что теперь на его физиономии больше борозд, чем на новой карте с добавлением Индий.

Акт III, сцена 2, строки 78—80

Моряки были заинтересованы в том, чтобы на географической карте были обозначены локсодромии — линии, указывающие кратчайшее расстояние от одной точки до другой. На глобусе такая линия была бы спиральной кривой, уходящей на север или юг.

В 1586 г. фламандский картограф Герард ван Кремер (более известный как Меркатор; это латинизированная форма его фамилии) составил такую карту мира, на которой локсодромии были прямыми. На навигационные карты, составленные по способу Меркатора, было легко наносить локсодромии, поэтому многие из них были буквально испещрены перекрещивавшимися линиями.

Исследования, проведенные в XVI в., привели к более детальному изучению «Индий» (то есть Северной и Южной Америк), и ко времени написания «Двенадцатой ночи» была напечатана новая большая карта с многочисленными локсодромиями, изображавшая Новый Свет более точно и подробно, чем когда-либо раньше. Именно ее имеет в виду Мария, когда говорит о «карте с добавлением Индий».

«Но я тут ни при чем, так повелели небеса…»

Мария говорит Оливии, что Мальволио не в своем уме. Когда дворецкий появляется на сцене, странно одетый и многозначительно цитирующий отрывки из письма, сбитая с толку Оливия решает, что он действительно помешался.

Мальволио же настолько погружен в иллюзии, что воспринимает все как подтверждение любви Оливии; однако в разгар триумфа он вспоминает о набожности и говорит:

Но я тут ни при чем, так повелели небеса, и небесам я шлю свою благодарность.

Акт III, сцена 4, строки 87—88

[В оригинале: «...так повелел Юпитер...» — Е.К.] Эта реплика явно высмеивает ханжество пуритан; не приходится сомневаться, что у Шекспира Мальволио говорил «Бог», «Господь» или «Всемогущий». Однако позднее, когда влияние пуритан значительно возросло, они запретили упоминать со сцены слово «Бог», и по смехотворному требованию цензуры «Бога» пришлось заменить «Юпитером».

«Целый легион…»

Пришедший сэр Тоби делает вид, что он очень встревожен состоянием Мальволио, и говорит:

Даже если им все черти завладели, пусть хоть целый легион дьяволов, — все равно я должен с ним поговорить.

Акт III, сцена 4, строки 89—92

Эта ссылка на один из многочисленных примеров изгнания бесов, которые приводятся в Новом Завете. Когда Иисус спрашивает «нечистого духа», овладевшего человеком, как его зовут, тот отвечает: «…легион имя мое, потому что нас много» (Мк., 5: 9).

«…Как василиски»

Тоби дразнит Мальволио, называя его сумасшедшим, а когда дворецкий выходит из себя, запирает его в темный чулан, собираясь продолжить розыгрыш.

Тем временем развивается шутка с сэром Эндрю и Виолой/Цезарио. Сэр Эндрю пишет противнику тщательно составленное, но явно трусливое письмо. Сэр Тоби берет его, однако не доставляет адресату. Он собирается передать вызов на словах, безбожно преувеличив задиристость сэра Эндрю. То же самое он расскажет сэру Эндрю о безудержном гневе Виолы/Цезарио. Он говорит:

Они оба до того перетрусят, что прикончат друг друга взглядами, как василиски.

Акт III, сцена 4, строки 203—204

Василиск — сказочная змея, которая якобы способна убить одним взглядом (см. в гл. 6: «…Взгляд василиска?»).

«…Погрузиться в Лету»

Затем начинается путаница, очень похожая на путаницу в «Комедии ошибок», но усложненная разницей полов близнецов.

Антонио (капитан, подружившийся с Себастьяном) дает юноше свой кошелек и незаметно идет следом, собираясь прийти к нему на помощь в случае необходимости.

Тем временем Виолу/Цезарио, направляющуюся на новую встречу с Оливией, подстерегает сэр Тоби и передает ей вызов сэра Эндрю. Испуганная Виола/Цезарио обнаруживает, что ей предстоит поединок с не менее испуганным сэром Эндрю, но тут ей на помощь приходит Антонио.

Приняв Виолу/Цезарио за Себастьяна, он готов начать бой не на жизнь, а на смерть, но тут появляются приставы герцога и арестовывают Антонио по обвинению в пиратстве. Антонио вынужден попросить у Виолы/Цезарио вернуть кошелек, поскольку, заплатив штраф, он спасает себе жизнь. Конечно, Виола/Цезарио ничего не знает о деньгах; Антонио, потрясенного кажущимся вероломством и испорченностью юноши, уводят прочь.

Но Себастьяна тоже ждет потрясение. Оливия встречает его, принимает за Виолу/Цезарио и говорит о своей любви. Очарованный красотой графини, Себастьян отвечает:

Я обезумел иль мне снится сон?
К тебе моленье, Лета, возношу:
Коль это сон, продли его, прошу.

      Акт IV, сцена 1, строки 61—63

Согласно греческим мифам, Лета — одна из рек подземного царства Аида. Всех умерших заставляют выпить глоток из этой реки, поскольку ее вода обладает свойством лишать покойного памяти о его земной жизни; после этого он помнит лишь загробный мир. Следовательно, Себастьян хочет забыть прошлое и жить только настоящим, в котором неизвестно откуда появляются влюбленные прекрасные женщины.

«…Короля Горбодука…»

Но шутка с Мальволио еще не закончена. Дворецкий заперт в темном чулане, и сэр Тоби не собирается прекращать его мучения. Он уговаривает шута сыграть роль священника, «сэра Топаса», которому якобы поручено проверить, насколько безумен Мальволио. Шут демонстрирует свое искусство, произнося псевдоученую чепуху:

…как древний пражский старец, отродясь не видывавший пера и чернил, с великим остроумием ответил племяннице короля Горбодука: «Что есть, то есть».

Акт IV, сцена 2, строки 13—16

Горбодук — легендарный король древних бриттов, главный герой пьесы Томаса Нортона и Томаса Секвилла, опубликованной в 1562 г. В этой пьесе Горбодук разделяет свое королевство между двумя сыновьями, Феррексом и Поррексом, после чего начинается гражданская война. Это первая английская трагедия, написанная белым стихом; она положила начало бурному потоку таких драм, достигшему апогея во времена Шекспира.

«…Египтянин во тьме»

Шут начинает дискуссию с Мальволио через запертую дверь и беспощадно издевается над беднягой. Он настаивает на том, что чулан, в котором заперт Мальволио, вовсе не темный, а только кажется темным больному воображению последнего. Шут говорит:

…ты не во мрак погружен, а в невежество, в коем блуждаешь, как египтянин во тьме.

Акт IV, сцена 2, строки 43—45

Упомянутая здесь тьма — это «девятая казнь», которой по просьбе Моисея Бог подверг египтян, не отпускавших евреев из плена. Вот что сказано в Книге Исход (10:22—23): «Моисей простер руку свою к небу, и была густая тьма по всей земле Египетской три дня. Не видели друг друга, и никто не вставал с места своего три дня; у всех же сынов Израилевых был свет в жилищах их».

«…Воззрение Пифагора…»

Если Мальволио хочет доказать свою вменяемость, он должен ответить на ряд вопросов. Шут спрашивает:

Каково воззрение Пифагора на дичь?

      Акт IV, сцена 2, строки 51—52

Мальволио отвечает:

Таково, что, может быть, душа нашей бабушки переселилась в глупую птицу.

Акт IV, сцена 2, строки 53—54

 

«…Им «Феникс» был захвачен вместе с грузом»

Герцог Орсино приходит к выводу, что посылать гонцов к Оливии бесполезно, и приходит к ней сам. У дома Оливии герцога встречают приставы, ведущие Антонио в тюрьму.

Первый пристав говорит:

Мой государь, Антонио пред вами:
Им «Феникс» был захвачен вместе с грузом
И «Тигр» на абордаж взят в том бою,
Где ваш племянник Тит ноги лишился.

      Акт V, сцена 1, строки 60—63

[В оригинале: «...вместе с грузом из Кандии». — Е.К.] Это замаскированный намек на остров Крит. Много веков на Крите говорили по-гречески; в эпоху раннего Средневековья его столицей был город Гераклеон. В 826 г. н. э. Крит захватили мусульмане, которые построили на месте города крепость и назвали ее Кандакс.

В 1204 г. остров захватили венецианцы; при них Кандакс стал Кандией. Поскольку Кандия была самым большим городом на Крите, она дала название и всему острову. (В XX в. остров вновь стал греческим, вернул себе прежнее имя, а его главный город тоже стал называться почти по-прежнему — Ираклион.)

Во времена Шекспира Венеция и Оттоманская Порта вели постоянные войны за восточные острова, включая Крит, так что фраза пристава содержит туманный намек на какое-то морское сражение у этого острова.

«…Египетский пират»

Путаница продолжается. Антонио отрицает свою принадлежность к пиратам и говорит, что захватил суда по праву войны. Кроме того, он обвиняет Виолу/Цезарио в неблагодарности, а последняя отчаянно пытается убедить капитана, что не понимает, о чем идет речь.

В довершение несчастий на сцене появляется Оливия. Она только что обвенчалась с очарованным ею Себастьяном, принимает Виолу/Цезарио за него и обращается к «юноше» со словами любви. Орсино, видя, что его слуга победил там, где сам он не добился успеха, выходит из себя, и дело едва не доходит до убийства. Герцог говорит:

Быть может, должен мне служить примером
Египетский пират, что перед смертью
Хотел убить любимую?

      Акт V, сцена 1, строки 117—119

[В оригинале: «египетский вор». — Е.К.] «Египетский вор» — персонаж романа «Эфиопика» греческого автора Гелиодора, жившего в III в. до н. э. Это самый ранний греческий роман, дошедший до наших дней; его герои — влюбленные Феаген и Хариклея, на их долю выпадает множество приключений. В одном из них Хариклею похищает безответно влюбленный в нее египетский разбойник Тиамид. Когда его крепость осаждают, Тиамид пытается убить девушку в темноте по принципу «не доставайся никому». Однако это ему не удается, Хариклея выживает, и роман завершается счастливым концом.

В 1569 г. роман был переведен на английский язык и стал достаточно популярен; во всяком случае, шекспировская публика понимала эту ассоциацию без труда.

«…Раскроил череп»

Оливия заявляет, что Виола/Цезарио — ее муж, и дело приобретает для последней опасный оборот, но тут появляется окровавленный сэр Эндрю. Они с сэром Тоби по ошибке приняли Себастьяна за Виолу/Цезарио, набросились на него и получили достойный отпор. Хнычущий сэр Эндрю говорит:

Он проломил мне голову и сэру Тоби тоже раскроил череп.

Акт V, сцена 1, строки 175—176

[В оригинале: «...и сэру Тоби тоже подарил кровавый дурацкий колпак». — Е.К.] Дурацкий колпак (буквально: «петушиный гребень») — головной убор шута, со временем так стали называть и самое голову.

На сцене появляется и сэр Тоби, окровавленный и смертельно униженный. За ним гонится Себастьян, и его появление позволяет мгновенно покончить с путаницей. Это понимает даже Антонио; можно побиться об заклад, что он не будет сурово наказан.

«Я рассчитаюсь…»

Герцог узнает, что Виола/Цезарио — девушка и что она любит его. Орсино просит позволения увидеть ее в женском платье, но Виола отвечает, что платье осталось у капитана, а того посадили в тюрьму из-за доноса Мальволио. (Это первое упоминание о злодействе дворецкого. Причина такого поступка Мальволио и бездействия Виолы не указана; это явно позднейшая вставка.)

Тем не менее эта реплика дает повод послать за Мальволио. Розыгрыш объясняется, и все соглашаются, что с дворецким обошлись дурно. Однако Мальволио не смягчается и уходит оскорбленный, обещая отомстить:

Я рассчитаюсь с вашей низкой сворой!

      Акт V, сцена 1, строки 60—63

Конечно, после ухода Мальволио Оливия вновь жалеет его, а герцог посылает за ним, чтобы «склонить к мировой», но из песни слова не выкинешь.

Если Мальволио на самом деле воплощает пуританство, то пророчество Шекспира сбылось. Пуритане действительно отомстили театру. Их влияние все усиливалось, наконец парламент, в котором пуритане получили большинство, в 1642 г. поднял восстание против короля Карла I. После нескольких лет борьбы пуритане и их союзники в 1648 г. одержали победу, а в 1649 г. казнили короля. Мальволио в лице Оливера Кромвеля получил власть над Англией и приказал закрыть театры.

Правда, в 1660 г. Кромвель умер, сына Карла I вернули из ссылки и провозгласили королем Карлом II. Настало время веселья и вольностей, и на сцене воцарились «комедии Реставрации» — пустяки, не имевшие с Шекспиром ничего общего.

 

 

Глава 22. «Конец — делу венец»

Пьеса «Конец — делу венец» написана около 1602 г. Хотя кончается она благополучно и в принципе считается комедией, ей не хватает веселья и жизнерадостности предыдущих комедий. На самом деле это не менее мрачная пьеса, чем «Троил и Крессида» (см. с. 85), написанная незадолго до этого.

«Разлучаясь с сыном…»

В начале пьесы на сцене появляется группа людей в траурных одеждах. Первую реплику произносит графиня Руссильонская, недавно потерявшая мужа (отсюда и траур). Но у нее есть новая причина для скорби:

Разлучаясь с сыном, я как бы вторично хороню супруга.

Акт I, сцена 7, строки 1—2 (перевод М. Донского)

Оказывается, ее сын Бертрам, юный граф Руссильонский, уезжает в Париж, где будет воспитываться при дворе французского короля, а матери очень не хочется с ним разлучаться.

В этой пьесе Руссильон является частью Франции. Это и в самом деле так, но только в наше время. Руссильон расположен к северу от восточных Пиренеев и граничит с Средиземным морем. Его главный город — Перпиньян.

Однако в прошлом Руссильон не принадлежал Франции. Поскольку по Пиренеям проходила граница между Францией и Испанией, Руссильон с 1172 г. входил в королевство Арагон (см. в гл. 18: «Принц Арагонский…»), лежавшее к югу от этих гор.

Лишь в 1450 г., когда Франция объединилась и избавилась от английской угрозы, она смогла заняться испанскими владениями, находившимися к северу от Пиренеев. Король Людовик XI послал на юг экспедицию, и в 1465 г. Руссильон стал французским. Однако в 1493 г. сын Людовика Карл VIII, стремившийся завоевать Италию, вернул Руссильон Арагону, чтобы получить согласие последнего на захватническую войну.

В то время Арагон вступил в союз с Кастилией, в результате чего Испания практически обрела ее нынешние границы. Тогда Испания была процветающим государством, и Руссильон принадлежал ей до 1659 г., затем графство навсегда отошло к Франции.

Отсюда следует, что в момент написания «Конец — делу венец» Руссильон был испанским, а не французским. Сюжет пьесы заимствован из новеллы «Декамерона» Боккаччо, главный герой которой — некий Бертран ди Россильоне. «Декамерон» был опубликован в 1353 г.; хотя в то время Руссильон (если речь действительно идет именно о нем) тоже принадлежал Арагону, а не Франции, однако Боккаччо изображает Бертрама французом.

Конечно, для сюжета пьесы это не имеет значения; место ее действия могло называться как угодно, в том числе и вымышленным именем.

«Король…»

Старый вельможа Лафе утешает графиню:

Вместо супруга король будет вашим защитником, графиня; вам, граф, он заменит отца.

Акт I, сцена 1, строки 7—8

Бесполезно устанавливать, о каком французском короле идет речь. Ни один исторический король не соответствует описанному в пьесе; его имени нет ни у Шекспира, ни у Боккаччо.

Выясняется, что король давно страдает какой-то хронической болезнью и никто не может его вылечить. Единственным хронически больным средневековым французским королем был Карл VI1, который правил с 1380 по 1422 г. и большую часть этого времени страдал душевной болезнью. Однако у персонажа пьесы нет с ним ничего общего, поэтому следует признать, что этот король такой же плод фантазии автора, как и сам сюжет.

«…Жерар Нарбоннский»

Графиня жалеет о смерти искусного врача, который наверняка мог бы вылечить короля. Она говорит Лафе:

Он был знаменитым врачом, мессир, и был вполне достоин своей славы. Его звали Жерар Нарбоннский.

Акт I, сцена 1, строки 28—29

Иными словами, этот врач был родом из Нарбонна; последний действительно можно найти на географической карте. Он расположен в 30 милях (48 км) к северу от Перпиньяна.

«…Бертрама»

У Жерара Руссильонского осталась красивая и умная дочь, воспитанница графини. Когда все уходят со сцены, девушка, оставшись одна, говорит:

Воображение мое хранит
Одно лицо, одни черты — Бертрама.
Теперь погибну я. Уехал он —
И жизнь ушла.

      Акт I, сцена 1, строки 88—91

Это завязка пьесы. Елена, дочь врача, любит Бертрама, юного графа Руссильонского, который ей не пара. Даже самый искусный доктор не чета такому знатному вельможе, как Бертрам.

«…Лгун бесстыдный»

Монолог Елены прерывает приход Пароля, любимого сотоварища Бертрама. Пароль притворяется храбрым воином, одевается и разговаривает соответственно созданному образу, но Елена хорошо знает этого человека и говорит про себя:

И рада я ему из-за Бертрама,
Хоть мне известен он как лгун бесстыдный,
Пустейший скоморох и жалкий трус.

      Акт I, сцена 1, строки 88—91

Действительно, этот персонаж понятен с первого взгляда, сразу становится ясно, что он болтун (о чем говорит само его имя Parolles, по-французски означающее «слова»). Заблуждается лишь Бертрам, искренне принимающий его всерьез; из чего следует, что юный граф не слишком умен.

«Под Марсом…»

Елена и Пароль беседуют; когда Елена спрашивает, под какой звездой родился Пароль, тот хвастливо отвечает:

Я родился под Марсом, когда он был в зените.

      Акт I, сцена 1, строка 199

Иными словами, он заявляет, что ему присуща воинственность. Однако Елена саркастически бросает:

Пожалуй, скорее, когда он скрывался за горизонтом.

      Акт I, сцена 1, строка 203

[В оригинале: «Когда Марс был ретроградным». — Е.К.] Путь Марса среди звезд пролегает в основном с запада на восток. Однако время от времени эта планета меняет направление и движется с востока на запад. Это направление и называется обратным, или ретроградным. Древние греки пытались объяснить причину ретроградного движения Марса, однако это удалось сделать лишь после того, как Коперник предложил гелиоцентрическую гипотезу строения Солнечной системы. Выяснилось, что орбита вращения Земли периодически пересекается с орбитой Марса, и тогда кажется, что последний движется в обратном направлении.

Ироническое выражение Елены означает, что если Пароль и родился под знаком Марса, то он часто движется в обратном направлении, убегая с поля боя.

«Сиена и Флоренция…»

Действие второй сцены происходит в Париже, в королевском дворце. Король, занятый государственными делами, говорит:

Сиена и Флоренция в раздоре,
Они воюют с переменным счастьем.

      Акт I, сцена 2, строки 1—3

Флоренция — величайший город итальянского Возрождения (см. в гл. 15: «В Пизе…»); Сиена расположена в 30 милях (48 км) к югу от Флоренции. Сиена и Флоренция соперничали веками, в том числе и при Боккаччо.

Однако во время написания «Декамерона» могущество Сиены уже клонилось к упадку, и она оказалась в тени Флоренции. В 1557 г. Флоренция одержала окончательную победу в долгой войне, после чего славная история Сиены как независимого города-государства закончилась навсегда.

«Кузен австрийский…»

Король продолжает:

Нам кузен австрийский
Об этом пишет, сообщая также,
Что флорентийский герцог за поддержкой
Намерен к нам прибегнуть. Добрый друг
Нас предостерегает; видно, хочет,
Чтоб в этой просьбе отказали мы.

      Акт I, сцена 2, строки 4—9

И снова бесполезно искать в исторических источниках, о каком конкретном событии идет речь.

В XVI в. французский король Франциск I отчаянно соперничал с императором Карлом VI, сердцевину империи которого составляла Австрия. Император предупреждал, что если Франция вторгнется в Италию и поддержит Флоренцию, то Австрия, стремившаяся сохранить равновесие сил, поддержит Сиену. В результате Франция была вынуждена сохранять нейтралитет.

«…Тоскане послужить»

Хотя Франция не может вмешаться в военные действия открыто, однако есть другой способ. Можно послать туда «добровольцев» (прием хорошо известный и использующийся даже в наше время). Король говорит:

Но мы не возбраняем тем дворянам,
Что захотят Тоскане послужить,
Примкнуть к любой из двух сторон враждебных.

      Акт I, сцена 2, строки 12—14

Область, в которой находятся Флоренция и Сиена, в древние времена называлась Этрурией и была заселена этрусками. В Средние века это название было искажено и превратилось в Тускания (по-итальянски Тоскана).

В Средние века Тоскана не была объединена политически и состояла из нескольких городов-государств, главными из которых были Флоренция, Сиена и Пиза. Однако в 1557 г. после присоединения Сиены Флоренция стала управлять всей этой областью. В 1569 г. флорентийский герцог Козимо I получил от папы Пия V титул великого герцога Тосканского. Таким образом, во времена Шекспира Тоскана уже существовала на географической карте мира.

«Король Пипин…»

В тот момент, когда двор занят тосканской войной, в Париж прибывает Елена. Она надеется не только вылечить короля лекарствами покойного отца, но и увидеть Бертрама. Девушка привозит ему привет от старой графини, которая любит Елену, и, похоже, ее не пугает мысль о мезальянсе.

Лафе представляет Елену ко двору. Он спрашивает короля, хочет ли тот подвергнуться лечению, однако король так часто испытывал разочарование, что уже никому не верит. Он отвечает отказом, но Лафе говорит:

Ну, этот виноград угоден будет.
Лишь бы достался царственной лисе!

      Акт II, сцена 1, строки 71—72

Конечно, старый вельможа цитирует знаменитую басню Эзопа о лисе, которая не могла добраться до винограда и утешилась тем, что он наверняка еще зелен.

Лафе уверяет короля, что до этого винограда добраться можно, то есть что лекарство от его болезни существует. Он описывает способ лечения следующим образом:

Довольно одного прикосновенья
Того врача, чтобы король Пипин
Восстал из гроба, чтобы Карл Великий
Вновь взял перо и написал бы ей
Любовное признанье.

      Акт II, сцена 1, строки 77—80

Иными словами, это лечение может воскресить не только давно умершего Карла Великого, но и его отца Пипина Короткого2.

Затем Лафе приводит Елену и оставляет ее наедине с королем, пошутив напоследок:

А я
Оставлю вас наедине — как сводник.

      Акт II, сцена 1, строки 99—100

[В оригинале: «Я — дядя Крессиды, который дерзнул оставить ее наедине с будущим любовником». — Е.К.] Дядей Крессиды был Пандар, который свел ее с Троилом (см. в гл. 4: «Крессиду дивную…»). Конечно, «сводничество» Лафе совсем другого рода.

«Вечерняя звезда…»

Елена обещает королю быстрое излечение. Точнее, тот выздоровеет

…раньше, чем вечерняя звезда
Двукратно в сумрак канет без следа.

      Акт II, сцена 1, строки 165—166

[В оригинале: «Не успеет влажный Геспер дважды окунуть свой ночник в сумрачные восточные воды». — Е.К.] Геспер (см. в гл. 8: «Сад Гесперид…») — это и есть вечерняя звезда, то есть Венера. Она опускается в западный океан (отсюда «влажность» и «восточные воды») и появляется на востоке через три часа после восхода солнца; поэтому ее свет сравнивают со светом ночника.

«…И Галена, и Парацельса»

Лекарство действует именно так, как предсказала Елена, и король быстро выздоравливает. Все изумлены (в том числе и сам Лафе), потому что другие врачи оказались совершенно бессильны против этой болезни. Даже никчемный Пароль согласен с этим:

Я о том и говорю: последователи и Галена, и Парацельса.

Акт II, сцена 3, строка 11

Гален — греческий врач, живший в Риме в 164 г. н. э. Он написал множество медицинских трактатов, непревзойденных для своего времени. Они пережили крушение Древнего мира и даже в Средние века считались последним словом врачебного искусства.

Первым врачом, который осмелился восстать против слепого признания авторитета Галена и начал использовать химические препараты, был Теофраст фон Гогенгейм, более известный под псевдонимом Парацельс. Он жил в 1493—1541 гг. и для Шекспира был представителем «новейшей» медицины.

Пароль хочет сказать, что от короля отступились представители обеих школ — и старой, и новой.

 

«Паломницей к Иакову Святому…»

Естественно, король благодарен Елене и в качестве награды предлагает выдать ее замуж за любого придворного. Она выбирает Бертрама, но мысль о браке с девушкой низкого происхождения вызывает у графа ужас и отвращение.

Король настаивает, и Бертрам вынужден жениться на Елене. Однако сразу после венчания он решает сделать свой брак чисто фиктивным. Так и не прикоснувшись к Елене, граф приказывает ей вернуться в Руссильон.

Девушка подчиняется и привозит графине письмо от сына. В письме тот сообщает, что уезжает воевать в Тоскану и никогда не вернется к жене, которую не в силах принять. Примет он Елену лишь в том случае, если супруга покажет ему кольцо, которого он ей не давал, и его собственного ребенка, зачать которого у нее не будет возможности.

Старая графиня приходит в ужас. Она целиком на стороне Елены, как и все остальные герои пьесы (в том числе публика), за исключением Пароля и, конечно, самого Бертрама.

Но у Елены есть план. Она тайком уезжает из Руссильона, оставив письмо, которое начинается словами:

Паломницей к Иакову Святому,
Босая, ноги раздирая в кровь…

      Акт III, сцена 4, строка 4

Святой Иаков — это апостол Иаков, сын Зеведея. Согласно легенде, отсутствующей в Библии, он посетил Испанию и основал там христианскую церковь. В результате Иаков и поныне считается святым покровителем Испании. Видимо, позднее апостол все же вернулся в Иудею, потому что в Библии говорится, что там его казнили по приказу Ирода Агриппы I (Деян., 12: 1—2).

Однако, согласно легенде, мощи Иакова чудесным образом вернулись в Испанию и были погребены в Компостеле — городе в северо-западной части Испании (Галисии), примерно в 600 милях (960 км) к западу от Перпиньяна. Если бы Елена действительно отправилась туда, то ей пришлось бы ехать в обратную сторону от Тосканы, которая находится к востоку от Руссильона.

Почему-то у англичан древнееврейское имя Иаков, упоминающееся в Ветхом Завете, превратилось в Джеймс. По-испански оно звучит как Яго, а святой Иаков — как Сантьяго. Город, в котором якобы хранятся мощи апостола, теперь называется Сантьяго-де-Компостела.

«…Безжалостной Юноне…»

Елена просит графиню сообщить Бертраму, что она уехала и что теперь он может спокойно вернуться домой. Она бранит себя за то, что

Подобная безжалостной Юноне,
Его послала на труды в края,
Где рыщет смерть за храбрыми в погоне.

      Акт III, сцена 4, строки 12—14

Вполне естественно, что Юнона (Гера), законная жена Юпитера (Зевса), ненавидела Геркулеса, сына Юпитера от смертной женщины. Именно ненависть Юноны была причиной приступов безумия, время от времени поражавших героя; именно эта ненависть заставила Геркулеса совершить двенадцать подвигов по приказу своего ничтожного двоюродного брата. Елена уподобляет себя Юноне и считает, что одного факта ее существования было достаточно, чтобы заставить Бертрама совершать воинские подвиги.

 

«…Пилигримы?»

Однако Елена совсем не так смиренна, как хочет казаться. Вместо отъезда на богомолье в Галисию она под видом паломника тайком пробирается во Флоренцию, надеясь завоевать любовь мужа. Там она спрашивает:

Скажите, где живут здесь пилигримы?

      Акт III, сцена 5, строка 35

[В оригинале: «пальмоносцы». — Е.К.] Паломник, посетивший Святую землю, имел право носить пальмовые листья как символ того, что он побывал там (Палестина — родина пальмового дерева), и именоваться «пальмоносцем».

Елена задает этот вопрос старой вдове, хозяйке гостиницы; та предлагает остановиться у нее. У вдовы есть красивая и умная дочь по имени Диана. Вскоре выясняется, что Бертрам (который безбедно проживает во Флоренции и командует конницей герцога) прилагает все силы, пытаясь соблазнить эту девушку.

Елена открывается двум женщинам, просит позволить ей сыграть роль Дианы и вместо дочери вдовы лечь в постель с ничего не подозревающим Бертрамом.

Диана соглашается, заранее выпрашивает у Бертрама кольцо (то самое, о котором граф написал в письме матери и которое Елена должна добыть, чтобы он признал ее своей женой) и берет с графа письменное обязательство, что он проведет с ней только час, в течение которого будет хранить молчание. Когда Бертрам переспит с ней, он получит взамен другое кольцо. Бертрам, которому не терпится овладеть девушкой, соглашается.

Елена договаривается с паломниками, отправляющимися в Сантьяго-де-Компостела, что те перешлют графине ее письмо, в котором Елена жалуется на болезнь, и сообщат о ее смерти.

«…Он не уступит Нессу»

Тем временем Пароль вызывает презрение всех французских офицеров, и они устраивают заговор с целью вывести его на чистую воду. Предстоит вернуть захваченный врагом барабан (потеря которого в Средние века считалась постыдной), и Пароль из чистого хвастовства вызывается сделать это. Коллеги берут Пароля в плен и завязывают ему глаза.

Притворяясь иностранцами и нещадно коверкая язык, офицеры допрашивают его. При первом намеке на пытки Пароль выдает все, что ему известно, и говорит гадости о тех самых людях, которые держат его в плену. Он поливает грязью даже своего благодетеля Бертрама.

Так, об одном офицере он говорит:

По части похищения и насилования чужих жен он не уступит Нессу.

Акт IV, сцена 3, строка 264

Несс — кентавр, который пытался овладеть женой Геркулеса Деянирой (см. в гл. 12: «…Рубашка Несса»).

Когда Пароль полностью изобличает себя, с него снимают повязку. Мерзавец понимает, что его репутация потеряна, но не унывает и после заключения мира возвращается на родину вместе с остальными французами. В конце концов он поступает на службу к доброму Лафе и живет недурно.

«…В Марселе…»

После сообщения о смерти Елены Бертрам может вернуться в Руссильон, но перед тем ему нужно обольстить Диану. Дело происходит за сценой, но мы узнаем, что Елена сумела подменить девушку. Бертрам выполнил все условия: пробыл с «Дианой» час, не произнес ни слова и принял от нее кольцо (которое сама Елена получила в подарок от французского короля). Кольцо, которое Бертрам вручил Диане, переходит к Елене.

Елена, собираясь вернуться, приглашает с собой вдову и Диану. Она намерена встретиться с королем и говорит своим спутницам:

Известно мне, что государь в Марселе,
И в этот город мы направим путь.

      Акт IV, сцена 4, строки 8—10

Марсель — большой французский порт на Средиземном море, примерно в 280 милях (450 км) к западу от Флоренции и в 140 милях (225 км) к северо-востоку от Руссильона. Если Елена приедет в Марсель, то проделает две трети пути до дома.

Елена рассчитывает на то, что король все еще испытывает благодарность к ней, ее заслуги перед ним таковы, что

Будь он татарин с сердцем как кремень —
И то нашлась бы в сердце благодарность.

      Акт IV, сцена 4, строки 6—8

В XIII в. монгольские племена из Центральной Азии устремились на запад, проникли в глубь Европы и в 1240 г. едва не достигли Адриатического моря. Это привело европейцев в ужас, от которого они не могли оправиться несколько веков.

Монголы называли себя татарами (Tatars), но в Европе это слово переделали в Tartars (по аналогии с Тартаром — см. в гл. 2: «Из татарского лука…»). Конечно, татары, как исчадия ада, должны были казаться воплощением бессердечия, но Елена считает, что даже они были бы благодарны ей за такую заботу.

 

«…Конец венчает дело»

Елена добилась многого, но главное впереди. Однако она не падает духом и утверждает:

Как говорят, конец венчает дело.

      Акт IV, сцена 4, строка 35

[В оригинале: «Все хорошо, что хорошо кончается; но венчает дело конец». — Е.К.] Слово fine, использованное в этой фразе Шекспиром, происходит от французского fin, то есть «конец». Елена хочет сказать, что конец венчает любое дело, каким бы он ни был. С ее точки зрения, вся эта история, приближающаяся к завершению, не что иное, как цепь злоключений. Именно эти слова стали названием пьесы.

Но что, если поначалу эта пьеса называлась по-другому?

В 1598 г. английский священник Френсис Мирс (Meres) написал книгу, в которой сравнивал современных ему английских авторов с классическими и итальянскими. В этой книге содержится перечень трудов Шекспира, куда входит пьеса под названием «Вознагражденные усилия любви» (Love’s Labor’s Won; не путать с «Бесплодными усилиями любви» — Love’s Labor’s Lost). Это единственная из приписываемых Шекспиру пьес, о которой мы ничего не знаем. Либо она утрачена, либо известна нам под другим названием.

Если верно последнее, то должна существовать пьеса, не упомянутая Мирсом, но уже написанная к 1598 г. Возможно, это «Укрощение строптивой», где Петруччо приходится изрядно потрудиться, чтобы победить Катарину. Однако в бухгалтерской книге за 1603 г. значатся и «Укрощение строптивой», и «Вознагражденные усилия любви».

Наиболее распространена точка зрения, согласно которой этой пьесой является «Конец — делу венец», поскольку Елена приложила немало усилий, чтобы завоевать любовь Бертрама. Но есть одна неувязка: получается, что эта пьеса написана на несколько лет раньше, чем принято считать.

Скорее всего, эту проблему никогда не удастся решить окончательно, но мне хотелось бы выдвинуть гипотезу, которая раньше не приходила в голову. Возможно, Шекспир написал «Вознагражденные усилия любви» около 1597 г., но, поскольку пьеса получилась неудачной, он кардинально переделал ее и назвал «Конец — делу венец», не сославшись на более раннюю редакцию, краткое упоминание о которой сохранилось лишь в книге Мирса, опубликованной еще до завершения нового варианта старой пьесы.

«…Какой-нибудь Навуходоносор»

Четвертый акт заканчивается сценой в Руссильоне, где графиня в последний раз спорит со своим шутом. Эти споры не имеют никакого отношения к сюжету и предназначены лишь для того, чтобы развеселить публику и снять напряжение. В этом диалоге шут играет словами, говоря «grace» (здесь: «величие») вместо «grass» («трава»). Обращаясь кЛафе, он заявляет:

Откуда мне разбираться в растениях? Не считайте, мессир, что я какой-нибудь Навуходоносор.

Акт IV, сцена 5, строки 21—22

[В оригинале: «Сэр, я не великий Навуходоносор; я не слишком искусен в травах». — Е.К.] Навуходоносора шут упоминает, потому что, согласно Библии (Дан., 4: 28—37), этот вавилонский царь, наказанный Богом за дерзость и самомнение, был поражен безумием, вообразил себя волом и семь лет питался на пастбище травой.

«Черный Принц…»

Кроме того, говоря о дьяволе, шут использует имя, хорошо знакомое англичанам:

Князь тьмы, мессир. Сиречь — дьявол.

      Акт IV, сцена 5, строки 43—44

[В оригинале: «Черный Принц, сэр, он же князь тьмы, он же дьявол». — Е.К.] С современной точки зрения называть дьявола «князем тьмы» абсолютно правильно, так как концепция дьявола восходит к персидскому дуалистическому представлению о космическом порядке, в котором силы света и добра под предводительством Ахурамазды (Ормузда) ведут извечную вселенскую борьбу с силами тьмы и зла, во главе которых стоит Ахриман.

Потому вполне естественно называть князя тьмы Черным Принцем — так же, как по цвету доспехов называли знаменитого старшего сына английского короля Эдуарда III.

«Сам Плутос…»

Бертрам вернулся в Руссильон. Добравшись до Марселя, Елена узнает, что король тоже отправился в Руссильон, и спешит следом за ним. Таким образом, развязка должна произойти именно в Руссильоне.

Все осуждают Бертрама за его отношение к Елене, но, поскольку девушка умерла, с его прежними обязательствами покончено. Идут приготовления ко второму браку, причем невеста — дочь Лафе.

Бертрам вручает нареченной кольцо, полученное (как он считает) от Дианы. Однако на самом деле это кольцо, подаренное Елене королем, и король узнает его. Бертрам возражает, но король стоит на своем. Он утверждает:

Сам Плутос, обладающий секретом,
Как в золото металлы превращать,
Знаком не больше с тайнами природы,
Чем с этим перстнем я. Он был моим.
Я дал его Елене.

      Акт V, сцена 3, строки 101—104

Плутос — бог богатства, в том числе золота. В Средние века считали, что существует некое вещество, способное превращать в золото менее ценные металлы. Это вещество называли философским камнем. То же вещество могло излечить любую болезнь, а потому его называли также эликсиром жизни. Хотя средневековым алхимикам так и не удалось получить это вещество, они были уверены, что оно присутствует в земле и способствует формированию золота.

Таким образом, Плутос знает средство (в данном случае эликсир жизни), которое позволяет получать золото, причем средство это «умножающее», потому что оно умножает запасы золота в земле.

«Я твой навек»

Король начинает подозревать, что Бертрам получил кольцо обманным путем и что Елена была убита. Бертрама отдают под арест, но неожиданно входит Диана и заявляет, что Бертрам — ее муж.

Бертрам отчаянно пытается очернить Диану, утверждал, что она была в Тоскане «солдатской девкой». Неразбериха прекращается лишь после появления на сцене «воскресшей» Елены.

Она предъявляет кольцо Бертрама и утверждает, что носит под сердцем его ребенка. Условия Бертрама выполнены; теперь он обязан принять ее как жену. Обращаясь к королю, Бертрам восклицает:

Я твой навек. Не преступлю обета,
Но как же, расскажи, случилось это?

      Акт V, сцена 3, строки 315—316

[В оригинале: «Если она, мой сеньор, сумеет все объяснить так, чтобы я понял, я буду любить ее всегда, и очень нежно». — Е.К.] Это его заключительная реплика, после чего наступает конец, который делу венец.

Примечания

1. В 1392 г. Карл VI заболел лихорадкой, сопровождающейся конвульсиями, и в результате повреждения мозга стал душевнобольным.

2. Пипин Короткий (714—768) — первый король из династии Каролингов.

 

 

Глава 23. «Отелло»

Из всех пьес, включенных в этот раздел, только «Отелло» относится к числу главных шекспировских трагедий и выдерживает сравнение с такими шедеврами, как «Гамлет», «Макбет» и «Король Лир». Вероятно, она написана в 1603 г., после «Гамлета» и ранее двух других пьес.

«Отелло» примечателен тем, что его главный герой — мавр. Для Шекспира мавр практически не отличался от чернокожего. Ограниченность тогдашних европейцев (увы, сохранившаяся до нашего времени) заставляла их считать каждого человека, отличавшегося от них вероисповеданием (мавры) или цветом кожи (негры), прирожденным злодеем; иных доказательств для этого не требовалось. Именно таким злодеем предстает в «Тите Андронике» мавр Арон (см. в гл. 13: «…Мудрый сын Лаэрта»), а в «Венецианском купце» — принц Марокканский (см. в гл. 18: «…За черноту»). Принц — доблестный воин, но Порция смотрит на марокканца сверху вниз и высмеивает цвет его кожи.

Однако в «Отелло» мавр изображен совсем другими красками; это экзотическая личность, обладающая огромной сексуальной привлекательностью для белой девушки, поскольку он совершенно не похож на мужчин, к которым привыкла Дездемона. В этом нет ничего необычного. В начале 1920-х гг. Рудольф Валентино снялся в фильме «Шейх» и привел в экстаз миллионы женщин, несмотря на то (а возможно, благодаря тому) что по сценарию он был мавром и мусульманином.

Впервые о венецианском мавре (фигуре экзотической и, следовательно, романтической) упомянул итальянский писатель Джованни Батиста Джиральди, писавший под псевдонимом Чинтио. В 1565 г. был опубликован сборник его новелл, называвшийся Gli Hecatommithi («Сто рассказов»). Одна из новелл начинается так: «Жил-был в Венеции мавр, доблестный воин и очень красивый мужчина…» Как мавр попал в Венецию и какую религию он исповедовал, не сообщается. Автору требовалось только одно: чтобы герой был романтичным и страстным, как положено уроженцам юга.

Шекспир заимствовал этот сюжет у Джиральди и точно следовал ему во многих деталях.

«Флорентинец…»

Пьеса начинается в ночной Венеции (см. гл. 18 «Венецианский купец»). Два венецианца выясняют отношения, но причина конфликта не совсем ясна. Родриго упрекает Яго в двурушничестве.

Яго доказывает, что он действительно ненавидит некоего человека. У него есть на то причины. Влиятельные люди просили этого неназванного человека сделать Яго своим лейтенантом (то есть первым помощником), но он отказал, так как уже назначил на эту должность другого.

А кто он? — Математик-грамотей,
Микеле Кассьо некий. Флорентинец,
Опутанный красоткой. Бабий хвост,
Ни разу не водивший войск в атаку.

      Акт I, сцена 1, строки 16—19 (перевод Б. Пастернака)

Яго буквально кипит от негодования: ему, бывалому воину, предпочли какого-то «математика», то есть человека, изучавшего военное искусство по книгам, а не на поле боя. К тому же Кассио флорентинец, а не венецианец; во времена Шекспира Флоренция славилась не воинами, а купцами.

Упоминание о том, что Кассио опутан некоей красоткой [в оригинале сказано более четко: «околдован своей красавицей женой». — Е.К.], сбивает с толку. Эта «красотка» в пьесе не участвует, и больше о ней не говорится ни слова. У Чинтио персонаж, соответствующий Кассио, действительно женат. Видимо, сначала Шекспир хотел вывести в пьесе и эту женщину; но впоследствии передумал, а исправить строку не удосужился.

«…Родос и Кипр»

Яго с нарастающим гневом продолжает:

Я на глазах Отелло
Спасал Родос и Кипр и воевал
В языческих и христианских странах,
Но выбран он.

      Акт I, сцена 1, строки 25—27

Когда Венеция обрела территории в Восточном Средиземноморье (см. в гл. 21: «…Им «Феникс» был захвачен вместе с грузом»), она взвалила на себя тяжкое бремя — необходимость воевать с оттоманскими турками, которые в XIV в. являлись главной силой на Балканском полуострове и в Восточном Средиземноморье.

Родосом, островом у юго-восточного побережья Малой Азии, после завоевания крестоносцами части восточных земель владели разные итальянские искатели приключений. К моменту распространения власти турок на Малую Азию и Балканы этот остров находился в сфере влияния Запада почти три века.

В 1480 г. турецкий султан Мухаммед II осадил Родос, но неудачно. Однако в 1522 г. следующий султан, Сулейман I Великолепный, все же взял его.

Кипр — более крупный остров в восточной части Средиземноморья. Он тоже был захвачен крестоносцами, но в 1489 г. отошел к Венеции. Распространение власти Венеции на некоторые острова и часть побережья Восточного Средиземноморья втянуло ее в войны с турками; за два с половиной века насчитывалось пять таких войн.

Четвертая из них длилась с 1570 по 1573 г. Именно она описана Чинтио, новелла которого легла в основу пьесы Шекспира. Эта война началась, когда Шекспир был мальчиком; возможно, во время написания пьесы драматург вспоминал ее.

«…A я поручиком их мавританства»

Говоря о Кассио, Яго с горечью продолжает:

Но выбран он. Он мавра лейтенант,
А я поручиком их мавританства.

      Акт I, сцена 1, строки 29—30

Наконец выясняется, что речь идет об Отелло, венецианском мавре; именно поэтому Яго издевательски переиначивает титул his Worship («его милость») в his Moorship («его мавританство»). Чин ancient соответствует нынешнему ensign (буквально: «знаменосец») и в военно-морском флоте приравнен к младшему лейтенанту. Можно не сомневаться, что Яго таких обид не прощает.

«…Толстогубый…»

Родриго уныло констатирует, что мавру везет:

У, толстогубый черт! Он с ней, увидишь,
Всего добьется.

      Акт I, сцена 1, строки 63—64

Как вскоре выяснится, Родриго завидует успеху Отелло у Дездемоны, прекрасной дочери Брабанцио, одного из самых богатых и влиятельных венецианских сенаторов. Родриго хотелось бы самому оказаться на месте мавра.

Эпитет «толстогубый» — первое свидетельство того, что Шекспир говорит о настоящем чернокожем, а не о мавре из Северной Африки, у которого хоть и смуглая кожа, но он не является негром. (В отличие от Шекспира у Чинтио нет и намека на то, что его мавр на самом деле чернокожий.)

Кроме этого, есть и другие свидетельства. Повинуясь импульсу, Яго стремится тут же отомстить своему начальнику, предупредив Брабанцио о побеге дочери и настроив его против Отелло. Пользуясь тем, что они находятся у дома сенатора, Родриго и Яго поднимают шум, что заставляет Брабанцио выглянуть в окно. Яго кричит ему:

Ад и дьявол!
У вас разгром. Опомнитесь, дружок.
Наденьте плащ. Как раз сейчас, быть может,
Сию минуту черный злой баран
Бесчестит вашу белую овечку.

      Акт I, сцена 1, строки 83—86

[В оригинале: «старый черный баран». — Е.К.] Конечно, «старым черным бараном» Яго называет Отелло.

«…Арабским жеребцом»

Когда Брабанцио отказывается поверить, что его дочь бежала с Отелло, раздосадованный Яго говорит:

Мы вам делаем одолженье, а нам говорят, что мы буяны. Значит, вам хочется, чтобы у вашей дочери был роман с арабским жеребцом…

Акт I, сцена 1, строки 106—109

[В оригинале грубее: «Кончится тем, что вашу дочь покроет берберский жеребец». — Е.К.] Древние греки считали «варварами» (barbars) всех, кто не говорил по-гречески; когда Средиземноморье оказалось под властью Рима, так называли всех, кто не знал ни греческого, ни латыни. Поскольку самыми известными варварами последних веков существования Римской империи были северные германские племена, это слово приобрело уничижительный оттенок и стало означать не просто иностранца, но грубияна и дикаря.

Итальянцы эпохи Ренессанса, вновь открывшие греко-римское языческое прошлое, переняли этот обычай. Для них европейцы, жившие к северу от Альп, и африканцы, обитавшие к югу от Средиземного моря, были варварами. Вся Европа соглашалась с ними в отношении африканцев, поэтому север Африки стали называть Берберией (Barbary, то есть Страной Варваров). Народы Северной Африки до сих пор называют берберами; это лишь другая форма слова «варвар».

Называя Отелло берберским жеребцом, Яго использует слово «мавр» более правильно, поскольку он имеет в виду жителей Северной, а не Центральной Африки.

«…К арсеналу»

В конце концов удается убедить Брабанцио. Пока он проверяет, дома ли дочь, Яго уходит, не желая, чтобы его узнали. Напоследок он дает указания Родриго, который остается на месте:

Вы с ними отправляйтесь к арсеналу.
Он там. Я буду тоже вместе с ним.

      Акт I, сцена 1, строки 155—156

Вероятно, Sagittary [так в оригинале. — Е.К.] — название гостиницы, в которой остановился Отелло, но прямых указаний на это нет. Это слово эквивалент латинского Sagittarius («стрелец», «лучник»); возможно, так называли арсенал, в котором хранилось оружие. В Венеции действительно был знаменитый арсенал, и Отелло, который изображен в пьесе лучшим венецианским полководцем, мог инспектировать его даже во время своего медового месяца.

«…Перед синьорией»

Обнаружив исчезновение дочери, Брабанцио поднимает родных и друзей и идет отомстить Отелло.

Тем временем Яго вновь присоединяется к Отелло и, притворяясь честным человеком, предупреждает его о враждебности Брабанцио. Отелло, который действительно бежал с Дездемоной и женился на ней, только пожимает плечами:

Пусть так. Его заставят замолчать
Мои заслуги перед синьорией.

      Акт I, сцена 2, строки 16—18

Синьория — правительство Венеции. Это слово производное от одного и того же латинского корня в словах senior и senator и означает совет старейшин, которые используют свой опыт и мудрость для управления государством.

Венецианской формой правления восхищалась вся Европа. Первоначально строго демократический, к 1200 г. этот орган власти превратился в жесткую олигархию. С тех пор Венецией шестьсот лет правили несколько родов согласно своим представлениям о долге перед отечеством. (Конечно, в награду они получали львиную долю доходов города.) За это время произошло всего одно крупное восстание против олигархии. Это случилось в 1310 г., и мятеж был жестоко подавлен.

В других странах существовали королевские семьи со своими странностями, дворцовые интриги, гражданские войны, междоусобицы и расколы, но Венеция продолжала развиваться в том же направлении: она торговала, сражалась, процветала и принимала хладнокровные решения, руководствуясь лишь собственной выгодой.

Поэтому не приходится удивляться, что в этой пьесе Шекспира венецианское правительство изображено сугубо рациональным и не склонным к эмоциям.

«Клянусь двуликим Янусом…»

Отелло спокойно дожидается прихода Брабанцио. Когда появляется группа людей с факелами, кажется, что это сторонники сенатора, но Яго, вглядевшись в них, говорит:

Клянусь двуликим Янусом, что нет.

      Акт I, сцена 2, строка 32

Поскольку Янус обычно изображается с двумя головами, а вся пьеса демонстрирует двуличие Яго, вполне естественно, что этот человек клянется Янусом.

«…Дож…»

Пришедшими командует Кассио, новый лейтенант Отелло. Он говорит Отелло:

Нас дож послал с приветом.
Он требует к себе вас, генерал.
Скорее. Торопитесь.

      Акт I, сцена 2, строки 35—37

В северной Италии вместо «дюк» (duke — «герцог») говорят «дож» (doge); чаще всего это слово ассоциируется именно с Венецией, хотя дожи были и в Генуе.

Возможно, первый венецианский дож появился еще в 697 г. н. э. Последний дож был низложен в 1797 г., когда Наполеон покончил с Венецианской республикой. Таким образом, прямая преемственность дожей сохранялась здесь одиннадцать веков, что можно считать мировым рекордом.

Самым необычным из дожей за всю историю их существования был Энрико Дандоло, занявший этот пост в 1192 г., в возрасте восьмидесяти четырех лет. Дандоло был не только стар, но и слеп, однако это не помешало ему в 1203 г. (в девяносто пять лет!) возглавить Крестовый поход на Константинополь и одержать победу.

Однако позднее дож превратился в чисто символическую фигуру, а республикой руководил коллективный олигархический орган — Синьория.

«…На грудь страшилища чернее сажи…»

Не успевает Отелло ответить, как появляются Брабанцио и его сторонники. Оскорбленный отец обвиняет Отелло в колдовстве; иначе его дочь не решилась бы бросить

…дом, уют, довольство,
Чтоб кинуться, насмешек не боясь,
На грудь страшилища чернее сажи,
Вселяющего страх, а не любовь!

      Акт I, сцена 2, строки 69—70

Перед нами еще одно свидетельство того, что Отелло — чернокожий. Отелло — человек знатный, могущественный, занимающий высокое положение в обществе и добившийся большого уважения — был бы достойной парой Дездемоне, если бы не цвет его кожи. Любопытно, что Брабанцио ни слова не говорит о вероисповедании Отелло. Сведений об этом в тексте пьесы нет.

Однако, если относиться к «Отелло» всерьез, а не как к чистому вымыслу, где детали не имеют значения, следует предположить, что Отелло родился мусульманином. Однако вряд ли венецианцы доверили бы мусульманину командование армией, воевавшей с мусульманами-турками; из этого следует, что Отелло был выкрестом (то есть принял христианство).

«…Против турок»

Кажется, что вот-вот возникнет потасовка, но Отелло сохраняет величественное спокойствие. Впрочем, выясняется, что Брабанцио тоже вызывают в Синьорию.

Собравшись в зале для совещаний, серьезные члены Синьории обсуждают полученное известие: турецкий флот вышел в море, но его цель неизвестна. Они спокойно взвешивают все варианты и решают, что турки направляются к Кипру.

Когда входит Отелло, дож говорит:

Отелло доблестный, мы вас должны
Немедленно отправить против турок.

      Акт I, сцена 3, строки 48—49

[В оригинале: «...против главного врага — оттоманцев». — Е.К.] Турецких племен, оставивших свой след в истории, было много; например, в XII в. крестоносцы сражались с турками-сельджуками.

Два столетия спустя возвысилась другая группа племен под предводительством Османа I (по-арабски Отмана). Именно этих турок, подчинявшихся Осману и его преемникам, называли турками-османами; однако более широко распространено не совсем правильное название «оттоманские турки», или «оттоманцы». Именно при преемниках Османа Турция достигла вершины своего могущества.

При Орхане I, сыне Османа I, турки захватили всю Малую Азию, а в 1345 г. Орхан воспользовался гражданской войной в Византийской империи и переправился через Дарданеллы. Тогда турки вторглись в Европу и так и не ушли из нее.

В 1453 г. оттоманские турки взяли Константинополь. Ко времени Шекспира они владели огромной империей (Оттоманской Портой), включавшей Западную Азию, Северную Африку и Юго-Восточную Европу. К моменту написания «Отелло» Порта миновала пик своего развития, но признаки упадка были еще едва заметны; она казалась самым сильным государством в Европе (и действительно была им).

«Об антропофагах…»

Дож замечает Брабанцио только после разговора с Отелло. Сенатор тут же излагает свою обиду и вновь обвиняет Отелло в колдовстве.

Отелло предлагает послать за Дездемоной, чтобы та выступила свидетельницей, а тем временем рассказывает, как они полюбили друг друга. Он говорит, что часто бывал в доме Брабанцио на правах гостя и по просьбе хозяина рассказывал о своих приключениях и чудесах, которые ему довелось увидеть:

О каннибалах, то есть дикарях,
Друг друга поедающих. О людях,
Которых плечи выше головы.

      Акт I, сцена 3, строки 142—144

[Слово «антропофаги» в переводе пропущено. — Е.К.] Греческое слово «антропофаги» означает «людоеды». Выражением «каннибалы» стали пользоваться только после путешествия Колумба, в ходе которого выяснилось, что некоторые индейские племена, обитающие на небольших островах, которые теперь называют Вест-Индией, едят человеческое мясо. Эти племена называли по-разному, в том числе каниба; от этого названия и произошло слово «каннибал».

Кроме того, Шекспир кое-что позаимствовал здесь у Плиния.

Гай Плиний Секунд (полное имя автора, которого обычно называют Плинием Старшим) — римский ученый, живший в I в. н. э. Он был плодовитым писателем и пытался в одиночку составить энциклопедию научных знаний, полученных из всех доступных источников и от всех писателей, с которыми он поддерживал связь. В 77 г. н. э. Плиний Старший опубликовал 37-томный труд под названием «Естественная история», переработав две тысячи древних трактатов; в 1601 г. (за два года до написания «Отелло») этот труд был переведен на английский Филемоном Холлендом.

Плиний не пренебрегал слухами и рассказами путешественников, поэтому многое из вошедшего в его энциклопедию является смесью легенд и искажений, однако его сочинение было таким интересным и необычным, что оно (в отличие от других, более серьезных трудов) пережило все превратности, последовавшие за крушением античной цивилизации.

Отелло объясняет, что сначала Дездемона слушала его рассказы, потом начала восхищаться им и в конце концов полюбила. Пришедшая Дездемона подтверждает сказанное Отелло, и Брабанцио приходится смириться. Однако напоследок он бросает саркастическую реплику: если Дездемона обманула собственного отца, то может обмануть и мужа.

«…Что будто б лазил он к моей жене»

Все уходят, кроме Родриго и Яго. Родриго в отчаянии, поскольку ему кажется, что Отелло одержал полную победу. Однако Яго в этом не убежден. Он презирает женщин и считает, что любовь Дездемоны к пожилому мавру долго не продлится. От Родриго требуется только одно: отправиться на Кипр, взяв побольше денег (которые Яго постарается прибрать к рукам) и дождаться своего часа.

Когда уходит и Родриго, Яго обдумывает план мести. Он говорит:

Я ненавижу мавра. Сообщают,
Что будто б лазил он к моей жене.
Едва ли это так, но предположим —
Раз подозренье есть, то, значит, так.

      Акт I, сцена 3, строки 377—381

Конечно, это чушь. Судя по описанию Шекспира, Отелло вовсе не женолюб. Но Яго, охваченному жаждой мести, нужен предлог, и он хватается за первый попавшийся. Отомстить нужно не только Отелло, но и Кассио. Яго говорит:

Ведь Кассио для этого находка!
Во-первых, с места я его сшибу…

      Акт I, сцена 3, строки 383—384

[В оригинале: «Кассио — красивый малый. Дайте подумать. Чтобы занять его место...» — Е.К.] План готов.

«Конец войне»

Действие перемещается на Кипр. Венецианский губернатор Монтано ждет развития событий. Двое горожан говорят, что накануне была сильная буря, которая разметала турецкий флот. Входит третий горожанин и сообщает:

Какие новости! Конец войне.
Расчеты турок лопнули.
Галеры Разбиты в щепки.

      Акт II, сцена 1, строки 20—22

В дальнейшем о военных делах не упоминается, и у Отелло нет возможности продемонстрировать свои таланты полководца. А жаль, потому что за тридцать лет до написания пьесы состоялась венецианско-турецкая война, события которой стоило описать.

В 1570 г., когда Шекспиру было шесть лет, турки действительно вторглись на Кипр (в «Отелло» упомянуто лишь об угрозе вторжения).

Венеция, которой в то время принадлежал остров, понимала, что сражаться с турками в одиночку ей не по силам. Она попросила помощи у папы римского, который, в свою очередь, обратился к наиболее ревностному из католических монархов Европы, Филиппу II Испанскому.

Пока европейские христиане неторопливо собирали силы, на Кипре венецианцы стойко отбивали атаки турок. Никосию (столицу современного Кипра), расположенную в центре острова, турки взяли штурмом 9 сентября 1570 г.; находящаяся на восточном побережье Фамагуста оказалась в осаде. Турецкие корабли проникли в Адриатику.

Христианский флот собрался и подготовился к выходу в море лишь летом 1571 г. Командовал им дон Хуан Австрийский, незаконный сын отца Филиппа II.

Тем временем Фамагуста пала, и в октябре 1571 г. турецкий флот сосредоточился у города на северном берегу Коринфского залива. Итальянским купцам этот город был известен как Лепанто. Он расположен в 600 милях (960 км) к северо-западу от Кипра и в 700 милях (1120 км) к юго-востоку от самой Венеции.

7 октября 1571 г. союзный флот достиг Лепанто и атаковал турок, состоялась последняя великая битва галер, то есть кораблей, приводившихся в движение рядами весел. В общей сложности в ней участвовало почти 500 галер, на которых находилось больше 60 тысяч солдат (не считая гребцов). В завязавшемся сражении особенно отличились венецианские корабли, и в конце концов христиане одержали решительную победу. Около 50 турецких галер было потоплено, а 117 взято на абордаж. Были освобождены тысячи христианских рабов; известие о катастрофическом поражении непобедимых турок взбудоражило всю Европу.

Однако Шекспир не воспользовался предоставившейся ему возможностью. Отелло мог бы разбить турок за сценой и одержать победу, подобную победе при Лепанто, но Шекспир предпочел, чтобы флот разбила буря.

Дело в том, что вспоминать битву при Лепанто в Англии не любили. Эту победу одержал Филипп II Испанский, который в эпоху Шекспира был главным врагом Англии. В 1588 г., всего через семнадцать лет после Лепанто, он направил к берегам Англии огромный флот, названный Армадой. Англичане разбили его, а остатки испанских кораблей уничтожил шторм.

Видимо, Шекспир думал не столько о старой победе, одержанной флотом Филиппа, сколько о буре, которая покончила с Армадой.

«Король Стефан…»

Венецианцы приплывают на Кипр поочередно: сначала Кассио, затем Дездемона, Яго и Родриго и, наконец, Отелло. Отелло, довольный тем, что вновь встретился с Дездемоной, что угроза Кипру миновала и что с турками покончено, устраивает праздник.

Яго использует праздник как предлог, чтобы напоить Кассио; это первый пункт его плана.

Он устраивает пирушку. Кассио говорит, что плохо переносит спиртное, но Яго его не слушает. Тут же устраивается застолье, все пьют, поют песни и болтают глупости. Яго поет песню, которая начинается словами:

Король Стефан был бережлив,
Шил из простого матерьяла,
За брюки крону заплатив,
Ругал портного обиралой.

      Акт II, сцена 2, строки 86—87

Песня глупая, и Яго вспомнил ее лишь потому, что зашел разговор об Англии, в которой Яго бывал не раз. Но английский король Стефан — личность реальная.

В 1135 г. король Генрих I умер, оставив после себя единственную наследницу — дочь по имени Матильда. Однако знать не захотела подчиняться женщине и сделала королем племянника Генриха, Стефана.

Стефан был коронован и правил страной вплоть до своей смерти в 1154 г. Однако его правление состояло из одних катастроф. Почти все это время Стефан вел гражданскую войну — сначала с Матильдой, а потом с ее сыном Генрихом. Шотландия воспользовалась распрей и расширила свои южные владения, а английские лорды проявляли все большее неповиновение и перестали подчиняться короне.

Но сам Стефан был человеком обаятельным, добродушным и пользовался любовью народа, особенно лондонцев. Вполне естественно, что о нем сочиняли безобидные шуточные песенки.

«…Сто ртов, как у гидры…»

Интрига начинает претворяться в жизнь. Кассио быстро пьянеет и плетется прочь. Родриго, заранее предупрежденный Яго, затевает с ним ссору. Тем временем Яго, притворяясь озабоченным, с неохотой предупреждает Монтано, что Кассио — запойный пьяница.

Родриго обращается в бегство, увлекая за собой Кассио. Монтано пытается остановить Кассио, но тот ранит его. Яго велит Родриго бить тревогу, и вскоре на сцене появляется разбуженный Отелло.

Он хочет понять, что случилось, и Яго подробно описывает происшедшее, умалчивая лишь о том, что все это подстроил он сам. Отелло вынужден разжаловать Кассио.

Место Кассио занимает Яго. Но это только начало. Яго затеял большую игру и уже не может остановиться.

Критики часто утверждали, что злодейские поступки Яго недостаточно мотивированны и далее он совершает их только по инерции. Однако мне кажется, что все не так просто. Многим доставляет удовольствие дергать людей, как марионеток, за ниточки, чтобы почувствовать свою власть над ними.

Яго добился прекрасных результатов, и это разожгло его аппетит, можно предположить, что Яго готов забыть свои обиды ради того удовольствия, которое он испытывает, уничтожая других.

Теперь он предпринимает следующий шаг, внушая Кассио надежду на прощение. Но бедный Кассио слишком расстроен, чтобы обратиться к Отелло. Он говорит:

Если я попрошу его вернуть мне должность, он скажет, что я пьяница. Да ведь когда бы у меня было сто ртов, как у гидры, этот ответ зажал бы их все разом.

Акт II, сцена 3, строки 302—304

Гидра — многоголовое чудовище, которое Геркулес победил, совершая второй из двенадцати подвигов (см. в гл. 10: «Гидре дали…»).

Однако у Яго есть лекарство, чтобы утешить Кассио; он дергает за вторую ниточку. Пусть Кассио попросит Дездемону заступиться за него перед Отелло; получить доступ к супруге командующего можно через камеристку Эмилию, жену Яго. Приободрившийся Кассио обещает последовать совету.

«Зеленоглазой ведьмы…»

План удается превосходно. Кассио встречается сначала с Эмилией, затем с Дездемоной, и та соглашается похлопотать за него перед Отелло.

Когда Кассио уходит от Дездемоны, на сцене появляются Яго и Отелло. Яго смотрит вслед Кассио и бормочет:

Не нравится мне это.

      Акт III, сцена 3, строка 34

Он ничего не объясняет; вполне достаточно того, что Отелло задумывается об отношениях Дездемоны и Кассио. Когда Дездемона начнет хлопотать за разжалованного лейтенанта, эти сомнения усилятся.

После ухода Дездемоны Яго с невероятной изворотливостью умудряется разжечь в Отелло ревность, даже своей манерой говорить; каждое слово приходится тянуть из Яго клещами. В промежутках между словами Отелло успевает вообразить самое худшее, а предупреждение Яго только увеличивает его страх.

Ревности остерегайтесь.
Зеленоглазой ведьмы, генерал,
Которая смеется над добычей.

      Акт III, сцена 3, строки 165—167

[В оригинале: «О милорд, берегитесь ревности! Это зеленоглазый зверь, насмехающийся над едой, которой он питается». — Е.К.] Благодаря этим строкам выражение «зеленоглазый зверь» стало обычной метафорой ревности, но его буквальный смысл утратился. Скорее всего, «зеленоглазый зверь» — это кошка, которая играет с пойманной мышью, выпуская ее только для того, чтобы сцапать снова. Ревность так же истязает свою добычу; ревнивец не находит себе покоя. Любое доказательство противного приносит лишь кратковременное облегчение, а каждый новый случай еще больше разжигает ревность.

«…Путы разорву»

Отелло знает, что такое ревность, и не хочет быть ее жертвой. Нужно устроить проверку, которая покажет, основательны ли его подозрения. Когда Яго уходит, Отелло задумчиво говорит:

Если это правда,
И будут доказательства, что ты
Дичаешь, мой неприрученный сокол,
Прощай, лети, я путы разорву.

      Акт III, сцена 3, строки 259—261

[В оригинале: «Если я увижу, что она «хаггард», то даже ее путы будут струнами моего сердца, я свистну и отпущу ее на волю ветра». — Е.К.] Здесь используются термины соколиной охоты. В Средние века аристократы любили охотиться с соколами, ястребами и другими хищными птицами; в результате у сокольников сложилась своя терминология.

«Хаггард» — это неприрученный ястреб, пойманный во взрослом состоянии; как его ни приручай, всегда остается опасность, что он улетит. Путы — маленькие кожаные ремешки вокруг лапы ястреба, обычно снабженные кольцом, которое можно прикрепить к перчатке сокольника. Свистом птицу заставляли подняться в воздух.

Но на самом деле Отелло уже убежден в неверности Дездемоны. Когда веселая Дездемона приходит звать мужа на обед, она сразу замечает, что Отелло мрачен. На вопрос, что случилось, Отелло многозначительно отвечает:

Да, голова болит.

      Акт III, сцена 3, строка 283

Он прикасается колбу, а для елизаветинской публики любое упоминание о лбе означало намек на рога — символ супружеской измены.

Дездемона, которой не в чем себя винить, протягивает Отелло свой платок, чтобы перевязать голову, но муж грубо отталкивает ее. Платок падает наземь, однако расстроенная Дездемона этого не замечает.

«…Ни мак… ни мандрагора»

Между тем платок — вещь особая; он подарен Дездемоне самим Отелло. Платок подбирает Эмилия. Яго часто просил жену украсть этот платок (для чего, мы не знаем); теперь Эмилия может выполнить его просьбу.

Получив платок, Яго ликует. Он знает, как использовать этот лоскут для своих целей. Когда появляется Отелло, Яго доволен взволнованным видом генерала, с мрачным удовлетворением он говорит:

Уже ему ни мак,
Ни сонная трава, ни мандрагора —
Ничто, ничто не восстановит сна,
Которым спал он нынешнею ночью.

      Акт III, сцена 3, строки 327—330

Поскольку стрессы существовали всегда, то всегда использовались и эквиваленты успокоительных средств. До появления современной фармацевтики в таких случаях прибегали к лекарственным травам; главными из них были некоторые виды мака, который поначалу выращивали на берегах Восточного Средиземноморья только ради съедобных семян.

Конечно, при этом разжевывали и другие части растения. Со временем было замечено, что эти части облегчают небольшую боль и дискомфорт, снимают напряжение и способствуют спокойному сну. В конце концов пришли к заключению: если выдавить из растения сок, он действует как успокоительное. Греческое слово opion — уменьшительное от «маковый сок»; у римлян оно превратилось в opium.

Некоторые считают, что знаменитые лотофаги из «Одиссеи», евшие лотос и мечтавшие до конца жизни испытывать сладостное забвение, на самом деле поедали мак.

Однако в «Одиссее» есть и менее преувеличенное упоминание об успокоительных снадобьях. Когда Елена и Менелай принимают в Спарте Телемаха (сына Одиссея), на стол подают вино, в которое Елена добавляет зелье, «уничтожающее заботы, печали и плохое настроение». Это было легко сделать с помощью небольшой примеси опиума. По-гречески название использованного Еленой средства звучит как nepenthes (буквально означающее «никаких печалей»).

О мандрагоре см. в гл. 12: «…Атланта полумира…»

«В Черном море…»

Отелло находится в таком состоянии, что опасность грозит и самому Яго; в ярости Отелло требует от Яго доказательств, грозя ему смертью. Но тот лжет не моргнув глазом. Яго рассказывает, что однажды спал с Кассио в одной кровати и тот во сне рассказывал о своем романе с Дездемоной. И добавляет главное: платок, который Отелло подарил Дездемоне, теперь находится у Кассио.

Это делает свое дело. Отелло впадает в такую ярость, что требует крови. Яго спокойно уговаривает Отелло немного подождать, и жажда мести постепенно улетучится. Но Отелло отвечает:

Нет, Яго, никогда. Как в Черном море
Холодное теченье день и ночь
Несется неуклонно к Геллеспонту,
Так и кровавым помыслам моим
До той поры не будет утоленья,
Пока я в мщенье их не изолью.

      Акт III, сцена 3, строки 450—457

Черное море (Понтийское) связано со Средиземным узкими проливами. В его юго-западной части находится пролив Босфор, длина которого составляет 20 миль (32 км), а ширина в самом узком месте не превышает полумили (800 м). Этот пролив тянется с севера на юг, его южный конец расширяется, образуя крошечное Мраморное море. (Древние греки называли это море Пропонтис («расположенное перед Понтом»), так как древнегреческий путешественник, отправлявшийся из Эгейского моря на берега Понта, должен был сначала миновать Пропонтис.)

Пропонтис сужается, образуя второй пролив, Дарданеллы, или, по-гречески, Геллеспонт.

Средиземное море, в которое впадает Геллеспонт, очень теплое. Солнце сильно нагревает его, и иногда в северном направлении дуют сухие и жаркие ветры из пустыни Сахары. Много воды испаряется, а воды впадающих рек компенсируют лишь малую часть потерянного. В Средиземное море впадает лишь одна по-настоящему большая река: это Нил. Однако после долгого пути через засушливые районы в Ниле остается совсем не так много воды, как может показаться, судя по его протяженности. Другие реки, впадающие в Средиземное море (Эбро, Рона, По, Тибр), приносят мало пользы, несмотря на исторические ассоциации.

Если бы Средиземное море было закрытым, оно постепенно высохло бы и сильно уменьшилось в размерах.

В отличие от Средиземного Черное море намного холоднее и не испытывает влияния ветров из Сахары. Начнем с того, что испаряется оно не так интенсивно. И это незначительное испарение с лихвой компенсируют полноводные реки, впадающие в него: Дунай, Днестр, Буг, Днепр и Дон.

Если бы Черное море не сообщалось со Средиземным, оно переполнилось бы.

В результате воды Черного моря, постоянно проходя через проливы, питают Средиземное море. Их стремительное течение не знает, что такое отлив; именно это и имеет в виду Отелло. (Кроме того, вода постоянно поступает в Средиземное море из Атлантического океана через Гибралтарский пролив.)

«…Мне будешь лейтенантом»

Как только доказательства будут получены, виновников ждет смерть. Отелло поручает Яго организовать убийство Кассио. Теперь Яго получил все, чего добивался. Кассио, обошедшего его по службе, ждет смерть. А сам Отелло уничтожен; он уже никогда не будет тем доблестным полководцем, которым был прежде.

Остается Дездемона. Она не оскорбляла Яго. Какое-то мгновение он даже жалеет ее. Когда Отелло приказывает убить Кассио, Яго говорит:

Мой друг погублен.
Приказ свершен. Но ей оставьте жизнь.

      Акт III, сцена 3, строки 471—472

Но это только подстегивает Отелло. Тот кричит в ответ:

О нет, проклятье ей, гулящей твари!
Проклятье ей. Не покидай меня.
Пойдем обсудим, как бы поскорее
Прикончить дьяволицу. Ты теперь
Мне будешь лейтенантом.

      Акт III, сцена 3, строки 472—475

Впрочем, можно представить себе, что неубедительная просьба Яго помиловать Дездемону преднамеренно разжигала ярость Отелло; хотя личной ненависти к Дездемоне Яго не испытывает, однако ему нравится нажимать на кнопки.

«Сивилла…»

Дездемона, только сейчас хватившаяся платка, очень расстроена. Отелло (стремящийся проверить слова Яго о том, что платок подарен Кассио) спрашивает ее, где платок. Дездемона вынуждена признаться, что платка при ней нет, но она боится сказать, что потеряла его. Отелло резко предупреждает ее, что платок очень важен, потому что обладает волшебными свойствами и помогает завоевать любовь:

Сивилла,
Прожившая на свете двести лет,
Крутила нить в пророческом безумье…

      Акт III, сцена 4, строки 70—72

Шекспир часто использует образ старой сивиллы; не приходится сомневаться, что Отелло верит прорицаниям сивилл не меньше, чем чудесам, описанным Плинием.

Но Дездемона все же не может показать платок и из страха отрицает, что потеряла его. Отелло уходит в гневе.

«…Плодили б крокодилов»

Яго осталось нанести последний штрих. Он подбрасывает платок в комнату Кассио. Кассио, обнаружив его, приходит в восторг и отдает своей любовнице, куртизанке Бьянке, прося вышить такой же. Копию он оставит себе, а оригинал отдаст законному владельцу, кем бы тот ни был.

Яго находит повод отвести Кассио в сторону. Отелло следит за ними из укрытия, однако не слышит, о чем идет речь. Яго поддразнивает Кассио, говоря о том, что Бьянка без ума от него. Кассио приосанивается и начинает хвастаться с обычной мужской самонадеянностью. Это убеждает взбешенного Отелло, что тот смеется над своей любовной интрижкой с Дездемоной.

Тут появляется Бьянка и бросает платок Кассио; она решила, что платок принадлежал одной из его подружек. Конечно, Отелло сразу узнает платок; других доказательств ему не требуется. Дездемона отдала его подарок Кассио, а тот настолько не дорожит им, что подарил его куртизанке. Отелло готов убить Дездемону.

Но жизнь не стоит на месте. Из Венеции прибывает делегация во главе с неким Лодовико. Они привозят Отелло письмо от сенаторов и дожа. Поскольку военная угроза миновала, Отелло отзывают в Венецию; его преемником назначен Кассио.

Отелло приветствует их, но ревность настолько лишила его рассудка, что он не в силах соблюдать правила хорошего тона, даже перед делегацией из Венеции. Когда Дездемона пытается сказать венецианцам о Кассио что-то хорошее, разгневанный Отелло бьет ее.

При виде плачущей Дездемоны Лодовико приходит в ужас и укоряет Отелло. Но тот злобно отвечает:

О дьявол, дьявол! Если бы земля
Давала плод от женских слез, то эти
Плодили б крокодилов.

      Акт IV, сцена 1, строки 244—246

Иными словами, если бы падающие слезы могли оплодотворять землю, то от слез Дездемоны земля родила бы крокодилов.

Это ссылка на широко известную легенду о крокодиловых слезах. (Отелло — настоящий кладезь преданий.) Считалось, что крокодилы могут вздыхать и стонать, заставляя прохожих думать, что какой-то человек неподалеку попал в беду. Если такой прохожий проявлял мягкосердечие или любопытство и сворачивал в сторону, крокодил смыкал челюсти и продолжал плакать, даже переваривая пищу.

Конечно, это выдумка, но выражение «крокодиловы слезы» превратилось в пословицу и означает лицемерную жалость. Отелло намекает на то, что скромность и добродетельность Дездемоны — сплошное притворство. По иронии судьбы, пьеса полна «крокодиловых слез»; эти слезы принадлежат Яго, но Отелло их не замечает.

«…В Мавританию…»

Когда Отелло уходит, Лодовико задает вопрос, в здравом ли он рассудке. Яго использует эту возможность, чтобы усилить подозрение, хотя делает вид, что отказывается говорить на эту тему.

Но сейчас в руках Яго оказалось так много нитей, что он уже не может с ними справиться. Во-первых, когда Отелло приходит в покои Дездемоны, собираясь сказать все, что он о ней думает, Эмилия открыто заявляет, что Отелло стал жертвой злобной клеветы. Во-вторых, Родриго, до нитки обобранный Яго, теряет терпение. Он грозит, что сам поговорит с Дездемоной и потребует вернуть принадлежащие ему драгоценности.

Конечно, никаких драгоценностей Дездемона не брала, их присвоил Яго, сыгравший роль посредника. Следовательно, он должен заткнуть всем рты.

Яго заверяет Родриго, что сведет его с Дездемоной в следующую ночь — конечно, если сумеет задержать Отелло на острове. Яго объясняет, что Отелло отзывают и направляют в некую далекую страну (еще одна ложь). Это делается для того, чтобы заставить Родриго действовать, создав у него впечатление, что Дездемона вот-вот ускользнет. Яго говорит:

Он [Отелло. — Е.К.] едет в Мавританию и увезет с собой Дездемону, если только не помешает какая-нибудь непредвиденность.

Акт IV, сцена 2, строки 224—226

В древние времена Мавританией называли область на северо-западе Африки, ныне входящую в состав Марокко. Однако в данном случае это название может быть обобщающим и означать «землю мавров», то есть всю Северо-Западную Африку.

Яго подговаривает Родриго убить Кассио, потому что смерть официального преемника наверняка заставит Отелло задержаться на Кипре. Таким образом Яго сможет убить двух зайцев: избавиться от Кассио (тем более что убить Кассио ему приказал сам Отелло), а затем и от Родриго (в том, что он найдет способ сделать это, можно не сомневаться).

«На свете не найдется Прометея…»

Кровавая развязка приближается. Наступает ночь, и измученная Дездемона ложится спать.

Кассио, возвращающийся от любовницы, натыкается на Родриго. Происходит схватка, в результате которой оба ранены. На шум сбегаются люди; Яго обнаруживает, что Кассио жив, но довольствуется тем, что убивает Родриго, затыкая по крайней мере один рот.

Тем временем Отелло пытается исполнить задуманное. Он находит Дездемону спящей и с удивлением обнаруживает, что колеблется. Держа в руке свечу и глядя на спящую женщину, он говорит:

Когда я погашу
Светильник и об этом пожалею, —
Не горе — можно вновь его зажечь.
Когда ж я угашу тебя, сиянье Живого чуда, редкость без цены,
На свете не найдется Прометея,
Чтоб вновь тебя зажечь, как ты была.

      Акт V, сцена 2, строки 8—13

Согласно греческим мифам, Прометей подарил людям огонь, украденный у солнца. Согласно более позднему мифу, Прометей создал человека. Можно догадаться, что он слепил из глины фигуры, в которые затем вдохнул жизнь.

Таким образом, ссылка Отелло на «Прометеев жар» [так в оригинале. — Е.К.] имеет двойной смысл. Во-первых, речь идет не об обычном огне, а о даре солнца; во-вторых, Прометей обладал способностью превращать холодную и безжизненную глину в теплое человеческое тело; у самого Отелло такой способности нет.

«Влияние луны»

Отелло больше не беснуется. Он убивает хотя и скорбя, но хладнокровно. Дездемона просыпается, и Отелло обвиняет ее в том, что она отдала платок Кассио. Он отметает протесты жены и говорит, что Кассио убит (Отелло уверен, что Яго прекрасно справился со своей задачей). Новость приводит Дездемону в ужас, и Отелло принимает это за окончательное признание вины.

Он начинает душить жену подушкой, но тут раздается стук в дверь. Эмилия требует впустить ее. Отелло закалывает Дездемону, задергивает полог и открывает дверь. Эмилия входит и рассказывает о смертельном поединке между Родриго и Кассио.

Отелло спокойно говорит:

Влияние луны. Она, как видно,
Не в меру близко подошла к земле
И сводит всех с ума.

      Акт V, сцена 2, строки 108—110

Людям всегда хотелось думать, что изменения в небесах порождают такие же изменения на земле (именно на этом основана лженаука астрология). Регулярные изменения луны от новолуния к полнолунию и обратно наводят на мысль о том, что они влияют на усиление и ослабление людских страстей и недостатков.

В частности, влиянию луны приписывают умственные расстройства; существуют широко известные легенды о том, что в полнолуние люди обращаются в волков, что в это время колдовство становится особенно опасным и т. д. Согласно этим представлениям, приступы безумия тоже вызываются фазами Луны; слово «лунатик» происходит от латинского слова luna.

Конечно, если луна подходит к земле ближе, чем обычно, ее влияние усиливается.

«Я копыт не вижу»

Отелло узнает, что Кассио не убит, а только ранен. Это наносит ему смертельный удар.

Слабый стон, донесшийся из-за полога, говорит, что Дездемона тоже еще жива. Пытаясь защитить Отелло, она говорит, что сама покончила с собой, и умирает.

Отелло, пытающийся убедить себя в правильности своего поступка, заявляет, что он убил Дездемону за супружескую измену, но тут Эмилия приходит в себя и кричит, что не верит в виновность своей госпожи.

На крики Эмилии сбегаются люди (в том числе Яго) и обнаруживают, что Дездемона мертва. Яго вынужден признаться, что это он сообщил Отелло о неверности жены. После для него наступает час расплаты. Эмилия рассказывает, что нашла платок и отдала его Яго.

Тогда Отелло все понимает, но слишком поздно. Он пытается убить Яго; тот уклоняется, закалывает Эмилию и убегает.

Эмилия умирает, но Яго хватают и приводят обратно. Убитый горем Отелло смотрит на него и с изумлением говорит:

Я копыт не вижу.
Наверно, сказки. Если это черт,
Убить его мечом мне не удастся.

      Акт V, сцена 2, строка 282

Это заставляет нас вспомнить самые светлые стороны языческих верований греков и римлян. Они населяли леса и пустоши духами, олицетворявшими вольную животную плодовитость. Греческих сатиров и римских фавнов изображали в виде людей с козлиными рогами и копытами; возможно, потому, что коз всегда считали похотливыми животными. (Кроме того, вполне возможно, что козы были первыми животными, которых человек приручил, потому что они давали мясо и молоко; поэтому людям требовалось, чтобы они как можно чаще совокуплялись и размножались.) Самым главным из сатиров был Пан.

Иудеи (а позже христиане) считали секс неизбежным злом, а потому не одобряли всех духов плодовитости и относились к ним с подозрением. Иудеи называли сатиров (и других подобных существ восточных культов) sairrim; это слово в Библии короля Якова переведено как «дьяволы». Считалось, что эти духи искушают человечество и заставляют грешить.

Собственно дьявола (то есть Сатану) и поныне изображают с рогами, хвостом и другими козлиными атрибутами. Он все еще сатир (в частности, Пан). Средневековые легенды утверждали, что дьявол способен принимать любое обличье, но не может избавиться от всех своих признаков одновременно. Несмотря на все старания, что-то козлиное в нем остается: например, раздвоенное козье копыто. Английская поговорка «показать раздвоенное копыто» означает «продемонстрировать скрытое в ком-то зло».

Отелло смотрит на ноги Яго, надеясь увидеть раздвоенные копыта, выдающие дьявола, но тут же скорбно прерывает себя словами: «Наверно, сказки».

Отелло преобразился! До сих пор он верил в небылицы, сочиненные Плинием, верил в волшебные платки и сивилл, в крокодилов, в безумие, вызванное луной, — и, конечно, верил Яго.

Впервые в жизни Отелло понял ценность скептицизма, но достиг этого слишком поздно.

«Не спрашивайте меня ни о чем…»

Когда выясняются ложь и интриги Яго, сбитый с толку Отелло хочет знать только одно: зачем Яго сделал это? Публика хочет того же, поскольку обида обойденного поручика слишком ничтожна для такой страшной мести. Но Яго отвечает:

Все сказано. Я отвечать не стану
И не открою рта.

      Акт V, сцена 2, строки 299—300

Лодовико грозит ему пытками, но можно не сомневаться: никакие пытки не заставят Яго говорить. Отсутствие ответа вызывало жгучую досаду у многих исследователей, но мне кажется, что ответ в пьесе все же есть. Яго испытывал огромное наслаждение, манипулируя людьми. Мы можем понять этого человека, поскольку подобное желание в той или иной степени присуще каждому, но объяснить его очень нелегко.

«…Как дикарь…»

Осталось только одно: отвезти Отелло в Венецию и судить его за убийство.

Однако он еще не все сказал. Огромным усилием воли Отелло вновь предстает перед всеми тем человеком, каким был прежде, и говорит, не столько жалея, сколько осуждая себя. Он просит пересказать его историю честно:

Вы скажете, что этот человек
Любил без меры и благоразумья,
Был нелегко ревнив, но в буре чувств
Впал в бешенство. Что был он, как дикарь ,
Который поднял собственной рукою
И выбросил жемчужину, ценней,
Чем край его.

      Акт V, сцена 2, строки 339—344

[В оригинале: «Впал в бешенство и, как низкий (подлый) иудей, собственной рукой выбросил жемчужину, которая стоила дороже, чем все его племя». — Е.К.] Во многих изданиях пьесы слово «иудей» (Judean) заменено словом «индеец» (Indian). Лично мне кажется, что «иудей» здесь абсолютно уместен. Если использовать слово «индеец», смысл ассоциации теряется, но при слове «иудей» этот смысл становится кристально ясным.

В Евангелии от Матфея (13: 45—46) сообщается, что Иисус говорил: «Еще подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, Который, нашел одну драгоценную жемчужину, пошел и продал все, что имел, и купил ее».

Легко вообразить себе Иисуса (который, согласно христианской точке зрения, представлял Царство Небесное) драгоценной жемчужиной, стоимость которой превосходит все на свете. Тогда об иудеях, не признавших Иисуса мессией, можно сказать, что они выбросили драгоценную жемчужину. А Иуду, предавшего Иисуса, можно назвать «подлым иудеем».

Исходя из этой точки зрения становится ясно самобичевание Отелло. Он сравнивает убийство Дездемоны с распятием Иисуса, а себя — с Иудой.

«…Как-то раз в Алеппо»

Отелло продолжает:

Прибавьте к сказанному: как-то раз
В Алеппо турок бил венецианца
И поносил сенат. Я подошел,
За горло взял обрезанца-собаку
И заколол. Вот так.

      Акт V, сцена 2, строки 348—352

С этими словами Отелло закалывает себя, и никто не успевает ему помешать. Он падает на тело Дездемоны, в последний раз целует ее и умирает.

Этот патетический финальный пассаж не следует понимать буквально. Алеппо — город на северо-западе современной Сирии, более тринадцати веков (за исключением короткого периода в 969 г. н. э.) принадлежавший исключительно мусульманам. Если бы Отелло убил турка в Алеппо, едва ли ему удалось бы уйти оттуда живым.

Должно быть, он имел в виду что-то другое…

Мусульмане и иудеи отличались от христиан тем, что совершали обрезание — иными словами, удаляли лоскут кожи на конце пениса. Выражение «необрезанный пес» было обычным ругательством мусульман по отношению к христианам, указывавшим на то, что последние не принадлежат к истинной религии. То, что измученный Отелло перед смертью выворачивает это выражение наизнанку, говорит об его происхождении.

Действительно, если Отелло родился мусульманином, то принятие христианства в зрелом возрасте не могло полностью стереть из его памяти слова, которые он слышал в детстве и юности. Более того, он был и остался обрезанным; крещение может переродить человека в духовном смысле, но вырастить новую кожу оно не в силах.

Таким образом, Отелло перед смертью возвращается к своим истокам, забывает христианское всепрощение и вновь становится «злобным турком в тюрбане» [так в оригинале. — Е.К.]. Он бьет венецианца (точнее, венецианку Дездемону), своими действиями поносит (точнее, бесчестит) самого себя, лишается славы и уважения, а поскольку Отелло является представителем Венеции на. Кипре, то тем самым он бесчестит и республику.

Поэтому он берет за горло «обрезанца-собаку» (самого себя) и закалывает его.

«Спартанская собака…»

Все кончено. Замысел Яго полностью осуществился. То, что сам Яго схвачен и будет подвергнут пыткам, злодея не волнует. Победа осталась за ним.

Лодовико с горечью говорит Яго:

Спартанская собака,
Что буря, мор и голод пред тобой?
Взгляни на страшный груз постели этой.
Твоя работа.

      Акт V, сцена 2, строки 357—360

Спартанская собака — это гончая, которую научили охотиться и убивать; в переносном смысле — жестокая и кровожадная тварь.

Неужели Лодовико надеется пробудить в Яго совесть? «Страшный груз постели этой» — победа последнего; легко представить себе, что Яго — раненный, схваченный и знающий, что его ждут страшные пытки, — смотрит на постель и улыбается.

Так кончается пьеса. Ее финал историчен, хотя сюжет выдуман от начала до конца.

Хотя битва при Лепанто представлялась европейцам блестящей победой и оказала на них сильное психологическое воздействие, но большого военного значения она не имела. Через год турки возместили свои потери и вернули себе владычество на море. Победоносные христианские союзники тут же перессорились между собой и больше ничего не предпринимали. Венеция вновь осталась с турками один на один. Продолжение войны на Кипре сложилось неудачно; в 1573 г. венецианцы отдали остров туркам, которые после этого владели им три века.

Если появление Отелло на Кипре можно сравнить с победой при Лепанто, то его смерть знаменует собой тщетность этой победы и окончательную потерю Кипра.

 

 

Глава 24. «Мера за меру»

В этой пьесе, написанной в 1604 г., Шекспир воспользовался возможностью изучить связь между справедливостью и милосердием. Он уже занимался этим в «Венецианском купце», но результат его не удовлетворил. Порция требовала милосердия от Шейлока, но, когда роли переменились, сама милосердия не проявила (см. в гл. 18: «…Принял христианство»).

Все мы готовы проявить милосердие к тем, кому сочувствуем, но далеко не так сговорчивы, когда в милосердии нуждается тот, кого мы ненавидим. В этой пьесе Шекспир доводит эту проблему чуть ли не до абсурда; его требование проявлять милость даже к злодею мало кому доставляет удовольствие. А тщательно выписанная ситуация, в которой проявить милосердие практически невозможно, еще более затрудняет эту задачу. В результате великую пьесу Шекспира, взывающую к милосердию, относят к неприятным комедиям типа «Конец — делу ненец».

«Если в Вене кто-нибудь…»

Действие пьесы происходит в Австрии. Сюжет Шекспир заимствовал из того же сборника новелл Чинтио, что и сюжет «Отелло», написанного примерно на год раньше.

Новелла Чинтио начинается с того, что император Максимиан назначает нового судью города Инсбрука. Император Максимиан существовал в действительности. Он правил Римской империей одновременно с Диоклетианом, с 286 по 305 г. н. э., однако указаний на то, что действие происходит в Древнем Риме, нет.

Должно быть, при выборе имени Чинтио руководствовался тем, что в XVI в. Священной Римской империей (германской нации) правили два императора, носившие имя Максимилиан. Максимилиан I правил с 1493 по 1519 г., а Максимилиан II стал императором в 1564 г. и оставался им в то время, когда был издан сборник Чинтио (1565).

Оба, как и все императоры Священной Римской империи после 1438 г., принадлежали к династии Габсбургов и одновременно являлись эрцгерцогами Австрийскими. Шекспир переносит действие из Инсбрука, центра провинции на западе Австрии, в столичную Вену, но он пишет об эпохе Ренессанса, а потому все его персонажи носят итальянские имена. Например, эрцгерцога Австрийского и, по всей видимости, императора Священной Римской империи (в пьесе носящего титул всего лишь герцога Венского) он называет Винченцио.

Герцог хочет отдохнуть от государственных дел и на время передать власть своему наместнику. Он называет имя кандидата пожилому вельможе Эскалу. Тот одобряет выбор Винченцио и говорит:

О! Если в Вене кто-нибудь достоин
Такую честь и милость оправдать,
То это Анджело.

      Акт I, сцена 1, строки 22—24 (перевод Т. Щепкиной-Куперник)

Анджело неохотно принимает назначение, после чего герцог быстро уходит.

«…С венгерским королем…»

Вторая сцена разворачивается на венской улице. Мы знакомимся с Луцио, который в списке действующих лиц назван «щеголем» (fantastic). Он щеголяет не только одеждой, но и речью; иными словами, это веселый молодой человек, опережающий моду.

Беседуя с двумя безымянными дворянами, Луцио говорит

Если наш герцог со всеми другими герцогами не придет к соглашению с венгерским королем, то все герцоги соединятся и нападут на короля.

Акт I, сцена 2, строки 1—3

Далее ни о венгерском короле, ни об угрозе войны, ни о «других герцогах» нет ни слова.

Венгрия — восточный сосед Австрии. В Средние века это было обширное, а в отдельные периоды и сильное королевство, однако его мощь регулярно подрывали распри аристократов.

Венгрия достигла расцвета примерно за век до написания «Меры за меру», в годы правления Матиаса Корвина (1458—1490). Он сумел на время усмирить аристократическую вольницу, расширил северные территории за счет Словакии и Силезии, а в 1485 г. даже захватил Вену, сделав ее своей столицей, и стал править Австрией.

Корвин умер в 1490 г.; его слабый преемник быстро растерял все завоеванное и позволил аристократам восстановить свои позиции. Однако настоящая катастрофа разразилась в 1526 г., когда вторгшиеся турки-османы разбили венгров в битве при Мохаче. К 1540 г. большая часть Венгрии отошла к Турции, а западную часть страны захватил австрийский эрцгерцог Фердинанд I.

«Девятнадцать зодиаков…»

Затем собеседники меняют тему и переходят к внутренним делам. Похоже, что Вену накрывает волна пуританства. Возрождаются старые законы против безнравственности, с которыми давно никто не считался, закрывают публичные дома, расположенные в предместьях.

Более того, молодого дворянина Клавдио сажают в тюрьму за аморальное поведение. Он помолвлен с Джульеттой, но брак был отложен из-за сложностей с приданым, а Джульетта тем временем забеременела.

Наместник герцога Анджело, человек суровой и несгибаемой нравственности (его имя означает «ангел»), доводит до абсурда старый закон о запрете внебрачных связей и приговаривает Клавдио к смерти.

Клавдио, которого ведут в тюрьму, встречает друзей и жалуется им на неожиданное и тяжкое наказание.

[В русском переводе пропущены строки: «Наказание свалилось на меня, как пыльные доспехи, провисевшие на стене, пока девятнадцать зодиаков вращались по кругу и никто ни разу за это время их не надел» (акт I, сцена 2, строки 168—174). — Е.К.]

Солнце минует все знаки зодиака за год. Следовательно, «девятнадцать зодиаков» — это девятнадцать лет.

Луцио советует Клавдио обратиться к герцогу с просьбой о помиловании, но выясняется, что найти герцога невозможно. Клавдио просит Луцио сходить в монастырь, монахиней которого сегодня должна стать его сестра. Пусть девушка попробует переубедить Анджело.

«…В Польшу»

Но на самом деле герцог вовсе не уехал. Он хочет, оставаясь в тени, следить за тем, как идут реформы, в том числе пересмотр моральных норм. Герцог объясняет это монаху, брату Фоме. Выясняется, что о местонахождении Винченцо не знает даже Анджело:

Он думает, что я уехал в Польшу;
Сам этот слух я распустил в народе…

      Акт I, сцена 3, строки 13—15

Во времена Шекспира Польша занимала более обширную территорию, чем сейчас. Она граничила с северо-восточной Австрией (и с бывшей Венгрией) и включала значительную часть территорий нынешних России, Украины и Прибалтийских республик. Она раскинулась от Балтийского до Черного моря и в ту эпоху занимала максимальную площадь. Но польская аристократия была такой же непокорной, как и венгерская, и это ослабляло центральную власть.

«…Снежный студень…»

Луцио приходит в монастырь и встречается с сестрой Клавдио Изабеллой. Та еще не успела принять постриг и может говорить с ним. Луцио рассказывает о положении, в котором оказался Клавдио. Клавдио не может искупить свою вину, женившись на забеременевшей от него девушке, потому что Анджело хочет наказать его в назидание другим. Луцио сомневается, что удастся отговорить столь добродетельного пуританина. Вот как он описывает Анджело:

…человек,
В чьих жилах вместо крови снежный студень…

      Акт I, сцена 4, строки 57—59

Луцио намекает на то, что Анджело не может испытывать страсть и не сочувствует тем, кто на это способен. Из-за чопорного целомудрия он будет настаивать на точном исполнении закона, который жесток, но справедлив.

Напоследок Луцио просит Изабеллу сходить к Анджело и попросить помиловать брата: а вдруг граф не сможет отказать девушке?

Однако шансов на успех практически нет; в следующей сцене Анджело, беседуя с Эскалом, настаивает на соблюдении буквы закона. Он требует строгого соблюдения правил и приказывает казнить Клавдио к девяти часам следующего утра.

«В День Всех Святых…»

Напряжение частично снимает сцена, в которой комический констебль Локоть арестовывает Помпея, работающего слугой в борделе, и тамошнего посетителя Пену. Обоих приводят на суд к Анджело и Эскалу.

Давая показания, Помпей плетет словесную канитель, и расследование буксует на месте. Он приплетает к своему рассказу даже время смерти отца Пены. Помпей говорит:

В День Всех Святых, господин Пена, так ведь?

      Акт II, сцена 1, строки 123—124

Пена серьезно уточняет:

Вечером, накануне Дня Всех Святых.

      Акт II, сцена 1, строка 125

В этот день, приходящийся на 1 ноября, действительно празднуют именины всех святых сразу, известных и неизвестных. То, что он совпадает с датой сельского праздника древних кельтов, далеко не случайно. Несмотря на противодействие христианской церкви, мы переняли у древних не только многие языческие праздники, но и веру в ведьм, леших и домовых.

Естественно, ночь на 1 ноября — лучшее время для духов тьмы, а поскольку в древние времена (например, у иудеев) сутки включали в себя день и предыдущую (а не следующую) ночь, раздольем для ведьм стало 31 октября. Именно этот день (точнее, вечер и ночь) называют кануном Дня Всех Святых, или Хеллоуином.

«Ночь в России…»

Недовольный Анджело, добродетель которого не оставляет места для чувства юмора, уходит и предоставляет вершить правосудие Эскалу, сказав напоследок:

Все это тянется, как ночь в России,
Когда она всего длиннее там…

      Акт II, сцена 1, строки 133—134

В эпоху Шекспира Россия начинала приковывать к себе внимание Западной Европы (см. в гл. 6: «…Русский император»). К тому времени территория России простиралась до Северного Ледовитого океана. В 1553 г. в Архангельск (единственный порт, открытый для западных судов) прибыла торговая экспедиция под командованием Ричарда Ченслера.

В результате у англичан сложилось впечатление, что Россия — страна по преимуществу арктической зоны; похоже, расстаться с этой ошибкой они так и не смогли. Между тем большая часть России была расположена намного южнее Англии даже в XVI в.; в дальнейшем ее южные территории существенно расширились. Главной причиной этого заблуждения стала широта: Архангельск расположен всего в сотне миль (160 км) от полярного круга. В декабре и январе продолжительность ночи составляет там больше 23 часов (правда, значительную часть этого времени занимают сумерки).

«…Строгим Цезарем»

Добродушный Эскал позволяет Помпею и Пене уйти, но предупреждает, чтобы они больше не попадались ему на глаза. Он говорит Помпею:

…иначе я тебя до самых твоих шатров прогоню, как Цезарь великого Помпея, и буду для тебя строгим Цезарем.

Акт II, сцена 1, строки 247—249

Конечно, это намек на римского полководца Помпея и поражение, нанесенное ему Юлием Цезарем в 48 г. до н. э. в битве при Фарсалии.

«…Как милость»

Срок казни Клавдио приближается; Изабелла приходит к Анджело и просит сохранить брату жизнь. Целомудрием девушка не уступает Анджело и не оправдывает поведение брата. Она говорит (почти так же, как Анджело):

Есть грех… Он больше всех мне ненавистен.
Строжайшей кары больше всех достоин.

      Акт II, сцена 2, строки 29—30

Естественно, ее холодная просьба не трогает Анджело, и Изабелла готова сдаться. Однако Луцио (который на всем протяжении пьесы выступает в роли добродушного грешника и составляет яркий контраст двум созданиям с каменными сердцами) убеждает ее просить с большим пылом.

Изабелла подчиняется и использует единственный законный способ, которым можно воздействовать на правосудие:

Поверьте мне: все украшенье власти —
Корона, меч наместника, и жезл
Вождя, и тога судии — ничто
Не может одарить таким сияньем,
Как милость.

      Акт II, сцена 2, строки 59—63

В этих словах выражена основная идея пьесы: конфликт между законом и милосердием.

Красноречие Изабеллы заставляет Анджело дрогнуть, но милосердие тут ни при чем. Его трогают не ее слова, а сама девушка. Анджело просит Изабеллу прийти к нему на следующее утро, а когда он остается один, то с удивлением понимает, что ощутил трепет страсти.

«Но умереть…»

При второй встрече Анджело готов помиловать осужденного, но взамен просит любви Изабеллы. Теперь уже девушка проявляет несгибаемую добродетель. Она без колебаний отказывается платить такую цену за жизнь брата и направляется к Клавдио, чтобы сообщить об этом.

Клавдио, испуганный этой новостью, сначала соглашается, что ему лучше умереть, чем Изабелле лишиться девственности. Но потом, размышляя о смерти, с тоской говорит:

Но умереть… уйти — куда не знаешь….
Лежать и гнить в недвижности холодной…
Чтоб то, что было теплым и живым,
Вдруг превратилось в ком сырой земли…
Чтоб радостями жившая душа
Вдруг погрузилась в огненные волны,
Иль утонула в ужасе бескрайнем
Непроходимых льдов, или попала
В поток незримых вихрей и носилась,
Гонимая жестокой силой, вкруг
Земного шара и страдала хуже,
Чем даже худшие из тех, чьи муки
Едва себе вообразить мы можем?
О, это слишком страшно!..
И самая мучительная жизнь:
Все — старость, нищета, тюрьма, болезнь,
Гнетущая природу, будут раем
В сравненье с тем, чего боимся в смерти.

      Акт III, сцена 1, строки 118—132

По силе эти строки можно сравнить только с описаниями адских мучений в «Божественной комедии» Данте.

Клавдио просит сестру пожертвовать ради него своей честью. Можно ожидать, что Изабелла проявит то милосердие, которого она так трогательно просила у Анджело. Хотя она не в состоянии уступить просьбе Клавдио, однако может посочувствовать его страху смерти и простить брату человеческую слабость. Но Изабелла из другого текста. Такая же жестокая и непреклонная, каким был Анджело (до того как ощутил преступное желание), Изабелла кричит в ответ:

Умри! Погибни! Знай, что если б только
Мне наклониться стоило б, чтоб гибель
Твою предотвратить, — не наклонюсь!
Я тысячи молитв твердить готова,
Чтоб умер ты. Но чтоб спасти тебя —
Ни слова не скажу я!

      Акт III, сцена 1, строки 144—147

«…О Мариане, сестре Фредерика»

Герцог, переодетый монахом, подслушал диалог между братом и сестрой, состоявшийся в тюрьме, и начинает принимать ответные меры. Он перехватывает Изабеллу и говорит ей:

Слыхали вы когда-нибудь о Мариане, сестре Фредерика, героя, погибшего при кораблекрушении?

Акт III, сцена 1, строки 212—214

Был ли этот Фредерик реальной личностью или нет, сказать трудно. В истории Германии и Австрии было немало Фредериков (точнее, Фридрихов). Один из них, Фридрих I Барбаросса, император Священной Римской империи с 1152 по 1190 г., действительно был великим воином, самим могущественным из средневековых императоров. Почти семидесятилетним он присоединился к Третьему крестовому походу (тому самому, в котором участвовал Ричард Львиное Сердце) и утонул, купаясь в какой-то малоазийской реке. Это довольно близко к гибели при кораблекрушении.

Однако вскоре выясняется, что эта Мариана была обручена с Анджело, но, когда брат утонул во время кораблекрушения, она осталась без приданого, после чего Анджело быстро и холодно порвал с ней (что дает полное представление о его понимании добродетели).

Герцог предлагает использовать тот же способ, который применила Елена в пьесе «Конец — делу венец», написанной Шекспиром за год-два до этого. Изабелла должна притвориться, что она согласна принять Анджело, но с условием, что он пробудет у нее недолго и не произнесет ни слова. В постели Изабеллу заменит Мариана. После этого Анджело простит Клавдио, но, когда обнаружится истина, графу придется жениться на Мариане.

«…Как Пигмалион?»

На сцене вновь появляется Помпей. Его опять арестовали за сводничество и на этот раз не помилуют. Когда мимо проходит Луцио, Помпей узнает постоянного посетителя и друга и просит взять его на поруки. Однако бессердечный Луцио не упускает случая пошутить:

А! Здравствуй, благородный Помпей! Как, ты за колесницей Цезаря? Где же твои куколки — женщины, которых ты создаешь так же легко, как Пигмалион? Обыкновенно это они за тебя запускают лапки в наши карманы.

Акт III, сцена 2, строки 44—48

Перед нами вторая ссылка на Помпея и Цезаря (первую сделал Эскал немного раньше). Конечно, Помпея не вели за колесницей Цезаря, потому что к моменту триумфа Помпей уже умер. Впрочем, этого не случилось бы даже в том случае, если бы Помпей остался жив. Римских полководцев не чествовали триумфами за победы над другими римскими полководцами. Метафора цветистая, но неточная.

Пигмалион — герой мифа, изложенного в «Метаморфозах» Овидия. Он был царем Кипра и высек такую прекрасную женскую статую, что влюбился в нее. Пигмалион попросил Афродиту дать ему жену, похожую на статую. Но Афродита решила иначе: она оживила статую, и Пигмалион действительно женился на ней.

Говоря о «куколках-женщинах», Луцио бесстыдно играет словами. Он сравнивает ожившую статую с девицами, которых Помпей превращает в проституток. В этом качестве они зарабатывают для Помпея деньги, на которые тот может купить себе свободу.

«…У русского императора…»

Герцог/монах тоже появляется на сцене. Луцио не узнает его и пересказывает монаху, какие слухи ходят о герцоге:

Одни говорят, что он у русского императора…

      Акт III, сцена 2, строка 89

В 1472 г. Иван III, тогда еще великий князь Московский, женился на Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора. В дальнейшем это позволило ему претендовать на трон Византийской империи (к тому времени уже не существовавшей) и объявить себя царем («цезарем»). В Западной Европе этот титул перевели как «император»; Россия оставалась под властью царя-императора четыре с половиной века.

Луцио, пребывающий в игривом настроении, стремится шокировать святого отца и пересказывает ему другие сплетни о герцоге. Возмущение монаха только раззадоривает Луцио: он обвиняет герцога в безудержном распутстве, пьянстве и невежестве.

«В Филиппов день…»

Луцио уходит смеясь, но он выбрал для шуток самое неподходящее время. Миссис Переспела, содержательница публичного дома, тоже арестована и подозревает, что ее выдал Луцио. Поэтому она тоже доносит на него Эскалу, обвиняя Луцио в том, что он сделал ребенка одной из ее девиц:

Он еще при герцоге сделал ребенка девице Кетти Навзничь. Он ей обещал жениться на ней… Ребенку в Филиппов день уж год с четвертью минет. Я его вскормила сама…

Акт III, сцена 2, строки 202—205

[В оригинале: «На Филиппа и Иакова ему исполнится год с четвертью». — Е.К.] День святых апостолов Филиппа и Иакова празднуют 1 мая. Иными словами, выражение «на Филиппа и Иакова» означает «на будущий год, 1 мая».

 

«Цыган родом…»

Заговор против Анджело составлен. Изабелла знакомится с Марианой, объясняет, что та должна сделать, и Мариана соглашается.

Но Анджело, переспав с Марианой (и приняв ее за Изабеллу), боится разоблачения. Если он помилует Клавдио, все удивятся и решат, что произошло какое-то чрезвычайное событие. Если Изабелла заговорит, ей могут поверить. Но если Клавдио будет казнен, этого не случится.

Герцог/монах ждет объявления о помиловании Клавдио, но тюремщику приносят письмо от Анджело с приказом казнить не только Клавдио, но и некоего Бернардина.

Цыган родом, но живет и кормится здесь…

      Акт IV, сцена 2, строки 44—48

[В оригинале: Юн родился в Богемии, но был вскормлен и вырос здесь». — Е.К.] Богемия (ныне часть Чехии) — самая западная область Европы, заселенная славянами. Расцвет Богемии пришелся на XIV в., когда ее король Карл I был императором Священной Римской империи (1347—1378). После этого Богемия пришла в упадок, главной причиной которого стали внутренние религиозные распри.

После 1462 г. Богемия отошла к Венгрии, а когда Венгрия потерпела поражение от турок, Богемию захватили австрийские Габсбурги и удерживали власть над ней не только во времена Шекспира, но и три столетия спустя.

«Ему глаза я вырву!»

Оказывается, что Бернардин уже просидел в тюрьме девять лет за доказанное убийство, использовал все права на отсрочку казни, устал и готов к смерти. В качестве доказательства казни Анджело потребовал прислать ему голову Клавдио. Герцог/монах решает отослать Анджело вместо головы Клавдио голову Бернардина. Однако в ход событий вмешивается случай: утром умирает от лихорадки один арестант, похожий на Клавдио. Если послать его голову Анджело, то не надо казнить ни Бернардина, ни Клавдио.

Но когда Изабелла приходит за братом, герцог/монах говорит, что Клавдио казнили. Девушка яростно кричит, требуя мести:

К нему! К нему! Ему глаза я вырву!

      Акт IV, сцена 3, строка 121

Некоторых критиков возмущает бессмысленная жестокость герцога, скрывшего от Изабеллы, что ее брат жив. Однако мне кажется, что поступок герцога не лишен смысла. Герцог был свидетелем того, как Изабелла отвернулась от брата, боявшегося смерти, и заявила, что будет просить у Бога его смерти. Теперь она получила то, чего хотела. Может быть, это научит ее понимать, что такое справедливость и милосердие; позже Изабелле предоставится возможность узнать об этом еще кое-что. (К тому же возникает вопрос: чем она оскорблена больше — смертью брата или тем, что ее честь, якобы принесенная в жертву Анджело, для последнего так мало значит.)

«…Смерть за смерть!»

Задуманная герцогом интрига получает развитие. Винченцио возвращается в Вену в своем подлинном обличье: все приветствуют его. Изабелла, следующая указаниям монаха (не догадываясь, что он и есть герцог), обвиняет Анджело в том, что он заставил ее заплатить своим телом за освобождение брата, а потом все равно казнил Клавдио. Анджело отрицает предъявленное обвинение. Герцог делает вид, что поверил ему, и приказывает посадить Изабеллу в тюрьму.

Мариана присоединяется к обвинению и рассказывает всю историю, но Анджело продолжает отпираться, а герцог отказывается признать обвинение.

Выясняется, что женщин подучил оговорить Анджело некий монах, и герцог пытается выяснить, кто он такой. Озорник Луцио обвиняет монаха в том, что тот говорил гадости о герцоге, и приписывает ему собственные слова.

Герцог уходит, переодевается монахом и добивается собственного ареста. Луцио набрасывается на монаха и срывает с него капюшон. При виде лица герцога все застывают на месте.

Теперь герцог говорит серьезно — впервые после своего возвращения. Его задача — проявить милосердие. Сначала он прощает Эскала, резко разговаривавшего с монахом и не знавшего, что за его личиной скрывается герцог.

У Анджело нет выбора: он признает свою вину и просит казнить его. Однако герцог с этим не торопится. Сначала нужно восстановить справедливость в отношении Марианы. Брак должен придать ей соответствующее социальное положение. Анджело и Мариану уводят, чтобы обвенчать.

Изабелла просит простить ее за то, что невольно обходилась с герцогом не так, как подобает, и получает прощение.

Затем Анджело, вернувшийся женатым человеком, выслушивает свой приговор. Герцог переносит представление Анджело о справедливости на него самого и говорит, что в данном случае высшее милосердие — это немилосердное правосудие, взывающее:

«За Клавдио — наместник, смерть за смерть!»
Всегда ведь отвечает гневу — гнев,
Любви — любовь; так по его примеру
И воздадим мы мерою за меру.

      Акт V, сцена 1, строки 412—414

Это требование воздавать злом за зло считается примитивной этикой древних религиозных культов. В Ветхом Завете говорится: «Кто сделает повреждение на теле ближнего своего, тому должно сделать то же, что он сделал. Перелом за перелом, око за око, зуб за зуб…» (Лев., 24:19—20). Конечно, в каком-то смысле это ограничивало проявление мести. Если человек выбивал кому-то зуб, местью должно было стать не убийство, а ответное выбивание зуба. Тем не менее доктрина «око за око, зуб за зуб» казалась варварской тем, кто не превращал равное возмездие в фетиш.

Обычно считают, что Новый Завет отменил процитированную выше доктрину Ветхого Завета, ибо в Нагорной проповеди Иисус провозгласил: «Вы слышали, что сказано: «око за око, и зуб за зуб». А я говорю вам: не противься злому» (Мф., 5: 38—39).

Однако далее в той же самой проповеди Иисус говорит: «Не судите, да не судимы будете. Ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерой мерите, такою и вам будут мерить» (Мф., 7:1—2). Можно считать, что этот последний отрывок относится к правосудию небесному, но он пригоден и для человеческого правосудия; таким образом, вновь торжествует принцип «око за око, зуб за зуб».

Именно с этим тезисом Нового Завета и спорит пьеса Шекспира: не случайно название пьесы заимствовано изданного фрагмента.

«…Оставьте жизнь ему»

Мариана умоляет сохранить Анджело жизнь, но граф ее муж, и она любит его. Ей легко просить о помиловании этого человека. А что же Изабелла?

Для Изабеллы Анджело — всего лишь злодей. Он пытался отнять у нее и честь, и брата; насколько ей известно, ее брата казнили. У нее нет причины просить о помиловании Анджело, зато есть все основания желать мести. Мариана умоляет девушку присоединиться к ее просьбе; Изабелла медленно опускается на колени и говорит герцогу:

Я думаю, — я верю, —
Что искренним в своих делах он был,
Пока меня не встретил. Если так,
Оставьте жизнь ему.

      Акт V, сцена 1, строки 448—451

Вот почему герцог не говорил Изабелле, что ее брат жив. Она должна была простить Анджело в худшую минуту своей жизни. Должна была наконец познать милосердие.

Анджело получает прощение. Многие критики (такие же безжалостные, как сам Анджело) осудили за это пьесу; им хотелось, чтобы подлого наместника повесили. Но разве милосердие необходимо проявлять только по отношению к тем, кому мы сочувствуем? Если так, то какой прок от этого милосердия? С какой стати нам ждать милосердия от Шейлока, который вовсе не сочувствует Антонио, или от Анджело, который искренне осуждает поведение Клавдио? Милосердие нужно проявлять именно по отношению к тем, кого мы ненавидим, иначе это слово вообще не имеет смысла.

«Тебе прощу я клевету…»

Но герцогу предстоит дать еще один урок — на этот раз самому себе. Простив всех, даже убийцу Бернардина, герцог приходит к выводу, что одного человека он простить не может. Того человека, который виноват перед ним лично: клеветника Луцио.

Герцог приказывает Луцио жениться на проститутке, которой он сделал ребенка. После этого его накажут плетьми и повесят.

Этот позорный брак пугает Луцио больше, чем все остальное. Он пытается острить даже в последнюю минуту. Однако герцог принуждает себя проявить милосердие и в данном случае. Он говорит:

Ты женишься, клянусь моею честью, —
Тогда тебе прощу я, так и быть,
И клевету, и все грехи.

      Акт V, сцена 1, строки 521—523

Затем, в последней речи, герцог выражает желание жениться на Изабелле, и на этом пьеса заканчивается.

 

 

Глава 25. «Буря»

Хотя большинство собраний сочинений Шекспира начинается «Бурей», на самом деле это последняя пьеса драматурга, написанная им без соавторов; она датируется 1611 г. Единственное, что Шекспир создал впоследствии, — это части «Генриха VIII» и «Двух знатных родичей», написанных в основном Флетчером.

Приятно думать, что Шекспир закончил свою карьеру драматурга именно «Бурей», потому что она знаменует собой возврат к солнечным комедиям, написанным десятью годами раньше. Можно только радоваться тому, что великий человек завершил свое творчество на взлете.

Более того, «Буря» — наиболее завершенное создание Шекспира; похоже, это единственная пьеса, сюжет которой придумал он сам.

«Любезный боцман…»

Пьеса начинается сценой на борту корабля, застигнутого штормом. Корабль везет группу итальянских вельмож; как и во многих других пьесах фантастического содержания, Шекспир выбирает местом действия воображаемую Италию.

Команда отчаянно пытается спасти корабль. На палубу поднимается итальянский аристократ и говорит:

Любезный боцман, постарайтесь. Где капитан? Явите себя мужами.

Акт I, сцена 1, строки 9—10 (перевод М. Кузмина)

Это Алонзо, король Неаполя. С ним плывут брат Себастьян и сын Фердинанд. Неаполитанское королевство, существовавшее с 1100 по 1860 г., занимало южную часть Апеннинского полуострова; обычно (но не всегда) в него входила и Сицилия. Столицей королевства был город Неаполь.

Алонзо — имя не итальянское, а испанское, производное от Альфонсо. Имена Себастьян и Фердинанд также хорошо известны в истории: так звали многих испанских и португальских монархов. В этом нет ничего удивительного, поскольку во времена Шекспира Неаполь был тесно связан с Испанией.

В 1420 г. Неаполем правила престарелая королева Иоанна (Жанна) II. Наследников у нее не было, и королева боялась, что ее страну захватит Франция. В то время соседней Сицилией правил Альфонс V Арагонский, и Жанна назначила его своим наследником. Позже она передумала, но Альфонс V отступать не собирался. После смерти Жанны в 1435 г. он начал долгую борьбу за право занять неаполитанский трон. В 1443 г. Альфонс V одержал победу, сделал Неаполь столицей объединенного королевства, включавшего и Арагон, и начал править под именем Альфонса I Неаполитанского.

Арагон продолжал править Неаполем до 1479 г., когда Арагон и Кастилия объединились в результате династического брака, создав основу современной Испании. Единое Испанское королевство владело Неаполем не только при Шекспире, но и много лет спустя. Во время написания «Бури» Неаполем управлял вице-король, назначенный испанским королем Филиппом III.

Думая о Неаполе, Шекспир машинально дает его властителям испанские имена, хотя изображает Неаполитанское королевство независимым государством. (Впрочем, в «Отелло» Родриго и Яго тоже носят испанские имена, хотя подразумевается, что они коренные венецианцы.)

«…Герцогом Миланским…»

Несмотря на присутствие королевских особ, корабль тонет, и экипажу с пассажирами приходится покинуть его.

Однако это событие не проходит незамеченным. Неподалеку находится остров, которого нет ни на одной географической карте; он существует только в воображении автора. Можно сказать только одно: остров должен находиться где-то между Италией и побережьем Африки.

Единственные жители острова Просперо и его дочь Миранда.

Дочь ужасно переживает за гибнущий корабль, но Просперо успокаивает ее и заверяет, что все останутся живы. Он решает, что пришла пора рассказать Миранде об их прошлом и объяснить, как они очутились на этом острове.

Двенадцать лет прошло, двенадцать лет,
Как твой отец был герцогом Миланским
И мощным принцем.

      Акт I, сцена 2, строки 53—55

Здесь имеется в виду герцогство Миланское, некогда существовавшее в северной Италии.

«…Наукой тайной»

Будучи герцогом, Просперо не интересовался правлением страной. Он передал все дела своему брату Антонио, а сам с головой погрузился в занятия наукой:

Я управленье возложил на брата
И жил, стране чужой, весь поглощенный
Наукой тайной.

      Акт I, сцена 2, строки 75—77

В Средние века существовало два вида наук: теология и связанная с ней философия, считавшиеся главным и наиболее достойным направлением, а также светские науки, изучавшие окружающий мир.

Последние по ряду причин считались подозрительными. Во-первых, они были основаны на языческих представлениях древних греков. Во-вторых, светских ученых (особенно алхимиков) окутывала атмосфера таинственности, что только укрепляло веру в их общение с духами и занятия практической магией. Естественно, большинство людей побаивались таких ученых, подозревая, что они о многом умалчивают.

И в самом деле, вскоре выясняется, что «тайные науки» Просперо действительно включают в себя магию, что он может вызывать духов и держать под контролем некоторые части вселенной.

«Король Неаполя…»

Увлечение Просперо книгами и науками дало возможность его брату, прибегнув к интригам, захватить трон. Антонио вступил в тайные сношения с Алонзо Неаполитанским (тем самым, который находится на корабле, попавшем в бурю).

Просперо говорит:

Король Неаполя, давнишний враг мой,
Склонив свой слух на предложенье брата…

      Акт I, сцена 2, строки 121—122

Неаполитанский король направил против Милана войско. Предатель Антонио открыл неаполитанцам городские ворота, после чего Милан был взят и престол перешел к новому герцогу, который стал платить Неаполю дань.

Хотя сюжет «Бури» фантастичен, однако в нем ощущается эхо истории. В 1535 г. Франческо Мария Сфорца, последний из рода коренных правителей Милана, умер, не оставив наследников. Герцогство перешло к императору Карлу V, который в 1540 г. передал его своему сыну (впоследствии Филиппу II Испанскому). Милан оставался испанским как при жизни Шекспира, так и спустя век после его смерти. А поскольку Неаполь к тому времени также отошел к Испании, все выглядело так, словно Неаполь захватил Милан.

По воле судьбы узурпатор Антонио находится на тонущем корабле вместе с королем Неаполя.

«…Херувимом»

В результате государственного переворота Просперо и Миранду приговорили к изгнанию, посадили на кораблик и отправили в Средиземное море. К счастью, сочувствовавший им неаполитанский вельможа Гонзало помог им пережить это испытание, тайно снабдив их одеждой и всем необходимым, а самое главное — наиболее ценными книгами из библиотеки Просперо. По стечению обстоятельств Гонзало также находится на терпящем бедствие корабле.

Рассказ производит на Миранду сильное впечатление; она жалеет не о собственной судьбе, а о том, что доставила отцу множество дополнительных забот. Просперо уверяет ее, что она ошибается, ведь

Была ты херувимом,
Меня хранившим.

      Акт I, сцена 2, строки 152—153

Херувим — создание, неоднократно упоминаемое в Библии. По контексту можно догадаться, что когда-то оно олицетворяло штормовой ветер. Так, в Псалтири (17: 11) говорится: «И воссел на херувимов и полетел, и понесся на крыльях ветра».

Внешность херувима в Библии не описана, указано лишь то, что у него есть крылья. Херувима можно представить как наводящее страх создание в виде быка с крыльями орла и головой человека; именно так их изображали в ассирийских скульптурах.

Однако каким бы ни было происхождение этого понятия, ныне херувима представляют себе в виде ангела-ребенка; в христианском искусстве этот образ занимает то место, которое принадлежало языческим купидонам. Шекспир использует слово «херувим» именно в этом смысле.

«…Ариэль»

Закончив рассказ, Просперо, прибегнув к чарам, усыпляет Миранду и приступает к более серьезным делам. Он призывает к себе главного из подвластных ему духов:

Сюда, слуга, сюда! Вот я готов.
Приблизься, Ариэль.

      Акт I, сцена 2, строки 187—188

Ариэль — дух воздуха, вольный, непокорный и не желающий иметь ничего общего с землей и земными созданиями.

Это имя встречается в Библии. В Книге Исаии (29:1) пророк возглашает: «Горе Ариилу, Ариилу, городу, в котором жил Давид!» Само это слово означает либо «лев Бога», либо «дом Бога» и является поэтическим синонимом Иерусалима.

В то же время оно напоминает имя духа или ангела, поскольку все имена ангелов, как в Библии, так и в апокрифах, заканчиваются суффиксом «— ель (-эль)» («Бог»): Габриель, Рафаэль, Азраэль и Уриэль. [В русском каноническом переводе этому суффиксу соответствует суффикс «— ил»; в результате те же имена звучат по-русски как Гавриил, Рафаил, Азраил и Уриил. — Е.К.] Первая часть имени Ariel — Ari- напоминает английское airy («воздушный»), а потому очень подходит для духа воздуха.

Кроме того, название Ариэль благодаря любопытному стечению обстоятельств можно найти и в космосе.

В 1787 г. немецко-английский астроном Уильям Гершель открыл два спутника планеты Уран (которую он же открыл несколькими годами раньше) и нарушил долго соблюдавшийся обычай называть тела Солнечной системы в честь греческих и римских божеств. Вместо этого он назвал вновь открытые спутники Титанией и Обероном.

В 1851 г. английский астроном Уильям Ласселл (Lassell) открыл два новых спутника Урана, расположенные ближе к планете, и продолжил традицию, назвав их в честь духов Ариэлем и Умбриэлем.

Эти два духа являются героями поэмы Александра Попа «Похищение локона», опубликованной в 1712 г. В этой поэме Ариэлем зовут сильфа, который сторожит героиню поэмы Белинду. (Резонно предположить, что Поп позаимствовал это имя у Шекспира.) Напротив, Умбриэль — меланхолический дух, вечно вздыхающий и льющий слезы, возможно, его имя производное от латинского umbra — «тень», так как Умбриэль всегда прячется в тени. Больше это имя в литературе не встречается.

Однако, поскольку «Буря» получила гораздо большую известность, чем «Похищение локона», название спутника Урана вызывает скорее ассоциацию с персонажем Шекспира.

Так, в 1948 г. датско-американский астроном Джерард П. Кьюпер, открыв пятый спутник Урана, самый маленький и находящийся на самом близком расстоянии от поверхности планеты, вспомнил название Ариэль и автоматически дал вновь открытому спутнику имя другой героини «Бури» — Миранда.

«Смятенье зажигал…»

Когда появляется Ариэль, выясняется, что буря не настоящая, а только видимость, созданная с помощью магии, чтобы напугать людей на борту и создать условия для выполнения задуманного Просперо плана восстановить справедливость. Ариэль объясняет, каким образом ему удалось вызвать панику на корабле:

…я то на носу,
То на корме, на палубах, в каютах
Смятенье зажигал, то, разделяясь,
Я жег в местах различных…

      Акт I, сцена 2, строки 196—199

Иными словами, Ариэль принял облик огней святого Эльма. Это свечение возникает в темные бурные ночи благодаря скоплению статического электричества на остроконечных предметах. Если такой заряд достаточно мощный, возникает свечение.

Например, такие огни возникают на концах мачт или рангоута. Если огонь один, его называют «Еленой» (в честь Елены Троянской), а если он разделен на два, то «Кастором и Поллуксом» (в честь братьев-близнецов Елены).

Любопытно, что святого Эльма не существует. Это искаженное «святой Эразм»; так звали покровителя средиземноморских моряков. Это свечение считалось признаком того, что святой охраняет корабль во время шторма.

«…Бермудов страшных»

Ариэль подробно объясняет, что никто не пострадал, хотя пассажиры корабля разделились: принц оказался на берегу в одиночестве, остальные королевские особы высадились в другом месте; целый и невредимый корабль стоит у пристани, а остальная часть флота поплыла дальше, чтобы сообщить на родине печальное известие: флагман, на котором плыл король, потерпел кораблекрушение.

Ариэль описывает место, где он оставил корабль:

В безопасность
Отвел я судно короля к заливу,
Куда ты в полночь когда-то посылал
Сбирать меня росу Бермудов страшных.

      Акт I, сцена 2, строки 226—229

Бермуды — группа мелких островов, общая площадь которых не больше площади Манхэттена. Они приобрели драматическую известность незадолго до написания «Бури».

В 1607 г. англичане основали свою первую постоянную колонию на территории нынешних Соединенных Штатов. Это был Джеймстаун, нынешний штат Вирджиния. Первые несколько лет колония с трудом сводила концы с концами; для этого требовался постоянный приток новых колонистов и поставок из Англии. В 1609 г. на запад, в Джеймстаун отправилась флотилия из девяти судов.

У Бермуд флотилия попала в шторм, и флагманский корабль, на котором плыли адмирал и новый губернатор Вирджинии, отбился от остальных. Восемь кораблей доплыли до Джеймстауна, но флагман был объявлен пропавшим без вести.

Видимо, корабль все-таки добрался до Бермуд; команда и пассажиры каким-то образом уцелели, они построили две лодки и одолели 600 миль (960 км), отделявшие их от материка. Они прибыли в Джеймстаун через год после бури; все решили, что эти люди восстали из мертвых.

Это была настоящая сенсация; рассказ о приключениях моряков взбудоражил всю Англию. Шекспир называет Бермуды «вечно бурными» по ассоциации с бурей, в которой потерпел крушение флагманский корабль, хотя на Бермудах штормы случаются ничуть не чаще, чем в других местах. Те, кто пробыл там долго, с восторгом описывали эти острова; похоже, описание волшебного острова Просперо навеяно отчетами о Бермудах (которые с тех пор считаются территорией Британии).

Сейчас не остается сомнений, что рассказ об этом кораблекрушении вдохновил Шекспира на создание «Бури». Шторм отрывает флагманский корабль от остальной флотилии. Люди считаются пропавшими без вести, но спасаются почти чудесным образом, проведя долгое время на почти волшебном острове. Шекспиру только оставалось придать истории итальянский колорит.

«Грозную колдунью Сикораксу…»

Довольный собой, Ариэль напоминает Просперо, что его долгая служба волшебнику подходит к концу и что Просперо обещал вернуть ему свободу. Просперо, приступившему к реализации своего плана, нужен еще один день; раздосадованный волшебник напоминает Ариэлю, из какой беды он его выручил.

Просперо говорит:

…Забыл
Ты грозную колдунью Сикораксу,
От лет и злобы скрюченную?

      Акт I, сцена 2, строки 257—259

Имя колдуньи придумано Шекспиром; возможно, это комбинация греческих слов «свинья» и «ворона». Просперо спрашивает Ариэля, где родилась Сикоракса, и дух отвечает:

В Алжире, сэр.

      Акт I, сцена 2, строка 260

Algier — искаженное «Алжир», город на южном берегу Средиземного моря, в 650 милях (1040 км) к юго-западу от Неаполя. Он был основан в 950 г. н. э. мусульманами и всегда оставался мусульманским. Европейским христианам мусульманский город казался вполне подходящим местом для рождения ведьм.

Особое внимание Алжир привлек к себе в XVI в. В 1545 г. император Карл V послал к Алжиру флот, надеясь захватить его. Этот флот был рассеян штормом, и попытка закончилась катастрофой. Добрым христианам нетрудно было представить, что дьявольские мусульмане вызвали шторм, прибегнув к колдовству, поэтому было вполне естественно связать Сикораксу с этим городом.

Но Сикоракса была такой злой ведьмой, что ее изгнали даже из Алжира и отправили на остров, который впоследствии стал принадлежать Просперо.

Когда Ариэль отказался повиноваться приказам этой могущественной ведьмы, она заточила его в ствол сосны на двенадцать лет. За это время Сикоракса умерла, и Ариэль остался бы там навсегда, если бы его не освободил прибывший на остров Просперо. В благодарность за освобождение Ариэль и стал служить Просперо.

«Калибан ей сын»

Однако после смерти Сикораксы на острове остался еще кое-кто. Когда ведьму привезли на остров, она была беременна и родила ребенка, которого Просперо описывает так:

Коль не считать колдуньина помета,
Сынка ее…

      Акт I, сцена 2, строки 283—284

[В оригинале: «Веснушчатое отродье, не удостоенное человеческого облика». — Е.К.]

Ариэль отвечает:

Калибан ей сын.

      Акт I, сцена 2, строка 284

Калибан — отпрыск ведьмы и, видимо, одного из служивших ей злых духов, получеловек-получудовище, грубое, тупое и дикое. Это имя вошло в поговорку и означает жестокого и неуравновешенного человека.

Его придумал Шекспир, очень удачно переделав слово «каннибал», которое получило широкое распространение после исследований Нового Света.

«Сикораксы бога, Сетебоса…»

Калибана призывают, чтобы он потрудился. Появляется уродливое чудовище и начинает поносить Просперо. До прибытия волшебника этот остров принадлежал ему, но приплыл Просперо и сделал его рабом. Просперо отвечает, что Калибана пытались научить доброте и человечности, а он в ответ попытался изнасиловать Миранду.

Как бы Калибану ни хотелось взбунтоваться, однако он вынужден делать то, что ему велят. Он говорит:

Послушаюсь. Искусством так силен он,
Что Сикораксы бога, Сетебоса,
Пожалуй, пересилит.

      Акт I, сцена 2, строки 372—374

Бога Сетебоса почитали патагонцы, обитатели юга Южной Америки. Впервые его имя упомянул Фердинанд Магеллан, совершивший в 1519—1522 гг. первое кругосветное путешествие. В Англии Сетебос стал известен благодаря книге «История путешествия» Роберта Эдена, опубликованной в 1577 г. Видимо, Шекспир увидел его именно там и отразил в своей пьесе еще одну черту Нового Света.

«…С королем Туниса»

План Просперо успешно реализуется. Ариэль заводит Фердинанда в ловушку. Юный принц оплакивает отца, которого считает погибшим. Тем не менее, увидев Миранду, он тут же влюбляется в нее. Миранда, никогда доселе не видевшая молодых людей, тоже не остается равнодушной. Просперо доволен, но притворяется рассерженным, чтобы испытать молодых, и разлучает их.

В другой части острова остальные пассажиры корабля оплакивают Фердинанда. (Эта скорбь предусмотрена в плане мести Просперо.) Добрый Гонзало отчаянно пытается развлечь короля непринужденной беседой. Старик напоминает, что они живы, а остров кажется плодородным и уютным. Кроме того, у них есть и другие небольшие радости. Он говорит:

По-моему, наше платье так же свеже, как в Африке, когда мы его надевали в первый раз на бракосочетание прелестной Кларибели, дочери короля, с королем Туниса.

Акт II, сцена 1, строки 71—74

Так выясняется, что за путешествие совершали король и его спутники. Они пересекли Средиземное море, приплыли из Неаполя в Тунис, а на обратном пути попали в бурю и очутились на острове.

Тунис расположен на оконечности Африки, ближайшей к Италии. От Сицилии до него всего 90 миль (145 км) на запад, а от Неаполя — 350 миль (560 км) на юго-запад.

С VIII в. н. э. город Тунис и окружающая его местность были мусульманскими и остались ими по сей день. Кажется невероятным, что Шекспир описал свадьбу христианской принцессы с мусульманским королем.

Однако в 1535 г. император Священной Римской империи Карл V послал в Тунис такую же экспедицию, как и та, что десятью годами позже он направил против Алжира. Первая экспедиция оказалась успешной: Тунис был взят, после чего началась большая резня. Завоевание оказалось недолгим и не изменило мусульманского характера города. Однако шум был большой; видимо, в результате этой победы христианства Тунис и стал широко известен в Европе.

«…В Карфагене»

При упоминании имени Кларибели все начинают восхвалять ее. По их словам, в Тунисе еще никогда не было столь прекрасной королевы. Но Гонзало вспоминает Дидону и говорит, что та могла бы стать достойной соперницей. Адриан (один из присутствующих при этом придворных) возражает:

Она же [Дидона. — Е.К.] была в Карфагене, а не в Тунисе.

      Акт II, сцена 1, строка 85

Гонзало невозмутимо отвечает:

Тунис, сэр, и был Карфагеном.

      Акт II, сцена 1, строка 86

И он почти прав.

Первоначально Карфаген был колонией финикийцев, после трех войн римляне уничтожили его в 146 г. до н. э. В 44 г. до н. э. на том же месте по приказу Юлия Цезаря был построен новый город, получивший то же название. Новый римский город заселили римляне и латинизированные африканцы, так что он не имел со старой финикийской колонией ничего общего, кроме названия и местоположения.

Римский Карфаген процветал до 698 г. н. э., когда его захватили арабы. В результате город погиб вторично, и теперь уже навсегда. Однако после этого события возвысился Тунис, расположенный на побережье в 12 милях (20 км) к западу. Таким образом, Тунис находится неподалеку от Карфагена, но Гонзало все же ошибается, утверждая, что это одно и то же. На самом деле Тунис (тогда называвшийся Тунесом) существовал как отдельный город еще в то время, когда римский Карфаген переживал расцвет.

«…Чудотворной арфы»

Антонио, узурпировавший трон короля Неаполя, откликается на то, как Гонзало на мгновение воскресил уничтоженный Карфаген. Он говорит:

Слова у него могущественнее чудотворной арфы.

      Акт II, сцена 1, строки 89—90

Это намек на греческий миф о близнецах Зете и Амфионе, отец которых был правителем Фив, но затем его сверг и убил младший брат. (Странно, что об этом говорит именно Антонио.) Зет и Амфион отбили у дяди Фивы и решили укрепить их на случай возможного повторного нападения. Они обнесли город каменной стеной. Зет носил камни и укладывал их в кучи, в то время как Амфион играл на волшебной лире (или арфе) и заставлял камни сами складываться в стену.

Беседа продолжается до тех пор, пока не прибывает Ариэль. Он усыпляет всех, кроме Себастьяна и Антонио.

Антонио, коварный брат Просперо, уговаривает Себастьяна убить своего брата и самому стать королем Неаполя. Себастьян поддается искушению, но, когда злодеи вытаскивают мечи, готовясь убить Алонзо, Ариэль пробуждает спящих. Себастьяну и Антонио приходится сделать вид, что они услышали приближение диких животных и поэтому достали мечи. (Видимо, посрамление амбиций является второй частью плана мести Просперо.)

«…Этого чудовища?»

Тем временем по острову бродит еще одна пара. Спасшийся королевский шут Тринкуло бредет, сам не зная куда. Так же как и Стефано, буфетчик короля.

Калибан видит приближающегося Тринкуло и в страхе притворяется мертвым. Тринкуло находит его, не знает, что делать с человекообразным чудовищем, а затем заползает под одежду Калибана, чтобы переждать остатки бури.

Стефано, сумевший спасти несколько бутылок вина, достает одну из них и выпивает. Он натыкается на Калибана и Тринкуло и видит чудовище с четырьмя ногами и двумя головами. Когда Тринкуло называет себя, испуганный Стефано говорит:

Да это дьявол, а не чудовище. Убежать от него: у меня нет длинной ложки.

Акт II, сцена 2, строки 102—103

Стефано цитирует поговорку, которая обычно звучит так: «Кто ужинает с дьяволом, должен вооружиться длинной ложкой».

Но Тринкуло окликает буфетчика, пока тот не успел скрыться. Стефано возвращается, вытаскивает Тринкуло из-под одежды Калибана и говорит:

Да ты и впрямь Тринкуло, взаправду. Как ты сделался пометом этого чудовища? Что ж оно, обоклалось Тринкулами?

Акт II, сцена 2, строки 110—112

Чудовищем (буквально: «лунным теленком») называли деформированного новорожденного теленка; считалось, что это происходит в результате зловредного влияния луны. Со временем так стали называть любое изуродованное живое существо.

Стефано дает Калибану выпить, и благодарный монстр (который никогда не пробовал вина) готов объявить буфетчика богом. Он предлагает Стефано убить Просперо, стать королем острова и сделать Миранду своей королевой. Это предложение приходится Стефано по душе, и вся троица отправляется выполнять задуманное. Впрочем, никакой опасности нет, потому что их сопровождает невидимый Ариэль.

«…На древе птица Феникс…»

Тем временем Просперо заставляет Фердинанда таскать дрова; хотя юный принц не привык к физическому труду, но занимается им с удовольствием, потому что это дает ему возможность быть рядом с Мирандой. Пришедшая Миранда не может вынести такого зрелища и пытается помочь принцу таскать дрова. Любовь молодых людей крепнет с каждой минутой, и Просперо, подслушавший их разговор, чувствует себя счастливым.

Однако королю и его спутникам приходится не так сладко. Гон-зало полумертв от ходьбы; Себастьян и Антонио все еще замышляют убийство. Внезапно перед ними благодаря чарам Просперо появляется накрытый стол.

Они изумлены, и сбитый с толку Себастьян говорит:

Теперь поверю
В единорога я и что сидит
В Аравии на древе птица Феникс
И царствует доселе.

      Акт III, сцена 3, строки 21—24

Он сравнивает невероятное зрелище с двумя невероятными существами: единорогом и фениксом.

Единорога обычно изображали похожим на коня, с витым рогом на лбу. Вера в его существование основана на трех источниках.

Во-первых, о единорогах говорится в Библии. Однако это неправильный перевод древнееврейского слова re’em, которое означает либо тура, либо дикого быка. На ассирийских барельефах их изображали в профиль, так что был виден лишь один рог. В греческом переводе Библии слово re’em превратилось в monokeros, а в латинском — в unicorn (однорогий).

Во-вторых, сохранились туманные воспоминания о существах с одним рогом на лбу. Это были носороги, слухи о которых проникли в Европу из Индии (самое раннее письменное упоминание о них содержится в трудах греческого врача Ктесия, написанных около 400 г. до н. э.).

Наконец, существовал нарвал, вид кита, единственный зуб (но не рог) которого представляет собой длинную конусообразную спираль. Эти зубы привозили моряки и называли их рогами единорога, потому что такой рог можно было продать за огромные деньги, поскольку считалось, что он предохраняет от ядов. В результате изображения рога единорога стали появляться в печати, хотя на самом деле это были клыки нарвала.

Феникс — еще более загадочное существо; возможно, оно ведет свое происхождение от египетского солярного мифа. Египтяне пользовались календарем, в котором год делился ровно на 365 дней (вместо 365 с четвертью). На дополнительный день, появлявшийся каждые четыре года, не обращали внимания; такие дни накапливались, в результате чего 1461 египетский год становился равным 1460 настоящим годам. Иными словами, если в полночь Нового года строго над головой наблюдателя находилась одна звезда, то она появилась бы на том же месте только через 1461 год. Такой промежуток времени назывался сотическим циклом, поскольку египтяне использовали в качестве такой звезды Сириус, а на их языке эта звезда называлась Сотисом.

Возможно, этот 1461-годичный солнечный цикл, лежащий в основе египетского календаря, превратился в миф об огненной птице, которая через 1461 год умирает и дает жизнь такой же новой птице.

Если это так, то греки, использовавшие вавилонский, а не египетский календарь, ничего не знали о сотическом цикле и поменяли число лет на более круглую цифру (чаще всего 500). Птицу назвали фениксом (от слова, означающего «красно-пурпурный»); возможно, это вызвано воспоминаниями о египетской огненной птице, подобной солнцу.

Затем этот миф оброс новыми подробностями: устройство костра, на котором птица сжигает себя, детали рождения новой птицы и т. д. Место, где происходит смерть и возрождение феникса, также меняется; симптоматично, что иногда называют Гелиополис — египетский город, в котором почитают бога солнца. Другое место — это Аравия или Индия (видимо, считалось, что чем дальше на восток, тем больше чудес).

В мире существует только один феникс (как и одно солнце); поэтому разумно предположить, что если феникс приносит себя в жертву на пальме, то эта пальма тоже должна быть уникальной. В аравийской пустыне никакой растительности нет; можно представить себе, что там растет одно-единственное дерево, на котором феникс умирает и возрождается.

«Роль гарпии…»

Когда сбитые с толку и благодарные путешественники приступают к еде, появляется Ариэль в виде ужасного чудовища, а накрытый стол исчезает. Злодеи наказаны за их дурное обращение с Просперо. (Неудовлетворенное желание — еще одна месть Просперо. Алонзо начинает ощущать угрызения совести и опасается, что потеря сына является наказанием за вину перед Просперо.)

Просперо, довольный действиями Ариэля, говорит:

Роль гарпии отлично ты исполнил,
Мой Ариэль.

      Акт III, сцена 3, строки 83—84

Сначала гарпии были духами, олицетворявшими бурный ветер (как и херувимы). Затем греки стали представлять их птицами с длинными когтями и головами злых и уродливых старух, издающими хриплые крики. Иногда упоминалось, что они способны уносить людей.

Наиболее известным из мифов с их участием является миф о прорицателе Финее из восточной Фракии, вызвавшем гнев богов. Он был ослеплен и осужден на муки голода. Когда на стол подавали еду, прилетали гарпии. Они издавали страшные вопли и воровали еду, а оставшееся портили. В конце концов гарпий прогнали Язон и его спутники.

Благодаря этому мифу образ гарпии стал узнаваемым; именно в образе гарпии Ариэль явился неаполитанскому королю и его спутникам, чтобы прогнать их от накрытого стола.

«Церера щедрая!»

Зато испытание Фердинанда закончилось. Просперо доволен юношей и говорит, что он может жениться на Миранде. Затем Просперо устраивает зрелище для счастливой пары. С неба спускаются классические богини и благословляют их.

Первой с небес слетает Ирида и призывает другую богиню:

Церера щедрая! Поля, где рожь,
Овес, горох, пшеницу ты блюдешь…

      Акт IV, сцена 1, строки 60—61

Церера (римский вариант греческой богини Деметры) — олицетворение обрабатываемой плодородной почвы и всех плодов, которые эта почва приносит. (Английское слово cereal («зерновые») производное от ее имени.) Естественно, та же богиня отвечает и за плодотворный брак. Перечислив множество плодов Цереры, Ирида говорит:

Госпожа моя
Небесная, чьей вестницею я, —
Тебя покинуть просит и сюда
На этот луг, на здешние места
Прийти для игр. Павлины ввысь взвились.

      Акт IV, сцена 1, строки 70—74

«Госпожа небесная» — это, конечно, Юнона (греческая Гера), носящая этот титул как супруга Юпитера (Зевса). У римлян Юнона в основном покровительствовала браку и материнству, сама она была идеальной женой. Следовательно, она обязана была руководить свадебными пирами. Ее священными птицами считались павлины; предполагалось, что именно они влекут ее колесницу.

Ирида — радуга. Поскольку складывается впечатление, что радуга соединяет небо и землю, легко представить ее мостом, по которому может спуститься вестник. Со временем мост и вестник стали единым целым. Здесь говорится, что Ирида служит главным образом Юноне. «Водяная арка» — это радуга, которая появляется после дождя, когда воздух наполнен множеством капель воды.

Именно радугу имеет в виду Церера, когда говорит:

Прекрасноцветной вестнице привет…

      Акт IV, сцена 1, строка 16

«…Дису…»

Церера соглашается присутствовать на свадьбе при одном условии. Она говорит Ириде:

Скажи, должна ты знать,
Венера с сыном не могли пристать
К царице? С той поры, как помогли
Похитить Дису дочь мою они,
Ни с ней, ни с сыном я слепым общенья
Не знаю.

      Акт IV, сцена 1, строки 86—91

Дис — один из римских эквивалентов греческого бога подземного царства Плутона. Плутон похитил дочь Деметры (Цереры) Персефону (Прозерпину), унес ее в подземное царство и сделал своей женой. Деметра нашла дочь только после долгих поисков, но сумела добиться лишь того, чтобы дочь часть года проводила с ней. Именно в это время Деметра позволяет земле давать урожай; когда Персефона спускается к мужу, земля замерзает и становится неплодородной. (Это явная мифологизация цикла лето—зима).

Плутон не полюбил бы Персефону, если бы он не был ранен стрелой Эрота (Купидона), сына Афродиты (Венеры). Именно поэтому Церера сердится на обоих.

«…К Пафосу»

Нет, Венера и ее сын не будут присутствовать на празднике. Они олицетворяют эротическую любовь, а Просперо уже дал понять, что Миранда останется девственницей до тех пор, пока брак не будет заключен по всем правилам. Поэтому Ирида говорит о Венере:

Она по направленью
Умчалась к Пафосу, на голубях,
И сын за нею.

      Акт IV, сцена 1, строки 92—94

Пафос — город, центр культа Венеры (Афродиты).

«Благословить со мною будь добра чету младую»

Появляется Юнона и говорит Церере:

Как поживаешь, щедрая сестра?
Благословить со мною будь добра
Чету младую.

      Акт IV, сцена 1, строки 60—61

[В оригинале: «Благословить со мною будь добра чету младую, чтобы они процветали и были почтены в потомстве». — Е.К.]

Этот свадебный антураж, занимающий в пьесе так много места, возможно, вставлен Шекспиром позже, потому что «Бурю» должны были сыграть на чьей-то свадьбе. Впрочем, весьма вероятно, что пьеса была изначально предназначена для этой цели и брачный колорит присутствовал в ней с самого начала.

Известно, что одно из первых представлений «Бури» состоялось зимой 1612/13 г. при подготовке к свадьбе Елизаветы, дочери короля Якова I, с Фридрихом V Палатинским (сыном того самого Фридриха IV, которого высмеяла Порция в «Венецианском купце»).

Елизавета и Фридрих поженились в феврале 1613 г.; в ту пору новобрачным было по семнадцать лет. Предсказание Юноны о том, что они будут «почтены в потомстве», сбылось: у этой пары было тринадцать детей.

«…Наяды…»

Юнона и Церера поют гимн, после которого должен начаться танец. Ирида призывает его участниц:

К нам, нимфы быстрых ручейков, наяды
В венках осоки и с невинным взглядом!
Покиньте воды и на здешний луг —
Велит Юнона — соберитесь вдруг…

      Акт IV, сцена I, строки 128—131

Нимфы — духи первозданной природы, их изображали в виде прекрасных женщин. (Само это слово означает «молодая женщина».) Были разные виды нимф. Горных нимф именовали ореадами, лесных — дриадами, а нимф рек и ручьев (именно их и призывает Ирида) — наядами.

Строго говоря, Ириде следовало бы заодно вызвать и сатиров, потому что последние являлись партнерами нимф, мужскими духами дикой природы. Однако ассоциация «нимфа—сатир» носила подчеркнуто эротический оттенок, сохранившийся до наших дней в медицинских терминах «нимфомания» и «сатириаз». Поэтому на празднике, который устроил Просперо для молодых людей, присутствие сатиров неуместно.

Вместо них Ирида призывает сборщиков урожая, которые исполняют целомудренный пасторальный танец.

«Шар земной со всем, что есть на нем…»

По окончании танца Просперо вспоминает, что Калибан, Стефано и Тринкуло собираются убить его, и понимает, что пора возвращаться к делам. Он заканчивает маскарад и объясняет огорченной паре:

Спектакль окончился, актеры наши,
Как я уже сказал вам, были духи,
И в воздух, в воздух испарились все.
И как видений зыбкая основа, —
Все башни гордые, дворцы, палаты,
Торжественные храмы, шар земной
Со всем, что есть на нем, все испарится,
Как бестелесные комедианты, даже
Следа не оставляя. Из такого ж
Мы матерьяла созданы, как сны.
Жизнь сном окружена.

      Акт IV, сцена 1, строки 148—158

Странно, что Просперо произносит эту мрачную речь, противоречащую духу веселой пьесы, причем делает это в самый счастливый момент своей жизни, когда его план начинает приносить плоды.

Невольно думаешь, что в этом монологе Шекспир говорит о себе. Шекспир написал «Бурю» в возрасте сорока семи лет. По нашим меркам это первая половина среднего возраста, но в начале XVII в. такого человека считали стариком. Шекспир, вероятно, ощущал свой возраст и думал о приближении смерти. В конце концов, ему оставалось жить всего пять с небольшим лет; он умер в 1616 г., прожив всего пятьдесят два года.

Таким образом, эти прекрасные строки могут быть грустным напоминанием о неизбежной смерти и расставанием со всеми придуманными им «иллюзорными мистериями».

Кроме того, их можно считать неосознанным предсказанием судьбы молодой пары, для празднования бракосочетания которой была предназначена эта пьеса. Юным Елизавете и Фридриху, жизнь которых начиналась так счастливо, вскоре предстояло пережить трагедию.

В 1619 г. протестанты-богемцы, восставшие против католической Австрии, избрали Фридриха своим королем. Курфюрст Фридрих, которому было всего двадцать три года, не сумел противостоять искушению стать королем. После этого началась Тридцатилетняя война, но бедному Фридриху хватило и одного года. 8 ноября 1620 г. (через четыре года после смерти Шекспира) он потерпел поражение в битве у Белой Горы под Прагой и до конца жизни оставался нищим беженцем, существовавшим на пенсию, которую ему платили протестантские Нидерланды. Фридрих умер в 1632 г.

Елизавета прожила достаточно долго, став свидетельницей казни своего брата Карла I, разбитого английскими протестантами и обезглавленного в 1649 г. Она вернулась в Англию лишь в 1661 г., когда ее племянник стал королем Карлом II, и через год умерла. Короткое счастье Фридриха и Елизаветы действительно улетучилось, не оставив после себя и легкого облачка.

Однако благословение Юноны не пропало даром (как и во многих других случаях, интуиция позволила Шекспиру правильно предсказать будущее). Фридрих и Елизавета действительно были «почтены в потомстве». У них было тринадцать детей, их дочь (София) стала матерью английского короля Георга I. Начиная с 1714 г. все английские монархи были потомками Елизаветы и Фридриха.

«Я жезл сломаю…»

Справиться с Калибаном и его сообщниками оказывается нетрудно. Ариэль провел их через колючие заросли и болота, а когда злоумышленники добрались до обиталища Просперо, их встретили духи в виде рычащих собак и прогнали прочь.

Остается уладить дело с королем и его спутниками, которые после эпизода с исчезнувшим пиршественным столом застывают на месте и ждут, когда ими займется Просперо.

Ариэлю жалко их, он угрожает покинуть Просперо, если тот намерен обращаться с ними жестоко.

Просперо заявляет, что больше не будет наказывать своих врагов, если они раскаются в содеянном. Он достиг того, чего хотел; магическая сила чародею больше не понадобится. Остался один последний штрих. Просперо говорит:

Тогда я жезл сломаю,
Его в земле на сажень погребу
И в море, глубже чем спускают лот,
Заброшу книги.

      Акт V, сцена 1, строки 54—57

Многие исследователи считают, что эти строки — прощание Шекспира со своим искусством. Он говорит, что больше не возьмется за перо и не воспользуется несравненной магией своего литературного гения. (Лично мне эта версия кажется слишком сентиментальной и сомнительной. Во-первых, автор, так трепетно относившийся к своему таланту, как Шекспир, не мог сознательно перестать писать, пока он в силах был держать перо в руке, уж в чем, в чем, а в этом я разбираюсь. Во-вторых, на самом деле Шекспир вовсе не бросил писать. После «Бури» он создал в соавторстве с Флетчером еще две пьесы — «Генриха VIII» и «Двух знатных родичей».)

«Прекрасен мир…»

Мало-помалу приближается развязка. Короля и его спутников вернули к жизни, высказали претензии и простили, а Гонзало получил похвалу и благодарность. Просперо называет себя и возвращает свое герцогство.

К великой радости Алонзо, они видят Фердинанда (которого Алонзо и все остальные считали мертвым) — он играет в шахматы с Мирандой.

Миранда с удивлением смотрит на этих людей. Она не представляла себе, что их так много, и наивно восклицает:

Чудеса!
Как много дивных собралось созданий.
Как люди хороши! Прекрасен мир,
Где жители такие!

      Акт V, сцена 1, строки 181—184

[В оригинале: «Как прекрасно человечество! О прекрасный новый мир, в котором есть такие люди». — Е.К.]

Радостное восклицание Миранды вошло в пословицу благодаря горькому сарказму Олдоса Хаксли, который в 1932 г. опубликовал роман «Прекрасный новый мир», описывающий будущее общество, перенасыщенное продуктами научной технологии, но потерявшее все человеческие качества, которыми мы дорожим.

Появляется команда корабля с поразительной новостью: несмотря на видимость кораблекрушения, судно в полном порядке и ни один человек не пострадал. Входят Калибан, Стефано и Тринкуло, их также прощают, поскольку они уже достаточно наказаны.

Все поднимаются на корабль, и Ариэль придает ему такую скорость, что флагман успевает нагнать эскадру. После этого дух получает свободу.

Наступает счастливый конец. Никто не пострадал физически — даже отъявленный злодей Антонио. Похоже, Шекспир в последней пьесе, написанной целиком им самим, просто не мог оставить подмостки, не сделав счастливыми всех до единого.

 

 

Иллюстрации

аз5909аз5910аз5911аз5912аз5913аз5914аз5915аз5916аз5917аз5918аз5919аз5920аз5921аз5922аз5923аз5925

персонажи «Юлия Цезаря» и «Антония и Клеопатры»  * первые пять римских императоров  Примечание. Имена женщин набраны строчными буквами

персонажи «Юлия Цезаря» и «Антония и Клеопатры»
* первые пять римских императоров
Примечание. Имена женщин набраны строчными буквами

аз5927аз5928аз5929аз5930аз5931аз5932аз5933аз5934аз5935аз5936аз5937аз5938аз5939аз5940аз5941

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.