Азимов Айзек. Путеводитель по Шекспиру. Греческие, римские и итальянские пьесы. (Продолжение I).

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. РИМСКИЕ ПЬЕСЫ.

 

Глава 9. «Лукреция»

Шекспир посвятил реальным, легендарным и придуманным событиям истории Древнего Рима четыре пьесы и одну эпическую поэму. Из них именно эпическая поэма «Лукреция» связана с самым ранним событием — легендарным падением римской монархии в 509 г. до н. э.

Если бы я расположил все созданное Шекспиром в едином хронологическом порядке, то «Лукреция» заняла бы место между «Троилом и Крессидой» и «Тимоном Афинским». Однако, поскольку я разделил «греческие» и «римские» сочинения, «Лукреция» первым номером идет в данном разделе.

«Любовь…»

Поэма «Лукреция» была опубликована в мае 1594 г., через год после «Венеры и Адониса». Написанная позднее поэма длиннее и серьезнее и более трудная для чтения. Как и раннее произведение, она посвящена Саутгемптону; похоже, что за прошедший год близкие отношения между Шекспиром и его молодым покровителем упрочились. Во всяком случае, посвящение начинается словами:

Любовь, которую я питаю к вашей светлости, беспредельна…

      Посвящение (перевод Б. Томашевского)

«Тарквиний распаленный…»

Первая строфа поэмы сразу вводит нас в курс дела:

Из лагеря Ардеи осажденной
На черных крыльях похоти хмельной
В Коллациум Тарквиний распаленный
Несет едва горящий пламень свой…

      Строки 1—3

Согласно легенде, события поэмы относятся к 509 г. до н. э. Пока Рим представляет собой всего лишь город-государство. Он был основан за два с половиной века до этого (годом основания Рима принято считать 753 г. до н. э.), и им управляла династия царей. Ныне Римом правит седьмой представитель этой династии. Его зовут Луций Тарквиний (более известный в истории как просто Тарквиний); за высокомерие и склонность к тирании он получил прозвище Гордый (Superbus).

Тарквиний заставил сенаторов-аристократов подчиниться его воле, казнив некоторых по ложному обвинению и отказавшись заменить тех, кто умер естественной смертью.

Он удерживал власть благодаря вооруженной страже и вел себя как военный диктатор. Тем не менее Тарквиний пользовался поддержкой плебса, поскольку учредил общественные работы и благодаря агрессивной внешней политике, в результате чего окрестные племена платили Риму дань.

Аристократии оставалось лишь ждать, надеясь на то, что в результате какого-то события население захочет сбросить деспотическую монархию.

Однако в третьей строчке поэмы речь идет не о царе Тарквиний, а об его сыне Сексте Тарквиний, наследнике престола.

Римляне ведут войну с вольсками — племенем, жившим к югу от Рима. В данный момент они осаждают Ардею — один из городов вольсков, расположенный в 20 милях (32 км) к югу от Рима. Секст Тарквиний спешит в Рим, оставив свое войско.

«На взор невинный Лукреции…»

Описание события, привлекшего внимание Шекспира, можно найти в первой книге «Истории Рима» Тита Ливия (более известного как Ливий), а также в «Фастах» любимого Шекспиром Овидия.

Хотя инцидент описан древними авторами, это еще не гарантирует, что он исторически достоверен. В 390 г. до н. э., через век с небольшим после правления Тарквиния, Рим был взят и разграблен варварами-галлами, в результате чего городские архивы были уничтожены. Поэтому вся римская история до 390 г. до н. э. представляет собой легенды, основанные на непроверенных слухах.

Однако в наше время легенды, собранные Ливием и другими авторами, считаются твердо установленным историческим фактом; видимо, Шекспир относился к ним так же. В следующих строчках описана причина такой спешки царевича:

Чтоб дерзко брызнуть пепельной золой
И тлением огня на взор невинный
Лукреции, супруги Коллатина.

      Строки 4—6

У царевича Тарквиния есть двоюродный брат, тоже Тарквиний, имение которого расположено возле Коллации (которую Шекспир называет Коллациумом), крошечного городка в 10 милях (16 км) к востоку от Рима. Поэтому хозяина поместья зовут Тарквинием Коллацианским, или, по-латыни, Тарквинием Коллатином. Чтобы отличать этого человека от царя Тарквиния Гордого и царевича Секста Тарквиния, его можно именовать просто Коллатином.

Похоже, что во время осады Ардеи (обычно осада — дело скучное) римские аристократы обсуждали достоинства своих жен, восхваляя их добродетели и целомудрие. В жизни такое бывает редко, но в беллетристике происходит сплошь и рядом. Таким приемом не гнушался и Шекспир; например, подобный спор, описанный им в «Цимбелине» (акт I, сцена 6), — главная пружина сюжета.

Честно говоря, чрезмерная романтичность ситуации заставляет историков сомневаться в достоверности событий, описанных в «Лукреции». Очень похоже, что эту легенду сочинили намного позже правления Тарквиния с целью объяснить возникновение Римской республики; впоследствии вымысел стал восприниматься как реальный исторический факт.

Однако в данном случае это не так уж важно, поскольку мы имеем дело с художественным произведением. Важнее другое: изо всех римских аристократов Коллатин громче всех восхвалял целомудрие и строгость нрава своей жены Лукреции.

В конце концов спорщики заключили пари; римляне решили на время оставить осаду, чтобы вернуться в Рим и проверить, чем занимаются их жены. В результате они обнаружили, что все жены (кроме Лукреции) вовсю развлекаются: танцуют, смеются, сплетничают и пируют. Дома сидела только Лукреция; она была одна (не считая служанок) и пряла пряжу — похвальное занятие для супруги.

Формально пари выиграл Коллатин, но фактически проиграл его, так как царевич Тарквиний, увидев красоту и целомудрие Лукреции, воспылал к ней плотской страстью. Как только аристократы вернулись к осажденному городу, Тарквиний снова отправился в Рим, на этот раз один, чтобы удовлетворить свое желание.

«Если бы Нарцисс гостил у ней…»

Тарквиний чувствует себя неловко. Он не законченный злодей и понимает непристойность своего поступка, но не в силах бороться с собой. Лукреция встречает его как желанного гостя и спрашивает о муже. Тарквиний думает о ее красоте и вспоминает, как обрадовалась она, узнав, что с Коллатином все в порядке:

И радость так в улыбке заблистала,
Что, если бы Нарцисс гостил у ней,
Пожалуй, не упал бы он в ручей.

      Строки 264—266

Нарцисс — юноша из греческих мифов, который любил только самого себя и утонул, пытаясь поцеловать свое отражение в воде.

«Взор смертельный василиска…»

Когда наступает ночь, царевич Тарквиний пробирается в спальню Лукреции и угрожает хозяйке. Если Лукреция не уступит, он все равно овладеет ею, а потом убьет раба, обвинив его в том, что он был ее любовником. Лукреция парализована страхом, о котором в поэме говорится следующее:

И взор смертельный василиска он
На жертву устремил и замолкает…

      Строки 540—541

Слова Тарквиния действуют на Лукрецию как взгляд василиска. Легендарный василиск — чрезвычайно ядовитая змея, однако убивает она не укусом, а одним взглядом.

Затем автор использует похожую метафору совсем из другого мифа:

Так голос нежный удержал злодея:
Ведь сам Плутон внимал игре Орфея.

      Строки 552—553

Это ссылка на миф об Орфее, спустившемся в подземное царство, чтобы вызволить оттуда покойную жену Эвридику. Его музыка очаровала даже Плутона; Лукреция парализована страхом так же, как владыка подземного царства был очарован прекрасной музыкой.

«Как Тантал…»

Тарквиний силой овладевает Лукрецией, после чего поспешно удаляется, смущенный и охваченный стыдом, бросив свою несчастную, ни в чем не повинную жертву.

Лукреции остается только оплакивать свой позор. Ничто и никто не может ее утешить. Например, что толку в богатстве? Старый скряга, всю жизнь копивший сокровища, на склоне лет обнаруживает, что здоровья нет, а молодость купить нельзя:

Но, как Тантал, под игом страшных мук,
Он проклинает горький свой недуг.

      Строки 858—859

Образ Тантала испокон веков является символом наказания вечными голодом и жаждой, которые невозможно утолить.

«Колесо судьбы…»

Время тоже не в состоянии излечить впавшую в отчаяние Лукрецию. Оно только усугубляет боль, потому что его долг

Отжившее, как молотом, дробить
И вихрем колесо судьбы кружить.

      Строка 952

[В оригинале: «колесо Фортуны». — Е.К.]

Фортуну (Тихе), ставшую у поздних греков одной из главных богинь, изображали с вращающимся колесом. Это отражало веру в то, что счастье и несчастье человека определяет только воля бесстрастного случая.

«…Филомела!»

В конце концов Лукреция решает поведать мужу правду. Пусть знает, что его жену обесчестили; тогда Тарквиний не сможет тайно смеяться над неведением Коллатина. Эта мысль утешает ее; она на время прекращает причитания и обращается к ночной птице:

Слети ко мне и вспомни — уж давно
Ты пела о насилье, Филомела!
Земное лоно ночью слез полно…

      Строки 1079—1080

Филомела — героиня греческих мифов, которая (согласно версии Овидия) подверглась еще более жестокому насилию, чем Лукреция, и в конце концов была превращена в соловья, печально поющего по ночам о своем несчастье. Поэтому Филомела — поэтическая аллегория соловья, часто используемая Шекспиром.

Действительно, Шекспир не раз использовал этот миф в «Тите Андронике» (см. в гл. 13: «…У Филомелы»), написанном незадолго до «Лукреции».

Насильником Филомелы был фракийский царь Терей; Лукреция знает это, потому что говорит воображаемому соловью:

Тарквиния проклясть — досталось мне,
Ты проклинай Терея в тишине!

      Строки 1133—1134

Затем она вспоминает легенду о соловье, который прижимается к шипу розы, чтобы бодрствовать всю ночь, намекая на самоубийство:

Ты, в грудь себе шипы от роз вонзая,
Уснуть терзаньям острым не даешь,
А я, твоим порывам подражая,
Я к сердцу приставляю острый нож…

      Строки 1136—1138

«Пирр его пятою попирает…»

Однако Лукреция не покончит с собой до тех пор, пока Коллатин не узнает правду. Лукреция пишет мужу письмо с просьбой поскорее приехать домой. Ожидая мужа, она тщательно изучает картину, на которой изображена Троя, осажденная греками. Напомним, что после этой осады прошло семь веков.

(На самом деле в 509 г. до н. э. Рим находился под сильнейшим культурным влиянием этрусков и не имел понятия о греческом искусстве и литературе. Чрезвычайно маловероятно, что Лукреция хорошо знала греческую мифологию или изучала картины, посвященные Троянской войне. Однако высокий стиль, избранный Шекспиром для этой поэмы, предусматривает классические ассоциации.)

Автор описывает картину. Она
Прекрасное изображенье Трои,
И рати греков — в яростной войне
За стыд Елены мстящие герои.

      Строки 1367—1369

Согласно древним сказаниям, причиной Троянской войны было надругательство над Еленой (точнее, ее похищение Парисом); естественно, что Лукреция видит в этом аналогию с собственным положением.

Далее упоминаются отдельные греческие герои:

Лицо Аякса гневным, грозным было,
А вкрадчивый и хитрый Одиссей
Почти пленял улыбкою своей.

А дальше — старец Нестор перед вами.
Он греков воодушевлял на бой.

      Строки 1398—1402

Аякс — сильнейший из греков после Ахилла; Улисс (Одиссей) — хитрейший; Нестор — мудрейший. Все они играют важную роль в «Троиле и Крессиде». Их имена приводятся здесь с целью показать, что Троя была взята силой, хитростью и мудростью.

Кроме того, против Трои выступала сама непреодолимая судьба; олицетворением этой мысли является фигура Ахилла:

Ахилла нет, он где-то сзади скрыт,
Но здесь копье героя заменило.

      Строки 1424—1426

Копье имеет символический характер; скрытый за ним герой олицетворяет бесстрастную и беспощадную силу, которая превосходит человеческую. Ахилл также один из главных героев «Троила и Крессиды», однако там Шекспир наделяет его множеством пороков и слабостей.

Как ни странно, на картине представлены разные стадии Троянской войны. Лукреция находит фрагмент, изображающий павшую Трою, и сравнивает страдания ее жителей со своими собственными:

Лишь скорбь Гекубы тяжелей свинца:
Приам пред нею кровью истекает,
А Пирр его пятою попирает.

      Строки 1447—1449

Этот эпизод не описан ни в «Илиаде» Гомера, ни в «Троиле и Крессиде» Шекспира. Его придумали более поздние мифотворцы, стремившиеся нагромоздить побольше ужасов, чтобы подчеркнуть трагедию полного разрушения Трои.

Троянский царь Приам был свидетелем десятилетней осады своего города и того, как один за другим погибли почти все его пятьдесят сыновей. Наконец греки уплыли, но оставили на берегу огромного деревянного коня. Приама и троянцев удается убедить в том, что коня нужно ввезти в город; скрывающиеся в коне греческие воины ночью выходят наружу и открывают ворота своим, после чего начинается резня.

Приам и его престарелая жена Гекуба бегут к алтарю Зевса, где надеются найти спасение. Полит, один из немногих оставшихся в живых сыновей Приама, тоже бросается к алтарю. За ним гонится Пирр (или Неоптолем), сын Ахилла.

Пирр прибыл в Трою уже после того, как Ахилл был убит стрелой Париса, попавшей ему в пятку, однако быстро зарекомендовал себя таким же смелым и жестоким, как отец.

Однако в данном случае на первый план выходит его жестокость. Пирр убивает Полита прямо у алтаря, на глазах его родителей. Взбешенный Приам бросает в Пирра копье, но промахивается, после чего Пирр убивает и старика.

«…Предателя Синона!»

Лукреция с грустью рассматривает фрагмент, посвященный несчастьям павшей Трои:

Гекуба плачет, смерть у глаз Приама,
Чуть дышит Гектор, ранен и Троил…

      Строки 1485—1486

Гектор был величайшим из троянских воинов, но в средневековых вариантах легенды о Трое его едва ли не затмевает доблестью младший брат Троил, заглавный герой «Троила и Крессиды».

Наконец Лукреция обращает внимание на грека, взятого троянцами в плен после того, как греки построили деревянного коня. Этот пленник по имени Синон притворился, что сбежал от греков, и рассказал вымышленную историю о том, что деревянный конь посвящен Афине; если этого коня перевезти в Трою, он будет вечно защищать город от любого захватчика. Лжец характеризуется следующим образом:

Столь кроткий образ мастер создал нам,
Изобразив предателя Синона!
Ему доверясь, пал старик Приам.

      Строки 1521—1522

Ложь, которой поверил Приам, стала причиной смерти старого царя. Вследствие этого имя Синон — символ предателя; именно поэтому Лукреция сравнивает с ним Тарквиния.

«А Брут из раны нож извлек…»

Наконец из войска, осаждающего город, приезжает встревоженный Коллатин и пытается выяснить, какая неотложная необходимость заставила жену написать ему. С ним прибывают и другие высокопоставленные лица. Лукреция во всеуслышание рассказывает о случившемся; всех присутствующих охватывает ужас, они не в силах пошевелиться. Тогда Лукреция вынимает кинжал и закалывает себя.

Мгновение все стоят как пораженные громом. Затем обезумевший от горя Лукреций, отец несчастной, падает на труп дочери:

А Брут из раны нож извлек умело,
И вот за лезвием потоком вновь
Как бы в погоню устремилась кровь.

      Строки 1734—1735

Это первое упоминание об аристократе Луции Юнии Бруте, который усыпил подозрения царя Тарквиния, притворившись глупым, а потому безвредным. («Брут» означает «глупый»; видимо, это прозвище осталось за Юнием и после того, как он успешно сыграл свою роль. Впрочем, возможно и другое объяснение. Вероятно, сохранилось воспоминание, что одного из предводителей мятежа против Тарквиния звали Брутом, а так как после разграбления Рима галлами в 390 г. до н. э. письменных свидетельств о предыдущем периоде истории Рима не осталось, само значение имени позволило сочинить легенду о том, что его носитель только притворялся глупцом.)

Впрочем, у Брута были серьезные причины для такого притворства, потому что Тарквиний казнил его отца и старших братьев; естественно, любви к царю этот человек не испытывал.

Видя потрясение, ужас и ненависть, овладевшие свидетелями этой сцены, Брут понимает, что он может возглавить восстание и свергнуть царя. Притворяться глупым больше не нужно:

А Брут, извлекший раньше нож из раны,
Увидев схватку этих скорбных сил,
Обрел теперь величие титана,
Он блажь былую в ране схоронил.

      Строки 1807—1810

Брут взывает к толпе, и поэма заканчивается финальной (265-й) строфой:

Когда и остальные клятву дали,
Они Лукреции кровавый прах
Всем римлянам с помоста показали,
Как повесть о Тарквиния грехах.
И вынесло злодеям всем на страх
Свой приговор народное собранье:
Тарквинию навек уйти в изгнанье!

      Строки 1850—1855

Так закончилась история Римского царства. Вслед за этим возникла Римская республика, которая через пятьсот лет подчинила себе все Средиземноморье.

 

 

Глава 10. «Кориолан»

Одним из самых известных историков древности был Плутарх — грек, родившийся в Херонее (городе, расположенном примерно в 60 милях (100 км) к северо-западу от Афин) в 46 г. н. э. В то время воинская слава Греции давно ушла в прошлое, она входила в состав Римской империи, тогда достигшей пика своего могущества.

Стремясь напомнить римлянам (да и грекам) о том, какой когда-то была Греция, Плутарх около 100 г. н. э. написал серию коротких парных биографий, одного грека и одного римлянина, сравнивая и противопоставляя их. Так, Тезея, легендарного объединителя полуострова Аттика под властью Афин, Плутарх сравнивал с Ромулом, легендарным основателем Рима. По этой причине сочинение Плутарха обычно называют «Сравнительными жизнеописаниями». Его стиль так изящен, что основанные на слухах рассказы о великих исторических личностях сохраняют популярность и в наше время.

Впервые на английский язык (с французского) Плутарха перевел сэр Томас Норт в 1579 г., причем сделал это так удачно, что книга стала одним из прозаических бестселлеров Елизаветинской эпохи. Шекспир читал этот перевод и использовал его как источник как минимум для трех своих пьес. В ряде случаев драматург вставлял в них куски из Плутарха, почти не меняя слов; они полностью соответствовали ритмике белого стиха.

Шекспир написал «Кориолана» около 1608 г.; это была последняя из его «плутарховских» пьес. Однако речь в ней идет о наиболее раннем периоде истории Рима, поэтому я ставлю ее первой.

Действие начинается в 494 г. до н. э. (согласно легенде), всего через пятнадцать лет после надругательства над Лукрецией, изгнания Тарквиния и основания Римской республики (см. в гл. 9: «А Брут из раны нож извлек…»). Следовательно, реальность событий, описанных в пьесе, с точки зрения истории весьма сомнительна, потому что они происходили за век до уничтожения римских летописей вторгшимися галлами (см. в гл. 9: «На взор невинный Лукреции…»).

Тем не менее с помощью Плутарха Шекспир создает законченный и интересный рассказ, хотя, возможно, слишком романтичный, чтобы быть абсолютно правдивым.

«…Умереть, чем терпеть голод?»

Действие «Кориолана» начинается на улицах Рима. На сцене толпятся горожане, вооруженные чем попало. Что-то произошло, и люди возбуждены. Предводитель, названный в пьесе Первым горожанином, обращается к ним:

Решились вы скорее умереть, чем терпеть голод?

      Акт I, сцена 1, строки 4—5 (перевод под редакцией А. Смирнова)

Всего пятнадцать лет назад царя Тарквиния изгнали из города и упразднили институт монархии. Была основана Римская республика, существовавшая минимум пять веков. Власть перешла в руки аристократии (патрициев), однако при этом существовала сложная система сдерживания и сохранения равновесия, не позволявшая ни одному аристократу получить такую власть, чтобы объявить себя царем и повторить цикл «тирания — мятеж».

Однако это не значит, что Рим представлял собой тихую заводь. Патриции, получив власть, стремились удержать ее любой ценой. В их руках сосредоточились все права, как политические, так и экономические, простому народу (плебеям) не оставалось практически ничего.

В то время плебеями были крестьяне, которые по велению долга бросали свои поля и шли воевать ради блага города. В первые годы после основания республики этот долг они исполняли часто, потому что изгнанный царь пытался вернуть корону, призывав на помощь соседние племена, выступавшие его союзниками. Риму приходилось сражаться за свое существование.

Однако, возвращаясь домой после войны, солдаты-плебеи обнаруживали, что их хозяйство пришло в упадок, а имущество разграблено; естественно, для того, чтобы начать все заново, требовались средства. Город не считал себя материально ответственным перед крестьянами, и плебеи могли получить заем у патрициев на очень жестких условиях: если заем не возвращали, крестьянина и его семью могли продать в рабство.

Хуже того; когда запасы продовольствия кончались, ничто не мешало патрициям (у которых хватало средств) скупать продукты питания, а затем с выгодой перепродавать их плебеям, обогащаясь за счет общего несчастья.

Естественно, глупо было бы ожидать, что плебеи смирятся с таким порядком. После основания республики их положение ухудшилось, и они считали несправедливым рисковать жизнью ради патрициев, не получая ничего взамен.

«Кай Марций…»

Возбужденные горожане — это мятежные плебеи, и Первый горожанин напоминает, кто виноват в несчастьях. Он восклицает:

А известно ли вам, что Кай Марций — главный враг народа?

Акт I, сцена 1, строки 7—8

Кай (Гай) Марций — настоящее имя главного героя пьесы. Прозвище Кориолан он получил при обстоятельствах, которые будут описаны позже.

Кай Марций родился в старинной патрицианской семье. Согласно Плутарху (этот эпизод далее цитируется в пьесе), он был потомком Анка Марция, четвертого царя Рима. Но это вовсе не значит, что Кай Марций, как потомок царя, был монархистом.

Семь римских царей можно разделить на две группы; Анк Марций принадлежал к старшей. Став царем, он создал совет, состоявший из ста старейшин, которые представляли кланы, составлявшие городское население. Эта группа называлась сенатом (от латинского слова, означавшего «старейшины»). Членов же сената (сенаторов) назвали патрициями (от латинского слова pater — «отец»), потому что теоретически они были отцами народа. Затем так стали называть и древние роды, из которых пополнялись ряды сенаторов.

По традиции Анк Марций приводил в Рим, нуждавшийся в рабочей силе, членов соседних завоеванных племен. Однако эти люди не имели политических прав старых римлян. Их потомки впоследствии и стали плебеями.

Однако преемниками Анка Марция стали не его сыновья, а Тарквиний Приск (Тарквиний Старший), этруск с севера. (В то время этруски, жившие к северу от Рима, были наиболее влиятельным из народов, населявших Италию, и воцарение Тарквиния, скорее всего, было знаком подчинения Рима этрускам; римские легенды из гордости смягчают эту ситуацию.)

При Тарквиний Приске благосостояние города улучшилось, но усиление власти царя ущемляло права патрициев. В конце концов он был убит сторонниками старых царей, однако трон унаследовал сын Тарквиния. Это был тот самый Тарквиний Гордый, которого изгнали из Рима после событий, описанных в «Лукреции».

Следовательно, Кай Марций по семейной традиции должен был выступать против взглядов Тарквиния на монархию. Он был настроен пропатрициански и выступал против плебеев.

«Пес для народа»

Когда Второй горожанин, менее фанатичный вождь толпы плебеев, выражает сомнение в том, что начинать следует именно с Марция, Первый горожанин решительно заявляет:

Да, с него первого: он истинный пес для народа.

      Акт I, сцена 1, строки 28—29

Это главная черта характера Марция. Он — «пес» для своих врагов. Он рычит и кусается. Плутарх говорит о нем: «Мощь и упорство его души… с другой стороны, делали его характер тяжелым и неуживчивым, ибо гнев Марция не знал удержу, а честолюбие не отступало ни перед чем»1.

В этом заключается его трагедия, трагедия личности. Высокие личные качества позволили бы ему добиться очень многого, но он сам все портил своим «непреклонным, неуступчивым нравом и олигархическими замашками».

Видимо, именно этот конфликт и заинтересовал Шекспира и заставил его написать пьесу. В «Антонии и Клеопатре», написанной примерно годом раньше, Шекспир показывает ущербного героя, пожертвовавшего славой и необузданным честолюбием ради сексуальной страсти. В «Кориолане» картина обратная: для героя существует только воинская доблесть, и он преодолевает все препятствия на своем пути (за одним исключением).

У Антония множество слабостей, а у Кориолана — бездна достоинств, однако мы расстаемся с Антонием, успев полюбить его, а с Кориоланом — равнодушно и не испытывая сочувствия. Конечно, Шекспир — слишком хороший драматург, чтобы подобный результат получился случайно. Может быть, «Кориолан» — это бесстрастная сатира на воинскую доблесть, свидетельствующая об отвращении Шекспира к войне, что отражено даже в такой официальной апологии короля-героя, как пьеса «Генрих V»?

«В угоду матери…»

Когда Второй горожанин заступается за Марция и говорит, что тот преданно служил своей родине, Первый признает это, но замечает, что дело не в Риме. Он говорит:

И хотя добродушные простаки готовы признать, что это для родины, а на самом деле он делал в угоду матери…

Акт I, сцена 1, строки 37—39

В этом слабость Марция. Он любит свою мать. Впрочем, такая слабость — скорее достоинство. Что плохого в любви человека к своей матери? Конечно, в сегодняшних Соединенных Штатах, где официально празднуют День матери и царит полуофициальный матриархат, любовь к матери не считают слабостью.

Но по ходу пьесы становится все яснее, что любовь Кориолана к матери выходит за рамки разумного. Это наиболее явное у Шекспира проявление эдипова комплекса, куда более явное, чем весьма сомнительное в «Гамлете».

Согласно легенде, отец Марция умер в молодости и мальчика воспитывала мать. В результате они стали очень близки друг другу. Как пишет Плутарх, «другие были отважны ради славы, он искал славы, чтобы порадовать мать. Когда мать слышала, как его хвалят, видела, как его увенчивают венком, плакала от счастья в его объятиях, — в эти минуты он чувствовал, что достиг вершины почета и блаженства».

Как можно догадаться, к самому Риму Марций теплых чувств не испытывал. Плебеи, сталкивавшиеся с грубостью Марция и его крайними политическими взглядами, не чувствовали благодарности к человеку, который служил отечеству только для того, чтоб порадовать свою мать. Пусть его награждает мать, а не народ; похоже, именно на это и намекает Первый горожанин.

Таким образом, Плутарх (а вслед за ним и Шекспир) считает Марция мальчиком, а не мужем. Марций — мальчик, который возмужал только физически. Духовно он остался мальчиком, причем по отношению не только к матери, но и ко всему на свете. Не учитывая этого, трудно понять подлинный смысл пьесы.

«В Капитолий!»

Пока горожане беседуют, шум, доносящийся из-за кулис, показывает, что мятеж разрастается. Первый горожанин нетерпеливо восклицает:

Что же мы даром теряем время? В Капитолий!

      Акт I, сцена 1, строки 48—49

Постепенно город Рим расположился на семи холмах. Одним из первых был Капитолий. Этот холм с крутыми склонами, очень удобными для обороны. Построенный на нем храм Юпитера в случае необходимости служил цитаделью.

Название холма происходит от латинского слова caput («голова»); согласно легенде, при закладке фундамента храма был найден череп. Поскольку в этом храме происходили заседания сената, Капитолий стал политическим центром города; в этом смысле холм являлся головой (самой важной частью тела) города; возможно, именно так и возникло его название.

Естественно, плебеям хотелось взять Капитолий штурмом и захватить власть над городом.

«Достойнейший Менений Агриппа…»

Но вот на сцене появляется патриций, которого никто не оскорбляет. Это весьма необычный патриций; он разговаривает с плебеями любезно, а потому нравится им (в отличие от Марция). Прибывшего зовут Менений Агриппа, и Второй горожанин сразу узнает его:

Достойнейший Менений Агриппа — тот, который всегда любит народ.

Акт I, сцена 1, строки 52—53

Даже фанатично настроенный Первый горожанин скрепя сердце подтверждает его слова:

Да, он честный человек; если бы все были такими!

      Акт I, сцена 1, строки 54—55

Роль Менения Агриппы в истории (даже в истории о легендарных временах до 390 г. до н. э., описанной Ливием и Плутархом) ограничивается одним-единственным инцидентом, о котором пойдет речь далее. Ни раньше, ни позже его имя не всплывает. Все остальное, связанное с этим человеком, придумано Шекспиром.

То, что рассказывают о нем Ливий и Плутарх, куда более серьезно, чем какие-то уличные волнения. Плебеи решили уйти из города. Если Рим только берет и ничего не дает взамен, он им не родина. Они поднялись на соседний холм и начали строить для себя другой город.

Для патрициев, которым требовались крестьяне и солдаты, это была страшная угроза. Кроме того, Рим не мог позволить заложить рядом другой город, который стал бы его смертельным врагом. Плебеев нужно было вернуть; в этом вопросе сенат проявил непривычную для себя мягкость и решил действовать убеждением. К плебеям послали Менения Агриппу, пользовавшегося репутацией человека добродушного и во враждебности к плебсу не замеченного.

«Рассказ отличный…»

Менений убеждает горожан успокоиться и объясняет: где продуктов не хватает не по вине патрициев, это просчет богов. Первый горожанин язвительно отвечает, что патриции захватили рынок и теперь дерут с бедняков по семь шкур. Мы склонны больше верить Первому горожанину, говорящему прозой, чем Менению, изъясняющемуся гладким пятистопным ямбом, — тем более что Менений внезапно меняет тему. Он говорит:

Но я вам предложу
Рассказ отличный — может, вам знакомый…

      Акт I, сцена 1, строки 90—91

Он рассказывает плебеям притчу об органах тела, взбунтовавшихся против желудка. Органы жалуются, что выполняют всю работу, а еда достается брюху. Желудок отвечает, что его задача — переваривать пищу и передавать питательные вещества всему организму. Без желудка остальные органы ослабнут и погибнут. Таким образом, Менений сравнивает патрициев и сенат с желудком. Патриции, неукоснительно заботящиеся о народе, распределяют блага так, чтобы хватило на всех.

Притча звучит неплохо, но едва ли она могла убедить тогдашних плебеев, которые жаловались именно на то, что патриции плохо распределяют блага, приберегая их для себя.

Плутарх сообщает: «После этого народ примирился… до некоторой степени с сенатом». Вот именно, что «до некоторой». Одних слов было недостаточно. Люди требовали реформы управления и добились ее.

«И мне позволил в ход пустить мой меч…»

Прежде чем перейти к описанию этой реформы, Шекспир выводит на сцену Марция и знакомит нас с характером этого человека. Марций врывается на сцену, на ходу здоровается с Менением и принимается бранить горожан:

Эй, в чем дело? Для чего вы,
Мятежные бездельники, мерзавцы,
Поддавшись духу ваших жалких мнений,
Себе коросту начесали?

      Акт I, сцена 1, строки 165—167

Менения принимают потому, что он мягко стелет. Неужели Марций считает, что он может чего-то добиться грубостью? Впрочем, это не имеет значения, потому что разговаривать по-другому он просто не умеет, на что иронически указывает Первый гражданин:

Вечно
Для нас ты доброе словцо имеешь.

      Акт I, сцена 1, строка 167b

Марций продолжает гнуть свое, утверждая, что плебеи недостойны доверия. Он говорит:

Верить, верить вам,
Раз каждый час меняете вы мненья,
Готовые того превознести,
Кто только что вам ненавистен был,
И очернить вчерашнего любимца?

      Акт I, сцена 1, строки 182—185

Конечно, это обычная жалоба на простой народ; он-де глуп и безответствен. Это утверждение восходит к греческим историкам, которые доказывали, что афинская демократия нередко радикально меняла свое мнение и что афинские политики страдали от непостоянства горожан, в отличие от Спарты, в которой не было и намека на демократию. (Но кто предпочел бы суровую Спарту блестящим Афинам?)

Римские авторы писали о mobile vulgus («непостоянном народе»); через полвека после смерти Шекспира это выражение сократилось до mob («толпа»), которым ныне называют любое опасное и противозаконное сборище людей. Появись оно раньше, Шекспир, несомненно, вставил бы его в какой-нибудь из монологов своих героев.

В елизаветинской Англии знать смотрела на простонародье примерно так же, как римские патриции на плебс. По рождению Шекспир принадлежал к богатой купеческой семье и тоже свысока относился к тем, кого считал плебеями. Более того, он пользовался покровительством аристократов и любил отождествлять себя с ними.

Поэтому, говоря о простых людях, Шекспир не испытывает к ним симпатии. Он постоянно подчеркивает их нечистоплотность и зловонное дыхание. Но нигде он не описывает их так недоброжелательно, как в этой трагедии. Может быть, поэтому в наше время «Кориолан» не относится к числу его самых популярных пьес. Политические взгляды этого персонажа смущают Америку середины XX в.

Может быть, Шекспир был враждебно настроен к плебеям из-за политической ситуации, сложившейся в Англии во время написания пьесы. В то время Англией правил шотландский король Джеймс VI, после восшествия на объединенный престол получивший имя Якова I. Его правление англичанам не нравилось. Снизу начинали доноситься голоса, протестовавшие против стремления Якова к абсолютной монархии и стремления единолично решать религиозные вопросы. Эти голоса раздавались все громче, и в конце концов (через поколение после смерти Шекспира) в Англии произошла революция, в результате которой сыну Якова I отрубили голову.

Если Шекспир старался получить одобрение аристократической части своей публики, от которой зависело его материальное положение, он был просто обязан резко высказаться о простонародье. Это было бы понято соответствующим образом.

Но самое удивительное, что, несмотря на свои аристократические предубеждения, Шекспир все же не создает симпатичный образ Кая Марция. Писательская честность и ненависть к войне заставляют Шекспира изображать реакцию Марция на плебс как недопустимую крайность, так что защитник патрициев не вызывает у нас симпатии с самого начала.

Толпа жалуется на голод, а он отвечает:

Когда б сенат отбросил состраданье
И мне позволил в ход пустить мой меч,
Тогда из тысяч этих всех рабов,
Что рыскают по городу сейчас,
Я навалил бы гору — вышиною
С мое копье.

      Акт I, сцена 1, строки 198—201

Конечно, нам известны люди, считающие, что лучший ответ на протесты бедняков — это полицейская дубинка, «обезьянник» и пуля. Такие люди мало кому по душе, и Марций — один из них.

«Пять ими всеми избранных трибунов…»

Но Марций вынужден сообщить, что патриции поступили совсем не так, как ему хотелось. Посоветовавшись, они решили, что у плебеев должны быть свои официальные представители. Марций описывает их следующим образом:

Пять ими всеми избранных трибунов:
Сициний Велут, Юний Брут, еще…
Не помню… Черт возьми! Скорей бы чернь
Могла снести по городу все крыши,
Чем одержать победу надо мной.

      Акт I, сцена 1, строки 216—220

На самом деле плебеев вернула в Рим не притча Менения, а именно введение института народных трибунов. Этот пост мог занять только плебей, избранный плебеями. Их целью была защита интересов плебса и пресечение попыток патрициев принимать законы, направленные против простого народа. Со временем трибуны даже получили право приостанавливать действие не нравившихся им законов. Достаточно было сказать: «Veto!» («Я запрещаю!») Ни одна ветвь власти не могла провести закон, на который было наложено вето.

Республиканские институты развивались медленно и приняли знакомую нам форму только к 367 г. до н. э. Однако позднее некоторые римские историки стремились отнести возникновение республиканских черт к недокументированному периоду, предшествовавшему 390 г. до н. э., с целью придать им святость древности. История появления трибунов в V в. до н. э. достаточно темна; считается, что приведенный Плутархом список первых трибунов (где упомянуты имена только двух из пяти; эти имена использованы и в пьесе) не подтвержден документально.

Является ли Юний Брут наследником Луция Юния Брута, который участвовал в создании республики (см. в гл. 9: «А Брут из раны нож извлек…»)? Если судить по имени, то да; но в таком случае он был бы патрицием, но, как сказано, трибуном мог стать только плебей. Или все дело в подспудной уверенности мифотворцев, что если Юний Брут был одним из двух первых консулов республики, то он обязательно был и одним из первых двух трибунов?

Впрочем, для пьесы это не имеет значения.

«Вольски…»

О внутренних проблемах приходится забыть перед лицом внешнего врага. На сцену поспешно выходит гонец и говорит Марцию:

С известьем я, что вольски поднялись.

      Акт I, сцена 1, строка 225

На ранней стадии своей истории римляне боролись за контроль над Лациумом, частью центрально-западной Италии, занимающей сотню миль (160 км) побережья к юго-востоку от Рима. Это родина латинского языка.

Племя вольсков занимало юго-восточную часть Лациума. При последних царях Рима они вместе с другими латинскими племенами входили в свободную конфедерацию, возглавляемую Римом, которая, возможно, подчинялась этрускам. После свержения римских царей и ослабления власти этрусков латинские племена начали воевать друг с другом. Вольски боролись с римлянами в течение всего V в. до н. э. и к концу этого века оказались побежденными. Однако при Марции эта дуэль только начиналась.

«Сопровождай Коминия»

К Марцию приходит делегация сенаторов. Марций — их лучший воин, и они нуждаются в его помощи. Марций не питает иллюзий: война будет трудной, потому что во главе вольсков стоит храбрый вождь, Тулл Авфидий. Один сенатор говорит:

Тогда, достойный Марций, в этих битвах
Сопровождай Коминия.

      Акт I, сцена 1, строки 238—239

Коминий — один из двух тогдашних римских консулов. Консулы осуществляли исполнительную власть вместо прежних царей. Их избирали на год, поскольку римляне считали, что за год консулы не успеют привыкнуть к власти настолько, чтобы пытаться стать царями.

Консулов было два, и решения они принимали только на основе консенсуса. Это казалось вполне разумным; если один попробует стать тираном, то второй помешает ему из ревности.

Главная обязанность консулов заключалась в командовании вооруженными силами Рима во время войны. Коминий, как консул, был обязан командовать, а Марций, не являвшийся консулом, был обязан служить под его началом.

Сенаторы не уверены, что Марций согласится на это; уж больно он мрачен. Коминий торопливо напоминает:

Ты это
Мне раньше обещал.

      Акт I, сцена 1, строка 239

На это Марцию возразить нечего, и он сразу соглашается. Сенаторы тут же уходят, оставляя на сцене новоиспеченных трибунов Сициния и Брута. Трибуны пришли с сенаторами, но до сих пор не произнесли ни слова. Оставшись наедине, они осуждают Марция за гордость и грубость.

Сициний недоумевает, как Марций мог согласиться служить под началом Коминия, а Брут цинично предполагает, что таким образом Марций хочет снять с себя ответственность за катастрофу:

За промахи в ответе полководец:
Хотя бы совершил он чудеса,
Все ж глупая, вертлявая хула
Начнет галдеть: «Ах, если б нашим делом
Руководил наш Марций!»

      Акт I, сцена 1, строки 267—271

Однако в пьесе нет указаний на расчетливость и коварство Марция. Брут просто приписывает ему собственные мысли. Куда более вероятно, что Марцию все равно, кто командует и кому достанется слава. Единственное, к чему он стремится, — это участие в сражении и возможность заслужить похвалу матери.

«…Охраной в Кориолах»

Незамедлительный ответ римлян на угрозу со стороны вольсков заставляет последних ускорить подготовку к войне. Тулл Авфидий собирает военный совет, и один из сенаторов говорит ему:

Авфидий благородный, будь вождем
И торопись к отряду своему,
А нас оставь охраной в Кориолах.

      Акт I, сцена 2, строки 25—27

Этот совет проходит в Кориолах, расположение которых толком неизвестно; что лишний раз доказывает, что история Кориолана, скорее всего, является легендой. Сохранившиеся документы свидетельствуют, что в 493 г. до н. э. (через год после восстания плебеев, хотя Шекспир в интересах динамики действия показывает, что эти события произошли одновременно) Кориолы принадлежали не вольскам, а находились в союзе с теми латинянами, которые подчинялись Риму.

Похоже, что смутные воспоминания о Кориолане навели кого-то на мысль объяснить таким образом его прозвище. Зачем называть Марция Кориоланом, если он не сыграл важной роли при завоевании этого города? Поэтому завоевание пришлось придумать.

Но если Марций не брал штурмом этот город, тогда почему его так прозвали? Ответа на этот вопрос нет. Впрочем, какое это имеет значение, если неизвестно, существовал ли Кориолан вообще?

«Лоб Гектора…»

Наконец мы получаем возможность познакомиться с матерью Кориолана Волумнией и его женой Виргилией. Виргилия — робкая молодая женщина, во всем послушная властной свекрови — идеалу римской матроны. Волумния — дама грозная; невольно начинаешь думать, что в детстве Марций не столько любил ее, сколько побаивался.

Шекспир не скрывает, что Марций завоевал какое-то положение благодаря матери. Свекровь с гордостью рассказывает невестке, что, когда Кай был еще мальчиком, она думала только о его чести (то есть воинской славе). Она говорит:

Я послала его на тяжкую войну, и он вернулся с дубовым венком на челе.

Акт I, сцена 3, строки 14—16

(Дубовым венком награждали воина, который спас жизнь своему товарищу.)

Виргилия робко напоминает, что Марция могут убить, но Волумния мрачно отвечает:

…я легче перенесла бы благородную гибель одиннадцати за отечество, нежели праздную жизнь двенадцатого.

Акт I, сцена 3, строки 25—27

А когда Виргилия несмело спрашивает, что будет, если свекровь увидит на лбу Марция кровь, Волумния, презирающая любое проявление слабости, восклицает:

Глупа ты! Замолчи! Идет мужчине
Скорее кровь, чем позолота славы.
Когда кормила Гектора Гекуба,
То грудь ее не так была прекрасна,
Как сына лоб, когда у греков он
Пятнал мечи.

      Акт I, сцена 3, строки 42—46

В более поздние века у римлян возникла легенда, что они являются потомками троянского героя Энея, а потому они любили сравнивать себя с троянцами. Гектор был самым славным воином Трои.

«…Золотым мотыльком…»

Кровожадность Волумнии и ее фанатичное преклонение перед воинской славой объясняют, почему воспитанный ею Марций стал таким, каким он представлен в пьесе. Может быть, Шекспир одобряет таких матерей и считает подобное воспитание детей достойным восхищения? Посмотрим, посмотрим!

К женщинам приходит подруга дома Валерия и описывает то, что она увидела, наблюдая за маленьким сыном Марция. Она говорит:

Я видела, как он бегал за золотым мотыльком: поймает, потом отпустит — и снова за ним; отпустит — и снова поймает. Иль то, что он упал, рассердило его, или что другое, но только он стиснул зубы, так вот, — и разорвал мотылька.

Акт I, сцена 3, строки 63—68

Иными словами, многообещающий ребенок играл с бабочкой в кошки-мышки и кончил тем, что в гневе разорвал ее. Но при чем тут бабочка? Это самое красивое, безвредное и беспомощное создание на свете. Разве можно сочувствовать ребенку, который предумышленно, по-садистски убивает такое существо? Ясно, что это результат воспитания Волумнии.

Можно ли судить по поступку неразумного ребенка о поведении взрослого Марция? Да, можно; во всяком случае, так считает сам Шекспир. Какова реакция Волумнии на рассказ Валерии? Она говорит:

Вспылил по-отцовски.

      Акт I, сцена 3, строка 70

Следует ясно понять, что Шекспир не восхищается ни взглядами Волумнии, ни результатами ее воспитания.

«…Стать второй Пенелопой»

Валерия предлагает Виргилии пойти с ней погулять по городу, но Виргилия отказывается. Как верная жена, она не должна выходить из дома, пока муж не вернется с войны. Валерия насмешливо говорит:

Ты хотела бы, я вижу, стать второй Пенелопой. Однако говорят, что пряжа, сотканная ею без Улисса, только развела моль по всей Итаке.

Акт I, сцена 3, строки 86—88

Пенелопа — символ верной жены. Не прошло и двух лет после ее свадьбы с Улиссом, какой уплыл в Трою. После этого Пенелопа двадцать лет хранила ему верность и ждала на острове Итака возвращения мужа. В последние годы его считали мертвым, и многие женихи добивались руки Пенелопы. Она отказывала им под разными предлогами; самым знаменитым было желание закончить покрывало для Лаэрта, старого отца Улисса. Она ткала его каждый день, а ночью распускала сотканное; так продолжалось много лет, пока ее не разоблачили. История Пенелопы и женихов занимает центральное место в поэме Гомера «Одиссея».

«Сам Катон…»

Тем временем римляне под командованием Марция и Тита Ларция (еще одного храброго полководца) осаждают Кориолы. Вольски стойко сопротивляются и отбивают первый штурм. Марций, как обычно осыпая своих воинов проклятиями, бросается в атаку и один врывается в город. Ворота за ним закрываются.

Только что прибывший Тит Ларций слышит эти новости и говорит о Марции как об умершем. Он произносит, обращаясь к нему как к покойнику:

Сам Катон
Такого воина в мечтах не видел;
Не только ты свирепым и ужасным
В ударах был, но потрясал врагов
И грозным видом, голосом своим
Громоподобным.

      Акт I, сцена 4, строки 57—61

Это практически дословная цитата из Плутарха, называвшего Марция идеальным воином, о котором мечтал Катон. В данном случае речь идет о Марке Порции Катоне, часто называемом Катоном Старшим, или Катоном Цензором (по должности, которую он ревностно выполнял). Этот Катон считался идеалом и хранителем классических римских добродетелей. Он был исключительно честен, исключительно предан долгу, но в то же время холоден, черств, нетерпим, догматичен и невыносимо старомоден. Катон жестоко обращался со своими рабами и не питал нежных чувств ни к жене, ни к детям. Как цензор, он мог оштрафовать римского патриция, если тот целовал жену в присутствии их детей.

В данном случае Плутарх имел право ссылаться на Катона, поскольку его самого отделяли от этого человека три с лишним века. Однако Шекспир допустил небрежность, заставив Ларция дословно повторить эту цитату; в результате произошел забавный анахронизм. Согласно легенде, осада Кориол происходила в 493 г. до н. э., а Катон родился в 243 г. до н. э., то есть ровно на два с половиной века позже (а цензором стал лишь в 184 г. до н. э.).

Кай Марций Кориолан

Но Марций не умер. Если бы эта история не была легендой, в которой все всегда преувеличивается, и в ней была бы крупица правды, Марций наверняка погиб бы. Возможно, легенда о Марции была отчасти навеяна схожим эпизодом из жизни Александра Великого.

В 326 г. до н. э. Александр совершал свой последний поход на территории тогдашней Индии, а ныне — Пакистана. Македонцы осадили город Мултан, находившийся примерно в 175 милях (280 км) к юго-западу от Лахора и расположенный на одном из главных притоков Инда. В горячке боя Александр бросился к стене, взобрался на нее и спрыгнул в город, не проследив, идут ли за ним воины.

Какое-то время он сражался один против многочисленных врагов. Пара воинов сумела пробиться к нему. Когда Александр был тяжело ранен, они защищали его, пока солдаты не ворвались в город. Александр уцелел, но был на волосок от смерти.

Однако Марций справляется с этой ситуацией еще успешнее. Никто к нему не присоединяется, однако он появляется на стене, окровавленный, но не получивший серьезной раны. Только после этого воодушевленные воины бросаются на штурм и захватывают город.

Затем Марций ведет часть войска на соединение с Коминием, и они вместе разбивают вольсков, которыми командует Тулл Авфидий.

Воины восхваляют подвиг Марция, но, когда Тит Ларций пытается выразить свое восхищение, Марций ворчливо отвечает:

Замолчи, прошу!
Хоть мать моя и вправе кровь свою
Во мне превозносить, но я бываю
При похвалах ее лишь огорчен.

      Акт I, сцена 9, строки 13—15

Звучит скромно, чересчур скромно, не правда ли? Марций — одиночка. Его мир состоит только из него да еще его матери. Он хотел бы завоевать Кориолы в одиночку, в одиночку сражаться с целой армией; воины, которыми командует Марций, вызывают у него только досаду.

Зачем ему их похвалы? Кто они такие, чтобы хвалить его? В словах Марция нет и крупицы скромности; скорее они свидетельствуют о полном презрении к окружающим. Только мать имеет право хвалить его, но даже ее похвалы он переносит с трудом. Более того, он наивно признается в том, что мать (по крайней мере, в том, что касается права на похвалу) для него выше Рима.

Тем не менее остаться без награды ему не позволяют. Консул Коминий присваивает ему почетное звание:

…за все, что сделал Марций
У Кориол, пускай получит он,
При шумных и хвалебных криках войска,
От нас прозвание — Кориолан.

      Акт I, сцена 9, строки 62—65

У римлян существовал обычай присваивать полководцу, одержавшему решительную победу, прозвище по имени побежденного народа или взятого города. Иногда этот полководец входил в историю исключительно под этим прозвищем.

Наиболее известен случай с Публием Корнелием Сципионом. Сципион победил карфагенского полководца Ганнибала, самого страшного врага Рима в эпоху его наивысшего расцвета и одного из талантливейших полководцев в мировой истории. Битва, в которой Сципион наконец одолел Ганнибала, произошла в 202 г. до н. э. при Заме, городе в Северной Африке. В результате Сципион получил прозвище Африканский.

Прозвище Кориолан составлено по тому же принципу и означает Кориольский. С этого момента все реплики Марция в пьесе озаглавлены Кориолан, а не Марций; да и сама трагедия названа так же.

«…Ликургами…»

Жители Рима ждут вестей с поля боя. Два трибуна, Брут и Сициний, надеются на плохие известия, потому что это ослабит позиции Марция (они еще не знают его нового имени).

На сцене повествует и Менений, старший друг Марция, считающий себя его приемным отцом. Он издевается над трибунами, которые в растерянности не знают, что ответить. В частности, Менений, обиженный тем, что трибуны называют Марция гордецом, говорит:

Встретив таких двух государственных мужей, как вы, я не назову вас Ликургами…

Акт II, сцена 1, строки 54—56

Менений использует выражение «государственные мужи», поскольку таковыми их не считает. А на случай, если природная тупость позволит трибунам принять его слова как комплимент, он добавляет, что эти люди не чета Ликургу.

По традиции Ликурга считают спартанским вождем IX в. до н. э., разработавшим общественный, экономический и политический строй древней Спарты. Спартанская аристократия установила такой военный режим, которому могли бы позавидовать даже древние римляне. (На самом деле этот режим возник только в VII в. до н. э., и установление его приписывали легендарному Ликургу для пущей важности.)

Именно этот убогий и непритязательный образ жизни, полный лишений, позволил спартанцам одержать множество побед и сделал спартанцев идеалом для тех, кто стремится победить любой ценой, но не имел удовольствия жить в тогдашней Спарте. Кроме военных побед, Спарте нечем было гордиться; в конце концов это сыграло свою роль, и спартанцы перестали побеждать.

Тем не менее имя Ликурга стало синонимом государственного деятеля и законодателя.

Менений становится все более красноречивым и окончательно добивает трибунов следующей фразой:

А вы еще говорите, что Марций горд; да он, по самому скромному суждению, лучше всех ваших предков, начиная с Девкалиона…

Акт II, сцена 1, строки 92—94

Если верить греческим мифам, Девкалион был единственным человеком, пережившим Великий потоп, поэтому все люди на земле считаются его потомками.

«…Галена…»

Входят три женщины — Волумния, Виргилия и Валерия. Они, получили письма, что Марций одержал победу. Одно из писем адресовано Менению.

Старик настолько обрадован новостью, а особенно адресованным лично ему письмом, что подбрасывает вверх шапку и называет письмо лучшим лекарством. Он говорит:

Лучшие рецепты Галена по сравнению с этим — сущее шарлатанство или, самое большее, слабительное для лошадей.

Акт II, сцена 1, строки 119—121

Это еще более смешной анахронизм, чем в случае с Катоном. Гален был греческим врачом, работавшим в Риме; его труды в Средние века и даже в начале Нового времени считались последним словом медицинской теории и практики. Одна беда: расцвет его карьеры пришелся на 180 г. н. э., то есть примерно семь веков спустя после жизни и деятельности Менения.

«Отбивались от Тарквиния…»

Менений и Волумния подсчитывают шрамы на теле Марция. Волумния говорит:

Когда мы отбивались от Тарквиния, он получил семь ран.

Акт II, сцена 1, строки 154—155

После изгнания Тарквиния бывший царь сделал несколько попыток вернуть себе власть — сначала с помощью этрусков, а затем других латинских городов. Все его попытки были отбиты; последняя закончилась битвой у озера Регилл в 496 г. до н. э., всего за два года до начала действия «Кориолана».

 

«Ручаюсь, скоро консулом он будет»

Прибывает Кориолан, и его новое имя становится известным всему городу. Он преклоняет колено перед матерью и только после ее напоминания обращается к жене. Горожане готовы на него молиться; ясно, что Кориолан может получить любые почести и претендовать на любой пост. Волумния с удовлетворением отмечает:

Недостает мне только одного;
Но, несомненно, Рим исполнит это.

      Акт II, сцена 1, строки 206—208

Ясно, что речь идет о консульстве; как обычно, Волумния руководит карьерой сына.

Два трибуна, знающие об этом, волнуются. Сициний говорит:

Ручаюсь, скоро консулом он будет.

      Акт II, сцена 1, строки 227—228

С их точки зрения, это самое худшее. Реакционные взгляды Кориолана хорошо известны. Он скорее перебьет плебеев, чем пойдет с ними на компромисс. Следовательно, если Кориолан станет консулом, ни о каких компромиссах не может быть и речи. Как говорит Брут:

Достигнув власти, нашу должность он
Сведет к тому, что будем почивать.

      Акт II, сцена 1, строки 228—229

Им остается надеяться только на то, что Кориолан из-за гордости сам разрушит свое будущее.

«В шестнадцать лет…»

Мы быстро переносимся в политический центр города — на Капитолий, где происходят выборы новых консулов; стать одним из них у Кориолана есть все шансы.

Однако ему нужно пройти процедуру голосования, а для этого он должен льстить и угождать избирателям (как и в наше время). В Древнем Риме существовал обычай, согласно которому кандидату в консулы следует скромно одеваться, говорить елейно и показывать шрамы, полученные на войне. При этом он надевал простую белую тогу (наш термин «кандидат» происходит от латинского слова candidatus, означающего «одетый в белое»).

Ритуал начинается с речи Коминия, нынешнего консула; эта речь очень напоминает агитационные выступления современных руководителей выборной кампании того или иного политика. Коминий начинает:

Уже в шестнадцать лет, когда на Рим
Войною шел Тарквиний, он, сразившись,
Всех превзошел.

      Акт II, сцена 2, строки 88—90

Если первая попытка Тарквиния вернуть власть над Римом относится к 509 г. до н. э. и если Кориолану в то время было шестнадцать лет, то получается, что он родился в 525 г. до н. э.; следовательно, он завоевал Кориолы в возрасте тридцати двух лет. Если же речь идет о других попытках, то Кориолан еще моложе.

«Народ избавить…»

Хвалебная речь Коминия убеждает сенаторов, и Менений говорит, что Кориолану осталось только одно: пообщаться с народом. Это заставляет Кориолана нахмуриться, и трибуны, почуяв запах крови, требуют, чтобы он следовал букве закона.

Кориолан отзывается об этом обычае презрительно:

Играя роль такую, покраснею,
И лучше было бы народ избавить
От выступленья моего такого.

      Акт II, сцена 2, строки 145—147

Именно этого трибунам и нужно. Результат голосования предрешен: Кориолан недвусмысленно дал понять, что хочет лишить народ его привилегии. Трибуны торопятся сообщить эту весть плебеям.

«Ласковая просьба»

Кориолан надевает скромную одежду и вслух поносит дурацкий обычай, отчего Менения прошибает холодный пот; старик выбивается из сил, пытаясь заставить Кориолана продержаться еще немного.

Но это выше сил Кориолана. Он презрительно спрашивает горожан, идущих на голосование:

Отлично! В какой цене у вас должность консула?

      Акт II, сцена 3, строки 77—78

На что горожане резонно отвечают: они готовы проголосовать за него, но он должен заслужить их доверие:

Ее цена — ласковая просьба.

      Акт II, сцена 3, строка 79

Но именно на это Кориолан и не способен: сказывается материнское воспитание.

«Открыто презирая…»

Преодолевая свой нрав, Кориолан пытается выдать самое необходимое из того, что от него ждут, и убедить горожан, что он действительно «просит их ласково». Такое поведение плюс недавняя репутация победителя заставляют людей пообещать проголосовать за него.

Но после подсчета голосов плебеи понимают, что покорность Кориолана — это притворство: например, он не показал людям своих шрамов. (Это похоже на скромность, но может быть истолковано как высокомерие. Кориолан не намерен завоевывать чье бы то ни было одобрение. Оно должно принадлежать ему по праву, причем без всяких сомнений.)

Трибуны возмущены тем, что плебеи позволили одурачить себя. Брут нетерпеливо спрашивает:

Или вам неясно,
Что он просил, открыто презирая,
Когда нуждался в дружбе? Неужели
Его презренье в палочный удар
Для вас не превратится, если он
Получит власть, чтоб вас давить, как хочет?

      Акт II, сцена 3, строки 205—209

Плебеи, поняв ошибку, решают отозвать свое одобрение, потому что официального голосования еще не было.

(Плутарх говорит, что на самом деле Кориолан свои шрамы показывал и честно заслужил одобрение. Но в день официального голосования он с помпой явился на выборы в сопровождении сенаторов и вел себя так вызывающе, что плебеи отвернулись от него. Однако сцена, описанная Шекспиром, более соответствует его пониманию характера героя.)

«…Внуком в колене женском Нумы»

Плебеи смущены тем, что отозвали свои голоса, и винят в этом трибунов: мол, народ с самого начала был против Кориолана, но трибуны поддержали его кандидатуру.

Это нечестно. Трибуны неизменно возглавляли движение против патрициев (а в данном случае против Кориолана). Могли ли патриции хоть на мгновение поверить, что они выступали за Кориолана? Или Шекспир просто воспользовался возможностью вставить фрагмент из Плутарха для усиления исторического правдоподобия пьесы?

Он заставляет Брута расхваливать Кориолана, как сделали бы трибуны, чтобы убедить плебеев голосовать за него:

От дома славных Марциев, откуда
Произошел Анк Марций, бывший внуком
В колене женском Нумы, что царем был
Великому Гостилию вослед;
Свой род ведут оттуда Квинт и Публий;
Устроили они водопровод,
Снабдив водой хорошей…

      Акт II, сцена 3, строки 244—248

Это почти дословная цитата из Плутарха.

Упомянутый здесь Нума — это Нума Помпилий, второй царь Рима, согласно легенде занявший престол в 716 г. до н. э., после смерти основателя Рима Ромул а. Он был образцовым правителем: при нем якобы были заложены основы римской религии, а также царили мир и процветание.

Нума царствовал до 673 г. до н. э., затем его сменил Тулл Гостилий, также упомянутый в этой речи и правивший до 641 г. до н. э.

После Гостилия трон унаследовал Анк Марций, который, как указано в отрывке, приходился Нуме внуком по женской линии. Таким образом, Кориолан является потомком сразу двух из семи римских царей.

Однако все это легенды. А упоминание Брутом водопровода — вопиющий анахронизм. Рим снабжался водой из акведуков только в период своего расцвета. Ни один древний и даже средневековый город не имел такой совершенной системы водоснабжения. Честно говоря, водопровод в Риме был намного лучше, чем в Лондоне времен Шекспира. Вполне естественно, что писатели древности и Средневековья восторгались римскими акведуками и считали, что те существовали испокон веку.

Однако Рим времен Кориолана все еще был небольшим городком, диким и нецивилизованным. Воду его жители брали из колодцев и реки Тибр. Первый большой акведук был построен лишь в 312 г. до н. э., почти через два века после Кориолана.

«Цензорин…»

Брут продолжает перечислять предков Кориолана: Цензорин

Великим предком был, народу милый;
Почетно так был прозван потому,
Что цензором он дважды был.

      Акт II, сцена 3, строки 249—251

Вряд ли этот Цензорин существовал на самом деле. Он возник в результате намерения отнести основание римских обычаев к легендарным временам до разграбления города галлами. В эпоху Кориолана едва ли одному человеку удалось бы дважды стать цензором, ему не хватило бы времени; тем более что должность цензора была введена лишь в 443 г. до н. э., через полвека после событий, описанных в пьесе.

«В Анциум…»

Дожидаясь результатов голосования, Кориолан обсуждает с другими полководцами (Коминием и Титом Ларцием) иностранные дела. Вольски потерпели поражение, но отнюдь не разбиты, и их вождь, великий Тулл Авфидий, еще жив. Тит Ларций видел его во время мирных переговоров. Он говорит:

Он ко мне
Являлся под охраной в стан и вольскам
Проклятья изрыгал за то, что сдали
Так подло город. В Анциум затем
Он удалился.

      Акт III, сцена 1, строки 9—11

Анциум — латинский город на берегу моря, в 33 милях (53 км) к югу от Рима. (Это свидетельствует, что в те времена Рим был всего-навсего большой деревней, если его главные враги, даже потерпев поражение, находились от города в каких-нибудь 30 милях.)

Анциум действительно был твердыней вольсков, как и указано в пьесе, однако он подчинился Риму только в 341 г. до н. э., через полтора века после Кориолана. В дни величия Рима он был фешенебельным морским курортом для богатых римлян. В Анциуме родился Нерон и построил там великолепную виллу.

Ныне это итальянский город Анцио; название его приобрело печальную известность в годы Второй мировой войны. 22 января 1944 г. именно здесь высадились союзники, создав плацдарм для наступления. Была надежда, что удерживавшие его части вскоре соединятся с другими армиями, продвигавшимися по полуострову на север, но сопротивление немцев оказалось слишком упорным. Кровопролитные бои продолжались четыре месяца, и связь с главными силами союзников защитникам плацдарма удалось установить только 25 мая 1944 г.

«Слышали Тритона…»

Кориолан и его друзья идут к сенату, но их останавливают трибуны и сообщают ошеломляющую новость: плебеи передумали и лишили Кориолана консульства. Трибуны не пытаются смягчить удар и говорят об этом высокомерно, надеясь рассердить Кориолана и еще больше навредить ему.

Так и выходит. Кориолан не пытается уговорить трибунов; наоборот, высказывает все, что о них думает.

В ответ Сициний приказывает Кориолану не приближаться к Капитолию. Кориолан повторяет слова Сициния, высказывая классическое презрение патриция к плебею:

Сказал он «будет!» Слышали Тритона
Рыбешки мелкой? Властно он сказал
Нам слово «будет».

      Акт III, сцена 1, строки 88—90

Тритон — сын бога моря Нептуна (Посейдона), изображавшийся с торсом мужчины и рыбьей нижней половиной тела. Обычно он трубил в большую морскую раковину; по этому сигналу начинался шторм либо устанавливался штиль. Иными словами, он управлял волнами. Насмешка состоит в том, что трибун управляет толпой ничтожеств, а потому считает себя повелителем. Он — Тритон, но правит лишь мелюзгой.

«Гидре дали…»

Затем Кориолан принимается ругать патрициев, обвиняя их в том, что они предоставили плебеям права вместо того, чтобы применить силу. Он говорит:

Сенат почтенный, но недальновидный!
Затем ли вы народной гидре дали
Трубу и голос в этих болтунах…

      Акт III, сцена I, строки 92—93

Гидра — чудовище, убитое Геркулесом при выполнении второго подвига. Ее изображали в виде огромной морской твари с телом собаки и восемью или девятью головами, одна из которых была бессмертной. (Возможно, авторов мифа вдохновило зрелище осьминога с восемью щупальцами.)

Позднее мифотворцы снабдили Гидру пятьюдесятью головами, сотней и даже десятью тысячами. Более того, на месте каждой срубленной головы тут же вырастали две новые. Кроме того, чудовище было настолько ядовитым, что убивало одним только запахом, и т. д.

Но Геркулес с ней справился. Когда он отрубал очередную голову, его помощник прижигал обрубок шеи, не давая расти новым головам. Бессмертную голову он придавил огромным камнем, после чего гидра издохла.

С тех пор словом «гидра» называют что-то многоголовое и то, что способно возродиться после уничтожения. Это любая социальная проблема, которую не удается решить, невзирая на все усилия (впрочем, кажется, в наше время таковы все социальные проблемы).

Кроме того, так можно назвать неорганизованную толпу; Кориолан пользуется данной метафорой именно в этом смысле. Выборы консула были доверены многоголовой толпе.

«Эдилы…»

Кориолан увлекается и входит в раж, несмотря на все попытки Менения и других здравомыслящих патрициев остановить его. Наконец он угрожает силой отобрать у плебса политические права.

Ничего другого трибунам и не требовалось. Кориолан не только потерял последний шанс стать консулом; он совершил государственную измену, призывая силой свергнуть государственный строй. Брут кричит:

Эдилы, эй! Арестовать его!

      Акт III, сцена 1, строки 171—172

Эдилы — официальные представители плебеев; эта должность была введена одновременно с должностью трибунов. У эдилов было множество обязанностей. Они отвечали за порядок на улицах, раздачу зерна и проведение общественных праздников. Здесь они выступают в роли защитников трибунов, имеющих право арестовывать тех, кто угрожает их безопасности.

«К скале Тарпейской…»

Однако подчиняться Кориолан не намерен, да и патриции против его ареста. Эдилы бессильны, но на помощь к трибунам со всех сторон бегут плебеи. Вспыхивает мятеж, и все попытки Менения успокоить людей ни к чему не приводят.

Трибун Сициний пользуется моментом и призывает казнить Кориолана без суда и следствия. Он кричит:

Поэтому хватайте и тащите
Его к скале Тарпейской, чтоб оттуда
Его низвергнуть!

      Акт III, сцена 1, строки 211—213

Тарпейская скала — это утес на Капитолийском холме (см. в гл. 10: «В Капитолий!»). Ее название объясняет позднейшая легенда.

В первые десятилетия своего существования Рим, которым тогда правил его основатель и первый царь Ромул, воевал с соседним племенем сабинян. Сабиняне осадили Капитолийский холм и решили взять его с помощью Тарпеи, дочери полководца, которому была поручена оборона.

Сабиняне сумели убедить Тарпею открыть им ворота, пообещав отдать ей то, что они носят на левой руке. (Девушка была уверена, что речь идет о золотых браслетах.) Ночью она тайно открыла ворота, и первые вошедшие в них сабиняне забросали ее щитами, которые они тоже носили на левой руке. Как большинство людей, они пользовались услугами предателей, но не любили последних. Условия сделки были соблюдены.

По имени первой преступницы, казненной на Капитолии, получило название это место; впоследствии Тарпейскую скалу действительно сделали местом казни. (История совершенно неправдоподобная и явно придуманная с целью объяснить географическое название. Во всяком случае, никаких документальных доказательств этого нет.)

«…Нептуну за трезубец…»

Кориолан, не желающий покорно идти на казнь, вынимает меч. Мятеж разрастается. Когда плебеев удается на время оттеснить, Менений и другие патриции с трудом уговаривают Кориолана уйти: в его присутствии не удается восстановить мир, ибо его язвительность только подливает масла в огонь.

Когда Кориолан уходит, Менений говорит:

Он слишком чист и прям душой для мира:
Что думает, то он и говорит.
Не стал бы льстить Нептуну за трезубец,
Юпитеру — за силу грома. В нем
Что совесть выкует, то речью льется…

      Акт III, сцена 1, строки 254—256

Гром (точнее, «громовые стрелы», или молнии) — главное оружие Юпитера. Трезубец Нептуна — трехконечное копье, которым он (как Тритон раковиной) либо успокаивает волны, либо вызывает шторм. То и другое — атрибуты данных богов; если Кориолан не станет просить богов даже ради обладания громом и трезубцем, то ради консульства он и пальцем не шевельнет.

Неужели Менений действительно верит, что это — признак доблести или глупости? Мы получаем ответ через несколько строк, когда Менений не выдерживает:

Ах, черт возьми! Не мог поговорить
Повежливее с ними!

      Акт III, сцена 1, строки 261—262

Когда возвращаются плебеи, Менению удается отговорить их от намерения немедленно казнить Кориолана. Его будут судить.

«Мне странно только: меня сейчас не одобряет мать…»

Кориолан возвращается домой. Он считает, что поступил правильно, и ни в чем не раскаивается. Если бы ситуация повторилась, он поступил бы так же, несмотря на риск. Заботит его только одно: недовольство матери. Он удивляется:

Мне странно только:
Меня сейчас не одобряет мать,
Которая всегда их [плебеев. — Е.К.] называла
Рабами шерстяными…

      Акт III, сцена 2, строки 7—9

[Выражение «рабами шерстяными» можно понимать двояко: 1) одетыми, в отличие от воинов, в шерстяную одежду; 2) мягкими, податливыми, как шерсть. — Е.К.]

Когда входит мать, он говорит ей по-детски обиженно:

Я о тебе.
Зачем ты хочешь, чтобы стал я мягче?
По-твоему, своей природе должен
Я изменить. Скажи, чтоб я остался
Таким, каким я создан.

      Акт III, сцена 2, строки 13—16

Но Волумния действительно хочет, чтобы он стал мягче. Не потому, что она (впрочем, как и Менений) более либеральна, чем Кориолан, или менее одобряет крутые меры. Все дело в политике. Сначала нужно было любой ценой стать консулом, а потом раздавить плебеев. Она говорит:

Упорная не менее, чем ты,
Я все же подчиняю вспышки гнева
Веленьям разума, что ими правит.

      Акт III, сцена 2, строки 29—31

Менений и другие сенаторы уговаривают Кориолана предстать перед судом, отказаться от своих слов и слегка польстить плебеям. Эта мысль приводит Кориолана в ужас, но тут к просьбам патрициев неожиданно присоединяется мать, абсолютно точно формулируя главный недостаток сына:

Ты слишком непреклонен.

      Акт III, сцена 2, строка 39

Конечно, это ее вина; именно Волумния научила сына относиться к миру как к золотому мотыльку, которого он может разорвать под влиянием бессмысленного каприза.

Теперь мать объясняет Кориолану, что ему следует применить военную хитрость. Необходимо сыграть роль, чтобы обмануть вооруженного врага и заставить город сдаться. Теперь ему предстоит обмануть плебеев. (Ни Волумнии, ни другим патрициям — даже шекспировской публике — не приходит в голову, что это безнравственно.)

Чтобы повлиять на Кориолана, мать без стеснения использует эдипов комплекс, привязывающий к ней:

Прошу еще, мой милый сын, тебя:
Ты говорил, что похвалы мои
В тебя вдохнули воинскую доблесть;
Теперь, чтоб снова я тебя хвалила,
Исполни роль, что внове для тебя.

      Акт III, сцена 2, строки 107—110а

Это действует. Кориолана не волновали ни мысли о собственной безопасности, ни об опасности, грозящей городу, ни уговоры друзей, но стоило попросить матери, как он уступает. Кориолан говорит:

Так, я решился!

      Акт III, сцена 2, строка 110b

Хотя какое-то мгновение Кориолан колеблется даже сейчас. От него хотят слишком многого. Тогда мать вздымает руки вверх и сердито говорит ему: «Делай что хочешь». И Кориолан тут же сдается: боязнь ослушаться матери чересчур велика. Он говорит как маленький мальчик:

Ну, успокойся —
И не брани меня. Сейчас пойду
На Рыночную площадь.

      Акт III, сцена 2, строки 130—132

Но сдержаться во время суда и не дать воли языку он не в силах. Трибунам ничего не стоит вновь довести его до бешенства. Его обвиняют в измене, но приговаривают не к казни на Тарпейской скале, а к пожизненной ссылке. (Это действительно произошло в 491 г. до н. э.)

Решение сугубо политическое: теперь трибуны могут сказать, что Кориолан заслуживал смерти, но они проявили снисходительность, учтя его военные заслуги.

«Отделаться от трибунов»

Кориолан покидает город в удивительно жизнерадостном настроении. Он тверд, решителен, бодр и весело прощается с матерью и друзьями. (Именно так это описано у Плутарха.)

Однако Шекспир вкладывает в его уста многозначительную реплику. Кориолан говорит:

Когда
Я удалюсь, они меня оценят.

      Акт IV, сцена 1, строка 15

Этот оптимизм по меньшей мере странен. На протяжении всей пьесы Кориолан ни разу не выражает доверия к своим согражданам. Фраза звучит так, словно он что-то задумал. Похоже, Кориолан считает, что друзья вернут его даже в том случае, если для этого придется нарушить конституцию.

Это впечатление усиливает следующая сцена, которая, как кажется, никак не связана с сюжетом. Римлянин Никанор и вольск Адриан встречаются где-то между Римом и Анциумом. Их реплики озаглавлены просто как «Римлянин» и «Вольск». Они появляются словно из-под земли с единственной целью: намекнуть на заговор римских патрициев.

Римлянин говорит:

Знать до того раздражена изгнанием доблестного Кориолана, что готова в любую минуту отнять всю власть у народа и навсегда отделаться от трибунов.

Акт IV, сцена 3, строки 21—25

Похоже, что во имя этой цели сенаторы готовы заключить союз со смертельным врагом. Вольск говорит о собственном народе:

…они усердно готовятся к войне, надеясь обрушиться на Рим в разгар этой сумятицы.

Акт IV, сцена 3, строки 17—19

Римлянин отвечает на сообщение о планах вольсков так:

Превосходно; вот от моих вестей они и тронутся в путь…

Акт IV, сцена 3, строки 48—50

«Я ненавижу место, где родился…»

Но в следующей сцене о заговоре нет ни слова. Кориолан прибывает в Анциум и ищет Тулла Авфидия, чтобы сдаться на его милость. Он говорит:

Я ненавижу место, где родился,
А вражий город этот полюбил.
Войду в него. Коль он убьет меня,
Он будет прав; но если кротко примет,
Его земле я окажу услуги.

      Акт IV, сцена 4, строки 23—26

Что случилось? В предыдущей сцене шла речь о заговоре, который помог бы Кориолану вернуться в Рим — в том числе и с помощью вольсков. Однако больше об этом не говорится ни слова. Плутарх же сообщает, что патриции осудили Кориолана, но лишь после того, как изгнанник перешел на сторону вольсков. Что же касается причин перехода Кориолана на сторону врага, то тут Плутарх не оригинален: Кориоланом движет гнев и желание отомстить.

Однако похоже, что Шекспир что-то задумал…

В древних греческих городах-государствах часто возникали конфликты между различными социальными группами, в результате чего изгоняли лидера той или другой стороны. В таких случаях изгнанники обычно примыкали к внешнему врагу и сражались с собственным городом с помощью своих сторонников. В качестве примера можно привести то, что произошло с Алкивиадом (см. в гл. 5: «Надменные Афины в развалины…») через восемьдесят лет после эпохи Кориолана. (Плутарх не случайно ставит Алкивиада в пару с Кориоланом; это означает, что он считал их истории похожими.)

Именно постоянная гражданская война и почти постоянные измены ослабили греков и заставили их практически без боя сдаться сначала македонцам, а затем римлянам.

Но в Риме ничего подобного не было. История республики знает множество междоусобиц, но они всегда прекращались, когда городу угрожали внешние враги. Когда границу переходили чужаки, весь Рим брался за оружие. Так случилось, когда спустя два с половиной века Ганнибал чуть было не разрушил город. Именно это спасло Рим и в конце концов привело его к мировому господству.

Складывается впечатление, что одна сцена здесь пропущена. Возможно, это была сцена в Риме после встречи римлянина и вольска, где сенаторы замышляют измену. Приходит весть о новом вторжении вольсков, после некоторых колебаний Коминий встает и говорит, что оборона города важнее классовых интересов и даже Кориоланом можно пожертвовать ради более великой цели — спасения Рима. После чего заговор проваливается.

«Трусливая бездеятельность знати…»

Это имя только
И остается; прочее пожрал
Жестокий и завистливый народ
При попустительстве трусливой знати,
Которая покинула меня.

      Акт IV, сцена 5, строки 78—80

Известие об этом приводит Кориолана в отчаяние, и он хватается за соломинку. Все его бросили. Именно это заставляет его перейти на сторону вольсков. Плутарх об этом не пишет, он просто повторяет легенду. Лично я считаю, что он мог бы проявить здесь фантазию. Шекспир с самого начала двигался в этом направлении и ни разу не отказался от жестокой сцены.

Только пропущенный эпизод мог бы объяснить, что произошло ранее. Переодетый Кориолан приходит к дому Авфидия, который созвал на пир Вольскую знать, и предстает перед ними просителем. Он говорит Авфидию, что у него нет ничего, кроме имени:

Все остальное пожрано народом,
Чью зависть и жестокость разнуздала
Трусливая бездеятельность знати,
Покинувшей меня…

      Акт IV, сцена 5, строки 78—80 (пер. Ю. Корнеева)

Почему «трусливая знать»? Как они «покинули» его? Только пропущенная сцена могла бы объяснить колоссальную горечь и ненависть Кориолана не только в отношении плебеев, но ко всему городу. В этом настроении он остается до конца пьесы.

Кстати говоря, до сих пор легенда о Кориолане подозрительно напоминала легенду о знаменитом афинянине Фемистокле, который был современником Кориолана (разница лишь в том, что Фемистокл — реальная историческая личность).

Под руководством Фемистокла союз греческих городов во главе с афинянами одержал решающую победу над персами в 480 г. до н. э. (через тринадцать лет после предполагаемого взятия Кориол). Однако после одержанной победы, когда Афинам не угрожала опасность, растущая гордость Фемистокла начала раздражать афинян. Около 472 г. до н. э. он был изгнан из города. Затем обнаружились доказательства его измены, после чего Фемистоклу пришлось бежать в Персию — единственное место, где он мог чувствовать себя в безопасности.

По пути в Персию ему пришлось миновать город, в котором жил его личный враг — Адмет, царь Молоссии. (Впоследствии Молоссия стала более известна как Эпир, а в наше время она называется Алабнией.)

Фемистокл пришел к Адмету переодетым и представился ему беглецом (как Кориолан Авфидию).

Однако после этого пути Фемистокла и Кориолана расходятся. Фемистокл был принят Адметом, после чего проследовал в Персию, где и прожил до конца жизни. Никаких действий против Афин он не предпринимал.

Но Кориолан ищет не убежища, а мести.

«Вступив в союз с Авфидием…»

Авфидий с радостью принимает помощь Кориолана и отдает под его командование половину своего войска. На первый взгляд решение отдать войско своему главному врагу может показаться странным, но, видимо, Авфидий хорошо изучил характер Кориолана. Душа последнего охвачена только гневом. Если этот гнев падет на Рим, пропасть между этим человеком и Римом станет безмерной. Кориолану придется и дальше помогать вольскам, предоставив в их распоряжение свое искусство полководца и знание Рима. А затем, когда Рим будет разбит и стерт с лица земли, можно будет заняться Кориоланом.

Тем временем в Риме на какое-то время воцаряется мир, и трибуны поздравляют себя с тем, что добились столь удачного разрешения конфликта. Однако вскоре приходят тревожные новости. Прибывший гонец сообщает:

Все говорят открыто (правда ль то,
Не знаю я), что будто бы и Марций,
Вступив в союз с Авфидием, ведет
Войска на Рим…

      Акт IV, сцена 6, строки 65—67

Возможно, именно в этом и кроется причина отсутствия важной сцены (Шекспир либо исключил ее, либо не написал вообще). Сначала в Рим должна была поступить весть о наступлении вольсков, затем патриции отказались бы покинуть город, и разгневанный Кориолан был бы вынужден вступить в союз с врагом. Но тогда он просто присоединился бы к армии вольсков на марше.

В данном же случае получается, что вольски выступают в поход только после прихода Кориолана; в результате римляне узнают, что вражескую армию возглавляет изгнанный Кориолан. Проще говоря, пропущенная сцена исключена ради усиления драматизма. Это сразу сделало ненужной сцену встречи римлянина и вольска, а побег Кориолана к вольскам и его гнев на «трусливых патрициев» потеряли мотивировку. Видимо, у Шекспира было два варианта развития сюжета, и он так и не сумел принять четкое решение.

«Трусы знатные…»

Неспособность Шекспира выбрать лучший вариант особенно проявляется в шестой сцене четвертого акта. Сначала патриции радуются скорому приходу Кориолана. Коминий говорит о вольсках:

И они
Идут за ним на все отродье наше
Со смелостью не меньшей, чем мальчишки,
Бегущие за бабочками летом…

      Акт IV, сцена 6, строки 93—95

Видимо, Коминий гордится тем, что Кориолан командует вольсками, но затем вновь возникает сравнение его с мальчишками, убывающими бабочек. Шекспир как бы напоминает нам, что мальчик, воспитанный убийцей бабочек, может кончить тем, что станет разрушать города.

Но поскольку важная сцена пропущена, именно здесь патрициям предстоит преодолеть свои симпатии и решить, что самое главное для них — патриотизм. Однако никому не приходит в голову произнести речь по этому поводу (возможно, все это было в пропущенной сцене и просто не перенесено сюда). О том, что такая речь была произнесена, можно судить по горькой реплике Менения, адресованной трибунам:

Любили мы его, но, как скоты
И трусы знатные, мы уступили
Ватаге вашей…

      Акт IV, сцена 6, строки 122—123

Правда, Менений мог иметь в виду и решение сенаторов об изгнании Кориолана, принятом под нажимом трибунов.

«Надменней стал…»

Однако дела Кориолана совсем не так хороши, как кажется. Характер его не изменился, и он не способен гнуть шею ни перед вольсками, ни перед римлянами. Правда, в данный момент Кориолан возглавляет войско вольсков, так что больше кланяться римлянам ему не придется. Военачальники вольсков ощущают неловкость, да и самому Туллу Авфидию не по себе. Он говорит:

Он и со мной надменней стал
С тех пор, как я обнял его впервые;
Того ль я ждал? Но неизменен он —
Таков уж по природе.

      Акт IV, сцена 7, строки 8—11

Но Кориолан все еще нужен вольскам, потому что Рим может покориться ему без борьбы. Авфидий говорит:

Все города сдаются до осады,
А в Риме знать на стороне его;
Патриции, сенат — ему друзья…

      Акт IV, сцена 7, строки 28—30

Из этого следует, что хотя римские патриции решили сопротивляться, однако кое-кто предпочел свои классовые интересы интересам государства. А тот, кто все же будет оказывать сопротивление, сделает это скрепя сердце.

Но неужели патриции всерьез считают, что вольски для них что-то вроде мальчиков на побегушках и что они помогут им по доброте душевной вернуть былое могущество? История учит, что внешний враг, принявший участие во внутренних междоусобицах, делает это исключительно во имя собственной выгоды. В конце сцены эту мысль высказывает Авфидий, называя отсутствующего Кориолана знакомым личным именем, как слугу или подручного:

О Кай, коль станет Рим твоим,
То сам, несчастный, будешь ты моим.

      Акт IV, сцена 7, строки 56—57

Патриции, решившие драться с Кориоланом, возможно, испытывали абстрактную любовь к родине, однако им следовало понимать, насколько опасно при любых обстоятельствах принимать военную помощь от иностранцев. Этого так и не смогли усвоить древние греки (как и некоторые современные народы).

«Два или три несчастные зерна»

Вскоре римляне узнают самое худшее. Кориолан горит желанием сровнять город с землей. Капитуляция его не удовлетворит; Рим должен быть разрушен. (Это могло бы показаться навязчивой идеей, однако следует учитывать пропущенную, по моему мнению, сцену, в которой патриции сознательно предают Кориолана.)

Коминий, бывший консул и старый соратник Кориолана, едет к нему, но тот встречает его холодно. Коминий напомнил Кориолану о друзьях, оставшихся в городе, но получил ответ, который сейчас повторяет дословно:

Он ответил,
Что некогда ему их отбирать
В гнилой мякинной куче и что глупо
Оставить несожженной эту кучу
Зловонную, чтоб из нее спасти
Два или три несчастные зерна.

      Акт V, сцена 1, строки 24—28

Даже если у Кориолана были для этого все основания, похоже, в тот момент он находился почти в невменяемом состоянии, потому что Менений с горечью говорит:

Два или три зерна! Одно — я сам,
Другие — мать, жена его, ребенок…

      Акт V, сцена 1, строки 28—29

Надежды на то, что обезумевший Кориолан способен следовать доводам разума, почти не остается. Коминий говорит:

Итак, надежды тщетны,
Коль мать его с женой нам не помогут:
Они хотят его молить, я слышал,
Быть милосердным к родине.

      Акт V, сцена 1, строки 70—74

«Жена, и мать, и сын…»

Но даже эта слабая надежда угасает. К Кориолану посылают Менения, но его с позором прогоняют. Кориолан утверждает, что даже самые близкие люди не заставят его изменить решение. Он говорит Менению:

Жена, и мать, и сын — я их не знаю.
Дела мои — на службе у других.

      Акт V, сцена 2, строки 83—84

Неужели Кориолан найдет в себе силы отказать даже матери? Возможно, но только в том случае, если он найдет ей замену. Он так и остался маленьким мальчиком, который нуждается в родительском одобрении. Прогнав Менения, он поворачивается к Авфидию и самодовольно заявляет:

Авфидий, в Риме
Его любил я, но теперь — ты видишь…

      Акт V, сцена 2, строки 93—94

Авфидий видит его насквозь. Вполне серьезно он дает Кориолану то, чего тот так жаждет, и хвалит его:

Да, верен ты себе.

      Акт V, сцена 2, строка 95

«Тогда — поговорим»

Но в этот момент приходят женщины: жена, мать и благородная Валерия. Его сын тоже здесь.

Кориолан преклоняет перед матерью колено, но держится твердо. Он говорит:

Ты мне не предлагай, чтоб распустил
Я воинов своих иль соглашенье
С мастеровыми Рима заключил.
Не говори, что я бесчеловечен.
И голосом холодного рассудка
Моей вражды и гнева не пытайся
Обуздывать.

      Акт V, сцена 3, строки 81—86

Кориолан убежден, что собственная обида ему дороже Рима, и хочет заранее опровергнуть аргументы матери.

Но Волумния в речи, построенной по всем правилам ораторского искусства, доказывает, что Рим для нее дороже и сына, и собственной жизни. Она слишком поздно пытается внушить сыну, что жизнь — это не только ярость и обмен ударами; у нее есть и другие, более кроткие и благородные достоинства.

Иль честно мужу славы
Обиды помнить?

      Акт V, сцена 3, строки 154—155

Когда Кориолан остается непреклонен, она поднимается, намереваясь вернуться в Рим, чтобы умереть, но перед уходом использует свое последнее, самое страшное оружие:

Идемте; этот человек родился
От Вольской матери; его жена,
Должно быть, в Кориолах, и случайно
Наш мальчик на него похож лицом. —
Что ж ты не гонишь нас? Молчать я буду,
Покуда Рим в огне не запылает.
Тогда — поговорим.

      Акт V, сцена 3, строки 81—86

Это чудовищное преуменьшение. Ясно, что, когда город загорится, умирающая мать проклянет сына.

«О мать моя, о мать!»

Этой угрозы Кориолан вынести не может. Утратив присутствие духа, он восклицает:

О мать моя, о мать! Для Рима ты
Счастливую победу одержала;
Но сына ты — поверь мне, о, поверь! —
К опасности великой привела,
Быть может, даже для него смертельной.

      Акт V, сцена 3, строки 185—189

Кориолан отказывается от своего намерения. Он не возглавит поход против Рима и просит Авфидия заключить мир. Авфидий соглашается. Без Кориолана взять город будет трудно. Лучше заключить мир, избавиться от Кориолана, а затем продолжить войну, когда тот уже не сможет ни помочь, ни помешать. В этом не приходится сомневаться: Авфидий говорит в сторону, что рад такому повороту событий. Это поможет ему уничтожить Кориолана.

«Словно статуя Александра»

Менений, вернувшийся в Рим, мрачен. Он говорит встревоженному Сицинию, что если уж сам он оказался бессилен, то Волумния вряд ли чего-то добьется. Старик говорит, что Кориолан превратился в настоящую военную машину:

Он сидит в кресле под балдахином, словно статуя Александра.

Акт V, сцена 4, строки 22—23

Иными словами, Кориолан непреклонен, высокомерен и неподвластен человеческим чувствам, как статуя Александра Великого. Это анахронизм, потому что Александр жил через полтора века после Кориолана: он умер в 323 г. до н. э.

Но в эту минуту приходит известие о том, что войско Кориолана отступает от городских стен. Римляне сходят с ума от радости и бросаются к воротам встречать Волумнию.

«Заплаканный мальчишка»

Армия вольсков возвращается в Кориолы, а Авфидий готов избавиться от злого духа, которого он так охотно приютил; игра стоила бы свеч, если бы этот дух помог им разрушить Рим. Но этого не случилось, и Авфидий горестно замечает:

Он проплакал
Победы ваши; мог он только хныкать
При виде слез кормилицы своей…

      Акт V, сцена 6, строки 97—98

Ошеломленный Кориолан взывает к богу войны Марсу, но Авфидий с презрением отвечает ему:

Тебе ль к нему взывать,
Заплаканный мальчишка!

      Акт V, сцена 6, строка 101

В первый раз Кориолана во всеуслышание называют настоящим именем. Он действительно мальчишка: капризный, гоняющийся за бабочками маменькин сынок, повзрослевший только внешне, совершавший все свои воинские подвиги только для того, чтобы заслужить аплодисменты матери, и сломавшийся, когда мать пожурила его: «Плохой мальчик!»

Кориолан не может вынести насмешек Авфидия, так как в глубине души понимает, что тот прав, но не позволяет себе осознать это. Он повторяет слово, сказанное Авфидием, и кричит:

«Мальчишка»! Ах ты, лживая собака!
Когда правдивы летописи ваши,
То там найдете вы, что это я,
Я, как орел, влетевший в голубятню,
Загнал дружины ваши в Кориолы.
«Мальчишка»!

      Акт V, сцена б, строки 113—117

[В оригинале последняя строка звучит иначе: «Я сделал это в одиночку. «Мальчишка»! — Е.К.]

Напоследок Кориолан хвастается тем, что он один ворвался в город и сражался там с врагами. И в начале, и в конце жизни он одинок в этом мире, есть только он со своей матерью. Значит ли это быть мальчишкой? — спрашивает он. Конечно, значит. Мальчишеская бравада не перестает быть бравадой даже в том случае, если она имеет успех.

Гнев и бестактность Кориолана вновь оборачиваются против него. Его пронзает множество мечей, заранее приготовленных Авфидием для этой цели.

Вольские вельможи отходят от трупа. Они жалеют о своем внезапном порыве, заставившем убить человека без суда и следствия, но один из них говорит о Кориолане:

Был строптив
Кай Марций, и чрез это часть вины
С Авфидия снимается. Быть может,
Все это к лучшему произошло.

      Акт V, сцена 6, строки 145—147

Шекспир заканчивает пьесу самоуничтожением ее главного героя.

Плутарх добавляет к повествованию еще несколько слов. Кориолана похоронили с почетом, городские власти Рима оказали Волумнии большую милость, позволив ей носить траур по изменнику сыну все десять месяцев, как того требовал тогдашний обычай.

А по прошествии какого-то времени Тулл Авфидий погиб в бою с римлянами. Мощь Рима росла, мощь вольсков иссякала, и в конце концов остался только Рим, Рим, Рим, который правил сначала Лациумом, потом всей Италией, а затем и всем Средиземноморьем.

Примечания

1. Перевод С. Маркиша.

 

 

Глава 11. «Юлий Цезарь»

Первая пьеса, написанная на сюжет из Плутарха (см. с. 233), относится к эпохе, наступившей через четыре с половиной века после Кориолана. Рим пережил осаду галлов и опустошительную войну с Ганнибалом Карфагенским. Его владения протянулись на запад и восток по берегам Средиземного моря, и теперь все Средиземноморье принадлежало либо Риму, либо царям, являвшимся его марионетками.

Но беды грозили Риму изнутри. Рим подчинил себе все обозримое. Завоевывать новые земли было невозможно и оставалось невозможным еще несколько веков. Однако теперь в империи началась внутренняя борьба. Около полувека тянулась непрерывная череда конфликтов между полководцами, боровшимися за власть; и пьеса начинается с кажущегося разрешения такого конфликта.

Победителем оказался величайший римлянин всех времен — Юлий Цезарь (100 (102?) — 44 до н. э.).

«Расходитесь по домам…»

События первой сцены, разворачивающейся на улицах Рима, относятся к октябрю 45 г. до н. э. Цезарь вернулся из Испании, наголову разбив последние армии, выступавшие на стороне его соперников.

Теперь он стал безраздельным хозяином Римской империи, раскинувшейся из конца в конец Средиземного моря. Похоже, что под руководством великого Юлия Рим ждет долгий период мира и благоденствия.

Далеко не все в Риме довольны таким поворотом событий. Тех, кто выражал недовольство Цезарем и его политикой, можно было принудить к молчанию, но не к одобрению; впрочем, молчали тоже не все.

Цезарь выступал за решительную и кардинальную реформу политической системы Римской республики, которая за последний век пришла в упадок и прогнила насквозь. Плебеи в основном поддерживали политику Цезаря, а сенаторы и аристократические роды в основном осуждали ее.

Однако в первой сцене Шекспир изображает врагами Цезаря не аристократов, а двух народных трибунов — Флавия и Марулла. Это странно, потому что должность трибуна первоначально была создана для того, чтобы защищать права плебеев от посягательств аристократов (именно эта проблема лежит в основе сюжета «Кориолана»). Следовало ожидать, что трибуны станут поддерживать Цезаря, а не противодействовать ему.

Дело в том, что эпизод с трибунами, заимствованный Шекспиром у Плутарха, на самом деле произошел значительно позже; во времена самого Плутарха (ок. 45 — ок. 127 н. э.) он выглядел бы более правдоподобно.

У Шекспира трибуны разгоняют народ, высыпавший на улицы, чтобы приветствовать вернувшегося на родину Цезаря. Один из них, Флавий, восклицает:

Прочь! Расходитесь по домам, лентяи.

      Акт I, сцена 1, строка 1 (перевод Мих. Зенкевича)

«…Порадоваться его триумфу!»

Один из горожан, сапожник, объясняет трибуну:

В самом деле, сударь, мы устроили себе праздник, чтобы посмотреть на Цезаря и порадоваться его триумфу!

Акт I, сцена 1, строки 33—34

Триумф — древний обычай, позаимствованный римлянами у соседей — этрусков, живших намного раньше. Полководец, одержавший победу, торжественно въезжал в город; перед ним шли официальные лица, а за ним — армия и пленники. По украшенным улицам между рядов восторженных зрителей процессия двигалась к Капитолию, где проводили религиозные церемонии. (В целом это было похоже на современные демонстрации, проходящие в Нью-Йорке по Пятой авеню.)

День объявлялся праздничным, с выпивкой и угощением за счет властей, так что горожане наслаждались и победой, и развлечением. Для полководца же это была высочайшая из возможных почестей.

В 46 г. до н. э., за год до событий пьесы, Цезарь вернулся в Рим после девяти лет войны в Галлии и трех лет гражданской войны в Греции, Египте, Малой Азии и Африке. Тогда он побил все официальные рекорды, отпраздновав один за другим четыре триумфа, посвященные победам над четырьмя покоренными народами. Это были галлы, египтяне, понтийцы в Малой Азии и нумидийцы в Африке.

Затем Цезарь отправился в Испанию для последней победоносной битвы и теперь вернулся к своему последнему триумфу.

«Каких заложников…»

Ответ сапожника только усиливает досаду Марулла, он кричит:

Порадоваться? А каким победам?
Каких заложников привел он в Рим,
Чтоб свой триумф их шествием украсить?

      Акт I, сцена 1, строки 35—37

Тут Марулл прав. Цель триумфа — празднование победы римлян над внешним врагом, то есть иностранцами. Но гражданские войны нельзя было считать настоящим завоеванием; римляне сражались с римлянами, при этом победа уравновешивалась поражением, так что никакого триумфа не могло быть.

Во время гражданской войны Цезарь побеждал армии, во главе которых стояли римские полководцы, поэтому он был осторожен и не отмечал такие победы триумфами. Он привозил из походов только пленных иностранцев — даже если это были союзники Рима, которые сражались против него (например, нумидийцы), и римские солдаты, выступавшие против него, которые потерпели поражение.

Однако в последней испанской битве иностранцев не было вовсе. Цезарь воевал только с римлянами, и если бы триумф состоялся, то это был бы триумф в честь победы римлян над римлянами. Настоящего «завоевания» не было, настоящих «заложников» тоже, так о каком триумфе могла идти речь?

«Забыли вы Помпея?»

Трибуны развивают свою мысль. Марулл говорит:

Забыли вы Помпея? Сколько раз
Взбирались вы на стены и бойницы,
На башни, окна, дымовые трубы,
С детьми в руках и терпеливо ждали
По целым дням, чтоб видеть, как проедет
По римским улицам Помпей великий.

      Акт I, сцена 1, строки 40—45

Гней Помпей (известный под именем Помпея Великого) родился в 106 г. до н. э. и уже в молодости прославился как полководец — во многом благодаря таланту оказываться в нужное время в нужном месте. Он одержал громкие победы в Испании: например, в 77 г. до н. э. над мятежным римским полководцем, которого убили в самый ответственный момент.

За эти первые победы Помпей получил право прибавить титул Magnus (Великий) к своему имени; именно поэтому трибуны говорят о нем как о «великом Помпее».

Но в 67 г. до н. э. Помпей действительно совершил нечто удивительное. К тому времени пираты превратились в настоящий бич для всего Средиземноморья. Они ускользали от римского флота и делали невозможной торговлю. Борьбу с ними поручили Помпею. Его на три года отправили обеспечивать оборону всего побережья Средиземного моря (на расстоянии 50 миль от берега), но он сумел уничтожить пиратов и очистить от них море за три месяца!

Тогда Помпея отправили командовать римскими легионами в Малой Азии. И здесь ему снова неслыханно повезло. Предыдущий римский полководец, талантливый, но непопулярный, почти закончил поход, когда его солдаты восстали. Помпей прибыл, добил остатки врагов, и вся слава досталась ему.

В 61 г. до н. э. в возрасте сорока пяти лет он вернулся в Рим и был встречен триумфом, равного которому Рим тогда не знал. Возможно, именно об этом триумфе говорят трибуны, вспоминая, как народ стремился увидеть великого Помпея.

Помпей не принадлежал к знатному роду и должен был гордиться тем, что сенаторы приняли его как равного. Сенаторы по собственному опыту знали, что знаменитый полководец неаристократического происхождения может оказаться опасным, и зорко следили за ним.

Но Помпей сделал все, чтобы заслужить одобрение сенаторов. С победой вернувшись в Италию в 61 г. до н. э., он распустил армию и остался жить в Риме как простой гражданин. Это стоило ему полной потери влияния. Ему даже не удалось убедить сенат наградить верных ему солдат.

В результате Помпею пришлось искать помощи. Он заключил союз с самым богатым человеком в Риме — Марком Лицинием Крассом и искусным оратором и политиком Юлием Цезарем. В ту пору Цезарь был обедневшим аристократом (тем не менее противостоявшим сенату) и состоял на службе у Красса.

В 60 г. до н. э. эти трое создали так называемый Первый триумвират (латинское слово triumvir означает «три человека») и стали править Римом.

Эта троица воспользовалась своей властью, чтобы разделить страну на провинции и управлять ими. Цезарь, родившийся в 100 г. до н. э., самый способный из троих, получил власть над частью Галлии, находившейся в зависимости от Рима (в нее входили современная Северная Италия и Южная Франция). Он воспользовался этой территорией как базой для завоевания всей Галлии. Одержав первые победы в сорок четыре года, Цезарь поразил всех, ибо оказался гениальным полководцем.

Помпею досталась Испания, но он оставался в Риме, поручив управление провинцией своим помощникам. Внезапная слава Цезаря как полководца не вызывала у него восторга. Что же касается Красса, то он из зависти повел армию на восток воевать с парфянами (захватившими территорию, которая некогда была восточной частью Персидской империи). В 53 г. до н. э. Красс был наголову разгромлен парфянами в битве при Каррах и погиб сам в этом сражении.

В результате Помпей и Цезарь остались вдвоем, лишившись третьего члена союза, который мог бы играть роль посредника.

К тому времени консервативно настроенные сенаторы, напуганные успехом Цезаря и считавшие Помпея менее опасным, решительно заняли сторону последнего.

Помпей, польщенный вниманием аристократов, отдалился от своего бывшего союзника и в конце концов открыто выступил против него. Когда истек срок полномочий Цезаря как наместника Галлии, сенат, опираясь на поддержку Помпея, дерзко приказал Цезарю, оставив своих солдат, немедленно вернуться в Рим. Чтобы закрепить свое требование, сенат подготовил указ, согласно которому римский полководец, приведший в Италию армию из провинции, считался государственным изменником.

Однако Цезарь знал, что если он приедет в Рим без армии, то, вероятно, его немедленно арестуют под любым предлогом и, скорее всего, казнят.

Ненадолго задержавшись на Рубиконе (крошечной речушке, по римским понятиям служившей северной границей Италии), он принял решение. 10 января 49 г. до н. э. Цезарь перешел Рубикон с легионом солдат, и гражданская война началась.

Помпей с удивлением обнаружил, что Цезарь обладает куда большей популярностью и солдаты охотнее идут под знамена Цезаря, а не к нему. Помпей был вынужден бежать в Грецию; большинство сенаторов сделало то же самое. Цезарь преследовал его, и 29 июня 48 г. до н. э. в битве при Фарсалии армия Цезаря разгромила Помпея.

Помпей с горсткой солдат снова бежал, на этот раз в Египет, который еще сохранял независимость от Рима. Однако египетские правители боялись вызвать неудовольствие Цезаря, который зарекомендовал себя успешным полководцем. Поэтому они убили Помпея, едва тот ступил на египетскую землю.

Цезарь все же прибыл в Египет и прожил там некоторое время. Там он и встретил очаровательную юную царицу Клеопатру.

Затем Цезарь отправился в Малую Азию, а оттуда в Африку, чтобы сразиться с легионами, собранными союзниками покойного Помпея и поддерживавших его сенаторов. И лишь затем Цезарь вернулся в Рим для своего четверного триумфа.

«…В крови Помпея?»

Во время четверного триумфа Цезарь ни словом не обмолвился о своей победе над Помпеем. Это был продуманный политический шаг. Он даровал прощение сторонникам Помпея и сделал все, чтобы не бередить их раны. Он стремился объединить Рим и полностью прекратить междоусобицы, приведшие к гражданской войне.

Тем не менее трибуны, разгоняющие толпу, напоминают собравшимся о Помпее, и Марулл укоризненно обращается к ним:

И вот вы платье лучшее надели?
И вот себе устроили вы праздник?
И вот готовитесь устлать цветами
Путь триумфатора в крови Помпея?

      Акт I, сцена 1, строки 51—54

Можно подумать, что выражение «кровь Помпея» относится к побежденному и убитому великому полководцу, но на самом деле речь идет о родственниках Помпея.

У Помпея было два сына, старшего звали так же, как отца: Гней Помпей Великий. Чтобы не путать их, мы будем называть сына Гнеем Помпеем, а отца — просто Помпеем.

После гибели Помпея сенаторы оказывали поддержку его сыну. У Гнея Помпея был флот, который он увел в Африку (в те области, где находится современное государство Тунис); там он соединился с крупнейшей из последних армий, поддерживавших сенаторов. Когда Цезарь разбил ее в 47 г. до н. э., Гней Помпей бежал в Испанию.

После четверного триумфа Цезарю противостояла только Испания. Цезарь привел туда свои легионы, и в марте 45 г. до н. э. состоялась битва при Мунде (южная Испания).

Армия, поддерживавшая сенат, дралась блестяще и заставила отступить легионы Цезаря. В какую-то минуту Цезарю, должно быть, показалось, что годы неизменных побед рассыплются в прах после одного проигранного сражения (как случилось с Ганнибалом Карфагенским полтора века назад). Отчаяние было так велико, что Цезарь, схватив щит и меч, сам бросился в атаку (к тому времени ему было пятьдесят пять лет), крикнув отступавшим солдатам: «Неужели вы позволите, чтобы вашего полководца взял в плен враг?»

Воодушевившись, отступающие легионы рванулись вперед и победили. Последняя армия сената была наголову разгромлена. Гней Помпей бежал с поля боя, но его настигли, схватили и убили. (Младший сын Помпея выжил и сыграл роль в событиях, разыгравшихся шесть лет спустя и описанных в следующей пьесе Шекспира «Антоний и Клеопатра».)

Сейчас вернувшийся из Испании Цезарь празднует победу над Гнеем Помпеем Младшим. Именно так следует понимать выражение «путь триумфатора в крови Помпея».

«Праздник Луперкалий»

Толпа рассеивается, и пристыженные горожане расходятся по домам, покидая сцену. Флавий предлагает снять украшения, развешанные в честь триумфа. Марулл медлит, так как подобные действия могут быть сочтены святотатством. Он спрашивает:

Но можно ль делать это?
У нас сегодня праздник Луперкалий.

      Акт I, сцена 1, строки 69 — 70

Луперкалий — древний ритуал плодородия, происхождение которого теряется в веках, возможно предшествовавших цивилизации. Он включал жертвоприношение коз, которые всегда славились похотливостью и плодовитостью. (Именно отсюда пошло выражение «козел отпущения».)

Жрецы, проводившие обряд, вырезали у священных животных полоски кожи и бегом обносили их вокруг Палатинского холма, хлеща ими всех встречных. Видимо, каждый, кто получал удар, мог иметь потомство, потому что все бездетные женщины специально приходили к холму.

Праздник Луперкалий проходил ежегодно 15 февраля, поэтому последний триумф Цезаря не имеет к нему отношения (по ходу пьесы выясняется, что праздник состоялся на четыре месяца позже).

Как обычно, в пьесах Шекспира время сжимается (такое сжатие не только необходимо по театральным соображениям, но и имеет самостоятельную драматургическую ценность); таким образом, между разгоном горожан и следующим диалогом трибунов проходит четыре месяца. Больше о триумфе не говорится ни слова.

Судя по первой сцене, можно подумать, что триумф почему-то отменили и он не состоялся. Конечно, это не так. Главная задача данной сцены — показать, что у Цезаря есть противники.

«И в страхе рабском…»

Флавий не обращает внимания на возможность обвинения в святотатстве. Намного важнее сопротивляться притязаниям Цезаря. Он говорит:

Из крыльев Цезаря пощиплем перья,
Чтоб не взлетел он выше всех других;
А иначе он воспарит высоко
И в страхе рабском будет нас держать.

      Акт I, сцена 1, строки 75—78

В отличие от нынешнего времени политическая борьба в эпоху Цезаря не включала борьбу за гражданские свободы. С одной стороны, существовала власть сената, когда-то почитаемая, а ныне продажная и отмирающая. С другой стороны — Юлий Цезарь, стремившийся к личной диктатуре, был намерен провести кардинальную реформу управления и централизовать власть.

Независимо от формы правления, свободы для простого народа не было нигде, в том числе и в Риме. Однако при Цезаре власть стала бы более эффективной, а страна — более процветающей. Это подтверждает следующий факт: когда наследник и преемник Цезаря создал правительство цезарианского типа, Рим два века не вел войн и жил припеваючи.

Тогда у римских авторов появилось время поразмыслить и с тоской вспомнить события нескольких десятилетий, предшествовавших возникновению империи, бурную политическую жизнь и столкновение интересов выдающихся личностей. Этим авторам казалось, что они и их патроны сенаторы жили в золотой клетке (действительно, сенаторам сильно доставалось, когда недоверчивые императоры подозревали их в очередном заговоре). Именно тогда возникла мода вспоминать дни Римской республики с ностальгической тоской.

Позже сенаторов эпохи Цезаря стали называть республиканцами и считать их борцами за свободу. Их идеализировали, и в таком виде они дошли не только до эпохи Шекспира, но и до нашего времени. Однако строить иллюзии не стоит. В понимании сенаторов «свобода» была свободой для небольшой группы продажных аристократов, беззастенчиво грабивших государство.

«Кальпурния!»

Действие перемещается в другую часть Рима. Цезарь и сопровождающие его лица идут на праздник Луперкалий. Первая реплика Цезаря в пьесе адресована жене:

Кальпурния!

      Акт I, сцена 2, строка 1

Жен у Цезаря было три. На первой он женился в 83 г. до н. э., когда ему не было и семнадцати лет. Его жена была дочерью радикального политика, выступавшего против сената; возможно, именно благодаря этому браку у Цезаря появилось отрицательное отношение к республиканской власти. Когда победу в сенате одержали консерваторы, устроившие кровавую баню своим противникам, тесть Цезаря был убит, а самому Цезарю велели развестись с женой. Как ни удивительно, он отказался! Это могло обойтись ему очень дорого; жизнь молодому человеку спасли лишь аристократические связи.

Первая жена Цезаря умерла в 67 г. до н. э., и он вступил в политически выгодный второй брак, женившись на Помпее, дочери Помпея Великого, который тогда находился в зените славы.

В 62 г. до н. э. некий молодой повеса по имени Публий Клодий (прозванный Пульхер, то есть «красавчик») позволил себе дерзкую, но очень неудачную шутку. Он надел женское платье и пробрался в дом Цезаря, где в тот момент проходила религиозная церемония, на которой могли присутствовать лишь женщины.

Его разоблачили, после чего разыгрался громкий скандал. Поползли слухи, что юноше удалось пробраться в дом только потому (иначе это было бы невозможно), что юноша являлся любовником Помпеи. Почти наверняка Помпея была не виновата, но Цезарь немедленно развелся с ней, произнеся знаменитую фразу: «Жена Цезаря должна быть вне подозрений». Возможно, он просто устал от Помпеи и воспользовался благовидным предлогом для развода.

После создания триумвирата с Помпеем и Крассом Цезарь женился в третий, и последний, раз. Кальпурния была дочерью одного из друзей Помпея, так что и этот брак был в каком-то смысле политическим.

«На пути его»

Цезарь отдает Кальпурнии простой приказ:

Когда начнет Антоний бег священный,
Встань прямо на пути его.

      Акт I, сцена 2, строки 3—4

Похоже, что Антоний — один из тех, кто будет бежать на Луперкалиях с бичами из козьей шкуры. Поскольку у Кальпурнии нет детей, а Цезарь хотел бы иметь наследника, ей полезно получить удар.

Упоминаемый здесь Антоний вошел в историю как Марк Антоний. Он родился в 83 г. до н. э.; следовательно, в данный момент ему тридцать восемь лет. Антоний, приходившийся Цезарю родственником со стороны матери, присоединился к полководцу, когда тот находился в Галлии, и с тех пор оставался его преданным сторонником.

Марк Антоний стал трибуном в 49 г. до н. э., когда Помпей и сенат пытались заставить Цезаря вернуться в Италию без армии. Марк Антоний и второй трибун делали все возможное, чтобы помешать сенату, а затем бежали к Цезарю, заявив, что опасаются за свою жизнь. Хотя трибунов никто не тронул и им ничто не угрожало, Цезарь получил удобный предлог, и его армия перешла Рубикон.

Пока Цезарь вел гражданскую войну в Греции и Египте, Марк Антоний держал оборону в Риме, однако делал это не слишком успешно. Тем не менее Цезарь продолжал ценить его за абсолютную преданность, и они оставались вместе до самого конца.

«…Ид мартовских»

Тут кто-то окликает Цезаря по имени. Это прорицатель — человек, который предвидит будущее. На этот раз его предсказание недвусмысленно:

Остерегись ид мартовских.

      Акт I, сцена 2, строка 18

Чтобы понять, что такое иды, нужно вспомнить римский календарь, с современной точки зрения чрезвычайно неудобный.

В каждом римском месяце были три ключевые даты; и другие дни определяли как «бывшие за столько-то дней до ключевой даты». Однако сами ключевые даты тоже не имели постоянного места; оно в каждом месяце было разным.

Первый день любого месяца назывался календами данного месяца.

Вскоре после календ наступали ноны. Ноны приходились на пятый день в январе, феврале, апреле, июне, августе, сентябре, ноябре и декабре, а в марте, мае, июле и октябре — на седьмой.

Слово «ноны» означает девять, потому что от них до третьей ключевой даты — ид — проходит девять дней (считая день самих ид). Таким образом, иды в марте, мае, июле и октябре приходятся на пятнадцатый, а в остальные месяцы — на тринадцатый день.

Из сказанного следует, что Мартовскими идами мы сегодня назвали бы 15 марта. Однако праздник Луперкалий, отмечаемый 15 февраля, происходит не в Февральские иды, так как в данном месяце иды приходятся на 13 февраля.

«Я не любитель игр…»

Однако Цезарь не обращает никакого внимания на мистическое предупреждение и идет на праздник. Сцену с прорицателем Шекспир не придумал, а заимствовал у Плутарха.

Конечно, это не означает, что подобное было в действительности. Случившееся в Мартовские иды было так драматично и настолько изменило ход истории, что впоследствии возникло множество легенд о предшествовавших этому событию предсказаниях и сверхъестественных явлениях. Эпизод с предсказателем — лишь наиболее сценичный и драматичный из них.

После ухода Цезаря и его свиты на сцене остаются двое: Брут и Кассий. Кассий спрашивает, пойдет ли на праздник Брут. Брут отвечает, что не пойдет, потому что

Я не любитель игр, и нет во мне
Той живости, как у Антония.

      Акт I, сцена 2, строки 28—29

Да, он не любитель игр — иными словами, не отличается веселостью и легкомыслием. Римлян почему-то вообще изображают в литературе людьми мрачными, напыщенными, самодовольными, то и дело произносящими громкие фразы. Именно таков Брут в пьесе Шекспира.

Этот Марк Юний Брут родился в 85 г. до н. э.; в данный момент ему сорок лет.

Идеальным республиканцем Брута сделали историки более позднего времени, однако в реальной жизни он был далеко не идеален.

Начнем с того, что он приходился племянником Катону, одному из наиболее ожесточенных и непримиримых врагов Цезаря. Поэтому вовсе не удивительно, что и сам Брут был врагом Цезаря. Действительно, в Греции он сражался на стороне Помпея, а после его разгрома попал в плен.

Однако Цезарь, последовательно проявлявший в своей политике терпимость к врагам, видимо, считал, что так он превратит их в друзей и залечит раны, нанесенные гражданской войной. Поэтому Брута простили и выпустили на свободу.

Казалось, в отношении Брута политика Цезаря оказалась успешной, потому что, судя по его поведению, он отрекся от Помпеи и превратился в искреннего цезарианца. Когда Цезарь отправился в Африку добивать армии сената, одним из главных вождей которых был дядя Брута Катон, Брут продолжал оставаться одним из приближенных Цезаря и преданно служил ему в провинции Цизальпинская Галлия (ныне Северная Италия).

Но позже он снова покинул Цезаря, теперь уже раз и навсегда. Благодаря позднейшей идеализации создалось впечатление, будто Брут действовал, руководствуясь своими принципами и убеждениями, однако, зная, как развивалась его карьера до времени, описанного в «Юлии Цезаре», понимаешь, что он был всего-навсего самовлюбленным отступником.

Кассий

Брут не хочет, чтобы его «нелюбовь к играм» помешала Кассию получить удовольствие. Он говорит:

Но не хочу мешать твоим желаньям
И ухожу.

      Акт I, сцена 2, строки 30—31

Кассий, полное имя которого Гай (или Кай) Кассий Лонгин, опытный солдат. Во время парфянского похода Красса он был ближайшим помощником последнего. После оглушительного разгрома (объяснявшегося главным образом бездарностью Красса как полководца), когда погибла практически вся римская армия, Кассий принял командование и сумел вернуть на родину остатки легионов.

Сначала Кассий тоже был сторонником Помпея, однако после поражения Помпея Кассий проявил переоценку ситуации. Он не был взят в плен, но понял, что победу одержит Цезарь, а потому решил перейти на сторону сильнейшего. Он последовал за Цезарем в Малую Азию и сдался на милость победителя. Цезарь простил Кассия и взял его на службу.

Кассий был женат на сестре Брута и, следовательно, приходился ему зятем.

«Доблесть скрытую свою…»

Брут готов уйти, но Кассий мягко удерживает его. У него свои планы на Брута; и, чтобы добиться своего, Кассий начинает соблазнять его, прибегнув к лести. По его словам, Брут слишком скромен и недооценивает себя:

И сожаления достойно, Брут,
Что не имеешь ты зеркал, в которых
Ты мог бы доблесть скрытую свою
И тень свою увидеть.

      Акт I, сцена 2, строки 35—38

Идеализация Брута настолько общепризнана, что большинству читавших или видевших пьесу кажется, будто Брут представлен в ней героем; действительно, «Юлия Цезаря» часто ставят подобным образом. Однако, если вчитаться в текст, становится ясно, что Шекспир не испытывает к Бруту симпатии и изображает его достойным скорее презрения, а не восхищения.

Кассий сетует на скромность Брута, но в Бруте, изображенном Шекспиром, нет и намека на скромность. Он всегда с удовольствием выслушивает лесть и часто превозносит свои заслуги. Кассий вовсе не считает Брута скромным и весь остаток сцены пытается заручиться поддержкой зятя, играя на его тщеславии.

«Избрал его в цари»

Поток лести Кассия прерывают крики, доносящиеся издалека. Брут восклицает:

Что там за крик? Боюсь я, что народ
Избрал его в цари.

      Акт I, сцена 2, строки 79—80

Слово «царь» неизменно пугало римлян, заставляя их вспоминать времена далеких предков и ненавистного Тарквиния. Легенда о Тарквиний была известна каждому римскому мальчишке так же, как американскому школьнику известна легенда о Георге III; упоминание о том и другом тут же пробуждало республиканские чувства.

Кроме того, не следует забывать, что два века, предшествовавшие правлению Юлия Цезаря, Рим почти постоянно воевал с разными эллинистическими государствами Восточного Средиземноморья, которые возглавляли цари. Цари были врагами, и поэтому их ненавидели; римские республиканцы всегда наголову разбивали царей, поэтому институт монархии окутывала аура поражений.

Таким образом, перед Цезарем, получившим власть над Римом, вставала дилемма. Он должен был реформировать управление, переживавшее застой и ставшее недееспособным, но сделать это простыми законодательными средствами было нельзя. Законы утверждал сенат, а сенат был настроен враждебно и ставил ему палки в колеса. Следовательно, Цезарь должен был стать диктатором и сам издавать указы.

Римская правительственная система предусматривала случаи, когда при определенных условиях позволялось управлять с помощью указов. Разрешалось избрать официальное лицо, которое обладало правом шесть месяцев управлять государством с помощью указов. Такое лицо называли диктатором (от латинского слова, означающего dico («говорить»), потому что все сказанное диктатором без проволочек становилось законом). Самым знаменитым и легендарным из ранних диктаторов был Цинциннат, который на несколько дней принял эти полномочия в 458 г. до н. э. ввиду крайней необходимости.

Позже этот способ правления применялся более широко. В 81 г. до н. э. римский полководец Луций Корнелий Сулла объявил себя диктатором и оставался им в течение двух лет. Это было сделано при попустительстве сената, который благоволил к Сулле.

Цезарь воспользовался этим прецедентом, но обратил его уже против сената. Он захватил власть во время гражданской войны, а во время четверного триумфа объявил себя диктатором на десять лет. После испанского триумфа, которым начинается пьеса, он стал пожизненным диктатором.

Цезарь использовал свое диктаторство для реализации программы реформ. Он пытался реформировать сенат, вырвав из его рук нескольких олигархов, которые монополизировали власть, и обеспечить туда приток членов знатных родов из провинций. Был расширен список лиц, имевших право на римское гражданство, пересмотрен процесс сбора налогов, перестроены города, улучшена торговля, приняты законы, укреплявшие моральное единство общества, и календарь, практически не отличающийся от нынешнего. Цезарь даже основал первую публичную библиотеку.

Однако поста пожизненного диктатора Цезарю было недостаточно. После его смерти снова началась бы борьба за власть и все реформы были бы уничтожены. Смерть диктатора была выгодна противникам Цезаря и подвигла их на его убийство. Но если бы Цезарь стал царем, после его смерти власть перешла бы к его ближайшему наследнику, так что убивать царя было бы бессмысленно.

Консервативные сенаторы, ненавидевшие Цезаря и его реформы, приписывали ему (возможно, не без оснований) желание стать царем. В их руках это обвинение становилось грозным оружием. Консерваторы подчеркивали стремление Цезаря к царской власти, надеясь, что ненавистное слово оттолкнет от него народ.

С другой стороны, консерваторы боялись, что популярность проводимых Цезарем реформ может пересилить страх перед словом «царь» и что обожающий Цезаря плебс может воспользоваться каким-нибудь праздником (вроде тех же Луперкалий) и предложить ему царский титул, и сенат, хоть и против воли, будет вынужден подчиниться. И если это свершится, надеяться на прекращение реформ будет слишком поздно.

Именно этого и испугался Брут, услышав крики.

«Из волн ревущих Тибра…»

Страх Брута при мысли, что Цезарь может стать царем, подстегивает Кассия. Он играет на этой боязни, доказывая, что недостойно поклоняться простому смертному, притом далеко не самому лучшему. В качестве доказательства Кассий приводит историю о соревновании между ним и Цезарем.

В один холодный день Цезарь якобы предложил Кассию переплыть наперегонки реку, но устал первым и стал звать на помощь. Кассий говорит:

Как славный предок наш Эней из Трои
Анхиза вынес на своих плечах,
Так вынес я из волн ревущих Тибра
Измученного Цезаря…

      Акт I, сцена 2, строки 112—115

Длина Тибра составляет 252 мили (403 км); по протяженности это вторая река в Италии. Великие столицы часто располагаются на берегах и более коротких рек (например, Темзы, Сены или Шпрее), но Рим расположен в 20 милях (32 км) от устья реки; в этом месте Тибр неширок, поэтому ни о каких «ревущих волнах» не может быть и речи.

Здесь Шекспир снова упоминает об Энее как о предке римлян (см. в гл. 2: «Крепчайшим луком Купидона…»).

«Как Колосс…»

Кассий строит свою речь очень искусно: он не обвиняет Цезаря в тирании и жестокости и не чернит его реформы.

Он говорит только о физической слабости и пошатнувшемся здоровье Цезаря, стремясь убедить Брута в неполноценности диктатора и надеясь, что непомерное тщеславие помешает Бруту подчиняться такому властителю.

Кассий умудряется так описать величие Цезаря и ничтожность Брута, что Брут теряет самообладание. Кассий говорит:

Он, человек, шагнул над тесным миром,
Возвысясь, как Колосс; а мы, людишки,
Снуем у ног его и смотрим — где бы
Найти себе бесславную могилу.

      Акт I, сцена 2, строки 135—138

Колосс — статуя бога солнца, воздвигнутая на острове Родос в 280 г. до н. э. в ознаменование успешной защиты острова, осажденного македонским полководцем Деметрием. Почему гигантскую статую назвали колоссом, неизвестно, однако это изображение Гелиоса, самая большая статуя в греко-римском мире, имевшая высоту 105 футов (32 м), получило название Колосса Родосского и считалось в древности одним из семи чудес света.

Однако статуя недолго радовала глаз тех, кто считал главным достоинством скульптуры ее размеры. В 224 г. до н. э. она была разрушена землетрясением, простояв немногим больше полувека.

После этого легенда с каждым годом делала статую все более грандиозной, пока, наконец, не стали говорить о том, что она возвышалась над всем родосским портом и что входившие и выходившие из бухты корабли проплывали между ее ногами. Конечно, это невозможно, так как древние греки не обладали материалами и техникой, позволявшими соорудить статую с таким большим пролетом.

Тем не менее картина получается красочная, и Кассий, описывая статую, которой не существовало уже почти два века, использует этот образ, чтобы разжечь в Бруте тщеславие и зависть.

«Брут — не ты…»

Кроме того, Кассий играет и на гордости Брута своим происхождением, говоря:

…Брут — не ты, а славный предок твой —
Сумел бы от тирана Рим спасти,
Будь тот тиран сам дьявол.

      Акт I, сцена 2, строки 159—161

Брут считает себя наследником Луция Юния Брута, который, согласно легенде, возглавлял тех, кто сверг царя Тарквиния и основал Римскую республику.

«У Цицерона…»

Искусное обольщение Кассия делает свое дело, и тщеславный Брут признается, что нынешнее состояние Рима его не устраивает.

Беседу прерывает новое появление Цезаря и его свиты, они возвращаются с праздника.

Цезарь явно разгневан, а сопровождающие его растеряны. Удивленный Брут говорит Кассию:

Кальпурния бледна; у Цицерона
Глаза, как у хорька, налиты кровью.
Таким он в Капитолии бывает,
Когда сенаторы с ним не согласны.

      Акт I, сцена 2, строки 185—188

Хотя в пьесе роль Марка Туллия Цицерона эпизодическая, однако в те годы он занимал в Риме весьма видное положение и был вторым после Цезаря.

Цицерон родился в 106 г. до н. э., принадлежал к среднему классу и получил блестящее образование в Греции. Он вернулся в Рим в 77 г. до н. э. и вскоре прославился как выдающийся юрист и оратор (одно другому способствовало). Он стал известен, когда в 74 г. до н. э. привлек к суду самого коррумпированного из римских наместников провинций — некоего Гая Верра.

В 63 г. до н. э. Цицерон достиг пика своей карьеры, разоблачив опасный заговор против Римской республики, возглавлял который запутавшийся в долгах аристократ Луций Сергий Катилина, и добился казни его вожаков.

После этого слава Цицерона пошла на убыль. Он не был ни достаточно смел, ни достаточно искусен, чтобы противостоять Цезарю. Более того, Цезарь натравил на Цицерона своего клеврета Публия Клодия (того самого, который прокрался на женскую религиозную церемонию и дал Цезарю повод, чтобы развестись с женой), угрозы и насмешки которого заставили Цицерона в 59 г. до н. э. покинуть Италию.

Марк Антоний тоже ненавидел Цицерона, потому что приемный отец Антония был связан с Каталиной и попал в список казненных. Ненависть была взаимной.

Цицерон был другом Помпея и считал, что тот способен править Римом и противостоять Цезарю. Когда выяснилось, что Помпею удастся удержать Италию, и он был вынужден бежать в Грецию, недовольный Цицерон бежал вместе с ним. Недовольство его все росло, и после битвы при Фарсалии Цицерон вернулся в Италию, предпочтя сдаться на милость победителя, а не бороться за заведомо проигранное дело. Цезарь не разочаровал Цицерона: он простил великого оратора и обращался с ним милостиво. Впоследствии Цицерон соблюдал по отношению к Цезарю осторожный нейтралитет, не осуждая его реформы открыто, но и не поддерживая их.

Цицерон был оратором, а не воином и предпочитал словесные поединки в сенате поединкам с мечом в руках на поле боя. Его налившиеся кровью глаза (похожие на красные глаза хорька) напомнили Бруту, как выглядел Цицерон во время сенатских дебатов.

«На то я Цезарь»

Брут и Кассий с удивлением следят за Цезарем и его свитой, а Цезарь, в свою очередь, следит за ними. Говоря о Кассии с Антонием, он произносит знаменитую и часто цитируемую фразу:

А Кассий тощ, в глазах холодный блеск.
Он много думает, такой опасен.

      Акт I, сцена 2, строки 194—195

[В оригинале — hungr look («голодный вид»). — Е.К.] Упомянув о мрачности Кассия и его неумении веселиться, стимулирующем зависть, Цезарь, спохватившись, поспешно добавляет:

Я говорю, чего бояться надо,
Но сам я не боюсь: на то я Цезарь.

      Акт I, сцена 2, строки 211—212

У Шекспира Цезарь выглядит ходульно. Он напоминает скорее говорящую статую, чем живого человека.

Это неверно и противоречит истории. Согласно всем источникам, Цезарь обладал бесконечным обаянием и мог переубедить кого угодно, если на это был хоть малейший шанс. Как оратор он уступал только Цицерону; дошедшие до нашего времени «Записки о галльской войне», где описываются галльская и гражданская войны, доказывают, что он был великолепным писателем.

Цезарь был чрезвычайно умным и способным человеком. Картонная фигура, изображенная Шекспиром, не имеет ничего общего с реальностью; портрет диктатора, созданный Джорджем Бернардом Шоу в пьесе «Цезарь и Клеопатра», куда ближе к действительности.

Почему у Шекспира Цезарь выглядит таким неодухотворенным? К несчастью, во времена Шекспира было принято изображать древних римлян именно так. Эта мода возникла с легкой руки римского философа Луция Аннея Сенеки, создававшего свои произведения через сто лет после смерти Цезаря. Пьесы Сенеки отличает невероятная претенциозность, они полны кровью, ужасом, гневом и пустыми напыщенными речами.

Увы, публике эти пьесы нравились, поэтому драматурги нового времени были вынуждены им подражать. Шекспир тоже писал трагедии в стиле Сенеки; наиболее ярким примером является «Тит Андроник».

В 1553 г. французский поэт Марк Антуан Мюре написал по-латыни трагедию «Юлий Цезарь». Он следовал стилю Сенеки и изобразил Цезаря напыщенным манекеном. Пьеса тоже пользовалась популярностью; многие считают, что Шекспир был просто вынужден изображать Цезаря подобным образом, поскольку публика привыкла к такому изображению и других вариантов не принимала.

Можно представить, что Шекспир делал это против воли, так как претензии Цезаря на бесстрашие тут же сменяет признание великого человека в собственных слабостях. Цезарь говорит Марку Антонию:

Стань справа, я на это ухо глух,
Откройся, что ты думаешь о нем.

      Акт I, сцена 2, строки 213—214

«Ему предложили корону…»

Цезарь и его сторонники уходят, но Кассий задерживает одного из них. Это Каска, которого Шекспир изображает грубым, необразованным типом, он не читает книг и гордится этим. Такова исчерпывающая характеристика Публия Сервилия Каски, которого история запомнила лишь благодаря его участию в заговоре, задуманном Кассием.

Когда Каску спрашивают, что случилось с Цезарем на празднике, он отвечает:

Ну, ему предложили корону, и когда ему поднесли ее, то он отклонил ее слегка рукой, вот так; и народ начал кричать.

Акт I, сцена 2, строки 220—222

Видимо, Марк Антоний воспользовался приподнятым настроением толпы и энтузиазмом, с которым она приветствовала диктатора Юлия, чтобы поднести ему льняную налобную повязку, украшенную лаврами. Лавр был тесно связан со старой римской традицией. Это символ победы; согласно обычаю, позаимствованному у греков, лавровым венком увенчивали победителя Олимпийских игр.

Однако у восточных царей налобная повязка с лаврами была диадемой, символом монархической власти. Если бы Цезарь надел лавровый венок, это автоматически означало бы, что он претендует на трон. (В более поздние времена лен сменило золото; в результате символом царской власти стал золотой обруч, или корона. Шекспир сознательно превращает диадему в корону, чтобы не сбивать с толку публику.)

Расчет Цезаря ясен. Благодаря лавру диадема кажется безобидной и типично римской. Он делает вид, что отвергает ее, надеясь, что возбужденная толпа заставит диктатора принять корону. Тогда Цезарь мог бы оправдываться тем, что стал царем по воле народа.

К несчастью, толпа реагировала по-другому. Вместо того чтобы потребовать от Цезаря принять корону, народ радостно приветствовал отказ от нее. Марк Антоний повторял свою попытку дважды, и собравшиеся дважды дружно вопили от восторга, когда Цезарь отклонял корону. Ничего удивительного, что Цезарь разозлился. Его хитрость не удалась, и он попал в дурацкое положение.

Кассий и его единомышленники разгадали замысел Цезаря. Диктатор стремился стать царем, и если уловка не удалась сегодня, то удастся завтра. Нужно было остановить Цезаря любой ценой.

«С пеной у рта…»

Каска наглядно описывает гнев и разочарование диктатора. Он говорит, что после третьего отказа Цезарь

…упал посреди площади с пеной у рта, и язык у него отнялся.

Акт I, сцена 2, строки 252—253

Иными словами, у Цезаря случился эпилептический припадок. Однако не стоит доверять легенде, что Цезарь страдал эпилепсией. Римский историк Гай Светоний Транквилл, написавший серию скандально известных жизнеописаний первых римских императоров через полтора века после смерти Цезаря, сообщает, что во время битвы с Цезарем дважды приключался приступ «падучей болезни». Однако вряд ли Светонию можно верить.

Шекспир вкладывает в уста Каски еще одну реплику, прочно вошедшую в обиход. На вопрос о том, что сказал Цицерон, Каска отвечает, что Цицерон говорил по-гречески и

…те, кто понимали его, пересмеивались и покачивали головами, однако для меня это было греческой тарабарщиной.

Акт I, сцена 2, строки 282—284

«Лишены права произносить речи»

Затем Каска говорит:

Могу сообщить вам еще одну новость: Марулл и Флавий за снятие шарфов со статуй Цезаря лишены права произносить речи.

Акт I, сцена 2, строки 284—286

Марулл и Флавий — это трибуны из первой сцены; похоже, они наказаны за свои действия во время испанского триумфа, состоявшегося несколько месяцев назад. Вообще-то эта сцена придумана Шекспиром; ничего подобного нет ни в одном историческом источнике.

Однако Плутарх намекает на причастность этих трибунов к тому, что произошло на празднике Луперкалий. Когда Цезарь отверг диадему, кто-то надел ее на статую Цезаря, видимо пытаясь поднять энтузиазм римлян и возбудить в них желание сделать Цезаря царем. Один из трибунов снял диадему, и плебс приветствовал это радостными криками; именно этот намек послужил Шекспиру материалом для первой сцены. Шекспир говорит, что трибунов «лишили права произносить речи»; это выглядит так, словно их казнили. Однако, по словам Плутарха, трибунов просто отстранили от исполнения обязанностей.

«Брута ж любит»

Каска уходит; Брут следует за ним. На сцене остается один Кассий. С мрачной улыбкой он произносит монолог о том, как легко управлять Брутом:

Брут, благороден ты, но все ж я вижу,
Что благородный твой металл податлив.

      Акт I, сцена 2, строки 308—310

Брута на протяжении всей пьесы называют честным и благородным, но в его поступках эти качества не проявляются. Он не только тщеславен и завистлив, но еще и глуп. Кассий собирается подбросить в окно Брута письма, написанные разным почерком, восхваляющие его и призывающие спасти государство. Он уверен, что колоссальное тщеславие и не уступающая ему тупость Брута позволят этой детской хитрости увенчаться успехом.

Но зачем Кассию вообще понадобился этот тщеславный глупец? Похоже, участие Брута способно разрушить любой заговор. Далее это подтверждается; Шекспир недвусмысленно показывает, что описанный в пьесе заговор закончился крахом только из-за глупости Брута. Кассий отвечает на этот вопрос в своем монологе:

Меня не терпит Цезарь, Брута ж любит.

      Акт I, сцена 2, строка 313

Позднейшие историки подчеркивают дружеское отношение Цезаря к Бруту, потому что оно делает последующие события более драматическими. Впрочем, есть одно доказательство, что эти чувства существовали не только на словах.

Когда Цезарь вернулся в Рим для своего первого триумфа, Кассий и Брут стремились получить пост претора (должность, соответствующая нынешнему мэру). Цезарь назначил на этот пост Брута, хотя был вынужден признать, что Кассий больше подходит для исполнения этих обязанностей.

Странная симпатия Цезаря к Бруту и то, что когда-то Цезарь тесно общался с его матерью, породили легенду о том, что Брут был незаконным сыном Цезаря. Однако любители скандалов всегда предпочитают вымыслы фактам, так что относиться к этому всерьез не следует.

Из текста пьесы становится ясно, что Брут нужен Кассию еще и потому, что с его помощью заговорщикам будет легче подобраться к очень осторожному Цезарю.

«…В Капитолий завтра?»

Между второй и третьей сценами проходит месяц, однако благодаря стремительному темпу пьесы этот перерыв остается незамеченным. В третьей сцене происходит встреча Каски с Цицероном. Каска встревожен и в ответ на вопрос Цицерона рассказывает о многочисленных сверхъестественных явлениях, свидетелем которых он был. Но Цицерон на это не реагирует. Он отвергает небылицы и деловито спрашивает:

Придет ли Цезарь в Капитолий завтра?

      Акт I, сцена 3, строка 36

Иными словами, сцена происходит накануне Мартовских ид. Сегодня 14 марта, а на следующий день Цезаря вызывают в сенат, чтобы сообщить ему очень важную новость.

Цезарь собирается вести армию на восток, против парфян, девять лет назад убивших Красса и уничтоживших почти все его войско; поражение римлян так и осталось неотомщенным. Однако до отъезда Цезаря нужно уточнить кое-какие вопросы.

Возможно, Цезарь не хочет покидать Рим, не решив вопроса о царской власти; может быть, он созвал сенат для того, чтобы заставить сенаторов признать его царем.

Возможно ли это? Может быть, он с притворной неохотой примет титул, а потом надолго уедет из Рима, после чего в городе снова начнется междоусобица? Или он созвал сенат для официального подписания декларации о войне с парфянами и выборов «регента» Рима на время его отсутствия? Теперь мы этого уже не узнаем.

Однако заговорщики считали, что им известны намерения Цезаря. Они были уверены, что Цезарь жаждет получить царскую корону. Если так, то помешать сенату удовлетворить эту жажду можно было только одним способом: остановив Цезаря еще до того, как он войдет в Капитолий.

Именно благодаря этой уверенности день 15 марта 44 г. до н. э. стал вехой в мировой истории; согласно возникшим впоследствии легендам, ночь накануне Мартовских ид была полна зловещих предзнаменований. Именно эти легенды Шекспир вставляет в свою пьесу.

В наш материалистический век легко считать, что в ночь с 14 на 15 марта никаких сверхъестественных явлений не было. Это подтверждается свидетельствами самих римлян. Если бы в канун ид действительно наблюдалось что-то ужасное, заговорщики наверняка отказались бы от своего плана из суеверия.

«Но не в Италии»

Цицерон уходит. Появляется Кассий, также встревоженный приметами, и начинает выяснять, как относится Каска к Цезарю. Каска сообщает слухи о планах Цезаря на следующий день.

Сенаторы вновь завтра соберутся,
Чтоб Цезаря провозгласить царем;
И будет он везде — на суше, в море,
Но не в Италии — носить корону.

      Акт I, сцена 3, строки 85—88

Имел ли Цезарь такое намерение? На первый взгляд оно кажется разумным компромиссом. В то время Римским государством управляла Италия, гражданами Рима считались лишь италийские племена, и только они могли по традиции возражать против монархии. Но в римских провинциях такой традиции не было; наоборот, большинство их жителей привыкло к царям. Они бы приняли царя Юлия без возражений, и Италией продолжал бы править диктатор Юлий.

Однако подобный компромисс не имел смысла. Постоянная монархия существовала бы только в провинциях, не имевших военной власти, в то время как в самой Италии, где находилось военное командование, смерть Цезаря стала бы поводом к гражданской войне.

Скорее всего, если бы пришли к такому компромиссу, он был бы недолговечным. Сколько времени понадобилось бы, чтобы Цезаря, ставшего царем повсюду, кроме Италии, посчитали царем и в Италии? Граждане Рима, привыкнув к царскому титулу Цезаря, приняли бы его, как все остальные.

Несомненно, враги Цезаря и его реформ понимали это, а следовательно, любое предложение объявить Цезаря царем было для них совершенно неприемлемо. Одна мысль об этом заставляет Каску присоединиться к заговору, задуманному Кассием.

«…Цинну узнаю»

Входят другие. Каска сразу настораживается (заговор опасен; в случае провала его участникам грозит смерть). Но Кассий успокаивает его:

Я по походке Цинну узнаю.
Он друг наш.

      Акт I, сцена 3, строки 132—133

Это Луций Корнелий Цинна. Его отец и полный тезка был отцом первой жены Цезаря. Цинна-старший являлся одним из самых радикальных римских политиков, выступал против сената и чуть было не возглавил революцию. Однако солдаты Цинны взбунтовались и убили своего вождя в 84 г. до н. э. Тем не менее Цинна-младший присоединился к заговору против Цезаря, составленному партией сенаторов.

Удивительно, что многие из заговорщиков были так или иначе связаны с Цезарем, и больше всех остальных — Брут. Возможно, в этом и заключается причина успеха заговора; Цезарь считал их друзьями.

«Брут Деций и Требоний…»

Называются имена других заговорщиков. Цинна не сразу узнает Каску. Он говорит:

…кто здесь? Метеллий Цимбр?

      Акт I, сцена 3, строка 134

Затем, когда Кассий готовится отвести собравшихся в безопасное место, он спрашивает:

Брут Деций и Требоний тоже там?

      Акт I, сцена 3, строка 148

Гай Требоний, как и Цезарь, был аристократом, но (опять-таки как Цезарь) активно выступал за реформы и упорно работал в сенате, продвигая законы, предлагаемые Цезарем. Он воевал в Галлии под началом Цезаря и в 45 г. до н. э. (за год до описываемых событий) благодаря помощи Цезаря стал консулом (то есть градоначальником Рима). Конечно, власти у консула было намного меньше, чем у диктатора, но пост считался очень почетным.

Что же касается Деция Брута, то это ошибка Шекспира, читавшего Плутарха в издании Норта и автоматически повторившего опечатку. На самом деле этого человека звали Децимом Юнием Брутом. Он принадлежал к тому же роду, что и Марк Юний Брут, который в этой пьесе значится как просто Брут. На всем протяжении пьесы второго Брута называют Децием, и я буду делать то же самое, потому что это позволяет не путать двух Брутов.

Деций — еще один из военачальников, служивших под началом Цезаря во время завоевания Галлии. Одно время он командовал флотом, а после победы Цезаря два года был наместником в Галлии. Он был настолько близок к Цезарю, что диктатор даже включил его в список своих наследников на случай, если никто из членов его собственной семьи не переживет Деция.

«Доблестного Брута…»

Все заговорщики занимают высокое положение, однако им необходим более авторитетный лидер. Цинна говорит:

О Кассий, если б мог ты
И доблестного Брута к нам привлечь.

      Акт I, сцена 3, строки 140—141

Чуть позже Каска объясняет:

Народ глубоко почитает Брута.
То, что казалось бы в нас преступленьем,
Поддержкою своею, как алхимик,
Он в доблесть претворит и в добродетель.

      Акт I, сцена 3, строки 157—160

Иными словами, авторитет Брута необходим заговорщикам, чтобы превратить чудовищное злодеяние в добронравное деяние.

Кассий сообщает собравшимся свой план, как соблазнить «доблестного» Брута с помощью фальшивых писем, и даже просит заговорщиков помочь доставить их.

«Нет у меня причины личной…»

Действие перемещается в дом Брута. Брут не может уснуть. Он хочет присоединиться к заговору, но для этого требуется какая-то благородная причина. Он не может признаться ни другим, ни даже самому себе, что поддался искусной игре Кассия на тщеславии Брута. Он говорит:

…нет у меня
Причины личной возмущаться им,
Лишь благо общее. Он ждет короны;
Каким тогда он станет, вот вопрос.

      Акт II, сцена 1, строки 11—13

Похоже, это и есть та «благородная причина», которую искал Брут: как власть изменит Цезаря. Брут решает, что он изменится в худшую сторону.

Пусть будет он для нас яйцом змеиным,
Что вылупит, созрев, такое ж зло.
Убьем его в зародыше.

      Акт II, сцена 1, строки 32—34

Иными словами, Брут думает о предупредительном убийстве. Цезаря нужно убить не потому, что он тиран, а потому, что он может стать тираном.

В этом аргументе есть своя логика. История убедительно доказывает, что власть развращает, а потому тирана лучше устранять прежде, чем успел развратиться. Что было бы, если бы Адольфа Гитлера убили в 1932 г.?

И все же такая точка зрения опасна. Если мы согласимся считать справедливым убийство, предшествующее тирании, а не являющееся наказанием за нее, то кто из нас сможет считать себя в безопасности? Никакой правитель не будет застрахован от подозрения в стремлении к тирании, которое рано или поздно проявит себя.

«Сам Эреб…»

Брут получает фальшивые письма, подготовленные для него Кассием, и заставляет себя поверить в благородство задуманного предприятия. Ясно, что Брут собирается примкнуть к заговору, однако его мучит совесть.

Когда заговорщики входят в его дом под прикрытием масок и темноты, Брут осознает постыдность такой конспирации. Он говорит, что участие в заговоре приводит к необходимости прятать лицо:

Ведь если ты его не приукрасишь,
То сам Эреб и весь подземный мрак
Не помешают разгадать тебя.

      Акт II, сцена I, строки 83—85

В одном из самых поэтичных греческих мифов Эреб изображен сыном Хаоса, братом Ночи и отцом Судеб. Однако связанных с ним легенд нет, и в поэзии Эреб, как и здесь, используется в качестве воплощения тьмы. (Иногда Эребом называют некую подземную местность по пути к Аиду.)

«…И Цицерона?»

Все заговорщики в сборе, и Брута официально принимают в их ряды. Кого привлечь еще?

Кассий спрашивает:

Не стоит ли склонить и Цицерона?
Я думаю, он тоже будет с нами.

      Акт II, сцена 1, строки 141—142

Цицерон пользовался в Риме большим авторитетом. В век всеобщей продажности его считали честным человеком, борцом за высокие идеалы. Он был подлинным республиканцем и поддерживал идею сохранения республики, возглавляет которую честный и справедливый сенат. Конечно, Цицерон возражал бы против провозглашения Цезаря царем. Все соглашаются, что Цицерон был бы отличным пополнением их рядов.

Все, кроме Брута, который говорит:

О нет, ему не надо открываться.

      Акт II, сцена 1, строка 150

Согласно Плутарху, Цицерона отвергли, так как сочли его недостаточно решительным и побоялись, что он выдаст заговорщиков.

Действительно, Цицерон был честным гражданином, но при этом не обладал физическим мужеством и большую часть жизни не мог без дрожи смотреть в лицо опасности.

Когда буйный аристократ Клодий (см. в гл. 11: «Кальпурния!») решил запугать Цицерона и напал на его свиту со своими головорезами, Цицерон бежал из страны и довольствовался тем, что писал письма с жалобами на обидчика. Когда в 52 г. до н. э. Клодия убил Милон, возглавлявший соперничавшую с ним группу, Цицерон хотел защищать Милона, но враждебно настроенная толпа заставила его умолкнуть.

Во время гражданской войны между Помпеем и Цезарем Цицерон занял постыдную позицию, пытаясь не оказаться между молотом и наковальней и боясь решительно занять чью-нибудь сторону.

Поэтому у заговорщиков были основания не полагаться на Цицерона, от смелости которого могла зависеть их общая безопасность.

Однако Шекспир заставляет Брута высказать другую точку зрения. Брут возражает, потому что

Он [Цицерон. — Е.К.] никогда поддерживать не станет
Того, что начали другие.

      Акт II, сцена 1, строки 151—152

Брут намекает на тщеславие Цицерона: если знаменитого оратора не сделают вождем, он откажется присоединиться к заговору. Известно, что Цицерон был ужасно тщеславен, но не больше, чем Брут (по крайней мере, тот Брут, которого изображает Шекспир).

Конечно, Брут присоединился к заговору, который «начали другие», но тут же хладнокровно присвоил себе право принимать решения и определять стратегию и тактику. Кассий предлагает кандидатуру Цицерона, но Брут налагает на нее вето. Это соперничество продолжается в течение всей пьесы. Кассий делает разумные и практичные предложения, но Брут неизменно отвергает их.

«Жертв заклатели, не мясники»

Почти тут же Брут заставляет заговорщиков принять неверное решение, делающее крах неизбежным.

Кассий предлагает убить не только Цезаря, но и Антония. Если все согласны на убийство диктатора, то предложение убить и Антония совершенно разумно. Каждая атака приводит к контратаке, что подразумевает необходимость принятия мер по ее предотвращению. Если Цезарь будет убит, а Антоний останется жив, этот опытный, популярный среди солдат полководец получит возможность нанести ответный удар. Если так, то почему бы не убить и его?

Но Брут говорит:

Не слишком ли кровав наш путь, Кай Кассий, —
Снять голову, потом рубить все члены?
В смертоубийстве гнев, а после злоба.
Антоний — лишь часть Цезарева тела.
Мы — жертв заклатели, не мясники.

      Акт II, сцена 1, строки 162—166

[В оригинале: «зависть». — Е.К.]

Может быть, в Бруте заговорило благородство? Шекспир опровергает такое предположение; в сцене убийства заговорщики действуют как мясники, и подталкивает их к этому именно Брут.

Может быть, сыграла роль тупость Брута? Возможно, но, скорее всего, дело в том, что сам Брут, а не Цицерон никогда не станет поддерживать то, что предлагают другие.

Возможно, Брут сам предложил бы убить Марка Антония вместе с Цезарем, если бы первым об этом не заговорил Кассий. Однако теперь, когда Брут примкнул к заговору, он обязан осуществлять руководство, а это легче всего делать, отвергая чужие инициативы.

Кассий, возмущенный слепотой Брута, пытается спорить. Он говорит об Антонии:

Опасаюсь
Я все ж его: он Цезарю так предан.

      Акт II, сцена 1, строки 183—184

Но Брут даже не дает ему закончить. Отныне его слово — закон.

«Бьют часы»

Тут раздается бой часов, и Брут говорит:

Чу! Бьют часы.

      Акт II, сцена 1, строка 192

Это один из самых забавных анахронизмов Шекспира, поскольку механических часов в современном понимании при Цезаре еще не было. В лучшем случае это были водяные часы, но их было мало, и они не били. Бьющие часы, приводившиеся в движение системой опускавшихся грузов, изобрели только в Средние века.

Действительно, в начале той же сцены Брут гораздо точнее говорит о способе определения времени. Мучаясь бессонницей и расхаживая по кабинету, он говорит:

По звездам распознать я не могу,
Далеко ль до утра.

      Акт II, сцена 1, строки 2—3

«Дочь Катона»

Последние приготовления сделаны. Деций берет на себя обязательство помешать Цезарю изменить свое решение и убедить его прийти в Капитолий. Заговорщики договариваются о привлечении новых участников заговора и точном времени встречи. Затем они уходят, и Брут остается один.

Но ненадолго. Входит его жена и требует рассказать, что происходит. Кто приходил? Почему Брут ведет себя так странно? Она имеет право все знать, потому что

Пускай я женщина, но ведь меня
В супруги благородный Брут избрал;
Пускай я женщина, но ведь меня
Все доброй славой чтут как дочь Катона.

      Акт II, сцена 1, строки 292—295

Катон — уже упоминавшийся вождь сторонников Помпея, который руководил антицезарианскими силами в Африке. Полное имя этого человека — Марк Порций Катон; его обычно называли Катоном Младшим, поскольку его прадед, другой Марк Порций Катон (см. в гл. 10: «Сам Катон…»), также занимал важное место в римской истории. Катон Младший был образцом чопорной добродетели. Он сознательно стремился подражать жизненному укладу древних римлян.

Поскольку Катона всегда волновал собственный имидж, это вызывало у других раздражение; поскольку Катон никогда не снисходил до понимания человеческих слабостей, он вызывал у людей гнев; и поскольку он никогда не шел на компромиссы, все его начинания были обречены на провал.

Однако более поздние поколения, не общавшиеся с этим человеком, восхищались его честностью и несгибаемой преданностью своим принципам.

После поражения антицезарианских сил в Африке в битве при Тапсе в 46 г. до н. э. Катон с остатками армии оказался в осажденном городе Утика (на территории современного Туниса). Не желая сдаваться, он покончил с собой, поэтому более поздние историки иногда называют его Катоном Утическим. (В то время как «благородный» Брут, ничем не напоминавший своего стойкого дядю и тестя, перешел на сторону Цезаря и служил под началом последнего.)

У Катона была дочь Порция, приходившаяся Бруту двоюродной сестрой. Они поженились в 46 г. до н. э. и ко времени заговора прожили вместе два года. У каждого из них это был второй брак.

«Себе я рану нанесла…»

Порция — образцовая римская матрона, столь же непривлекательная в своем высоколобом патриотизме, как Волумния (см. в гл. 10: «Лоб Гектора…»). Следуя не слишком красивой истории, рассказанной Плутархом, Шекспир вкладывает в уста Порции следующие слова:

Иль твердость я свою не доказала,
Когда себе я рану нанесла
Сюда в бедро? Коль это я стерпела,
То тайну мужа я не выдам.

      Акт II, сцена 1, строки 299—302

Согласно Плутарху, она поранила себе бедро лезвием, а затем заболела горячкой (видимо, в рану попала инфекция). Выздоровев, жена продемонстрировала Бруту шрам, доказывающий, что она умеет терпеть боль, и заявила, что даже пытки не заставят ее выдать тайну.

Римские легенды часто рассказывают о римлянах, умевших переносить боль из патриотических соображений. Такова легенда о Гае Муции, который на заре республики попал в плен во время осады Рима. Он проник в шатер вражеского полководца с целью убить его, но был пойман. Полководец пытался выведать у Муция сведения о внутренней обстановке в Риме, угрожая ему пытками.

Тогда Муций сам положил правую руку на горевшую лампу и держал ее там, пока она не обуглилась, показывая, что перенесет любые пытки. Возможно, Патриция нанесла себе рану сознательно, вдохновившись легендой о Муции. И возможно, эта легенда не менее правдива, чем легенда о Муции.

Если Порция действительно была тяжело ранена, а Брут и не догадывался об этом, пока не увидел ее, то природа их брака кажется очень странной.

«Кай Лигарий…»

Однако объяснить происходящее Брут не успевает; входит еще один заговорщик, и Порция вынуждена уйти. Брут говорит ей:

То Кай Лигарий, присланный Метеллом.

      Акт II, сцена 1, строка 311

Плутарх называет пришедшего Каем Лигарием, хотя в других местах именует его Квинтом Лигарием. Это сенатор, поддерживавший Помпея и воевавший вместе с Катоном Младшим. После битвы при Тапсе он был взят в плен, но после суда, на котором Лигария защищал Цицерон, Цезарь простил его.

Лигарий присоединился бы к заговору раньше, но он был болен. Однако, узнав подробности, он восклицает:

Клянусь богами Рима, я здоров!
Недуги, прочь!

      Акт II, сцена 1, строки 151—152

Эта история также заимствована у Плутарха, еще один из примеров героизма, которые римляне любили извлекать из исторического прошлого.

«Вещает небо»

В ту ночь, когда Каска видел сверхъестественные предзнаменования, а Брут присоединился к заговору, Цезарь спал сном праведника. Его жене Кальпурнии снились кошмары. Более того, она слышала о являвшихся людям знамениях и на следующий день не хотела, чтобы Цезарь выходил из дому, боясь, что эти знамения сулят ему беду.

Цезарь отказывается верить им и говорит, что знамения предвещают плохое миру в целом, а не ему лично. На это Кальпурния отвечает:

В день смерти нищих не горят кометы.
Лишь смерть царей огнем вещает небо.

      Акт II, сцена 2, строки 30—31

Кометы появляются в небе через нерегулярные промежутки времени; а хвосты придают им чрезвычайно необычный вид; благодаря этому их считали предвестниками несчастий. Кроме того, их появление случалось очень редко. Поэтому необычные ночные события должны были относиться к необычным людям.

Именно на этой вере основана астрология.

Цезарь не рискует насмехаться над астрологией, но насмехается над страхом в двух известных строчках:

Трус умирает много раз до смерти,
А храбрый смерть один лишь раз вкушает!

      Акт II, сцена 2, строки 32—33

«В решенье поколеблются…»

Однако Кальпурния продолжает умолять мужа; в конце концов Цезарь сдается и соглашается послать вместо себя Марка Антония.

Наступило утро, и Деций приходит, чтобы проводить Цезаря в Капитолий. Новость о том, что Цезарь передумал и не выйдет из дому, поражает его. Он быстро переиначивает смысл предзнаменований и намекает на то, что сенаторы будут смеяться над ним. Боязнь показаться смешным действует на Цезаря. Кроме того, Деций коварно добавляет:

Узнай же, что сенаторы решили
Корону поднести тебе сегодня.
Узнав, что ты не явишься, они
В решенье поколеблются…

      Акт II, сцена 2, строки 93—96

Это кажется вполне правдоподобным. Суеверия, свойственные римлянам, начинают брать свое. Во время Луперкалий Цезарь не сумел получить корону с согласия народа. Если он упустит шанс и не заставит сенат провозгласить его царем, это позволит его врагам собрать силы и погубить его план. Причиной многих запечатленных историей успехов Цезаря было то, что он ковал железо, пока горячо; естественно, диктатор не мог упустить такой важный момент.

Цезарь снова передумывает и принимает роковое решение идти в Колизей.

«Прочти, великий Цезарь»

Согласно Плутарху, которого пересказывает Шекспир, по пути Цезарь получил еще несколько предупреждений. Он встречает предсказателя и иронически говорит ему, что Мартовские иды уже наступили, а ничего плохого не случилось. На это предсказатель лаконично отвечает:

Но, Цезарь, не прошли.

      Акт III, сцена 1, строка 2

Затем Цезаря пытается предостеречь человек по имени Артемидор. Согласно Плутарху, этот грек преподавал риторику некоторым из заговорщиков. (В ту эпоху ни один общественный деятель не мог сделать карьеру без знания риторики, или ораторского искусства.) Видимо, Артемидор подслушал планы беспечных заговорщиков и решил сообщить о них Цезарю (то ли он был сторонником Цезаря, то ли рассчитывал на его благодарность).

Он передает Цезарю записку, в которой разоблачается заговор. Плутарх сообщает, что Цезарь несколько раз пытался прочитать послание, но ему мешали люди, обращавшиеся к диктатору с просьбами. Шекспир делает этот эпизод более драматичным, показывая, что во всем виновато высокомерие Цезаря.

Когда Цезарь принимает другие петиции, сгорающий от нетерпения Артемидор кричит:

Прочти мое сперва, оно тебя
Касается. Прочти, великий Цезарь.

      Акт III, сцена 1, строки 6—7

Но Цезарь величественно отвечает:

Что нас касается, пойдет последним.

      Акт III, сцена 1, строка 8

Тем самым он подписывает себе смертный приговор.

«И ты, о Брут!»

Дальнейшие события Шекспир излагает очень близко к Плутарху. Заговорщики толпятся вокруг Цезаря, делая вид, что хлопочут о сосланном Публии Цимбре, брате Метелла [точнее, Метеллия. — Е.К.] Цимбра. Цезарь отказывает им по всем правилам красноречия:

В решеньях я неколебим, подобно
Звезде Полярной: в постоянстве ей
Нет равной среди звезд в небесной тверди.

      Акт III, сцена 1, строки 60—62

Действительно, Полярная звезда не меняет своего места, хотя все окружающие ее звезды описывают круги. (На самом деле это является отражением вращения Земли вокруг своей оси, северный конец которой указывает прямо на Полярную звезду.) То, что Цезарь уподобляет себя Полярной звезде, вокруг которой вращаются все остальные, греки называли словом hubris (дерзкое высокомерие), за которым быстро следовало то, что греки называли словом ate (возмездие). Это библейское «уничижение паче гордости».

Заговорщики окружают Цезаря таким плотным кольцом, что зевакам не видно происходящее; каждый добавляет к петиции собственную мольбу. Когда то же самое делает Брут, это сбивает Цезаря с толку. Диктатор отвечает Метеллу Цимбру свысока, но не может говорить так же со своим любимцем Брутом. Он беспомощно спрашивает:

Как, Брут?

      Акт III, сцена 1, строка 54

Позже, когда к нему с просьбой обращается Деций, Цезарь говорит, что он отказал даже Бруту:

Брут — и тот молил напрасно.

      Акт III, сцена 1, строка 75

И тут Каска поражает его кинжалом с криком:

Тогда пусть руки говорят!

      Акт III, сцена 1, строка 76

В описании Плутарха указано, что удар Цезарю нанес каждый заговорщик, поскольку они заранее договорились принять равное участие в убийстве. Никто не должен был уйти от ответственности, заявив, что он не прикасался к Цезарю.

Цезарь пытался уклониться от ударов, пока не пришел черед Брута. Согласно Плутарху, Брут ударил его «в пах». Этого Цезарь уже не вынес. Когда Брут поднял меч, Цезарь воскликнул: «Ты тоже, Брут!» — и прекратил сопротивление. Эта латинская фраза так известна, что Шекспир не стал переводить ее на английский, но оставил посреди пьесы латинское изречение: «Et tu, Brute?»

И ты, о Брут! Так падай, Цезарь!

      Акт III, сцена 1, строка 77

«Цезаревой кровью…»

Юлий Цезарь умер 15 марта 44 г. до н. э., получив двадцать три смертельные колотые раны. Ранее Брут произнес благородную речь о том, что они «заклатели жертв, а не мясники» и не будут, «сняв голову, рубить все члены». Он выражался фигурально, имея в виду возможную смерть Марка Антония, но теперь, когда Цезаря зарезали и освежевали, эта речь выглядит совсем иначе.

Может быть, Шекспир саркастически противопоставляет жестокие поступки Брута его благородным речам? Возможно, Брут просто пошел на поводу у других заговорщиков, предложивших устроить коллективную бойню? Это сомнительно, поскольку в остальных эпизодах пьесы Брут настаивает на своем даже тогда, когда все заговорщики против него. Кроме того, Шекспир вкладывает в уста Брута следующие слова:

Римляне, склонитесь,
Омоем руки Цезаревой кровью
По локоть и, мечи обрызгав ею,
Идемте все немедленно на форум
И, потрясая красное оружье,
Воскликнем все: «Мир, вольность и свобода!»

      Акт III, сцена 1, строки 105—110

Плутарх говорит лишь об окровавленных мечах, но Шекспир заставляет Брута предложить заговорщикам сознательно омыть руки в его крови. Разве это не придает им вид настоящих мясников? Разве в этом свете призыв Брута быть «заклателями жертв, а не мясниками» не выглядит лживым?

Сравнение заговорщиков с мясниками звучит в оригинале более четко. Брут не случайно призывает идти не на форум, а на «рыночную площадь». (Латинское слово forum и означает «рыночная площадь».) Форум располагался в низине между Капитолийским и Палатинским холмами — первыми из семи, на которых был основан город. Рыночная площадь — естественное место для сборищ, торговли и обмена деловыми новостями; в наше время слово «форум» означает любое место для публичного обсуждения каких-нибудь идей.

«У статуи Помпея…»

Кассий мрачно предрекает, что эту сцену будут показывать в трагедиях грядущих веков, но «благородный» Брут не проявляет признаков скорби. Более того, он чуть ли не с радостью фантазирует:

И снова кровью истечет наш Цезарь,
Лежащий здесь, у статуи Помпея,
Как прах ничтожный.

      Акт III, сцена 1, строки 114—116

Речь идет о пьедестале статуи Помпея, установленной на Капитолии. Статуи и трофеи Помпея украшали Капитолий в годы величия Помпея, но после победы Цезаря при Фарсалии их убрали те римляне, которые хотели подольститься к победителю. Цезарь же приказал вернуть их на прежнее место, простив свидетельства славы Помпея так же, как он простил многих его сторонников.

Однако те, кого простил Цезарь, не просто убили его, но сделали это (возможно, намеренно) у пьедестала статуи Помпея, представив диктатора символической жертвой и оставив лежать у ног человека, уничтоженного им.

«Вреда не причиним…»

Поняв, что Цезарь убит, сенаторы в панике убегают, и Капитолий пустеет. В конце концов, кто знает, насколько обширен круг заговорщиков и кого еще обрекли они на смерть?

Заговорщикам необходимо немедленно успокоить народ, перевести дух и предотвратить возникновение стихийного бунта, грозящего непредсказуемыми последствиями. На сцене остается только сенатор Публий, слишком старый, чтобы бежать вместе с остальными. Заговорщики обращаются с ним мягко и просят передать послание остальным. Брут говорит:

Не бойся, Публий;
Мы ни тебе, ни римлянам другим
Вреда не причиним, — скажи всем это.

      Акт III, сцена 1, строки 89—91

«Такую смерть…»

Марк Антоний оказывается в сложном положении. Если заговор направлен не только против Цезаря, то следующей жертвой станет он сам. До сих пор его не трогали; во время убийства он оказался в стороне. Сейчас ему необходимо выиграть время, заключить временное перемирие с заговорщиками или хотя бы усыпить их подозрения.

В версии Шекспира Марк Антоний посылает к Бруту гонца со смиренным посланием:

И если Брут дозволит, чтоб Антоний
Мог невредим к нему прийти узнать,
Чем Цезарь заслужил такую смерть,
То Брут живой ему дороже будет,
Чем мертвый Цезарь, и себя он свяжет
С судьбой и делом доблестного Брута
Среди опасностей и смут грядущих
Как верный друг.

      Акт III, сцена 1, строки 130—137

Послание составлено в очень осторожных выражениях; оно апеллирует к тщеславию Брута и включает необходимый эпитет «доблестный». Марк Антоний искушает Брута, изображая последнего на месте Цезаря, а себя самого в качестве его верного помощника. Похоже, Антоний подозревает, что Брут хотел не столько остановить Цезаря, сколько занять его место; возможно, он прав.

Но Марк Антоний — не законченный лицемер. Его послание не сулит безоговорочного подчинения Бруту. В нем содержится условие. Брут должен доказать справедливость убийства, причем привести удовлетворительные аргументы.

Конечно, никакое объяснение Марка Антония не удовлетворит, но Брут не в состоянии это понять. Невообразимое тщеславие заставляет Брута считать это убийство справедливым возмездием; если он все объяснит, никто не усомнится в его правоте.

«С другими наравне получишь голос»

Как всегда, Брут побежден лестью, но на Кассия она не действует. Кассий говорит:

Его я опасаюсь.
И, как всегда, предчувствие мое
Меня в том не обманет.

      Акт III, сцена 1, строки 144—145

Брут со своей всегдашней опрометчивостью отвергает это предположение и приветствует Марка Антония, который появляется на сцене и устраивает грандиозный розыгрыш. Он говорит о своей любви к Цезарю, о преклонении перед ним и делает щедрое предложение: если его хотят убить, то пусть сделают это в то же время, в том же месте и тем же оружием, которое сразило Цезаря. Однако он осторожен и сдабривает это предложение лестью.

Нет места лучшего, нет лучшей смерти,
Чем пасть близ Цезаря от ваших рук,
От вас, решающих все судьбы века.

      Акт III, сцена 1, строки 161—163

Конечно, лесть подкупает чувствительного Брута, и он успокаивает Марка Антония. Практичный Кассий понимает, что Брут совершает ошибку, и надеется, что Марк Антоний разделит вину с заговорщиками, если ему выделят часть добычи. Он говорит:

В раздаче новых почестей и ты
С другими наравне получишь голос.

      Акт III, сцена 1, строки 177—178

«Но с нами как себя ты поведешь?»

Марк Антоний не дает прямого ответа на это предложение и изливает потоки красивых слов, которые должны произвести впечатление на Брута. Он жмет окровавленные руки заговорщиков, но при этом продолжает красноречиво говорить о своей любви к Цезарю, пока Брут не признается, что тоже любил покойника.

Отчаявшийся Кассий прерывает поток красноречия и задает Марку Антонию практический вопрос:

Но с нами как себя ты поведешь?
Скажи, решил ли стать ты нашим другом,
Иль не рассчитывать нам на тебя?

      Акт III, сцена 1, строки 6—7

То, что мы сейчас записываем мелом на доске или ручкой и карандашом на бумаге, римляне фиксировали на воске, покрывавшем деревянную табличку. Сейчас мы ставим рядом с фамилией галочку; римляне же проделывали рядом с ней углубление. Фраза означает: «Можно ли внести твое имя в список наших друзей?»

«Нельзя нам допускать…»

Марк Антоний снова увиливает от прямого ответа. Он все еще хочет, чтобы ему объяснили, в чем заключается преступление Цезаря: он уверен, что Брут сможет сделать это. Более того, Антоний обращается к Бруту с невинной просьбой:

…чтоб тело
Дозволили мне вынести на площадь
И на похоронах его с трибуны,
Как подобает другу, речь держать.

      Акт III, сцена 1, строки 227—230

Просьба выглядит очень скромной. В конце концов, убитый. Цезарь заслуживает почетных похорон и надгробной речи, произнесенной близким другом — особенно другом, который намерен присоединиться к заговорщикам. Брут тут же соглашается.

Ясновидец Кассий приходит в ужас. Он отзывает Брута в сторону и с жаром шепчет ему:

Не знаешь сам, что делаешь; нельзя
Нам допускать, чтоб речь держал Антоний…

      Акт III, сцена 1, строки 232—233

Кассий знает, что Марк Антоний — искусный оратор; если он сумеет завоевать симпатии толпы, то станет опасен.

Однако тщеславие Брута одерживает верх. Это главная пружина сюжета. Брут заявляет, что он выступит первым и объяснит причину убийства (он уверен, что стоит ему сказать слово, как все всё поймут и будут довольны); тогда речь Марка Антония уже ничего не изменит. Для полной уверенности Брут ставит Антонию условие:

В надгробной речи нас не порицай,
Но Цезарю воздай хвалу как должно,
Сказав, что это разрешили мы…

      Акт III, сцена 1, строки 245—248

Брут не только тщеславен, но и глуп: только глупец может считать, что такое условие способно остановить опытного оратора и заставить его изобразить заговорщиков людьми благородными и великодушными. Когда Марк Антоний начнет говорить, он будет тщательно придерживаться условий, но это не принесет пользы заговорщикам.

«Дух Цезаря…»

Оставшись наедине с телом Цезаря, Марк Антоний обращается к нему со страстным монологом и просит прощения за то, что вынужден притворяться другом заговорщиков. Он предсказывает гражданскую войну и говорит:

Дух Цезаря в погоне за отмщеньем,
С Гекатою из преисподней выйдя,
На всю страну монаршьим криком грянет:
«Пощады нет!» — и спустит псов войны…

      Акт III, сцена 1, строки 270—273

[В оригинале не «Геката», а «Ата». — Е.К.] Названная здесь Ата богиня мщения, а клич «Havoc» — «Пощады нет» [точнее, «Налетай». — Е.К.) выкрикивали победители после взятия осажденного города. Это слово являлось сигналом к безнаказанным убийствам и грабежу. (Английское слово hawk — «ястреб» происходит от того же корня; видимо, этот военный клич пошел от подражания крику, с которым ястреб набрасывается на беззащитную жертву.)

Упоминание о «духе Цезаря» может быть воспринято буквально в любом обществе, где распространена вера в привидения, в том числе в Древнем Риме и Англии эпохи Шекспира. Действительно, далее дух Цезаря появляется как в повествовании Плутарха, так и в пьесе Шекспира.

«От Октавия...»

Однако выражение «дух Цезаря» можно трактовать и по-другому. Это дух его реформ, то есть попытки создать в Риме сильную центральную власть. Этот дух мог явиться и действительно призвать к отмщению, причем явиться в образе другого человека.

Словно напоминая об этом, по окончании монолога Антония входит слуга и сообщает, что хозяин должен вот-вот прибыть. Примечательно, что это происходит через шесть строк после упоминания о «духе Цезаря». Антоний узнает пришедшего и говорит:

Ты послан от Октавия, не так ли?

      Акт III, сцена 1, строка 276

Октавий Цезарь, настоящее имя которого Гай Октавий, — единственный ныне здравствующий близкий родственник Юлия Цезаря. Он внук сестры Цезаря Юлии и, следовательно, приходится Цезарю внучатым племянником. Октавий родился в 63 г. до н. э.; во время убийства Цезаря ему было девятнадцать лет.

Октавий был болезненным юношей. Он присоединился к Цезарю в Испании (еще до начала пьесы), но было ясно, что война — не его удел. Это объясняет, почему Цезарь не посылал его в бой. Своих детей у диктатора не было, и Октавий был нужен ему как наследник. Поэтому Цезарь, готовясь к восточному походу на Парфию, отправил мальчика на учебу в Грецию.

Весть об убийстве дошла до Октавия в Греции; он тут же решил отправиться в Рим и потребовать свою часть наследства двоюродного деда.

Весть о прибытии Октавия Антонию не по душе. Может быть, он и любил Цезаря, но вовсе не был обязан любить его внучатого племянника. Он имел полное право заявить, что первый заместитель Цезаря и испытанный воин является куда более законным наследником диктатора, чем какой-то болезненный юноша, случайно оказавшийся родственником Цезаря. Появление мальчишки может вызвать ненужные осложнения, и Антоний делает все, чтобы предотвратить это. Он посылает ему записку:

Рим в трауре, в опасном возбужденье,
И Рим Октавию небезопасен...

      Акт III, сцена 1, строки 288—289

«Я любил Рим больше»

Следующая сцена изображает похороны Цезаря. На самом деле они состоялись 20 марта, через пять дней после убийства. Эти дни были хлопотными. Заговорщики быстро разделили добычу. Многие получили провинции: так, Бруту предстояло править Македонией, Кассию — Сирией, Децию — Цизальпинской Галлией, Требонию — одной частью Малой Азии, Метеллу Цимбру — другой ее частью и т. д.

Для людей, бескорыстно заботившихся о народном благе, они подозрительно быстро урвали кусок казенного пирога. При этом Брут не отстал от прочих.

Но Шекспир не обращает на это внимания и сосредоточивается на похоронах.

Брут начинает свою речь, обращаясь к враждебно настроенной толпе, собравшейся на форуме, и обещает объяснить причину убийства. Он делает это в прозе, лаконичной прозе, используя тщательно обдуманные фразы. Он утверждает, что любил Цезаря и убил его лишь ради блага Рима:

...не потому, что я любил Цезаря меньше, но потому, что я любил Рим больше.

Акт III, сцена 2, строки 21—22

Он оправдывает свое преступление тем, что Цезарь становился слишком честолюбивым, а это грозило безопасности Рима. Брут говорит (причем довольно убедительно):

Цезарь любил меня, и я его оплакиваю; он был удачлив, и я радовался этому; за доблести я чтил его; но он был властолюбив, и я убил его.

Акт III, сцена 2, строки 24—27

Затем Брут выполняет свое обещание предоставить слово Марку Антонию. Снова демонстрируя роковое тщеславие, он приказывает толпе слушать Антония и быстро уходит, убежденный, что сумел отвратить толпу от Цезаря и привлечь ее на свою сторону; что бы ни сказал Марк Антоний, это дела уже не изменит.

«А Брут ведь благородный человек...»

Стоя над трупом Цезаря, Марк Антоний спокойно начинает один из самых знаменитых монологов, написанных Шекспиром. (Что бы в действительности ни сказал Антоний — а видимо, слова его были доходчивыми, поскольку впоследствии они позволили ему завладеть Римом, — трудно поверить, что он смог подняться до гения Шекспира, написавшего эту речь.) Он начинает:

Друзья, сограждане, внемлите мне.
Не восхвалять я Цезаря пришел,
А хоронить.

      Акт III, сцена 2, строки 75—76

Антоний признает, что если (если!) Цезарь был честолюбив, то это и в самом деле было преступлением и он был наказан за это. Выполняя данное Бруту обещание, он объясняет, что говорит с разрешения заговорщиков, после чего хвалит их:

Здесь с разрешенья Брута и других, —
А Брут ведь благородный человек,
И те, другие, тоже благородны, —
Над прахом Цезаря я речь держу.

      Акт III, сцена 2, строки 83—86

Он на разные лады повторяет фразу: «А Брут ведь благородный человек», хваля последнего именно так, как нравится Бруту, и без конца называя его честным и благородным. Но это искусное повторение, становясь все более насмешливым, постепенно доводит толпу до исступления и в конце концов превращается в оскорбление.

Говоря короткими и быстрыми фразами, как будто он задыхается от чувств, Марк Антоний опровергает обвинение Цезаря в честолюбии:

Он был мне другом искренним и верным,
Но Брут назвал его властолюбивым,
А Брут весьма достойный человек.
Гнал толпы пленников к нам Цезарь в Рим,
Их выкупом казну обогащая,
Иль это тоже было властолюбьем?
Стон бедняка услышав, Цезарь плакал,
А властолюбье жестче и черствей;
Но Брут назвал его властолюбивым,
А Брут весьма достойный человек.
Вы видели, во время Луперкалий
Я трижды подносил ему корону,
И трижды он отверг — из властолюбья?
Но Брут назвал его властолюбивым,
А Брут весьма достойный человек.

      Акт III, сцена 2, строки 87—101

Конечно, аргументы Антония — чистой воды демагогия. Под «честолюбием» Брут имел в виду желание Цезаря стать царем, а все, что говорит Антоний, не опровергает этого желания. Цезарь мог оставаться верным другом и притом лелеять план о получении царской короны. Он мог жертвовать в общественную казну деньги, полученные в качестве выкупа, и жалеть бедняков, но лишь с целью таким образом приобрести корону. Если он отказывался от короны, то только с целью принудить толпу настаивать на ее принятии, и жалел о том, что его план не удался.

Но конечно, все это не имеет значения. Искусно составленная речь Антония буквально гипнотизирует своей силой и убеждает даже современную публику, которая ранее была готова сочувствовать Бруту.

«...То завещанье»

В толпе начинается волнение, и Марк Антоний легко улавливает это. Пора сделать следующий шаг: воззвать к человеческой алчности. Он говорит:

Вот здесь пергамент с Цезаря печатью,
Найденный у него, — то завещанье.
Когда бы весь народ его услышал, —
Но я читать его не собираюсь, —
То раны Цезаря вы лобызали б...

      Акт III, сцена 2, строки 130—134

В промежутке между убийством и похоронами Антоний тоже не дремал. В ночь после убийства, заключив временное перемирие с заговорщиками, он провел решающую акцию: захватил казну, которую Цезарь собрал для готовившейся войны с парфянами, и убедил Кальпурнию допустить его к бумагам Цезаря, среди которых лежало завещание.

Деньги могли пригодиться для подкупа сенаторов и вербовки солдат. А завещание пригодилось уже сейчас.

Естественно, стоило Антонию упомянуть о завещании и отказаться прочитать его, как толпа потребовала, чтобы завещание прочитали. Антоний отнекивается, но чем больше он старается, тем настойчивее желание толпы. Артистически выбрав подходящий момент, Антоний объясняет причину своего отказа:

Боюсь обидеть тех людей достойных,
Что Цезаря кинжалами сразили.

      Акт III, сцена 2, строки 153—154

Человек из толпы тут же с жаром восклицает:

Достойных? Нет, предатели они.

      Акт III, сцена 2, строка 155

Повторение любимой Брутом похвалы начинает вызывать ненависть. Другой человек из толпы кричит:

Они злодеи, убийцы. Читай же завещанье.

      Акт III, сцена 2, строка 156

«Нервиев...»

Марк Антоний уже привлек толпу на свою сторону, но этого недостаточно. Ее нужно довести до исступления. Он спускается с трибуны, просит людей подойти к трупу и поднимает тогу, которая была на Цезаре в день убийства:

Вы эту тогу знаете; я помню,
Как Цезарь в первый раз ее надел:
То было летним вечером, в палатке,
В тот день, когда он нервиев разбил.

      Акт III, сцена 2, строки 172—175

Нервии — свирепое галльское племя, жившее на территории современной Бельгии. Цезарь разбил нервиев в 57 г. до н. э. Этот искусный ход заставляет толпу вспомнить о победах Цезаря не над римлянами, а над варварами-галлами (которых римляне люто ненавидели, помня древнюю осаду галлами Рима в 390 г. до н. э.).

Конечно, этот пассаж не имеет ничего общего с реальностью. Марк Антоний не мог помнить вечер того дня, когда Цезарь победил нервиев, так как прибыл в Галлию через три года после этого события. Кроме того, вряд ли Цезарь надел в день собственной коронации тогу, которую носил тринадцать лет назад. Судя по тому, что мы знаем о Цезаре, он был щеголем и тщательно заботился о своей внешности.

Однако ход эффектный, и Марк Антоний мог бы им воспользоваться, не заботясь о точности, — конечно, если бы додумался до такого.

«Удар из всех ударов злейший»

Марк Антоний показывает людям окровавленные дыры в тоге, проделанные клинками (согласно Плутарху, это было на самом деле). Наконец-то он может воздать заговорщикам по заслугам.

Смотрите! След кинжала — это Кассий;
Сюда удар нанес завистник Каска,
А вот сюда любимый Брут разил...

      Акт III, сцена 2, строки 176—178

Антоний задерживается на ударе, нанесенном Брутом: именно этот человек велел ему хвалить заговорщиков, и именно этого человека похвала должна уничтожить. Он говорит:

Ведь Брут всегда был Цезарев любимец,
О боги, Цезарь так любил его!
То был удар из всех ударов злейший...

      Акт III, сцена 2, строки 183—185

Он отбрасывает тогу в сторону и показывает толпе изувеченное тело Цезаря. Это равносильно призыву: «Налетай!» Обезумевшая толпа прерывает его криками:

Месть! Восстанем! Найти их! Жечь! Убить!
Пусть ни один предатель не спасется!

      Акт III, сцена 2, строки 206—207

«Где найти другого?»

Но Марк Антоний еще не достиг своей цели. Он снова успокаивает собравшихся и выполняет данное Бруту обещание хвалить его:

Я не оратор, Брут в речах искусней;
Я человек открытый и прямой...

      Акт III, сцена 2, строки 219—220

Это неприкрытая насмешка над Брутом. Но еще нужно прочитать завещание. Антоний приступает к делу:

Он римлянину каждому дает,
На каждого по семьдесят пять драхм.

      Акт III, сцена 2, строки 243—244

Но есть еще кое-что:

Он завещал вам все свои сады,
Беседки и плодовые деревья
Вдоль Тибра, вам и всем потомкам вашим,
На веки вечные для развлечений,
Чтоб вы там отдыхали и гуляли.

      Акт III, сцена 2, строки 249—253

Теперь дело сделано. Антоний вызвал у толпы чувство жалости, алчности и благодарности. Осталось чиркнуть спичкой. И Антоний делает это, крикнув:

Таков был Цезарь! Где найти другого?

      Акт III, сцена 2, строка 254

После этого происходит взрыв. Обезумевшие люди готовы уничтожить заговорщиков, а если понадобится, то и весь Рим в придачу. Марк Антоний следит за происходящим и с мрачным удовлетворением говорит:

Я на ноги тебя поставил, смута!
Иди любым путем.

      Акт III, сцена 2, строки 263—264

«У него то же имя — Цинна»

Шекспир показывает, на что способна обезумевшая толпа, вставив эпизод, заимствованный у Плутарха. Озверевшие люди встречают второстепенного поэта Гельвия Цинну, друга Цезаря и однофамильца (но не родственника) заговорщика Луция Корнелия Цинны.

Толпа останавливает поэта Цинну и требует, чтобы он назвал себя. Тот отвечает:

Правдиво — меня зовут Цинна.

      Акт III, сцена 3, строка 27

Толпа тут же поднимает вой, и, хотя бедняга кричит, что он не заговорщик Цинна, а поэт Цинна, его никто не слушает.

Все равно, у него то же имя — Цинна...

      Акт III, сцена 3, строка 33

«Промчались бешено...»

Вскоре заговорщики понимают, что Брут совершил две смертельные ошибки: сохранил жизнь Антонию и позволил ему говорить. Теперь достаточно произнести слово «заговорщик», чтобы человека убили.

Вскоре после речи Антония вновь появляется слуга Октавия и объявляет:

...Брут и Кассий
Промчались бешено в ворота Рима.

      Акт III, сцена 2, строки 271—272

Сначала эти двое собирались добраться до ближайшего города, дать римлянам успокоиться, а потом вернуться. Однако этого не произошло. Рим успокаиваться не собирался; им правил Марк Антоний. Заговорщики рассеялись: одни отправились в свои провинции, которые были отведены им, другие — куда-то еще. В последних двух актах участвуют только Брут и Кассий. Они бегут в восточные провинции.

«Октавий прибыл...»

Но Марку Антонию не удалось совершить задуманное. Он еще не знает, что погребальной речи было суждено стать вершиной его жизни и апофеозом власти. Антоний закончил ее фразой: «Таков был Цезарь. Где найти другого?» Через одиннадцать строк на этот вопрос получен ответ.

Слуга, сообщивший о побеге Брута и Кассия, говорит о своем хозяине:

Октавий прибыл в Рим, мой господин.

      Акт III, сцена 2, строка 265

Это и был второй Цезарь. Он стал Цезарем буквально, потому что принял имя двоюродного деда, и фигурально, потому что оказался способнее Юлия и сделал то, чего не сумел сделать убитый.

При первом появлении Октавия об этом никто не догадывается: у хилого молодого человека нет той могучей харизмы, которой обладает Марк Антоний. Антоний недооценивает его (как и все остальные); сам он воздал должное Бруту, но не догадывается, что Октавию суждено вершить его собственную судьбу; это описано в пьесе Шекспира «Антоний и Клеопатра».

Зато Антоний сразу понимает, что появление Октавия серьезно мешает ему. Завещание Цезаря, столь искусно прочитанное Антонием на похоронах, содержало параграфы, которые он не счел нужным огласить. Согласно завещанию, Октавий становился не только наследником, но и приемным сыном Цезаря. Это означало, что Октавию принадлежат все деньги Цезаря (которые Марк Антоний экспроприировал) и что он стал бы царем, если бы Цезарь успел установить монархию.

Марк Антоний хотел, чтобы завещание утвердили, и убеждал сенат сделать это, соглашаясь на одновременное объявление амнистии заговорщикам. Однако он возражал против утверждения пунктов, касавшихся Октавия. Гай Октавий, тоже не тративший времени понапрасну, принял имя Гай Юлий Цезарь Октавиан, подчеркивая свой новый статус приемного сына Цезаря; впоследствии он вошел в историю под именем Октавиан. Однако в пьесе Шекспира он до конца именуется Октавием, и я буду называть его так же.

Изменение имени было мудрым шагом, позволившим юноше называть себя Цезарем и воспользоваться магией этого имени. Более того, на сторону Октавия перешел Цицерон, ненавидевший Марка Антония, а слово Цицерона стоило дорого.

«С Лепидом...»

Теперь всерьез встал вопрос об армии. В пьесе он решается следующим образом: услышав, что Октавий в Риме, Антоний спрашивает, где он находится, и ему отвечают:

С Лепидом вместе в Цезаревом доме.

      Акт III, сцена 2, строка 267

Лепид — римский полководец Марк Эмилий Лепид. В день убийства его легион был расквартирован в предместьях Рима. Он был готов отправиться в свою провинцию, расположенную в южной Галлии. Когда до него дошло известие об убийстве, он занял Рим. Обладай Лепид более сильным характером, появись на сцене в критический момент, он стал бы главой государства.

Однако Лепид оказался слаб. У него не было имени Октавия, репутации Антония и решительности, свойственной обоим. В последующие годы он оставался пешкой.

«К Октавию...»

Узнав о том, что Октавий и Лепид в Риме, Антоний не мешкает. Он говорит слуге:

К Октавию идем.

      Акт III, сцена 2, строка 274

За этим следует короткая сцена с толпой и поэтом Цинной, и четвертый акт начинается совещанием Антония, Октавия и Лепида. В пьесе это совещание проходит вскоре после похорон.

Однако в действительности эти два события разделяли полтора года, наполненные политическими играми и бряцанием оружием.

После похорон Антоний столкнулся с досадными трудностями. Он не был таким политиком, как Цезарь, и несказанно удивился, обнаружив в лице болезненного молодого человека сильного соперника. Кроме того, Цицерон вновь занял видное положение, и его красноречие достигло небывалого уровня. Ненависть Цицерона к Марку Антонию проявлялась в невероятно оскорбительных речах, которые уничтожили репутацию Антония почти так же, как речь самого Антония уничтожила репутацию Брута.

Антоний считал, что легче всего восстановить свое положение с помощью военной победы. Деций (Децим Брут) управлял Цизальпинской Галлией и был ближайшим из заговорщиков. Антоний выступил против него, несмотря на амнистию, объявленную сенаторами участникам заговора, и начал новую гражданскую войну.

Однако стоило Антонию с армией уйти из города, как Октавий убедил сенат объявить его врагом народа. Без поддержки сената Марк Антоний не имел права выступать против Деция, но был вынужден ввести войска в Галлию. Это случилось в апреле 43 г. до н. э., через целый год после убийства Цезаря. Антония ожидало поражение, как военное, так и политическое.

После этого Октавий, ставший хозяином положения в Риме, заставил сенат признать его как минимум наследником Цезаря. В сентябре 43 г. до н. э. он сам повел армию на Деция. Октавий не был полководцем, но там, где Антоний потерпел неудачу, помогло имя Цезаря. Солдаты Деция дезертировали целыми когортами. Децию пришлось спасаться бегством; его схватили, казнили, и репутация Октавия стремительно выросла.

Однако к тому времени Брут и Кассий укрепили свою власть над восточной половиной Римской республики. Было ясно, что если Октавий и Антоний продолжат бороться друг с другом, то оба проиграют, а победу одержат заговорщики.

Лепид постарался свести Антония и Октавия на нейтральной территории, и ему это удалось. Троица встретилась в Бононии (современной Болонье) 27 ноября 43 г. до н. э., через двадцать месяцев после убийства Цезаря.

Октавий, Антоний и Лепид согласились создать коллективный орган власти из трех человек, напоминавший тот, который создали Цезарь, Помпей и Красс семнадцать лет назад. Именно поэтому данный орган назвали «вторым триумвиратом». Четвертый акт начинается сразу после создания второго триумвирата.

«Знак смерти...»

Шекспир изображает триумвиров в тот момент, когда они заключают гнусную сделку, скрепляющую их союз.

Больше всего триумвиры нуждались в деньгах. Получить их можно было единственным способом: обвинив богачей в государственной измене, казнив их и конфисковав их имущество. Кроме того, это давало каждому триумвиру возможность избавиться от личных врагов. Однако враг одного из членов триумвирата мог оказаться другом или родственником другого члена; если один из них приносил в жертву родственника или друга, то мог ожидать, что двое других сделают то же самое.

Например, в проскрипции (списки приговоренных к казни без суда и следствия) попал брат Лепида. В обмен Антонию пришлось согласиться на включение в список своего племянника. Против имени осужденного делали углубление на восковой табличке. Антоний с отталкивающей щедростью говорит:

Умрет и он; ему знак смерти ставлю.

      Акт IV, сцена 1, строка 6

Однако на этой встрече Антоний выдвинул еще одно требование (в пьесе это не отражено); жизнь Цицерона. Октавию пришлось согласиться. Цицерон решительно поддерживал Октавия с тех пор, как тот появился в Рим неопытным юношей, а теперь Октавий отдал великого оратора в руки его смертельного врага. Как бы мы ни оправдывали этот шаг нуждами практической политики, как бы ни доказывали, что у Октавия не было выбора, однако это предательство остается самым неблаговидным поступком в долгой и славной карьере будущего императора Октавиана Августа.

«Собрали войско...»

Теперь, когда проблема финансов решена с помощью проскрипций, триумвират может заняться военными проблемами. Антоний говорит:

А теперь, Октавий,
Поговорим о главном: Брут и Кассий
Собрали войско; соберем и мы...

      Акт IV, сцена 1, строки 40—42

Объединившимся цезарианцам предстояло встретиться с объединившимися заговорщиками. К этому времени Брут год находился в Македонии, а Кассий — в Сирии. Узнав о примирении бывших врагов, они стали готовиться к битве и договорились объединить свои силы.

«Заночевать они хотели в Сардах»

На сцене появляются заговорщики, встречающиеся в Малой Азии; впервые действие пьесы происходит не в Риме.

Сцена представляет собой лагерь Брута у города Сарды. Один из помощников Брута по имени Луцилий сообщает начальнику о приближении армии Кассия:

Заночевать они хотели в Сардах.

      Акт IV, сцена 2, строка 28

Сарды — город на западе Малой Азии, в 45 милях (72 км) к востоку от Эгейского моря. В древние времена он был столицей Лидийского царства, пик могущества которого пришелся на время правления Креза, продолжавшееся с 560 до 546 г. до н. э. Благосостояние тогдашних Сард и всего Лидийского царства было столь высоким, что древние греки говорили: «Богат, как Крез»; это выражение дошло до нашего времени.

Город был захвачен персами в 546 г. до н. э. Когда спустя два века Александр Великий уничтожил Персидскую империю, Сардами правили македонские цари и полководцы.

В 133 г. до н. э. Сарды стали принадлежать Риму, но еще более тысячи лет после этого продолжали оставаться великим городом. Они были окончательно разрушены в 1402 г. ордами монгольского завоевателя Тамерлана и с тех пор лежат в руинах.

«На руку нечист...»

Брут и Кассий встречаются в шатре первого; у обоих накопились обиды друг на друга. Брут осуждает Кассия за корыстолюбие:

И про тебя ведь, Кассий, говорят,
Что будто бы ты на руку нечист
И недостойных званьем облекаешь
За золото.

      Акт IV, сцена 3, строки 9—12

Основные затруднения заговорщиков и триумвирата были связаны с деньгами. Солдатам нужно было платить, иначе они дезертировали бы, поэтому деньги необходимо было достать во что бы то ни стало. Поэтому Кассий продавал высокие командные должности за звонкую монету, что вызывало презрение Брута.

Другим источником денег было местное население. Беспомощные горожане не могли сопротивляться солдатам; например, в начале 42 г. до н. э. Кассий обобрал до нитки население Родоса, не оставив на острове ни грамма золота или серебра. Малую Азию также выжали досуха. После ухода армии Кассия местные жители остались голыми и босыми, а того, кто не желал расставаться с последней драхмой, попросту убивали. У Брута это вызывает негодование. Он говорит:

Я не могу добыть бесчестьем денег;
Скорее стану я чеканить сердце,
Лить в драхмы кровь свою, чем вымогать
Гроши из рук мозолистых крестьян
Бесчестным способом.

      Акт IV, сцена 3, строки 71—75

Звучит неплохо, но во время войны Помпея с Цезарем исторический Брут провел некоторое время на острове Кипр. Там он безжалостно угнетал местных жителей, выжимая из них деньги, и при этом писал слезные письма, жалуясь на то, что другие правители помешали ему добыть еще больше.

Пока Кассий грабил остров Родос, Брут требовал деньги с города Ксантус в Малой Азии. Когда город не захотел (или не сумел) заплатить, Брут стер его с лица земли. Считают, что после этого Брута мучила совесть и он перестал собирать деньги таким способом.

Тем не менее он обижен на Кассия:

Я посылал к тебе
За золотом и получил отказ.

      Акт IV, сцена 3, строки 69—70

Это сказано непосредственно после слов, что Брут не может «вымогать гроши из рук мозолистых крестьян». Это означает, что Брут не может красть, но хочет, чтобы это делали другие и делились с ним добычей, а потом их можно будет обзывать разбойниками. После этого высказывания, вложенного Шекспиром в уста Брута, вряд ли можно считать последнего воплощением ума и честности.

«Проглотила пламя»

В последующей перепалке Кассий уступает, и сцена заканчивается примирением. Как всегда, Брут начинает восхвалять себя за незлобивость и отходчивость. Он говорит:

О Кассий, ты в ярмо впряжен с ягненком,
В нем гнев таится, как в кремне огонь;
Он при ударе высекает искру
И тотчас остывает.

      Акт IV, сцена 3, строки 109—112

Далее Брут объясняет вспышку гнева тем, что получил известие о смерти жены Порции.

Тоска по мне в разлуке,
Скорбь, что враги, Октавий и Антоний,
Сильнее нас; известья оба эти
Совпали; и в расстройстве чувств она,
Слуг отославши, проглотила пламя.

      Акт IV, сцена 3, строки 151—155

Согласно Плутарху, Порция покончила с собой, проглотив горящие угли. Способ самоубийства странный и практически невозможный. Скорее всего, это ошибка переписчика: вероятно, она взяла горшок с углями, заперлась в слабо вентилируемом помещении и умерла от отравления окисью углерода, то есть угарным газом.

«Прости, о Порция»

И тут происходит нечто странное. Когда прибывает офицер Марк Валерий Мессала с новостями из Рима, Брут мешает ему сообщить о смерти Порции, хотя делает это с большим трудом. Не говоря, что это ему уже известно, он спокойно произносит:

Прости, о Порция. Мы все умрем, Мессала.
Лишь мысль о том, что смертна и она,
Дает мне силу пережить утрату.

      Акт IV, сцена 3, строки 189—191

Брут приверженец философской школы, которую называют стоицизм. Основал эту школу примерно за три века до описываемых событий греческий философ Зенон из Китиона (возможно, он был финикийцем). Он читал лекции в афинском Stoa Poikile, то есть в «раскрашенном портике» (представлявшем собой галерею, украшенную фресками). От этого портика школа и получила свое название.

Стоицизм считал, что необходимо избегать боли, но отрицал, что лучший способ достичь такого состояния — доставить себе максимум удовольствий. Согласно этому учению, хорошо прожить жизнь можно только одним способом: поднявшись и над болью, и над радостью, перестав быть рабом страстей и страхов, относясь и к счастью, и к горю с полным равнодушием. Если ты ничего не желаешь, тебе не грозит опасность что-то потерять, а если так, то и бояться нечего.

Брут с его «прощай, Порция» (в оригинале: «farewell, Portia») приветствовал смерть любимой жены с бесстрастием истинного стоика.

Но почему он не сказал Мессале, что ему известны подробности ее смерти, он успел обсудить их с Кассием? Существует такая гипотеза. Написав сцену, в которой образцовый стоик произносит «Прощай, Порция», Шекспир понял, что изобразил своего героя не в лучшем свете. Возможно, ему стало ясно, что английская публика едва ли почувствует симпатию к человеку, демонстрирующему чисто римский взгляд на вещи; скорее всего, его сочтут бессердечным. Поэтому Шекспир добавил предыдущий эпизод, в котором Брут тоже ведет себя как стоик, что, однако, не мешает ему рассердиться на Кассия. Видимо, впоследствии по недосмотру в рукопись пьесы, предназначенную для печати, попали оба варианта.

Но лично мне кажется, что это не так. Когда в шатер входит Мессала, Кассий, все еще потрясенный известием, бормочет себе под нос:

Нет Порции!

      Акт IV, сцена 3, строка 165а

На что Брут поспешно отвечает:

Прошу, о ней ни слова.

      Акт IV, сцена 3, строка 165b

Брут не только скрывает от Мессалы, что ему все известно, но и мешает сделать это Кассию.

Почему? Возможно, потому, что хочет произнести фразу, достойную образцового гностика. Он уже знает о смерти жены; шок прошел. Теперь можно встретить скорбную весть с удивительным спокойствием и принять благородную позу.

При желании Брута можно оправдать: он пользуется возможностью продемонстрировать собственный стоицизм и тем самым показать достойный пример своим офицерам и солдатам. С другой стороны, Брут мог поступить так из тщеславия, надеясь на похвалу. Действительно, как только Брут произносит фразу, достойную стоика, восхищенный Мессала говорит:

Так переносит горе муж великий.

      Акт IV, сцена 3, строка 192

Если это так (а предположение кажется правдоподобным), то Шекспир изображает Брута настоящим тщеславным монстром.

«Цицерон казнен»

Еще до сообщения о смерти Порции Мессала рассказывает о проскрипциях второго триумвирата. Казнены десятки сенаторов и их сторонников. Более того, Мессала говорит:

И Цицерон казнен.
Проскрипция коснулась и его.

      Акт IV, сцена 3, строки 178—179

Сразу после создания второго триумвирата Цицерон, знавший, что примирение между Октавием и Антонием может произойти только за его счет, попытался бежать из Италии. Однако встречный ветер пригнал его корабль обратно к берегу; не успел Цицерон предпринять новую попытку, как прибыли солдаты, которым было поручено убить его.

Слуги и домочадцы Цицерона хотели оказать сопротивление, но шестидесятитрехлетний великий оратор, уставший от превратностей общественной жизни, нашел в себе мужество, недостаток которого ощущал всю жизнь. Он запретил оказывать сопротивление, спокойно дождался солдат и был убит 7 декабря 43 г. до н. э., через двадцать один месяц после убийства Юлия Цезаря.

«...На Филиппы»

Тем временем Брут сообщает новости, полученные им самим: триумвиры наступают на восток. Он говорит:

Мессала, получил я извещенье
О том, что Марк Антоний и Октавий
Собрали против нас большое войско
И с ним идут походом на Филиппы.

      Акт IV, сцена 3, строки 166—169

Филиппы — крупный город в Македонии, располагавшийся в 10 милях (16 км) к северу от Эгейского моря. Он был построен на месте деревни в 356 г. до н. э. македонским царем Филиппом II, отцом Александра Великого. Город был назван в честь Филиппа.

«С приливом достигаем мы успеха...»

Нужно решить, как реагировать на наступление армии триумвирата. Осторожный Кассий предлагает занять оборону:

Пусть лучше враг отыскивает нас;
Он утомит войска, растратит средства
И понесет урон, мы ж сохраним
На отдыхе и силы, и подвижность.

      Акт IV, сцена 3, строки 198—201

Однако Брут не соглашается. Он указывает, что население провинций, отделяющих их от цезарианцев, обижено грабежом и наверняка присоединится к Антонию с Октавием. В данный момент солдаты готовы к бою; в случае ожидания их воинский дух ослабеет. Он напыщенно произносит следующую знаменитую фразу:

В делах людей прилив есть и отлив,
С приливом достигаем мы успеха;
Когда ж отлив наступит, лодка жизни
По отмелям несчастий волочится.

      Акт IV, сцена 3, строки 217—220

Брут снова противоречит Кассию и настаивает на своем; судя по результату, это было ошибкой. В течение всей пьесы Брут только и делает, что «пропускает прилив», так что это изречение в его устах звучит как насмешка.

«...Страшное виденье»

Брут готовится ко сну, разговаривая со слугами как с членами семьи (здесь он и вправду выглядит достойно). Он ложится, берет книгу и вдруг кричит:

Эй, кто там?
Глаза мои устали; оттого
Почудилось им страшное виденье.

      Акт TV, сцена 3, строки 274—276

Это призрак Цезаря. Брут бесстрашно приветствует его. Призрак говорит только одно: что они встретятся еще раз и это случится в Филиппах.

Можно предположить, что Шекспир сам придумал данный эпизод и включил его в пьесу для усиления драматического эффекта, однако это не так. О том, что Бруту явился призрак Цезаря, написано у Плутарха.

Возможно, именно этот эпизод заставил Шекспира вложить в уста Марка Антония фразу о «духе Цезаря», приведенную выше.

«Совсем не так...»

Местом действия пятого акта становится равнина при Филиппах. Вражеские армии стоят друг против друга и ждут сигнала. Октавий смотрит на эту сцену с мрачным удовлетворением и говорит:

Сбылись надежды наши, Марк Антоний.
Ты говорил, что враг вниз не сойдет,
А будет на горах вверху держаться.
Совсем не так...

      Акт V, сцена 1, строки 1—4

В перерыве между двумя актами произошло следующее: Брут и Кассий форсировали проливы между Малой Азией и Македонией и встретились с частью армии триумвирата у Филипп. Если бы заговорщики атаковали сразу, они наверняка одержали бы победу. Но прежде чем они успели сделать это, подошла вторая часть армии противника и ситуация стала тупиковой.

У триумвиров было больше пехоты, но меньше кавалерии. Кроме того, Брут и Кассий занимали выгодную позицию на холмах, в то время как солдаты Антония и Октавия находились на заболоченной равнине.

От Брута и Кассия требовалось только одно: не трогаться с места. Если бы Антоний и Октавий попытались штурмовать холмы, это было бы для них самоубийственно. Но пребывание в болотах грозило им голодом и болезнями.

Действительно, Октавий уже был болен, хотя в пьесе об этом не говорится. Похоже, он всегда заболевал перед битвой. В этот раз он заболел в Диррахии (городе на побережье, ныне принадлежащем Албании); 250 миль (400 км), отделяющие этот город от Филипп, его несли на носилках.

Кассий возражал против битвы, настаивая на том, что, если подождать, враг рано или поздно будет вынужден отступить и заговорщики одержат победу. В этом он был абсолютно прав, и Антоний, ставивший себя на место заговорщиков, был уверен, что именно так они и поступят.

Однако Антоний не учел вопиющей глупости Брута. Брут снова не прислушался к Кассию и предпочел немедленную битву. Он в очередной раз настоял на своем, а Кассий в очередной раз уступил.

«...Пчел Гиблы»

Перед битвой состоялась встреча командующих. Еще был возможен мир, однако разговор быстро перешел во взаимные оскорбления. Кассий ехидно бросает Антонию (видимо, вспомнив надгробную речь последнего):

Слова ж твои ограбили пчел Гиблы,
Ты мед у них похитил.

      Акт V, сцена 1, строки 34—35

Гибла — город на острове Сицилия, на южном склоне горы Этна, в 40 милях (64 км) к северо-западу от Сиракуз. Он славился своим медом, сладость которого вошла в поговорку.

«Брут, благодари себя...»

В словесной перепалке побеждает Антоний, и выведенный из себя Кассий сердито говорит Бруту, намекая на его ошибку:

Ну, Брут, благодари себя:
Язык его [Антония. — Е.К.] не поносил бы нас,
Когда бы внял ты Кассию.

      Акт V, сцена 1, строки 45—47

Конечно, Кассий считает, что, если бы Брут внял его совету и Антония убили вместе с Цезарем, заговорщики уже давно завладели бы Римом.

«Родился Кассий в этот день»

Больше ничего сделать нельзя, остается готовиться к сражению. Кассий в подавленном настроении: похоже, он вспоминает те случаи, когда Брут ошибался, а у самого Кассия не хватило сил настоять на своем.

Стоит октябрь 42 г. до н. э.; со времени убийства Цезаря прошло два с половиной года. Кассий говорит своему помощнику:

Мессала,
Сегодня день рожденья моего,
Родился Кассий в этот день.

      Акт V, сцена 1, строки 70—72

Поскольку мы не знаем, в каком году родился Кассий, то не можем сказать, сколько лет ему исполнилось в день битвы при Филиппах. Однако Плутарх сообщает, что Кассий старше Брута (и Шекспир с этим соглашается); если учесть, что Брут родился примерно в 85 г. до н. э., то получается, что Кассию лет сорок пять, а то и все пятьдесят.

Кассий отнюдь не считает это совпадение добрым предзнаменованием. Он вообще не хочет сражаться, о чем и говорит Мессале:

И будь свидетелем, что против воли
Я на одно сраженье, как Помпей,
Поставить должен все свободы наши.

      Акт V, сцена 1, строки 73—75

Отсюда следует, что на битве настаивал не Кассий, а Брут. Подчинившись, Кассий с горечью вспоминает о Помпее, вынужденном вступить в битву при Фарсалии шесть лет назад. Тогда среди его советников победили горячие головы; возможно, если бы Помпей уклонился от сражения, впоследствии все сложилось бы по-другому.

«Я сторонник Эпикура…»

Кассий жалеет, что уступил Бруту, но, не желая признаваться в этом, оправдывает свою подавленность сверхъестественными явлениями. Он говорит:

Ты знаешь, я сторонник Эпикура,
Но мнение свое переменил
И склонен верить в предзнаменованья.

      Акт V, сцена 1, строки 76—78

Эпикур с Самоса — греческий философ, современник основателя стоицизма Зенона. Философия Эпикура (эпикурейство) является развитием взглядов более ранних греческих философов, считавших, что Вселенная состоит из крошечных частиц, называемых атомами. Все изменения объясняются временным разрывом и новым соединением групп атомов; таким образом, Эпикур не оставлял места богам, управлявшим как отдельным человеком, так и Вселенной в целом. Приметы и знамения свыше объявлялись предрассудками.

Однако теперь Кассий начинает колебаться. Два орла, сопровождавшие армию всю дорогу от Сард до Филипп, улетели; похоже, удача от нее отвернулась. Вместо них появились стервятники, сулившие несчастье.

«Согласно философии своей…»

Мрачные предчувствия заставляют Кассия спросить Брута, что тот станет делать в случае поражения. Брут отвечает в лучших традициях стоицизма. Он поступит так:

Согласно философии своей [стоицизму. — Е.К.]
Катона за его самоубийство Я порицал…

      Акт V, сцена 1, строки 100—102

Стоицизм не позволяет искать спасения в самоубийстве. Достойный человек должен бестрепетно встретить свою судьбу, какой бы та ни была.

Тогда Кассий саркастически спрашивает, готов ли Брут в случае поражения идти в цепях за колесницей победителя по римским улицам, подвергаясь злобным насмешкам горожан.

При этой мысли Брут тут же забывает о стоицизме. Легко быть стоиком, когда тебя хвалят, куда труднее оставаться им, когда тебе грозит бесчестье. И все же Брут не упускает случая похвалить себя:

Нет, Кассий, нет. Ты, римлянин, не думай,
Что Брута поведут в оковах в Рим.
Нет, духом он велик.

      Акт V, сцена 1, строки 110—112

Поскольку в случае поражения они могут больше не встретиться, Брут говорит:

Прощай же навсегда, навеки, Кассий.

      Акт V, сцена 1, строка 116

Кассий отвечает в том же духе. Теперь оба готовы к битве, которой посвящена заключительная часть пьесы.

«Приказ дал слишком рано»

У каждой армии два командующих. Кассий со стороны моря противостоит Антонию; Брут на материке противостоит Октавию. На противоположных флангах сражение складывается по-разному. Брут теснит Октавия и устремляется вперед. Он посылает на другой фланг сообщение о победе, говоря Мессале:

…я заметил,
Что дрогнуло Октавия крыло,
Удар внезапный опрокинет их.
Скачи, Мессала…

      Акт V, сцена 2, строки 3—6

Но даже сейчас, одержав победу, Брут совершает ошибку. Ему следовало любой ценой удержать свою часть армии, чтобы в случае необходимости помочь другому крылу. Однако его солдаты, почуяв победу, начинают грабить, хотя должны повернуть и напасть на фланг Антония.

Между тем Антоний побеждает Кассия. Крыло последнего разбито, солдаты бегут, а помощи нет. Помощник Кассия Титиний с горечью говорит:

О Кассий, Брут приказ дал слишком рано.
Октавия он одолеть успел,
Но грабить кинулись его солдаты,
А нас Антоний окружил кольцом.

      Акт V, сцена 3, строки 5—8

«У парфян…»

Депрессия дорого обходится Кассию. Он не осознает масштабов победы Брута и не верит, что поражение его крыла не означает проигрыша всей битвы.

Спешащий к ним на помощь конный отряд Брута он принимает за вражеский. Когда посланный в разведку Титиний радостно обнимается с друзьями, близорукий Кассий решает, что его помощника взяли в плен и вскоре то же самое произойдет с ним самим.

Тогда он зовет своего слугу Пиндара и говорит:

Тебя в плен захватил я у парфян,
И ты тогда, спасенный мной, поклялся
Исполнить все, что прикажу тебе.
Теперь приблизься и исполни клятву.

      Акт V, сцена 3, строки 37—40

Одиннадцать лет назад в битве с парфянами при Каррах Кассий совершил самый громкий из своих ратных подвигов, собрав остатки разбитой армии и благополучно приведя их обратно в Сирию.

Тогда Кассий не поддался отчаянию, но сейчас пал духом. Он приказывает рабу убить себя тем же мечом, которым когда-то пронзил Цезаря. Раб подчиняется, и Кассий умирает.

«Последний из всех римлян…»

Получив известие о смерти Кассия, Брут прибывает взглянуть на тело и говорит:

О Юлий Цезарь, ты еще могуч!
И дух твой бродит, обращая наши
Мечи нам прямо в грудь.

      Акт V, сцена 3, строки 94—96

Потом он произносит над Кассием следующую эпитафию:

Последний из всех римлян, о, прости!
Не сможет никогда Рим породить
Подобного тебе.

      Акт V, сцена 3, строки 99—101

В этом утверждении содержится большое преувеличение. Если не считать героического поведения в битве при Каррах, Кассий ничем себя не проявил. Да, Кассий организовал заговор, закончившийся смертью Цезаря, но слабость этого человека позволила недалекому Бруту погубить задуманный им план.

«О Цезарь, не скорбя…»

Шекспир описывает битву так, словно она продолжается. Однако в действительности события разворачивались иначе.

После сражения, в котором Кассий без нужды покончил с собой, а Брут одержал победу, обе армии отступили, чтобы залечить раны.

Армия Брута по-прежнему занимала выгодную позицию; более того, Брут перекрывал Антонию и Октавию подвоз припасов с моря. Если бы он продолжал оставаться на прежнем месте, то мог бы одержать победу.

Но Брут этого не сделал. Привычка принимать неправильные решения оказалась неистребимой; на этот раз рядом не было Кассия, боровшегося с его тщеславием. Через двадцать дней Брут повел свою армию в отчаянную лобовую атаку.

Потерпев поражение, Брут собрал остатки армии, отвел их на прежнюю выгодную позицию и мог бы продержаться еще, но тут солдаты отказались сражаться.

Оставалось только одно: найти человека, который согласился бы убить его. Бруту помог в этом его слуга Стратон, которого Брут уговорил подержать меч. Брут упал на этот меч со словами:

О Цезарь, не скорбя,
Убью себя охотней, чем тебя!

      Акт V, сцена 5, строки 50—51

Примечательно, что последние слова Брута обращены к Цезарю.

«…Римлянин был самый благородный»

Над Брутом нужно прочитать эпитафию. Это делает Антоний. Глядя на мертвое тело, он говорит:

Он римлянин был самый благородный.
Все заговорщики, кроме него,
Из зависти лишь Цезаря убили,
А он один — из честных побуждений,
Из ревности к общественному благу.

      Акт V, сцена 5, строки 68—72

Согласно Плутарху, «люди говорили», что Антоний не раз и не два высказывался в таком духе. Может быть, он делал это, чтобы привлечь на свою сторону сподвижников Брута и помешать им примкнуть к Октавию? Или из благодарности за то, что Брут не позволил убить его в Мартовские иды? Верил ли Антоний своим словам?

У Шекспира эта финальная эпитафия звучит насмешливо. Как можно верить словам Антония, если Шекспир убедительно показывает, что Брут был единственным, кто убил Цезаря из чистой зависти?

Во второй сцене первого акта Кассий, убеждая Брута примкнуть к заговору, использует слабое место последнего — его чудовищное тщеславие. Он рисует мир, в котором Цезарь все, а Брут ничто, зная, что такая мысль для Брута нестерпима. В конце он сравнивает обоих, причем сравнение выглядит недвусмысленным и жестоким:

Брут и Цезарь! Чем Цезарь отличается от Брута?
Чем это имя громче твоего?
Их рядом напиши, — твое не хуже.
Произнеси их, — оба так же звучны.
И вес их одинаков, и в заклятье
«Брут» так же духа вызовет, как «Цезарь».

      Акт I, сцена 2, строки 142—147

Можно возразить, что Кассий говорит фигурально, сравнивая Цезаря с любым из римских граждан, но факт есть факт: он сравнивает Цезаря именно с Брутом, а Брут слушает. Если обобщить характеристики Брута, разбросанные по всей пьесе, то становится ясно, что Брут не был единственным из заговорщиков, кто убил Цезаря не из зависти. Наоборот, он был единственным заговорщиком, которым руководила только зависть.

 

 

Глава 12. «Антоний и Клеопатра»

В 1607 г. Шекспир вернулся к Плутарху в издании Норта, из которого восемь лет назад заимствовал сюжет для «Юлия Цезаря». Использовав биографию Марка Антония, Шекспир написал то, что можно считать продолжением более ранней пьесы, и сделал ее наиболее «плутарховской» из трех, в которых использовал данный источник.

«Антоний и Клеопатра» начинается практически с того места, где заканчивается «Юлий Цезарь».

Брут и Кассий были разбиты Марком Антонием и Октавием Цезарем в результате двойной битвы при Филиппах в 42 г. до н. э. Теперь эти двое вместе с Лепидом, третьим членом триумвирата, могли разделить между собой Древний Рим.

Октавий Цезарь взял Западную Европу со столицей в самом Риме. Он лучше всех мог воспользоваться этой частью, потому что ему достались сенат и политический центр государства. Октавий был политиком, и самые славные победы он одерживал в словесных битвах за умы людей.

Лепида наградили африканской провинцией, центром которой был город Карфаген. Менее значительному члену триумвирата досталась самая незначительная часть: Лепид как был, так и остался всего лишь придатком Октавия Цезаря. Он приобретал значение лишь тогда, когда одному из двух главных партнеров требовался посредник.

Марку Антонию достался Восток, и это его вполне устраивало. Не считая нескольких дней после убийства Юлия Цезаря, Антоний никогда не добивался успеха в Риме. Он предпочитал восточные провинции, самую богатую и культурную часть Древнего Рима. Марк Антоний был гедонистом; он ценил удовольствия и знал, что в крупнейших городах Востока насладится ими сполна.

Кроме того, он был солдатом, любил воевать и знал, что на Востоке получит такую возможность. Там были парфяне. Одиннадцать лет назад они уничтожили римскую армию1 и так и не были наказаны римлянами за это поражение. Антоний надеялся восполнить этот пробел.

«Наш полководец вовсе обезумел!»

Однако все планы Антония пошли прахом, когда в 41 г. до н. э. он встретился с Клеопатрой, очаровательной царицей Египта. Антоний страстно влюбился в нее, забыл про необходимость разбить парфян и пренебрег угрозой, исходившей от Октавия Цезаря и медленно, но верно приближавшейся со стороны Рима.

История любви Антония и Клеопатры захватывала воображение всего мира и заставляла вздыхать поколение за поколением. (Наиболее привлекательно и возвышенно она изображена именно в этой пьесе.) Однако в то время их отношения вызывали у солдат Антония лишь досаду и недовольство; армия считала, что ею пренебрегают и лишают добычи и славы.

Действие начинается во дворце Клеопатры, в столице Египта Александрии. На сцене появляются два воина, Филон и Деметрий. Филон, знакомый с ситуацией, делится своим недовольством с Деметрием, видимо недавно прибывшим из Рима. Филон говорит:

Наш полководец вовсе обезумел!
Тот гордый взор, что прежде перед войском
Сверкал, как Марс, закованный в броню,
Теперь вперен с молитвенным восторгом
В смазливое цыганское лицо.

      Акт I, сцена 1, строки 1—6 (перевод М. Донского)

Выражение «цыганское лицо» [в оригинале: «tanny front», «золотисто-коричневая физиономия». — Е.К.] означает смуглую внешность. Такое мнение сложилось позднее и не имело ничего общего с действительностью. Правительницу государства, расположенного в Африке, а тем более египтянку представляли себе смуглой, знойной и даже отчасти напоминающей негритянку. Конечно, Клеопатра могла быть смуглой, но не больше, чем обычная гречанка, потому что она не была египтянкой по происхождению.

Египет отошел к предкам Клеопатры в 323 г. до н. э., после смерти Александра Македонского. Александр завоевал всю Персидскую империю, в которую входил Египет; после смерти Александра Египет захватил один из его полководцев — Птолемей. В 305 г. до н. э. Птолемей объявил себя царем, и с тех пор два с половиной века Египтом правили его потомки, каждого из которых также звали Птолемеем.

Птолемей I, первый из царей птолемеевского Египта, был македонцем, уроженцем грекоговорящего царства Македония, расположенного к северу от Греции. Все Птолемеи женились на гречанках, и все (в том числе и Клеопатра) были чистокровными греками. Отцом Клеопатры был Птолемей XI, прапрапрапрапраправнук Птолемея I. Кстати, среди Птолемеев было и несколько цариц, которых звали Клеопатрами (замечательное греческое имя, означающее «слава отца»; в нем нет ничего египетского). На самом деле героиня пьесы Шекспира Клеопатра VII, но, поскольку всех остальных Клеопатр забыли, а эту помнят до сих пор, можно обойтись одним ее именем; все равно с шестью предыдущими ее никто не спутает.

Тем не менее в пьесе Клеопатра изображена знойной африканкой. Беседа продолжается, и Филон говорит об Антонии:

И сердце мощное, от чьих ударов
Рвались застежки панциря в сраженьях,
Теперь смиренно служит опахалом,
Любовный пыл развратницы студя.

      Акт I, сцена 1, строки 6—10

[В оригинале: «gypsy's lust» — «любовный пыл цыганки». — Е.К.] В данном случае слово «цыганка» синоним египтянки, однако Клеопатра была египтянкой по национальной принадлежности, а не по крови. Действительно, для правящей греческой династии египтяне были таким же «простонародьем», каким для британцев в свое время были уроженцы Индии. Если бы кто-то назвал ее египтянкой, для Клеопатры это прозвучало бы смертельным оскорблением.

Более того, во времена Шекспира словом «цыгане» называли бродячие группы мужчин и женщин неизвестного происхождения. В народе считали их выходцами из Египта, хотя куда более вероятно, что они пришли из Индии. Когда Клеопатру называют цыганкой, в памяти публики сразу возникают смуглые женщины в цветастых нарядах, ничем не напоминавших западные; в этом отношении со времен Шекспира ничто не изменилось.

«Один из трех столпов вселенной…»

Входят Антоний и Клеопатра в сопровождении служанок и евнухов, и Филон язвительно говорит о Марке Антонии:

Взгляни получше, —
Вот он, один из трех столпов вселенной,
Который добровольно поступил
В шуты к публичной девке.

      Акт I, сцена 1, строки 11—13

Антоний — один из трех членов второго триумвирата. Все трое правят Древним Римом, поддерживая его, как «тройная колонна».

В данном случае Рим представляет собой всю вселенную. В каком-то смысле так оно и было, поскольку ему принадлежало все Средиземноморье, являвшееся для греков и римлян всем «цивилизованным» миром.

Так, в Евангелии от Луки говорится о декрете кесаря Августа (то есть выведенного в пьесе Октавия Цезаря, но уже в его следующей ипостаси), согласно которому в Римской империи должна была пройти перепись. Библейская фраза звучит таким образом: «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле» (Лк., 2: 1).

Конечно, это преувеличение. И римляне, и Шекспир знали, что Рим правит не всей землей. К северу от границ Рима проживали варварские племена, которые еще пару веков назад чувствительно напоминали о своем существовании. Если же говорить о культуре, то и римляне, и Шекспир знали, что Рим правит не всем «цивилизованным» миром. К востоку от границ Рима существовало культурное Парфянское царство, которое однажды уже нанесло поражение Риму и продолжало представлять для него грозную опасность. (Кроме того, цивилизация существовала в Китае и Индии, но туда римлянам было уже не добраться.)

Однако в пьесе превращение Рима в весь мир представлено весьма драматично. Антоний борется за власть над всем Древним Римом, но проигрывает сражение отчасти из-за собственной недальновидности, а отчасти из-за романа с Клеопатрой. Это сражение становится все более драматичным, пока он, если так можно выразиться, не теряет весь мир. Драматизм ситуации еще более усиливается, если учесть, что Антоний теряет его из-за любви к женщине.

Действительно, в 1678 г. английский поэт Джон Драйден написал свою версию легенды об Антонии и Клеопатре (сильно уступающую шекспировской) и назвал ее максимально романтически: «Все за любовь, или Потерянный мир».

«Насколько ж велика?»

Антоний и Клеопатра воркуют, как юные влюбленные. Клеопатра кокетливо спрашивает:

Любовь? Насколько ж велика она?

      Акт I, сцена 1, строка 14

Но к этому времени Клеопатра уже далеко не наивная девушка. Она опытная женщина, немало повидавшая и не разлюбившая. Царица родилась в 69 г. до н. э.; к моменту знакомства с Антонием ей было двадцать восемь лет.

Отец Клеопатры Птолемей XI умер в 51 г. до н. э., и трон унаследовал ее младший брат, тринадцатилетний Птолемей XII. Клеопатра, которой в тот момент было около восемнадцати, правила вместе с ним. Однако она запуталась в дворцовых интригах и бежала в Сирию, чтобы собрать армию и с ее помощью захватить безраздельную власть над страной.

Как раз в это время (а именно в 48 г. до н. э.) в Египте появился Помпей, разбитый Юлием Цезарем в битве при Фарсалии. Египтяне убили Помпея; вскоре после этого в Египет прибыл Юлий Цезарь.

Клеопатра понимала, что реальная власть в бассейне Средиземноморья принадлежит Риму. Египет оставался единственным независимым государством в этом регионе, но Клеопатра ничего не могла предпринять без позволения римских властей. Если бы Рим стал возражать, то она оказалась бы бессильна даже внутри собственной страны. Кроме того, Клеопатра понимала, что теперь самым могущественным из римлян является Юлий Цезарь. Если бы она сумела привлечь Цезаря на свою сторону, то он мог бы посадить ее на трон.

Завернув в ковер, ее тайно доставили к Юлию Цезарю. Во всяком случае, так говорит предание. Более поздние мифотворцы утверждали, что, когда ковер развернули, Клеопатра предстала пред Цезарем обнаженной.

Юлий Цезарь понимал ее корыстные соображения, но все же позволил себя убедить, провел в Александрии целый год, без нужды вмешался в египетские интриги и подверг себя серьезной опасности. Считают, что в это время Клеопатра была его любовницей. (В то время Цезарю было пятьдесят два года, а ей — двадцать один.) В конце концов Клеопатра родила сына, заявила, что его отцом является Цезарь, и назвала мальчика Птолемеем Цезарем. Однако народу он был известен как Цезарион.

В 47 г. до н. э. Цезарь оставил Александрию, вернулся в Малую Азию и разгромил противника. Оттуда он отправился на запад, одержал громкие победы в Африке и Испании, вернулся в Рим как диктатор и был убит как раз в тот момент, когда был готов объявить себя царем.

Существует легенда о том, что он привозил Клеопатру в Рим, но после убийства Цезаря она сумела бежать и вернуться в Египет. Эта легенда основана на загадочной строчке, содержавшейся в одном из писем Цицерона; скорее всего, это не соответствует действительности. Цезарь был слишком умным политиком, чтобы усложнять свое положение присутствием в Риме «заморской царицы», которую считали его любовницей. А Клеопатра была слишком умной правительницей, чтобы бросить неспокойное царство ради роли ненавистной римлянам любовницы стареющего политика.

Скорее всего, годы между разлукой с Цезарем и встречей с Марком Антонием (47—41 до н. э.) она провела в Александрии.

«Вдруг Фульвию ты чем-то прогневил?»

Любовное воркование Антония и Клеопатры прерывают гонцы из Рима. Антоний недоволен тем, что его отвлекают, и хочет, чтобы гонцы как можно скорее ушли. Однако Клеопатру тревожит любое упоминание о Риме, любой намек на то, что важные дела могут увести от нее Антония так же, как это случилось с Цезарем. Она саркастически говорит:

Нет, надо выслушать гонцов, Антоний.
Вдруг Фульвию ты чем-то прогневил?

      Акт I, сцена 1, строки 19—20

Фульвия — третья жена Марка Антония, неистовым честолюбием не уступающая Клеопатре, но, видимо, лишенная прелестей последней. Во всяком случае, обольстить Антония Фульвии не удалось.

Антоний также был третьим мужем Фульвии. В первом браке она была замужем за тем самым Публием Клодием, который дал Цезарю повод развестись со своей второй женой (см. в гл. 11: «Кальпурния!») и возглавил тех, кто преследовал Цицерона.

Когда Цицерон попал в проскрипции, составленные вторым триумвиратом, и был убит (см. в гл. 11: «Цицерон казнен»), его голову принесли Фульвии как доказательство того, что он действительно мертв. Фульвия взяла ее в руки и злобно проткнула шпилькой язык величайшего оратора, мстя Цицерону за красноречие, от которого пострадали два ее мужа — Публий Клодий и Антоний.

После раздела мира с Октавием Цезарем и Лепидом Антоний отправился на восток, не взяв с собой грозную Фульвию (однако предвидение тут явно ни при чем). Любое упоминание о злобной жене смущало Антония, и Клеопатра знала это.

«Желторотый Цезарь»

Но Клеопатра на этом не успокаивается. Новости могут быть не только от Фульвии, но и от Октавия Цезаря. Она говорит:

А может статься, желторотый Цезарь
Повелевает грозно…

      Акт I, сцена 1, строки 20—22

Эти слова должны попасть в цель. К началу пьесы Антонию сорок один год; он седой ветеран, проведший на войне больше двадцати лет. Октавий Цезарь моложе его на девятнадцать лет; сейчас ему всего двадцать два. Антония должно раздражать, что какой-то мальчишка смеет держаться на равных с ним, опытным воином.

(Любопытно, что в данной пьесе Октавия Августа всегда называют Цезарем, в то время как в «Юлии Цезаре» он неизменно Октавий. Во избежание путаницы с Юлием Цезарем я буду называть его Октавием Цезарем.)

Клеопатра добивается своего. Попавшийся на удочку Антоний восклицает:

Пусть будет Рим размыт волнами Тибра!
Пусть рухнет свод воздвигнутой державы!
Мой дом отныне здесь.

      Акт I, сцена 1, строки 33—34

Он отказывается выслушать гонцов и уходит.

«Пренебрегает…»

Филон и Деметрий, с удивлением и неодобрением наблюдавшие за этой сценой, не в силах поверить, что Антоний может быть настолько равнодушен к собственным интересам.

Пренебрегает Цезарем Антоний.

      Акт I, сцена 1, строка 56

В отличие от Антония Деметрий, только что прибывший из Рима, знает, на что способен Октавий Цезарь.

Несмотря на молодость, Октавий Цезарь был одним из величайших политиков в истории. Он не тратил времени на пустяки, в том числе и на любовные романы. Он был холодным и умным человеком, никогда не совершавшим серьезных ошибок. Сама судьба словно создала его для того, чтобы реализовать планы его двоюродного деда Юлия Цезаря. Возможно, Октавий не обладал военным и литературным даром гениального Юлия, но как политик превосходил его, потому что сумел провести необходимую реформу власти, ни разу не воспользовавшись ненавистным народу словом «царь», однако в конце концов своим величием превзошел любого царя.

Октавий Цезарь не обладал ни романтической привлекательностью своего соперника, ни его ораторскими способностями, ни внешней прямотой и откровенностью, которые делали Антония чрезвычайно популярным среди солдат. Октавия могли не любить, однако понимание его величия сделало наконец Октавия настоящим отцом народа.

Антоний всегда недооценивал его и не понимал, что этот молодой человек сплел сложную сеть из союзов с политиками и полководцами, для которых корысть значила больше, чем любовь; в конце концов эта сеть сделала Октавия всемогущим.

Шекспир тоже относится к Октавию скептически, но это необходимо для большего театрального эффекта. Симпатии публики должны быть на стороне первого любовника, а не расчетливого политика.

Да, конечно, с легкой руки Шекспира публика «болеет» за Антония, однако верность истине заставляет признать, что Октавий Цезарь, в отличие от Антония, действительно был более великим человеком; если бы обстоятельства сложились по-другому и победу одержал Марк Антоний, для всего мира это стало бы величайшей трагедией.

«Подтверждает слухи…»

Деметрий продолжает свою речь:

Как жаль, что сам он подтверждает слухи,
Дошедшие до Рима.

      Акт I, сцена 1, строки 59—61

Октавий Цезарь в своей непрекращающейся борьбе против Антония искусно использовал пропаганду. Еще когда между двумя триумвирами был мир, Октавий подрывал позиции Антония на западе, распространяя слухи о его распутстве.

В гневных и язвительных речах, произнесенных Цицероном в последний год его жизни, он поливал Антония грязью. Хотя Цицерон безжалостно преувеличивал его слабости, однако многое в этих речах было верно. Антоний устраивал кутежи, любил роскошь и давал повод для самых чудовищных слухов.

Октавий Цезарь использовал речи Цицерона и добавлял к ним новости, которые поставлял сам Антоний. Триумвир жил с «заморской царицей». Рим часто воевал с восточными царями, поэтому связь Антония с Клеопатрой было легко трактовать как государственную измену.

В отличие от него Октавий продолжал играть роль истинного римлянина — трудолюбивого, серьезного, достойного человека, преданного общественному благу.

Он ни за что не вступил бы в любовную связь с экзотической обольстительницей. Октавий был дважды женат на честных римских девственницах. Однако сыновей у него не было. Его первая жена была бездетной, а вторая родила Октавию дочь. Поэтому вскоре он женился на третьей (и лучшей из всех) — ее звали Ливия.

Ливии не было и двадцати лет, но она успела побывать замужем, родить сына и была беременна вторым ребенком (как выяснилось впоследствии, тоже мальчиком). Чтобы выйти за Октавия, ей пришлось развестись с мужем, но в ту эпоху развод пороком не считали. Ливия стала образцовой римской матроной и оставалась женой Октавия до конца его долгой жизни. Они прожили вместе пятьдесят два года — феноменально долго для того времени. Еще пятнадцать лет Ливия оставалась его почтенной вдовой. Более того, хотя детей от Октавия Цезаря у Ливии не было, два ее сына от предыдущего брака оказались прекрасными полководцами, а один из них унаследовал власть отчима над Римом.

В результате весь Рим говорил о пороках Марка Антония и добродетелях Октавия Цезаря, что последнему было очень на руку. Антоний делал глупость за глупостью, дававшие людям повод считать преувеличенные слухи правдой (именно это имеет в виду Деметрий), и ни разу не потрудился их опровергнуть, прибегнув к контрпропаганде. Он слишком верил в собственную репутацию, военную славу и вел себя так, словно этого вполне достаточно.

«…Ирода Иудейского»

Действие перемещается во дворец Клеопатры. Ее служанки смеются над прорицателем, хотя, по иронии судьбы, некоторые его предсказания впоследствии сбываются. Например, он предсказывает, что служанка Клеопатры Хармиана переживет свою хозяйку; девушка действительно переживает Клеопатру, но всего лишь на минуту.

В данный момент Хармиана просит его предсказать что-нибудь смешное:

Пусть я в пятьдесят лет разрешусь младенцем, который наведет страх на самого Ирода Иудейского.

Акт I, сцена 2, строки 27—28

[В оригинале: «do homage» — «принесет вассальную клятву». — Е.К.] Как ни странно, эта шутливая реплика была очень полезной: она позволяла шекспировской публике довольно точно определить время действия пьесы — время, когда трон Иудеи занимал Ирод Великий.

Иудея потеряла независимость в 63 г. до н. э. (за двадцать два года до начала пьесы), когда Помпей включил ее в состав Римского государства. Однако ей была дана некоторая автономия; царем Иудеи Помпей сделал способного Антипатра. Антипатр был родом из Идумеи (библейского Эдома) и не являлся иудеем по рождению, но принял иудаизм. Он был убит в 43 г. до н. э., через год после Юлия Цезаря.

Его старшему сыну Ироду, также принявшему иудаизм, в то время было тридцать лет, и он являлся законным наследником, однако в это время в восточных провинциях происходило брожение. Брут и Кассий пытались усилить свои позиции в борьбе против Марка Антония и Октавия, а парфяне умело использовали временное ослабление Рима. После битвы при Филиппах они прибрали к рукам всю Сирию и Иудею, и Ироду пришлось бежать.

Он обратился за помощью к Антонию; тот помог и продолжал помогать, несмотря на все возражения Клеопатры. Ирод стал царем Иудеи как раз в то время, когда Хармиана так насмешливо говорила о нем. Однако поначалу его дела шли не слишком успешно; покорить Иерусалим и овладеть троном он сумел лишь в 37 г. до н. э.

Упоминание о ребенке, которому Ирод принесет вассальную клятву, достаточно ясно. Чем хуже становилось политическое положение иудеев, тем более страстные надежды они возлагали на идеального царя, или «помазанного» (на иврите слово messiah — «мессия» означает «помазанный»).

Когда недолго просуществовавшее независимое иудейское царство Маккавеев пало и Иудея вновь стала римской провинцией, мессианские настроения усилились. Казалось, вся Иудея ждала, что вот-вот должен родиться будущий идеальный царь, который сумеет изменить всю мировую систему, сделать Иерусалим столицей мира и заставить все народы признать единого Бога.

Конечно, это забавляло другие народы, до которых доходили подобные слухи. Хармиана предполагает, что в пятьдесят лет родит этого мессию, истинного иудейского царя, которому Ирод, как обычный земной царь, должен будет принести вассальную клятву. И в самом деле, Иисус родился еще до окончания правления Ирода [на самом деле Ирод умер в 4 г. до н. э. — Е.К.]; в то время Хармиане, если бы она осталась жива, было бы немногим больше пятидесяти лет.

«Добрая Изида…»

Озорница Хармиана просит гадателя предсказать судьбу Алексасу — тому самому придворному, который привел гадателя во дворец, чтобы развлечь Клеопатру. Она спрашивает, сколько плохих жен будет у Алексаса, и со смехом говорит:

Добрая Изида, услышь мою молитву! Откажи мне в чем угодно, только не в этом. Прошу тебя, милосердная Изида!

Акт I, сцена 2, строки 68—70

Изида — главная богиня египетского пантеона. Египетские божества оказывали незначительное влияние на превосходивших их в культурном отношении греков, а затем и на весь западный мир, унаследовавший культуру главным образом от греков.

Однако Изида была исключением из правила. Во-первых, как богиня она была чрезвычайно притягательна, будучи единственной женщиной, имевшей человеческий облик, среди целого сонма богов с головами животных. Она играет привлекательную роль в египетском варианте мифа о растительном цикле (см. в гл. 1: «Адонис…»). Ее брат-муж Осирис был предательски убит Сетом, богом тьмы. Тело Осириса было расчленено и разбросано по всему Египту. Любящая и скорбящая Изида обошла всю страну, собрала разбросанные по ней останки, сложила их вместе и вернула Осириса к жизни.

Культ Изиды был распространен и за пределами Египта. Эту прекрасную «царицу небесную» почитали даже в Риме в мрачные дни нашествия Ганнибала, тогда римляне ощутили беспомощность собственных богов и начали искать покровительства других. Во времена Римской империи (наступавшие уже после эпохи Антония и Клеопатры) храмы Изиды воздвигали даже в таких отдаленных окраинах страны, как Британия, находившаяся в 2000 миль (3200 км) от Нила.

Культ Изиды существовал и после победы христианства. Как богиню деторождения и материнства, ее часто изображали с младенцем Гором на коленях. Широко распространенная концепция «мать и дитя» перешла в христианство в форме Святой Девы и младенца Иисуса; таким образом, аура Изиды окутывает мир даже сейчас.

«…О Риме вспомнил»

Клеопатра не в духе; она не может найти Антония и говорит:

Он собирался нынче веселиться, —
И вдруг о Риме вспомнил.

      Акт I, сцена 2, строки 83—84

Видимо, мысль о гонцах и новостях, которые они могли сообщить, не дает Антонию покоя. В глубине души он по-прежнему римлянин, и он отправляется искать их.

«На моего родного брата?»

Новости действительно оказываются очень неприятными и отчасти даже постыдными; началась война, и затеял ее не кто иной, как жена Антония. Гонец говорит:

Тогда твоя жена пошла войной…

      Акт I, сцена 2, строка 89

Кругозор Фульвии расширился благодаря гневу и унижению, которые она испытывала из-за шашней мужа с египетской колдуньей, и она видела то, чего не замечал Антоний: если Октавия Цезаря не остановят, он победит всех.

Поэтому Фульвия сделала все от нее зависящее, чтобы развязать войну против Октавия, подняла армию и вывела ее в поле. Возможно, Фульвия рассчитывала, что если она поднимет мятеж, то заставит мужа вернуться в Италию и присоединиться к ней.

Марк Антоний ошеломлен. Он спрашивает:

На моего родного брата?

      Акт I, сцена 2, строка 90

[В оригинале: «Против моего брата Луция?» — Е.К.] Луций был младшим братом Марка Антония и занимал ряд важных государственных постов. В 41 г. до н. э., после битвы при Филиппах, а затем раздела Рима между триумвирами, Луция Антония сделали консулом.

Вообще-то должность консула в это время уже потеряла значение, поскольку единственной реальной властью в Риме был Октавий Цезарь, однако она считалась почетной. Назначение Луция консулом было знаком уважения к Марку Антонию. Более того, оно оставляло за Антонием исходные позиции в столице, хотя, к несчастью для него, не слишком надежные.

Именно Луций Антоний, как консул, должен был подавить мятеж Фульвии, так что на первый взгляд казалось, что они воюют друг с другом. Антония поразило, что его жена начала войну со своим деверем.

Видимо, эта война оказалась непродолжительной. Фульвия убедила Луция присоединиться к ней. Гонец объясняет:

Они, однако, вскоре помирились,
Чтоб двинуться на Цезаря совместно,
Но в первом же бою разбил их Цезарь,
И оба из Италии бежали.

      Акт I, сцена 2, строки 92—95

На самом деле победа не была такой быстрой. Сначала армия Октавия оттеснила силы Фульвии и Луция на север, к Перузии (нынешней Перудже), и осадила город. Осада продолжалась несколько месяцев, пока город не сдался. Этот короткий конфликт назвали Перузинской войной.

Перузинская война стала для Марка Антония катастрофой; все наверняка решили, что за спиной Фульвии и брата стоял он (чего на самом деле не было). Она дала Октавию Цезарю тот самый повод, в котором он так нуждался; теперь он выглядел невинной жертвой коварного нападения.

Если уж Фульвии понадобилось воевать, то ей следовало бы, по меньшей мере, оказывать более стойкое сопротивление, чтобы с ней не расправились так быстро. Октавий Цезарь воспользовался этой победой в пропагандистских целях, а Марк Антоний ничего не успел этому противопоставить. Но хуже всего был сам характер поражения. Поскольку еды в городе не хватало, солдаты Фульвии и Луция реквизировали все продукты, заставив гражданское население умирать с голоду. Более того, согласно условиям капитуляции предводителям восставших позволили уйти, но город был разграблен. Это случилось в 40 г. до н. э.

Черствость Фульвии и Луция Антония, которые спасли свои шкуры за счет тысяч простых людей, не ускользнула от римлян. Их проклинали, и часть этих проклятий пала на голову ни в чем не повинного Марка Антония; его авторитет в Италии упал еще ниже.

«С парфянским войском…»

Но это были не все плохие новости. Война шла не только в Риме. В восточные провинции вторгся могущественный враг. Гонец говорит:

Лабиен
С парфянским войском перешел Евфрат
И вторгся в Азию. Его знамена
Над Сирией и над Лидийским царством
И над Ионией победно реют…

      Акт I, сцена 2, строки 100—104

Квинт Лабиен сражался на стороне Брута и Кассия и не перестал воевать даже после поражения при Филиппах и гибели двух главных заговорщиков. Он бежал к парфянам, армии которых к тому времени занимали всю долину Евфрата, юг Малой Азии и Сирию.

Первоначально Парфией называли восточную провинцию Персидской империи. Ее завоевал Александр Великий, а после смерти Александра в 323 г. до н. э. она вошла в состав империи Селевкидов. Однако Селевкидам не удалось удержать завоеванное.

В 171 г. до н. э., когда трон империи Селевкидов занимал Антиох IV, правителем Парфии стал Митридат I. Он добился полной независимости своего государства, а при слабых потомках Антиоха IV парфяне двинулись на запад. В 147 г. до н. э. они установили контроль над долиной Тигра и Евфрата, бывшей колыбелью древних цивилизаций Шумера и Вавилонии, а в 129 г. до н. э. основали свою столицу Ктесифон на реке Тигр.

Последние Селевкиды были вытеснены на небольшую территорию собственно Сирии со столицей в Антиохии, а в 64 г. до н. э. Сирию завоевал Помпей и сделал ее римской провинцией.

Теперь Рим и Парфия противостояли друг другу на реке Евфрат. Под предводительством Орода II парфяне разбили Красса в 53 г. до н. э.; во время битвы при Филиппах Ород все еще был царем. Он поклялся вредить Риму любыми способами, и, когда к парфянам перебежал опытный римский полководец Лабиен, ренегата приняли с почетом и тут же предоставили в его распоряжение парфянскую армию.

В 40 г. до н. э. парфяне под командованием Лабиена двинулись на запад и вскоре оккупировали всю Сирию и Малую Азию; при этом многие римские гарнизоны присоединялись к полководцу-ренегату. Лидия — древнее царство на западе Малой Азии (во времена римского владычества так продолжали называть эту часть полуострова); Иония — территория, расположенная на западном побережье Малой Азии. Упоминание Лидии и Ионии гонцом свидетельствует, что теперь весь полуостров принадлежит парфянам. (Именно от них бежал Ирод; в 40 г. до н. э. парфяне в первый и последний раз в истории этого царства вошли в Иерусалим.)

Для Марка Антония это было вдвойне нестерпимо, поскольку происходило в той части Римского государства, которая принадлежала ему. Он, великий полководец, не сделал ничего, чтобы помешать этому нашествию; в Риме наверняка решили, что он развлекается с Клеопатрой, в то время как враг разрывает страну на части.

Марк Антоний должен был понимать, что распутство ему прощают лишь до тех пор, пока он выигрывает битвы; с потерей военной славы он потерял бы все. Он бормочет:

Нет, крепкие египетские путы
Порвать пора, коль не безумец я.

      Акт I, сцена 2, строки 117—118

«…Из Сикиона?»

Еще один гонец ждет своей очереди. Антоний спрашивает его:

Что сообщают нам из Сикиона?

      Акт I, сцена 2, строка 114

Сикион — греческий город на северо-западе Пелопоннеса, в 50 милях (80 км) к западу от Афин. Пика славы он достиг около 600 г. до н. э., когда им правили три поколения милосердных «тиранов» (единоличных правителей); в истории Древней Греции такая продолжительность правления побила все рекорды. После падения тирании в 565 г. до н. э. город оказался под властью более крупных и сильных Спарты или Коринфа. Второй период расцвета Сикиона начался только после разрушения Коринфа римлянами в 146 г. до н. э. Однако, когда Коринф восстановили, Сикион вновь пришел в упадок; похоже, то, о чем собирается рассказать гонец, стало последним важным событием в истории этого города.

Гонец лаконичен:

Твоя супруга Фульвия скончалась.

      Акт I, сцена 2, строка 119

Фульвия, бежавшая из Италии, добралась до Сикиона и умерла там в 40 г. до н. э. Антоний потрясен. Теперь, когда Фульвии нет, он понимает, что она сохраняла то мужество и энергию, которых он лишился в последнее время. Он говорит:

Расстаться надо с этой чародейкой,
Не то бездействие мое обрушит
Сто тысяч бед на голову мою.

      Акт I, сцена 2, строки 129—131а

Энобарб

Антоний изо всех сил пытается заставить себя расстаться с Клеопатрой и обращается к своему самому надежному помощнику Энобарбу:

Эй, Энобарб!

      Акт I, сцена 2, строка 131b

Энобарб — это сокращенное Агенобарб. Полное имя помощника Антония — Гней Домиций Агенобарб. Его отец сражался с Помпеем против Цезаря и погиб в битве при Фарсалии.

Сам Энобарб командовал флотом Брута и Кассия и воевал против Марка Антония и Октавия Цезаря. После битвы при Филиппах Энобарб некоторое время промышлял пиратством, пока в 40 г. до н. э. (незадолго до начала пьесы) его не победил Марк Антоний. После этого он стал одним из наиболее рьяных сторонников Антония.

 

Секст Помпей

Нет ничего удивительного в том, что Антонию нужно отправиться в Рим. Он должен заняться отражением парфянской угрозы, но ему не удастся сделать это, если он оставит в тылу разгневанного Октавия Цезаря. Необходимо оправдаться, объяснить, что он не имеет отношения к мятежу, поднятому женой и братом, и восстановить взаимопонимание. Только тогда можно будет начать поход на парфян. Однако на западе существует еще одна трудность. Антоний говорит Энобарбу:

Осведомленные друзья мне пишут,
Чтоб я вернулся в Рим без промедленья.
На Цезаря восставший Секст Помпей
Над морем властвует.

      Акт I, сцена 2, строки 183—187

Секст Помпей (также называемый Помпеем-младшим) был младшим сыном Гнея Помпея Великого. Во время проигранной битвы при Фарсалии он был в Греции с отцом и вместе с ним бежал в Египет. Когда Гней Помпей поплыл на лодке к берегу, Секст остался на корабле и был свидетелем того, как убили его отца, едва тот сошел на берег. В то время Сексту Помпею было двадцать семь лет.

Несколько лет Секст провел в Испании у своего старшего брата Гнея Помпея, воевавшего с Юлием Цезарем. В 45 г. до н. э. он участвовал в битве при Мунде, в которой Гней Помпей потерпел поражение и был убит. Секст бежал, а во время беспорядков, последовавших после убийства Юлия Цезаря, без лишнего шума овладел господством на море.

К 40 г. до н. э. ему принадлежало все Средиземное море. Вскоре после убийства Юлия Цезаря он захватил Сицилию и все еще владел ею. Это отрезало Рим от источников поставки зерна, часть которого поступала из самой Сицилии, а остальное доставляли из Африки и Египта на судах, которые Секст легко перехватывал. Иными словами, младший сын Помпея держал Рим за горло, и Октавий, у которого не было флота, ничего не мог с этим поделать.

Поскольку «нет ничего успешнее успеха», существовала опасность, что растущая сила Секста позволит ему захватить власть. Как говорит Антоний:

А наш народ,
Что переменчив в склонностях своих
И ценит по заслугам только мертвых,
Достоинства великого отца
Приписывает сыну.

      Акт I, сцена 2, строки 187—191

(В пьесе Шекспир называет Секста Помпеем, но я буду называть его Секстом или Секстом Помпеем, чтобы сына не путали с Помпеем Великим, его отцом.)

«Нильский ил…»

Энобарб сообщает Клеопатре о предстоящей разлуке (Антоний пробыл с ней год), и царица идет искать Антония, чтобы тот подтвердил слова своего помощника.

Бедный Антоний попадает в трудное положение. В отличие от Клеопатры он может только льстить и курить ей фимиам. Он пытается утешить и подбодрить Клеопатру, но на нее не действуют его слова. Тогда Антоний объясняет, что теперь ей нечего бояться (больше всего она боялась возвращения Антония к Фульвии), поскольку Фульвия мертва. Но Клеопатра и этот довод оборачивает против него, заявляя:

Так вот твоя любовь!
А где же те священные сосуды,
Что ты наполнишь горестною влагой?
Смерть Фульвии показывает мне,
Как смерть мою когда-нибудь ты примешь.

      Акт I, сцена 3, строки 62—65

В свете событий четвертого акта эти слова звучат иронически, потому что там Антоний реагирует на весть о смерти Клеопатры совсем по-другому.

Огорченный Антоний уверяет, что он верен Клеопатре, хотя и должен уехать. Он говорит:

Клянусь тебе животворящим солнцем,
Что я твоим слугой, твоим солдатом
Отсюда ухожу.

      Акт I, сцена 3, строки 68—70

[В оригинале: «Клянусь пламенем, которое оплодотворяет нильский ил». — Е.К.] Египет представляет собой пустыню, в которой никогда не бывает дождей. Жизнь там возможна только благодаря Нилу. (Происхождение названия Нил неизвестно. Египтяне называли его просто Рекой, но греки назвали его Heilos, римляне — Nilus, а мы — Нилом.)

Нил представляет собой весьма ненадежный источник воды для питья и орошения. Более того, раз в год его уровень повышается из-за таяния снегов в далеких горах Абиссинии и Кении. Воды реки затопляют берега и оставляют на них ил, принесенный из Центрально-Восточной Африки. Пропитанная водой почва поразительно плодородна и на жарком африканском солнце («пламени, которое оплодотворяет нильский ил») дает богатый урожай.

«Римский Геркулес»

Придирки Клеопатры доводят Антония до бешенства, но царица продолжает издеваться над ним, утверждая, что он только притворяется разгневанным. Она говорит:

Посмотрим, Хармиана, как умеет
Беситься этот римский Геркулес.

      Акт I, сцена 3, строки 82—84

Издевка относится к одной из самых смехотворных претензий Антония (хотя тогда к таким вещам относились всерьез). Римским аристократам нравилось вести свою родословную от богов и античных героев. Считалось, что родоначальницей рода Юлиев, к которому принадлежал Юлий Цезарь, была Венера. Род же Антониев, к которому принадлежал Марк Антоний, претендовал на происхождение от Антона, мифического сына Геркулеса. Сам Марк Антоний делал все от него зависящее, чтобы походить на легендарного силача.

В конце сцены рассерженный Антоний уходит; победа в словесной битве остается за Клеопатрой.

«Царица Птолемея…»

Действие перемещается в римский дом Октавия Цезаря. В Риме Октавию приходится немногим легче, чем Антонию в Александрии. У него масса трудностей, и Октавия раздражает, что бездействие Марка Антония добавляет ему хлопот.

Читая письмо, он желчно говорит Лепиду (третьему члену триумвирата):

Вот что мне пишут из Александрии:
Его занятия — уженье рыбы
Да шумные попойки до утра;
Не мужественней он, чем Клеопатра,
Которая не женственней, чем он…

      Акт I, сцена 4, строки 3—7

[«Царица Птолемея» в переводе пропущена. — Е.К.] Данное выражение, буквально означающее «супруга царя Птолемея», то есть собственного брата, лишний раз подчеркивает непопулярность Клеопатры в Риме. В Древнем Египте существовал обычай, согласно которому фараоны женились на своих сестрах. Поскольку кровь фараона считалась божественной, ее нельзя было смешивать с кровью смертных. Супругой фараона могла быть только женщина той же крови. Что ж, по крайней мере, в этом была своя логика.

Когда Египтом начали править Птолемеи, они постарались перенять как можно больше египетских обычаев, чтобы не вызывать возмущения местного населения. К ним относились и браки с сестрой или братом; Клеопатра родилась в семье, где много раз происходило кровосмешение (см. в гл. 8: «…Кровосмесительных утех»), вызывавшее у римлян такое же отвращение, как и у нас.

Действительно, после смерти отца Клеопатра и ее брат Птолемей XII не просто совместно правили Египтом, но и состояли в браке. Ожидалось, что в конце концов у них появится наследник, которому можно будет завещать трон. Однако в 48 г. до н. э. Птолемей XII погиб в ходе короткой войны Юлия Цезаря в Александрии, после чего Клеопатра разделила власть с другим младшим братом, Птолемеем XIII.

В то время Птолемею XIII было всего десять лет. В 44 г. до н. э., когда до Клеопатры дошла весть о гибели Юлия Цезаря, она приказала убить мальчика и начала править совместно со своим сыном Цезарионом, которому тогда было три года. Новый царь стал Птолемеем XIV.

Называя Клеопатру «царицей Птолемея», Октавий Цезарь подчеркивает, что она была замужем за своими братьями; можно не сомневаться, что это имело немалое значение в кампании по дискредитации Марка Антония.

 

«Разбитый под Мутиной…»

Сообщения о катастрофе Октавий Цезарь воспринимает так же, как Антоний. Октавий знает, что Секст Помпей контролирует все побережье, а там, куда не добрался Секст, господствуют пираты. Позиции Октавия в Риме целиком и полностью зависят от подвоза продуктов, и с каждым днем его положение становится все более шатким.

Октавий Цезарь сожалеет о том, что не получает помощи от Марка Антония. Не зная, что Антоний уже спешит на запад, Октавий Цезарь восклицает:

Опомнись же, Антоний!
От оргий сладострастных оторвись!
В те дни, как отступал ты от Мутины,
Разбитый войском Гирция и Пансы
(Хоть пали оба консула в бою),
Жестокий голод за тобою гнался.
Привыкший к роскоши, ты проявил
В борьбе с лишеньями такую стойкость,
Что позавидовал бы ей дикарь.

      Акт I, сцена 4, строки 55—61

Здесь идет речь о событиях, последовавших за убийством Юлия Цезаря, но не упомянутых Шекспиром в одноименной пьесе. Они имели место в перерыве между третьим и четвертым актами пьесы «Юлий Цезарь».

Децим Брут (которого Шекспир называет Децием) владел Цизальпинской Галлией на севере Италии. Марк Антоний повел армию на север, чтобы расправиться с ним. Деций занял оборону в Мутине (современной Модене), в 220 милях (350 км) к северу от Рима. Пока Марк Антоний сражался, Октавий Цезарь, остававшийся в Риме, заставил сенат объявить войну Антонию и послать против него две армии, одной из которых командовал консул Гирций, а второй — консул Панса.

Марк Антоний оставил командовать осадой Мутины своего брата Луция, а остатки армии повел против консулов. Антоний был разбит, но оба римских консула погибли. (Это оказалось на руку Октавию, поскольку после смерти консулов он возглавил победившую армию.)

Антонию пришлось отступать в Галлию через Альпы; отступление оказалось чрезвычайно трудным. Это был звездный час Антония; он делил все тяготы похода со своими солдатами, чем снискал их горячую любовь. Конечно, при многочисленных пересказах его подвиги сильно преувеличивали; об этом можно судить по отталкивающим подробностям, которые перечисляет Октавий:

Ты не гнушался жажду утолять
Мочою конской и болотной жижей,
Которую не пили даже звери.

      Акт I, сцена 4, строки 61—63

«…Атланта полумира…»

Клеопатра, оставшаяся в Александрии, тоскует по Антонию, ей жалко себя. Она говорит:

Дай выпить мандрагоры мне.

      Акт I, сцена 5, строка 4

Мандрагора — растение из семейства пасленовых, родина которого Средиземноморье. Ее использовали как слабительное, рвотное и наркотическое средство. При этом ее действие зависело от дозы, но Клеопатра говорит о мандрагоре как о наркотике, отвечая на вопрос «зачем»:

Хочу заснуть и беспробудно спать,
Пока Антоний мой не возвратится.

      Акт I, сцена 5, строки 5—6

Она с тоской говорит об Антонии:

Послушай, Хармиана, как считаешь —
Где он сейчас? Чем занят мой Антоний?
Как думаешь, сидит он иль стоит?
Идет пешком иль едет на коне?
Счастливый конь! Как должен наслаждаться
Ты тяжестью Антония! Гордись,
Ведь ты несешь Атланта полумира…

      Акт I, сцена 5, строки 18—23

[В оригинале: «Ты несешь на себе половину Атланта этой земли». — Е.К.] Атлант — один из титанов, воевавших с Юпитером. Видимо, он возглавлял титанов, потому что был наказан более сурово, чем другие. Его заставили держать на своих плечах тяжесть неба.

Однако со временем Атланта стало трудно представлять несущим на плечах небо. Греки начали разбираться в астрономии и поняли, что твердого неба, которое нужно подпирать, не существует. Тогда миф усовершенствовали и заставили Атланта вместо неба держать Землю.

Здесь Клеопатра изображает Антония Атлантом, который несет на себе тяжесть забот о Древнем Риме. Конечно, он разделял это бремя с Октавием Цезарем, следовательно, был Атлантом только наполовину.

«…Жарких поцелуев солнца…»

В отличие от воображаемого Антония Клеопатра кажется себе уродливой и старой. Она говорит:

Как можно помнить обо мне, чья кожа
Черна от жарких поцелуев солнца,
Изрезана морщинами годов?
А ведь когда здесь был лобастый Цезарь,
Я царским лакомством слыла. Помпей
Не мог свой взор от глаз моих отвесть…

      Акт I, сцена 5, строки 27—32

[В оригинале: «Моя кожа покрыта синяками от любовных щипков Феба». — Е.К.] Конечно, Феб — солнце, а синяки от его любовных щипков — это загар. Однако такая царица, как Клеопатра, ни за что не стала бы загорать. Загар был простителен только крестьянкам.

Скорее всего, это означает, что она смугла от природы, потому что живет в тропиках. Шекспир повторяет распространенную ошибку, считая Клеопатру египтянкой и даже негритянкой.

Упоминание о морщинах — такое же кокетство. В данный момент Клеопатре двадцать девять лет; конечно, юность прошла, но о старости и морщинах говорить еще рано.

И все же понять женщину можно: со времени ее знакомства с Юлием Цезарем прошло почти девять лет, а с Помпеем (не самим Помпеем Великим, а с его старшим сыном) она встретилась, когда была еще моложе.

«Ее пышный трон…»

Но тут к Клеопатре прибывает гонец от Антония с жемчужиной и хвалебной речью. Он говорит:

Друг, передай великой египтянке,
Что верный римлянин ей посылает
Морской ракушки клад — ничтожный дар,
Но что сверх этого повергнет он
К ее ногам бесчисленные царства.
Скажи, — прибавил он, — что весь Восток
Подвластен будет ей.

      Акт I, сцена 5, строки 43—46

[«Пышный трон» в переводе пропущен. — Е.К.] В Риме ходил слух о том, что Антоний собирается передать Клеопатре римские провинции и даже сделать ее царицей Рима (а себя, естественно, царем), после чего заморской колдунье воздвигнут трон на Капитолии. Возможно, этот слух настроил римлян против Антония сильнее, чем все остальное, вместе взятое.

Здесь Шекспир слегка торопит историю. Угроза отдать весь Восток Клеопатре возникла позже.

В данный момент Марк Антоний и Октавий Цезарь, у которых забот по горло, должны волей-неволей оставаться друзьями, так как только совместные усилия позволят им выжить.

Но Клеопатре сейчас не до политики. Она довольна тем, что Марк Антоний о ней помнит, и стыдится того, что вспоминала Юлия Цезаря и Гнея Помпея. Когда Хармиана поддразнивает Клеопатру, напоминая о ее любви к Юлию Цезарю, царица отвечает всем известной строчкой:

Тогда была
Девчонкой я неопытной, незрелой;
Была холодной кровь моя тогда…

      Акт I, сцена 5, строки 73—74

Действительно, самое любопытное в этой пьесе то, что это гимн зрелой любви, а не подростковой страсти (в отличие от «Ромео и Джульетты»).

«Ожидает Рим Антония с минуты на минуту…»

Действие второго акта перенесено в Мессину, на остров Сицилия. Сцена представляет собой лагерь Секста Помпея, беседующего со своими капитанами Менекратом и Менасом. Настроение у Секста приподнятое; он уверен, что контроль над торговыми путями Рима — его козырная карта и что Октавий Цезарь и Лепид ничего не смогут сделать без помощи великого полководца Марка Антония. А Антония окончательно поработила Клеопатра. Он говорит:

Антоний обжирается в Египте
И не покинет пира для войны.

      Акт II, сцена 1, строки 11—13

Однако он слишком уверен в себе. Входит еще один из его капитанов, Варрий, и говорит, что он прибыл

С известьем верным: ожидает Рим
Антония с минуты на минуту.
Уже давно покинул он Египет.

      Акт II, сцена 1, строки 28—30

Конечно, можно надеяться, что по прибытии в Рим Марк Антоний сразу поссорится с Октавием. Менас осторожно высказывает эту мысль, но Секст недоверчиво качает головой. Причин для ссор у них достаточно, но, пока им грозит опасность с моря, они останутся друзьями. К концу короткой сцены положение Секста меняется на сто восемьдесят градусов.

«Ату, Вентидий»

Следующая сцена происходит в конце 40 г. до н. э. в римском доме Лепида. Между Октавием Цезарем и Марком Антонием вот-вот произойдет столкновение; бедный Лепид выбивается из сил, пытаясь предотвратить его. Он постарается повлиять на Октавия и просит Энобарба повлиять на Марка Антония.

С противоположных сторон входят два триумвира в сопровождении друзей и делают вид, что настолько заняты беседой, что не замечают соперника.

Антоний разговаривает с одним из своих полководцев; судя по всему, его мысли заняты военной ситуацией на Востоке.

Покончим здесь дела и — на парфян!

      Акт II, сцена 2, строки 15—16а

[«Ату, Вентидий» в переводе пропущено. — Е.К.] Затем он продолжает разговор, не слышный публике, но нужный для того, чтобы произвести впечатление на Октавия.

Вентидий — это Публий Вентидий Басс, в молодости он был бедняком и зарабатывал себе на жизнь сдачей внаем мулов и повозок. Он стал полководцем, служа под началом Юлия Цезаря в Галлии, и остался предан последнему во время войны с Помпеем. После убийства великого Юлия Вентидий поступил на службу к Марку Антонию и с тех пор сохранял ему верность.

«Меценат, спроси Агриппу»

Что касается Октавия Цезаря, то в этот момент он беседует с двоими людьми. О чем — неизвестно; скорее всего, о политике. Октавий демонстрирует полную незаинтересованность. Мы слышим лишь окончание фразы:

Не знаю, Меценат, спроси Агриппу.

      Акт II, сцена 2, строки 16b—17

Меценат и Агриппа — ближайшие помощники Октавия Цезаря, как в данный момент, так и впоследствии. Гай Цильний Меценат человек штатский. Он был на несколько лет старше Октавия и дружил с ним с детства. Когда Октавий Цезарь был вынужден уезжать по военным или дипломатическим делам, Меценат оставался вместо него и заботился о Риме. Когда он в конце концов ушел на покой, то тратил накопленное им состояние на помощь писателям и художникам. Он делал это настолько серьезно, а те, кому он помогал, были настолько талантливы, что с тех пор каждого покровителя искусств называют в его честь меценатом.

Напротив, Марк Випсаний Агриппа — полководец и правая рука Октавия Цезаря. Он участвовал во всех битвах своего патрона и добывал ему победы. (Почему Агриппа не одерживал их для себя? Потому что был достаточно умен и понимал, что для успеха нужен умелый руководитель. Марк Антоний тоже нуждался в руководстве Юлия Цезаря, но так до конца и не понял этого.)

Агриппа был ровесником Октавия Цезаря и учился с ним в школе. Когда пришла весть об убийстве Юлия Цезаря, он поехал с Октавием в Италию. В войне с заговорщиками он практически не участвовал, поскольку был слишком молод. Однако после битвы при Филиппах Агриппа пошел в гору. Например, именно он командовал армией, заставившей Фульвию и Луция Антония отступить в Перузию, а затем разбившей их.

«Грызитесь себе на здоровье»

Лепид уговаривает триумвиров заняться делом. Оба неохотно садятся и начинают перечислять свои обиды друг на друга. Положение Октавия Цезаря выгоднее: он говорит, что за спинами Фульвии и Луция, развязавших против него войну, стоял Марк Антоний. Антоний отвечает, что эта война была ему не нужна, и очень неблагородно сваливает вину на покойную жену, произнося фразу, которая неизменно вызывает кривую улыбку у сидящих в зале мужей:

Что ж до жены — тебе бы я желал
Когда-нибудь жену такого нрава.
Легко в узде ты держишь треть вселенной,
Но вот попробуй обуздать жену.

      Акт II, сцена 2, строки 65—68

Тем не менее перебранка продолжается. Наконец Энобарб грубовато напоминает, что необходимо достичь компромисса, хотя бы временного.

Попросту говоря, ссудите друг другу малую толику взаимной приязни, с тем чтобы вернуть этот долг, когда замолкнет даже и слух о Помпее. Тогда вам будет нечего делать, вот и грызитесь себе на здоровье.

Акт II, сцена 2, строки 107—110

Слышать это Октавию и Антонию не слишком приятно, но Энобарб оценивает ситуацию правильно: нужно искать пути примирения.

«Октавия, превыше любой хвалы…»

Выход находит Агриппа. Он говорит Октавию:

Твоя сестра, Октавия, превыше
Любой хвалы, а славный Марк Антоний
Теперь вдовец.

      Акт II, сцена 2, строки 123—125

[В оригинале: «У тебя есть сестра с материнской стороны...» — Е.К.] Можно подумать, что Агриппа говорит о сводной сестре Октавия, но это не так. И мать, и отец у Октавия и Октавии одни.

У Октавия Цезаря было две сестры, обе старше, чем он. Старшая из них, Октавия Майор (Большая), была единокровной сестрой Октавия, дочерью первой жены его отца. Вторая, Октавия Минор (Малая), приходилась Октавию родной сестрой; именно ее и имеет в виду Агриппа.

К этому времени Октавия-младшая отнюдь не была юной девственницей. Ей было около двадцати пяти (ненамного младше Клеопатры). Октавию рано выдали замуж, и у нее было трое детей: две дочери и сын. Ее муж, Гай Марцелл, умер за год до этого, так что речь шла о браке вдовы с вдовцом.

Марк Антоний соглашается; кажется, что двух триумвиров объединит женщина, которая сумеет снять противоречия между ними. Такой прецедент уже был: члены первого триумвирата Помпей и Юлий Цезарь находились в том же положении, что Октавий Цезарь и Марк Антоний.

Когда в 58 г. до н. э. Юлий Цезарь отправился в Галлию, он договорился с Помпеем, что отдаст ему в жены свою дочь Юлию, которой в то время тоже было около двадцати пяти лет. Брак оказался удачным. Помпей обожал жену, и, пока они были супругами, между триумвирами царило согласие. Однако в 54 г. до н. э. Юлия умерла; ей было только тридцать лет. Связь между Помпеем и Цезарем тут же оборвалась. Останься Юлия жива — возможно, гражданской войны не было бы.

Нынешние соперники пытаются сделать то же самое. Если бы Марк Антоний любил Октавию так же, как Помпей любил Юлию, все могло бы закончиться хорошо (и даже лучше, потому что Октавии было суждено прожить еще тридцать лет, а не умереть в молодости, как Юлии).

«…На Помпея мне меч поднять»

Соглашение между триумвирами направлено главным образом против Секста Помпея, и это смущает Марка Антония. Он говорит:

Не думал, что придется на Помпея
Мне меч поднять. Недавно оказал
Неоценимую он мне услугу.

      Акт II, сцена 2, строки 159—161

Это слишком мягко сказано. На самом деле Секст и Антоний давно продумывали о заключении союза. Когда после Перузинской войны мать Антония бежала из Италии, Секст оказал ей гостеприимство. Позднее он напоминает об этом Антонию, говоря:

Когда твой брат на Цезаря поднялся,
В Сицилии твоя укрылась мать
И там была радушно принята.

      Акт II, сцена 6, строки 44—46

Конечно, Секст сделал это не по доброте душевной. Он ждал, что Перузинская война превратится в полномасштабную гражданскую войну, и хотел заручиться поддержкой Антония. Поскольку Октавий Цезарь являлся более близким и непосредственным врагом, Секст был готов объединиться с Антонием, и гостеприимство, оказанное матери Антония, было направлено на укрепление этого союза.

Антоний оценил этот поступок по достоинству, и в 41 г. до н. э. началось его сближение с Секстом. И если бы не смертельная угроза со стороны Парфии, такой союз наверняка состоялся бы. Однако из-за парфян Антонию пришлось помириться с Октавием Цезарем, и вместо союза с Секстом на горизонте замаячила война с ним.

«У горы Мизенской»

Но если бы триумвиры решили начать войну с Секстом, к ней следовало хорошенько подготовиться. У Секста были хорошо укрепленные базы на побережье Италии. Антоний спрашивает, где находится Секст, и Октавий Цезарь отвечает:

У горы Мизенской.

      Акт II, сцена 2, строка 166

Мизенская гора — это мыс с бухтой, на которой стоял древний город Мизены. Этот город, давно не существующий, находился в 15 милях (24 км) к западу от Неаполя. Впоследствии Агриппе пришлось построить там сильную военно-морскую базу, но в тот момент Мизены принадлежали Сексту.

«На реке Кидне»

Триумвиры уходят, чтобы познакомить Марка Антония с Октавией и выполнить формальную церемонию ухаживания. Меценат, Агриппа и Энобарб, оставшись одни, начинают болтать.

Естественно, разговор заходит о Клеопатре. Меценат и Агриппа требуют от Энобарба подробностей. Тот рад стараться:

Она завладела сердцем Марка Антония при первой же их встрече на реке Кидне.

Акт II, сцена 2, строки 192—193

Энобарб рассказывает о событиях предыдущего, 41 года до н. э., когда Антоний после битвы при Филиппах захватил восточные провинции и совершал поездку по Малой Азии, заставляя несчастное население собирать деньги для запланированной войны с Парфией. К несчастью для него, денег собрали мало, хотя нельзя сказать, что он не прилагал усилий. Просто Брут и Кассий занимались тем же еще год назад и оставили после себя опустошенную землю.

Штаб-квартирой Антония стал Таре, город на юго-восточном побережье Малой Азии, в устье реки Кидн. (Спустя поколение в Тарсе родился святой Павел.) Антонию пришло в голову логичное решение: поискать деньги в Египте. Это царство, номинально считавшееся независимым, управлялось римской марионеткой и было самым богатым в Средиземноморье; источником этого богатства являлась плодородная долина Нила, а также терпение и тяжелый труд сельского населения.

Согласно донесениям, Египет помогал Бруту и Кассию, что похоже на правду; это царство не могло отказать в помощи любому римскому военачальнику, возглавлявшему армию. Марк Антоний прекрасно понимал это, но тем обстоятельством, что Египет помогал заговорщикам, можно было воспользоваться, чтобы потребовать денег. Именно это Антоний и собирался сделать. Он потребовал, чтобы царица Египта прибыла к нему в Таре и объяснила свои поступки. Семь лет назад Антоний познакомился с Клеопатрой в Александрии, когда был там с Юлием Цезарем, но с тех пор они не виделись.

Клеопатра, прекрасно знавшая не только намерения Марка Антония, но и его репутацию женолюба, решила предстать перед ним во всей красе и роскоши. У Плутарха прекрасно описана эта сцена, но Шекспир описывает ее еще искуснее, для большей драматичности вкладывая это описание в уста грубого солдата Энобарба. Он показывает, что внешность Клеопатры пробуждает фантазию даже у человека, совершенно чуждого поэзии.

Энобарб поднимается до высот подлинной лирики:

Ее корабль престолом лучезарным
Блистал на водах Кидна. Пламенела
Из кованого золота корма.
А пурпурные были паруса
Напоены таким благоуханьем,
Что ветер, млея от любви, к ним льнул.
В лад пенью флейт серебряные весла
Врезались в воду, что струилась вслед,
Влюбленная в прикосновенья эти.
Царицу же изобразить нет слов.
Она, прекраснее самой Венеры, —
Хотя и та прекраснее мечты, —
Лежала под парчовым балдахином.
У ложа стоя, мальчики-красавцы,
Подобные смеющимся амурам,
Движеньем мерным пестрых опахал
Ей обвевали нежное лицо,
И оттого не мерк ее румянец,
Но ярче разгорался.

      Акт II, сцена 2, строки 197—211а

Агриппе остается только вздохнуть с завистью:

Вот зрелище! Счастливец же Антоний!

      Акт II, сцена 2, строка 211b

Стратегия Клеопатры увенчалась блестящим успехом. Антоний, владевший половиной мира, почувствовал себя одиноким. Он был очарован также, как вся толпа, следившая за приближавшимся кораблем. Когда Клеопатра пригласила Антония подняться на борт, он пошел как в гипнотическом трансе и с тех пор стал ее рабом. Он не вспоминал о парфянах, пока те не вторглись в восточные провинции и не заставили Антония обратить на них внимание.

«Над ней не властны годы»

Это описание заставляет Агриппу и Мецената почувствовать неловкость. Мир между триумвирами целиком и полностью зависит от прочности брака Антония и Октавии. Меценат указывает, что теперь Антонию придется бросить Клеопатру, но Энобарб тут же отвергает такую возможность, описывая женские чары царицы с красноречием, которому нет равных в мировой литературе.

Не бросит никогда.
Над ней не властны годы. Не прискучит
Ее разнообразие вовек.
В то время как другие пресыщают,
Она тем больше возбуждает голод,
Чем меньше заставляет голодать.
В ней даже и разнузданная похоть —
Священнодействие.

      Акт II, сцена 2, строки 240—246

Что могут противопоставить этому другие женщины? Меценат неловко возражает:

Все ж, если скромность, красота и ум
Мир принесут Антониеву сердцу, —
Октавия ему небесный дар.

      Акт II, сцена 2, строки 247—249

«Твой демон…»

Антоний предлагает Октавии руку, но, покинув ее и Октавия, он встречается с прорицателем, видимо приехавшим в Италию вместе с ним. Антоний спрашивает, кто будет вознесен судьбою выше, он или Октавий Цезарь. Прорицатель отвечает:

Цезарь.
Держись, Антоний, от него вдали.
Твой демон-покровитель, гений твой,
Могуч, неодолим, бесстрашен, если
Нет Цезарева гения вблизи.
Но рядом с ним, подавленный, робеет.
Так будь от Цезаря на расстоянье.

      Акт II, сцена 3, строки 18—24

Греки верили, что каждого человека сопровождает некий дух, через которого осуществляется связь с богами. При наличии крепкой связи можно достичь немыслимых высот. Если этот дух действовал постоянно, человек получал огромную энергию и неограниченные возможности. В некоторых случаях эта точка зрения видоизменялась: считалось, что у каждого человека есть два духа, добрый и злой, и они постоянно борются за власть над человеком.

Греки называли такого духа daimon (что означает «божество»); у римлян это слово превратилось в daemon. Более поздние христиане воспринимали языческих демонов только как духов зла, и это поверье сохранилось до наших дней. Однако взгляды греков оказались живучими: в современном языке существует понятие «ангел-хранитель», а порой мы утверждаем, что в каждом человеке борются злое и доброе начала.

Прорицатель говорит, что демон Октавия уступает демону Марка Антония, но тем не менее всегда побеждает его. Антоний вспоминает, что Октавий одерживает верх в любой игре, и объясняет это везением. Однако везение тут ни при чем. Октавия Цезаря всю жизнь выручало не везение, а выдающиеся способности.

Кстати говоря, латинский эквивалент греческого daimon — genius (см. в гл. 4: «Так, верно, гений смерти…»).

«На Востоке»

Советуя Антонию держаться подальше от Октавия Цезаря, прорицатель говорит хозяину именно то, что тот хочет услышать. (Именно на этом основано искусство прорицателей всех времен и народов.) После ухода прорицателя Антоний говорит:

Скорей в Египет. Браком я хочу
Упрочить мир, но счастье — на Востоке.

      Акт II, сцена 3, строки 39—41а

В конце концов Антоний так и поступит, но в данный момент он не может уехать. Нужно решить кое-какие проблемы, а до тех пор он должен остаться и жениться на Октавии, ему предстоит жить вдали от Египта.

С трудностями, возникшими на Востоке, придется справляться другим. На сцене появляется полководец Вентидий, и Антоний говорит:

А вот и ты, Вентидий. Должен будешь
Ты двинуться немедля на парфян.
Пойдем, тебе вручу я полномочья.

      Акт II, сцена 3, строки 41b—43

«Будем раньше у Мизен…»

Антония заботят не столько парфяне, сколько Секст Помпей, представляющий собой более близкую и непосредственную угрозу.

Мир между триумвирами и особенно отказ Антония от своих предыдущих обязательств выводят Секста из себя, и он переходит в наступление. Зимой 40/39 г. до н. э. Секст окончательно перекрывает доступ в Рим кислорода. В столицу не поступают продукты, ей грозит голод. Попытки триумвиров успокоить городское население ни к чему не приводят.

У них нет выхода, и им приходится заключить союз с Секстом, включив его в свое объединение, — иными словами, создать вместо триумвирата квадрумвират. Триумвиры договариваются отправиться в Мизены, чтобы обсудить этот вопрос с Секстом.

Шекспир пропускает трудную зиму; у него триумвиры уезжают в Мизены сразу после свадьбы Антония с Октавией. На сцене появляются озабоченные Лепид, Меценат и Агриппа, и Меценат говорит:

Мы, верно, будем раньше у Мизен,
Чем ты, Лепид.

      Акт II, сцена 4, строки 5—7

[В оригинале: «...у Горы». — Е.К.] Под Горой подразумевается Мизенский мыс, на котором должна состояться встреча с Секстом.

«…Мечом, свидетелем победы при Филиппах»

Клеопатра, оставшаяся в Александрии, не находит себе места. Она вспоминает о счастливых днях, проведенных с Антонием, и говорит Хармиане:

В тот день мой смех Антония взбесил,
В ту ночь мой смех его счастливым сделал.
А утром, подпоив его, надела
Я на него весь женский мой убор,
Сама же опоясалась мечом,
Свидетелем победы при Филиппах.

      Акт II, сцена 5, строки 19—23

[В оригинале: «А на следующий день, в девятом часу...» — Е.К.] Вероятно, это воспоминание и доставляет Клеопатре удовольствие, но, если бы добропорядочные римские граждане увидели пьяного, краснолицего Антония, храпящего во второй половине дня (девятый час по римскому двенадцатичасовому счету соответствует нашим пятнадцати часам), да еще облаченного в женское платье, они пришли бы в ужас. Можно не сомневаться, что Октавиан распускал в Риме именно такие слухи об Антонии.

У воинов из средневековых легенд существовал обычай: давать своим мечам собственные имена. Самый известный из таких мечей — Экскалибур (или Эскалибур) короля Артура. Меч Антония Филиппан [в оригинале: «sword Philippan». — Е.К.] назван так в честь битвы при Филиппах, где Антоний одержал главнейшую из своих побед.

«…Одна из фурий со змеями вместо волос»

Становится ясно, что до Клеопатры еще не дошли слухи об Октавии. Гонец, доставивший ей эту весть, смертельно напуган.

Он говорит, что Антонию хорошо, но запинается, и царица тут же понимает: что-то не так. Хорошие вести не сообщают с мрачным выражением лица.

А если ты принес беду — зачем
Ты человек, а не одна из фурий
Со змеями вместо волос?

      Акт II, сцена 5, строки 39—40

Есть несколько греческих мифов о трех ужасных богинях, которых называли эриниями («гневными»). Эринии преследовали и доводили до безумия тех, кто был виноват в чудовищных преступлениях — например, убийстве близких родственников. Согласно описаниям и изображениям, внешность этих богинь была настолько жуткой, что один взгляд на них сводил человека с ума. Они либо держали в руках змей, либо вместо волос их головы украшали извивающиеся живые змеи. (Возможно, это символизировало муки совести.)

Чтобы не сердить богинь, греки иногда использовали эвфемизм и называли их эвменидами («милостивыми»). Эсхил написал великолепную пьесу с таким названием, использовав миф об Агамемноне. Агамемнон (см. в гл. 4: «После Семилетней осады…») по возвращении из Трои был убит своей женой Клитемнестрой. Мстя за отца, сын Агамемнона Орест убивает мать, после чего его начинают преследовать эвмениды.

Римляне называли этих богинь фуриями («буйнопомешанными»); впоследствии это слово проникло и в другие языки.

«Все об Октавии…»

В конце концов гонец признается, что Антоний взял в жены Октавию. Клеопатра приходит в ярость и бьет гонца, угрожая ему страшными карами:

Прочь, гнусный раб! Не то тебе я вырву
Все волосы и выдавлю глаза.
Прутом железным будешь ты избит
И в едком щелоке вариться будешь
На медленном огне.

      Акт II, сцена 5, строки 62—66

В этой мастерски написанной сцене Клеопатра буквально кипит от ярости; можно догадываться, что именно этот гнев влечет к ней Антония («в ней даже и разнузданная похоть — священнодействие»). По сравнению с ней скромная и сдержанная Октавия должна казаться Антонию смертельно скучной — как в постели, так и в быту.

(В этой связи не могу не рассказать анекдот о двух добропорядочных английских матронах, смотревших «Антония и Клеопатру» в 70-х годах XIX в., когда в Великобритании правила королева Виктория. Когда со сцены понеслись проклятия, одна шокированная дама повернулась к другой и прошептала: «Как это не похоже на домашнюю жизнь нашей дорогой королевы!»)

Но гнев Клеопатры не лишает ее разума. Она снова расспрашивает дрожащего гонца, стремясь убедиться, что не ошиблась, а окончательно убедившись, что ошибки нет, горестно говорит ему:

Будь даже ты красивей, чем Нарцисс, —
Ты для меня урод.

      Акт II, сцена 5, строки 96—97

Конечно, Нарцисс — это тот самый красивый юноша, который не отвечал женщинам взаимностью и влюбился в собственное отражение.

Когда гонец уходит, Клеопатра приступает к обдумыванию дальнейших планов. Она вызывает придворного и приказывает ему:

Алексас, расспроси гонца,
Все об Октавии узнай: и возраст,
И какова она лицом и нравом.
Не позабудь спросить про цвет волос.

      Акт II, сцена 5, строки 111—114

«Владеешь ты даже домом моего отца»

Действие перемещается в Мизены, где триумвиры встречаются с Секстом. С обеих сторон сыплются проклятия, оскорбления и угрозы. Марк Антоний говорит, что на суше триумвиры «богаче силами». Секст саркастически отвечает ему:

На суше-то богаче; ведь владеешь
Ты даже домом моего отца.

      Акт II, сцена 6, строки 26—27

Речь идет о доме, который Антоний купил у Помпея Великого, но так и не заплатил за него, потому что между Помпеем и Юлием Цезарем началась война. Гражданские войны всегда заканчиваются тем, что победители грабят побежденных.

«…Рим снабдить пшеницей»

Однако хладнокровный Октавий Цезарь держит себя в руках и в конце концов заставляет Секста Помпея пойти на компромисс. Секст говорит:

Вы предлагаете мне во владенье
Сицилию с Сардинией, а я
Очистить должен море от пиратов
И Рим снабдить пшеницей.

      Акт II, сцена 6, строки 34—37

На самом деле предложение триумвира было более щедрым. К Сицилии, которой уже владел Секст Помпей, добавились Сардиния и Корсика — три больших острова, окружающие Италию с запада и юга. Поскольку все эти острова относились к трети, принадлежавшей Октавию Цезарю, Секст должен был получить и Грецию, отобрав ее у Антония.

За право стать четвертым членом квадрумвирата Секст должен был прекратить блокаду Рима.

«Приносил Аполлодор…»

Секст Помпей принимает предложение; все пожимают друг другу руки и клянутся в вечной любви. Затем Антония, как всегда, начинают донимать нескромными вопросами о Клеопатре.

Секст вспоминает знаменитую историю о том, как Клеопатра познакомилась с Юлием Цезарем. Он говорит:

Так слышал я. Еще мне говорили,
Что будто приносил Аполлодор…

      Акт II, сцена 6, строки 68

Аполлодор — сицилийский грек, доставивший Юлию Цезарю ковер, в который была завернута Клеопатра (возможно, обнаженная). Конечно, разговоры о прежних любовных похождениях Клеопатры неприятны Антонию, однако Энобарбу удается утихомирить Секста и увести его.

«Твой отец, Помпей…»

Но довольны далеко не все. Когда главные действующие лица уходят, Менас (один из капитанов Секста) остается с Энобарбом и бормочет себе под нос:

Твой отец, Помпей, никогда бы не заключил такого договора.

Акт II, сцена 6, строки 82—83

Он намекает на то, что отец Секста, Помпей Великий, был слишком дальновидным полководцем и политиком, чтобы отказаться от козырной карты (возможности взять Рим измором) ради столь ничтожного выигрыша; нет, он заключил бы более выгодную сделку. Здесь проявляется не столько ум, сколько сентиментальность Менаса: Помпей Великий был плохим политиком и наверняка согласился бы даже на менее выгодный раздел мира.

Чуть позже Менас прямо говорит об этом Энобарбу:

Жаль, что придется состязаться всего-навсего в пьянстве. Сегодня Помпею суждено веселиться на похоронах своего счастья.

Акт II, сцена 6, строки 104—105

Время очень скоро покажет, что Менас был прав.

«Благочестива, холодна и неразговорчива…»

Но затем Менас тоже начинает расспрашивать о Клеопатре. Когда Энобарб говорит, что Антоний женился на Октавии, Менас искренне удивлен. Нет сомнения, что это всего лишь брак по расчету.

Энобарб соглашается:

Думаю, что так. Но вот увидишь — эти узы, вместо того чтобы скрепить их дружбу, окажутся петлей для нее. Октавия благочестива, холодна и неразговорчива.

Акт II, сцена 6, строки 120—123

Конечно, такой женщине не под силу удержать Антония. Энобарб уверенно говорит:

Он вернется опять к своему египетскому лакомству.

      Акт II, сцена 6, строка 126

«…Разливы Нила»

Квадрумвиры весело проводят время на галере Секста у Мизенского мыса, развлекаясь и отдавая дань обильным возлияниям. Антоний верен себе: во-первых, он не пьянеет от крепких напитков; во-вторых, он развлекает остальных рассказами о египетских чудесах. Он говорит:

Так водится у них. На пирамидах
Есть знаки, по которым измеряют
Разливы Нила. Если высоко
Стоит вода, ждать надо урожая,
А если низко — будет недород.

      Акт II, сцена 7, строки 17—21

Тут Антоний прав. Египетские жрецы тщательно следили за уровнем воды в Ниле и с помощью записей, накопившихся за долгие годы, заранее предсказывали, каким будет урожай. Именно это наблюдение позволило египтянам в незапамятные времена определить 365-дневный цикл смены времен года и составить солнечный календарь уже тогда, когда другие цивилизации боролись с намного более сложным лунным календарем.

Однако пирамиды для измерения уровня воды они не использовали. На всем протяжении истории люди пытались понять назначение пирамид и не хотели признавать, что эти чудовищные сооружения представляют собой всего-навсего сложные гробницы. Придумывались самые разнообразные цели (особенно в последнее время): что это хранилища знания, накопленного за века, средства предсказания будущего и даже древнее оборудование для запуска космических кораблей. Тем не менее это всего лишь гробницы.

«Ваши египетские гады…»

Вдребезги пьяный Лепид тоже объявляет себя знатоком Египта. Он напыщенно заявляет:

Ваши египетские гады заводятся в вашей египетской грязи от лучей вашего египетского солнца. Вот, например, крокодил.

Акт II, сцена 1, строки 26—28

В его высказывании отражена древняя вера в «самозарождение», то есть в то, что вредные или нежелательные растения и животные зарождаются в мертвой или разложившейся материи. (Иначе как объяснить, что эти виды живут, несмотря на все старания человечества искоренить их?)

Антоний посмеивается над пьяным Лепидом, для виду соглашаясь с ним, однако египтяне прекрасно знали, что змеи и крокодилы вылупляются из яиц, отложенных самками, достигшими половой зрелости. Эти крупные яйца легко заметить.

Но с тварями, откладывающими мелкие яйца, которые легко просмотреть, все обстоит сложнее. Лишь через полвека после смерти Шекспира было доказано, что личинки рождаются не из мертвого мяса, а из крошечных яиц, отложенных в это мясо мухами. И лишь в середине XIX в. доказали, что микроскопические создания рождаются не из мертвой материи, а от других микроскопических существ.

Лепид продолжает делать поразительные открытия. Он говорит:

…я слышал, что эти, как их, пирамеи Птоломида — славные штучки. Нет, нет, не спорьте — я сам это слышал.

Акт II, сцена 7, строки 35—37

Конечно, «пирамеи» — то есть пирамиды — не имели к Птолемеям никакого отношения (если не считать того, что они находились в стране, которой правила эта династия). Они были построены настоящими египетскими фараонами, которые управляли страной за две с лишним тысячи лет до того, как египетский трон занял первый Птолемей. Для Птолемеев пирамиды были такой же древностью, какой для нас являются сами Птолемеи.

Тем не менее «штучки» они действительно славные. Учитывая тогдашнюю технологию, пирамиды наиболее трудоемкие сооружения на нашей планете (возможно, за исключением Великой Китайской стены). Они производят сильнейшее впечатление даже сейчас, когда превратились в руины, состоящие из огромных гранитных блоков. В первозданном виде пирамиды были облицованы гладким белым известняком, сверкавшим на солнце, и окружены величественными храмовыми комплексами.

Греки, свысока относившиеся к любой культуре, кроме своей собственной, покорно включили эти чужеземные постройки в семь чудес света; пирамиды — единственное чудо, уцелевшее с тех пор.

Антоний не может не подшутить над захмелевшим Лепидом. Он описывает крокодила пышными, но пустопорожними фразами и заканчивает описание насмешливой тавтологией:

А слезы у него мокрые.

      Акт II, сцена 7, строка 51

Любое упоминание о крокодиле неизбежно заставляет вспомнить про его слезы, потому что самая знаменитая (и самая лживая) легенда о крокодилах гласит, что крокодил оплакивает свою жертву перед тем, как съесть ее. Выражение «крокодиловы слезы» означает лицемерную скорбь.

«…Владыкой мира?»

Тем временем Менас что-то шепчет Сексту Помпею и дергает его за рукав. Секст, которому не хочется покидать застолье, неохотно следует за Менасом.

Отойдя в сторону, Менас шепчет:

Ты хочешь стать владыкой мира?

      Акт II, сцена 7, строка 63

Полупьяный Секст смотрит на него с изумлением, и Менас объясняет:

На корабле твоем все триумвиры,
Что поделили мир между собой.
Я разрублю канат. Мы выйдем в море,
Там перережем глотки всем троим,
И ты — властитель мира.

      Акт II, сцена 7, строки 72—75

Мгновенно протрезвевший Секст колеблется, но затем с сожалением говорит:

Зря болтаешь
О том, что надо было сделать молча.
Такой поступок для меня — злодейство,
А для тебя — служенье господину.

      Акт II, сцена 7, строки 75—77

Эту историю рассказывает Плутарх, но я сомневаюсь, что ей можно верить. Конечно, Менас мог сделать такое предложение, а Секст — испугаться его. Но вряд ли триумвиры согласились бы пировать на корабле Секста, не приняв соответствующих мер безопасности. Лепид мог оказаться слишком глупым, а Антоний — слишком беспечным, но об Октавии этого не скажешь. Он не стал бы совать голову в пасть льва, не вставив в нее железных прутьев, чтобы не дать этой пасти закрыться.

И все же выдумка хороша. Мне жаль разочаровывать читателя, потому что эпизод блестяще соответствует моменту, когда Секст Помпей достиг пика своего могущества и миновал его.

«Мой храбрый император…»

Октавий Цезарь — единственный, кто пьет только из вежливости. Он плохо переносит алкоголь и не любит терять над собой контроль. Грубый Энобарб иронически говорит ему:

Что, если на египетский манер
Устроить нам для завершенья пира
Вакхическую пляску?

      Акт II, сцена 7, строки 105—107

[«Мой храбрый император» в переводе пропущен. — Е.К.] Латинское слово imperator означает «командующий». Этот титул, обычно присваивавшийся победоносному полководцу его солдатами, был одним из первых, дарованных Юлию Цезарю сенатом. Но Цезарь был не просто одним из многих обладателей этого титула; он именовался императором всех римских армий — то есть генералиссимусом.

Со временем Октавий Цезарь тоже получил этот титул, а поскольку власть над армией являлась залогом устойчивости римского государства, его положение «римского императора» было ключевым. Впоследствии произошло искажение понятия, в результате этот титул стали воспринимать как титул главы государства, а само государство превратилось в Римскую империю.

Энобарб использует слово «император» в его менее пышном, но более точном значении, а именно «командующий». На всем протяжении пьесы «императорами» называют как Октавия Цезаря, так и Марка Антония.

«Парфия, отчизна стрел»

Пока Секста Помпея доводили до бесчувственного состояния алкоголем на Западе, Парфия терпела поражение на Востоке. Оставив Антония в Италии, Вентидий отплыл в Малую Азию, в 39 г. до н. э. загнал римского ренегата Лабиена в восточные горы, а затем разбил его армию и убил его самого.

Однако парфянская армия под предводительством Пакора, сына царя Орода, все еще оккупировала Сирию и Иудею. В 38 г. до н. э. Вентидий повел свою армию в Сирию и разбил парфян в трех битвах, последовавших одна задругой. (Только после этого Ирод смог занять иерусалимский трон.)

В последнем из трех победоносных сражений с парфянами Пакор был убит. Согласно летописям, эта битва состоялась ровно через пятнадцать лет после того злосчастного дня, когда Красс был разбит при Каррах.

Третий акт начинается через год после веселой пирушки в Мизенах. Вентидий празднует в Сирии победу. Перед колонной несут тело убитого царевича Пакора, и Вентидий говорит:

Разбита Парфия, отчизна стрел.
Мне рок судил отмстить за гибель Красса.
Пусть каждый воин поглядит на труп Парфянского царевича. Ород,
Твой сын, Пакор, нам уплатил за Красса.

      Акт III, сцена 1, строки 1—5

Парфию называли «отчизной стрел», потому что наиболее эффективным оружием ее армии были луки и стрелы.

«…Из Мидии, из Междуречья»

Помощник Вентидия Силий пылко советует полководцу преследовать врага, уничтожить его и навсегда покончить с парфянской угрозой. Он говорит:

Преследуй беглецов. Гони парфян,
Гони из Мидии, из Междуречья.

      Акт III, сцена 1, строки 7—9

Месопотамия (буквально: «Междуречье») — название, данное греками северной оконечности долины между Тигром и Евфратом. Именно здесь погиб Красс. После его смерти римляне еще несколько веков пытались завоевать и удержать эту область и время от времени преуспевали. Эта территория была окончательно утрачена ими лишь через семь веков.

Мидия лежит к востоку от Месопотамии. Эту территорию контролировали персы, разбитые Александром Великим; затем Мидией правили Селевкиды, но римляне никогда до нее не добирались.

 

«С меня довольно»

Вентидий сопротивляется искушению продолжить войну. Он мог бы сказать, что самая безопасная победа — это победа ограниченная. В истории полно имен полководцев, которые, поначалу выигрывая битвы, стремились развить и закрепить достигнутый успех, а в результате теряли все. Ярчайший тому пример — Адольф Гитлер.

Конечно, бывали и исключения вроде Александра Великого. С тех пор многих военачальников манили его лавры, но они не были такими гениальными полководцами, как он.

Однако Вентидий приводит совсем другие доводы, отвечая с умудренностью бывалого политика:

Нет, Силий!
С меня довольно. Знай, что подчиненный
Остерегаться должен громких дел.
Прославиться в отсутствие вождя
Опасней иногда, чем оплошать.

      Акт III, сцена 1, строки 11—15

Возможно, подобная характеристика Марка Антония верна. Если так, это еще одна его слабость. Поскольку авторитет Антония держался на военной доблести, он не мог позволить подчиненному добиться слишком больших успехов, иначе люди решат, что способны воевать и без Антония.

Октавий Цезарь таких трудностей не испытывал. Он не был военным, но зато проявлял политическую гениальность. Октавий не мешал своим полководцам упиваться военной славой, лишь бы они выполняли его приказы, а политическими интригами занимался только император.

«…В Афины»

Военную угрозу со стороны парфян удалось ликвидировать (по крайней мере, на некоторое время), разгромив их на поле боя, а угрозу со стороны Секста Помпея (тоже на некоторое время) ликвидировали, пойдя на компромиссы. Квадрумвиры расстаются; Марк Антоний снова едет на Восток, чтобы заняться делами. Но пока не в Александрию. Он вынужден сохранить мир с Октавием Цезарем, а это означает, что необходимо сохранять брак с Октавией.

В Сирии победоносный Вентидий, знающий об отъезде Антония, говорит Силию:

Он [Антоний. — Е.К.] на пути в Афины.

      Акт III, сцена 1, строка 35

При римлянах Афины уже не имели того стратегического значения, четыреста лет назад, в эпоху Алкивиада и Тимона. Будь у Афин свой флот, все могло бы сложиться иначе, но последние афинские корабли были уничтожены в битве у Аморгоса (острова в Эгейском море) еще в 322 г. до н. э.

После этого Афины попали под власть Македонии и пользовались относительной свободой лишь в том случае, если у македонцев возникали трудности. С 146 г. до н. э. вся Греция (в том числе и Афины) была завоевана Римом и превратилась в провинцию Ахейя, после чего с остатками афинской независимости было покончено.

Однако Афины предприняли последнюю попытку. В 88 г. до н. э. Риму объявил войну Понт — государство на северо-восточных равнинах Малой Азии, которое возглавлял талантливый царь Митридат VI. Рим, переживавший внутренние трудности, был захвачен врасплох. Понтийцы быстро овладели всей Малой Азией. На какое-то время греки поверили, что говорящие на одном с ними языке понтийцы несут им свободу. Афины перешли на сторону Понта и выступили против Рима.

Однако Рим направил на восток одного из своих самых способных и жестоких полководцев — Суллу. Тот осадил Афины, не проявив никакого уважения к их былой славе, а Митридат не смог прийти грекам на помощь. В 86 г. до н. э. город был взят, разграблен, и это стало его концом. С тех пор самостоятельных военных и политических шагов Афины не предпринимали. Они превратились в мирный университетский город и два с половиной века жили мирно, в состоянии полнейшего застоя.

Именно в это сонное царство отправился Антоний и прожил там с Октавией больше двух лет.

Конечно, для пьесы это слишком долгий срок. Поскольку Шекспира больше всего интересуют отношения Антония и Клеопатры, он вынужден сделать вид, что связь Антония с Октавией была непродолжительной.

Поэтому сразу после сцены с Вентидием Антоний уезжает в Афины, оставляя Октавию в Риме, а затем идет сцена, в которой Клеопатра продолжает расспрашивать гонца, принесшего ей весть о женитьбе Антония.

Рим прожил два трудных года, заполненные переговорами с Секстом Помпеем и войной в Сирии и Парфии, а во дворце Клеопатры между тем еще не закончился один и тот же день. Царица все еще стремится отбить Антония у Октавии, а гонец, прекрасно понимая, чего от него ждут, изображает Октавию маленькой, круглолицей, узколобой и неуклюжей.

«…Опять войну с Помпеем»

Выбрав в качестве своей столицы Афины, Антоний сознательно напрашивался на неприятности. Мирное соглашение предусматривало, что Грецию передадут Сексту Помпею. Однако Антоний так и не выполнил это условие и специально приехал в Афины, показывая тем самым, что Греция принадлежит ему.

Естественно, как только Секст понял, что эту часть сделки Антоний выполнять не собирается, он пришел в ярость и снова отрезал Рим от источников снабжения продовольствием. Мизенский пакт распался, не успев осуществиться.

Больше Шекспир о нем не вспоминает. Описывая жизнь Антония в Афинах, он показывает, что происходящее в Италии вызывает досаду у квадрумвира. Ответственность за случившееся он возлагает на Октавия Цезаря. Антоний гневно говорит Октавии, осуждая ее брата:

Но начал он
Опять войну с Помпеем. Он составил
И огласил публично завещанье,
Где обо мне едва упомянул…

      Акт III, сцена 4, строки 3—6

Конечно, Октавий был вынужден вновь сражаться с Секстом, который, перекрыв пути поступления зерна, фактически объявил войну Риму.

Поскольку причиной подобного поведения Секста был отказ Антония соблюдать условия договора, Октавий не мог не подозревать, что за спиной Секста стоит Антоний. Поэтому он пытался оказывать на Антония давление, огласив завещание, в котором тот «едва упомянут».

Сам же Октавий приобрел у римлян еще большую популярность, завещав гражданам Рима свои поместья и деньги. Более того, он объявил об этом во всеуслышание. (Однажды Марк Антоний так же публично прочитал завещание Юлия Цезаря и знал, какое это мощное оружие в умелых руках.)

Антоний не был бы так раздражен, если бы война Октавия Цезаря с Секстом Помпеем складывалась для первого менее удачно. За прошедшее время ситуация сильно изменилась. Когда Секст снова лишил Рим источников питания, стало ясно, почему Менас выступал против компромисса в Мизенах. Октавий воспользовался передышкой для того, чтобы создать в Риме запасы продовольствия. Поэтому голодная смерть населению не грозила, а у Октавия появилось время для нанесения ответного удара. Секст понял, что Антоний и Октавий могут нарушить условия договора, а он сделать то же самое не в состоянии, потому что отобрать зерно, уже привезенное в Рим, невозможно.

Хотя голодная смерть римлянам не грозила, но война с Секстом была неизбежна. Октавий дважды посылал против Секста флот, но опытные моряки Секста дважды одержали победу.

Октавию Цезарю приходится всерьез приняться за дело. Он назначает командующим Агриппу и приказывает ему построить новый флот. На это ушло два года (38 и 37 гг. до н. э.), но Агриппа справился с заданием, а Антонию это не нравится. Он не был заинтересован в победе Октавия Цезаря на море; это означало бы, что Октавий может в любую минуту направить свой флот на Восток.

Антонию не терпится начать войну с Октавием Цезарем. Момент для этого самый подходящий: Секст еще может стать его союзником, а до завершения строительства флота реального преимущества на море у Октавия нет. (В распоряжении же самого Антония не только собственные корабли, но и весь египетский флот.)

«Но если ты нас помирить желаешь…»

Настал момент, когда брак с Октавией должен был оправдать себя. Октавия умоляет мужа не ссориться с ее братом и предлагает свои услуги в качестве посредника. Антоний соглашается:

Но если ты нас помирить желаешь,
Попробуй. А тем временем я буду
Готовиться к войне, позор которой
Падет на брата твоего.

      Акт III, сцена 4, строки 24—27

Пусть Октавия попытается сохранить мир, но, если ей это не удастся, Антоний начнет войну. В 37 г. до н. э. Октавия встретилась с братом, и ей удалось организовать встречу Антония и Октавия в Таренте (южная Италия). Мир между ними был восстановлен.

Однако Антонию это не принесло пользы; брак с Октавией обернулся для него катастрофой. Мир, на который он согласился, приостановил его приготовления к войне, но не помешал Октавию Цезарю готовиться к войне на море. Во время мира между триумвирами Октавий продолжал строить флот.

«…Войну с Помпеем»

Второе примирение Шекспир пропускает. Сразу после сцены с Октавией, где она предлагает себя в качестве посредника, Энобарб и Эрос (еще один капитан Антония) обсуждают военные дела. Эрос, получивший новые известия, говорит:

Цезарь и Лепид возобновили войну с Помпеем.

      Акт III, сцена 5, строки 4—5

Можно подумать, что речь идет о войне, которую Антоний обдумывал в предыдущей сцене, потому что Энобарб отвечает:

Это старая новость.

      Акт III, сцена 5, строка 6

Однако на самом деле речь идет о новой войне, начавшейся уже после организованной Октавией встречи в Таренте и примирения.

1 июля 36 г. до н. э. новый флот Агриппы, состоявший из трех эскадр, вышел в море. Первой эскадрой командовал Агриппа, второй — Октавий и третьей — Лепид. Бои продолжались два месяца; победы, как правило, одерживал Секст Помпей. В одном из сражений эскадра Октавия едва не была потоплена.

Наконец 3 сентября 36 г. до н. э. Секст был вынужден вступить в бой с Агриппой в Мессинском проливе, отделяющем Сицилию от Италии. Его войско было разгромлено сначала на море, потом на суше, после чего, лишившись власти, он бежал на Восток, надеясь найти защиту у Антония.

«Не признает его равным себе…»

Только тут Антоний понял, что вмешательство Октавии стало для него катастрофой. Поражение Секста лишило Антония возможности объединиться с ним и общими силами нанести поражение Октавию. Без Секста победить новый флот Октавия было куда труднее.

Но на этом неприятности Антония не кончились. У Эроса есть новости о Лепиде:

Цезарь одолел Помпея с помощью Лепида, но теперь не признает его равным себе и не желает делиться с ним славой. Да еще обвиняет Лепида в сношениях с врагом на основании его давних писем к Помпею. Так что сейчас бедняга триумвир находится в заточении и будет там, пока его не освободит смерть.

Акт III, сцена 5, строки 7—13

После разгрома Секста Помпея Октавий Цезарь присоединил все его владения (Сицилию, Сардинию, Корсику и т. д.) к провинциям, находившимся под его властью. Лепид, которому принадлежала только Африка, заявил, что он тоже участвовал в войне, а потому имеет право на часть добычи. Но Октавий Цезарь отказал своему коллеге по триумвирату («не желает делиться с ним славой»).

Лепид попытался прибегнуть к силе, однако Октавий тут же пресек это. Он вошел в лагерь Лепида с небольшим отрядом, уверенный, что солдаты Лепида не поддержат своего полководца (возможно, он договорился с ними заранее), и оказался прав. Люди Лепида бросили его.

В результате Лепид лишился как поста триумвира, так и Африки. Но сажать в темницу его не стали, потому что не считали опасным. Наоборот, отослали в Рим и назначили на почетную должность верховного жреца, где Лепид не мог причинить вреда. Он прилежно трудился на этом посту четверть века и больше никому не доставлял хлопот.

«И перерезать глотку…»

После этого на Западе у Октавия соперников не осталось. Он расширил свои владения и стал сильнее, чем раньше. Антоний, лишившийся возможности провести успешную военную операцию, охвачен бессильной яростью. Эрос описывает его реакцию:

Он в саду.
Сухие ветки яростно топча,
«Дурак Лепид!» — кричит он и грозится
Распять того, кто умертвил Помпея.

      Акт III, сцена 5, строки 17—20

[В оригинале: «перерезать глотку своему офицеру, который убил Помпея». — Е.К.]

Секст Помпей, бежав из Сицилии после проигранной битвы, сначала высадился на эгейском острове Лесбос, а потом перебрался в Малую Азию. Там его задержал отряд солдат Антония. Командир отряда, сочтя Секста врагом Антония, убил его. Таким был конец человека, который за три года до того мог стать владыкой мира, если бы сначала обрубил канат, а потом перерезал три глотки.

Конечно, офицер поторопился. Секст обладал громким именем, и Антоний мог использовать его в борьбе с Октавием. Теперь Секст был мертв, и Антонию оставалось лишь проклинать излишнее рвение своего подчиненного.

Обстановка в 36 г. до н. э. складывалась следующим образом: квадрумвират превратился в дуумвират, состоящий из Октавия Цезаря и Марка Антония. Исчезновение с политической арены Секста и Лепида привело к тому, что их потенциал теперь принадлежал Октавию.

«В Александрии…»

Между пятой и шестой сценами третьего акта проходит два года, о которых Шекспир не упоминает, хотя за это время произошли важные события.

Во-первых, Антоний разочаровался в политической пользе брака с Октавией и бросил ее. Этот брак принес выгоду только Октавию Цезарю.

Поэтому в 36 г. до н. э. Антоний оставил Афины и вернулся в Александрию, к Клеопатре, с которой не виделся три года. Теперь ему было сорок семь, а ей тридцать три; с этого момента и до конца жизни между ними не было серьезных размолвок.

Однако спрятаться от происходящих в мире событий было невозможно. Рассчитывать на примирение с Октавием Цезарем больше не приходилось. Война должна была начаться тогда, когда один из них почувствует себя достаточно сильным, чтобы одержать победу.

Стремясь накопить боевой опыт, Антоний напал на парфян. Конечно, пренебрегать главным врагом и тратить силы на второстепенного было ошибкой; впрочем, у Антония были на то свои причины…

Благодаря победе над Секстом престиж Октавия как полководца сильно вырос (то, что на самом деле победу одержал Агриппа, значения не имело), а поскольку военная репутация Антония была его главным козырем, нужно было как-то уравновесить чаши весов. Парфяне так и не оправились от поражений, нанесенных им Вентидием, и представляли собой легкую добычу. После окончательной победы над ними Антоний мог бы отправиться на Запад, не боясь за сохранность тыла.

Поэтому Антоний без какого бы то ни было повода выступил в поход против парфян, решившись на то, чего не захотел сделать Вентидий: воевать на вражеской территории.

К несчастью, горы стали для него ловушкой. Антоний с трудом спасся бегством, потеряв больше половины армии. Это поражение отличалось от катастрофы Красса только одним: Антоний не погиб.

В следующем, 35 г. до н. э. он попытался исправить положение дел, напав на Армению, куда более слабого соперника, чем Парфия. Тут Антоний одержал победу, взял в плен армянского царя, привез его в Александрию и устроил там мнимый триумф, хотя прекрасно знал, что триумфы проводятся только в Риме.

Однако восточная авантюра не столько способствовала повышению авторитета Антония, сколько повредила ему. Если бы Антоний быстро разбил парфян, то мог бы сразу начать кампанию против Октавия. Теперь же он решил удовольствоваться своей половиной мира.

Нужно было на базе Египта создать Восточную империю со столицей в Александрии, занять оборонительную позицию и ждать дальнейшего развития событий. Однако для этого требовалось стать царем Египта.

А почему бы и нет? Их отношения с Клеопатрой наладились. В 40 г. до н. э. (вскоре после отъезда Антония) Клеопатра родила двойню — мальчика и девочку. Теперь Антоний признал их своими детьми. Мальчика назвали Александром Гелиосом («солнцем»), а девочку — Клеопатрой Селеной («луной»). Он даже женился на Клеопатре, и этот брак был признан законным во всех подчинявшихся ему провинциях, несмотря на то что брак Антония с Октавией не был расторгнут. (Формально Антоний развелся с Октавией лишь в 32 г. до н. э.)

Только теперь Антоний выполнил свое обещание подарить Клеопатре земли, принадлежавшие Риму.

Для Октавия, который продолжал накапливать силы на Западе и готовил общественное мнение к наступлению на Восток, это стало подарком судьбы.

Все это Шекспир пропускает. Сразу за сценой, в которой описана судьба Лепида и Секста, действие переносится в Рим. Октавий рассказывает Меценату о вызывающем поведении Антония:

Он просто издевается над Римом.
В Александрии, сообщают мне,
На серебром обитом возвышенье
Антоний с Клеопатрой сели рядом
На тронах золотых; и у подножья —
Цезарион (сын якобы того,
Кто мне названым был отцом), а также
Весь выводок приблудных их детей.
И власть самодержавную дал ей
Не только над Египтом, но еще
Над Палестиной, Лидией и Кипром.

      Акт III, сцена 6, строки 1—11

Конечно, Цезариона считали сыном Юлия Цезаря. Октавий Цезарь приходился Юлию внучатым племянником, но в завещании Юлий назвал Октавия своим приемным сыном, и с тех пор Октавий всегда называл Юлия отцом. (Кстати, великолепный пропагандистский ход.)

Антоний всего лишь передал Клеопатре территории, которые принадлежали Птолемеям в пору расцвета их могущества, то есть два века назад. Кроме того, он вернул Египту Кирену (о чем Шекспир не упоминает), захваченную Римом в 96 г. до н. э.

Антоний позаботился о своих детях. Октавий продолжает:

А два их отпрыска — цари царей:
Над царствами армян, парфян, мидян
Владыкой он поставил Александра
И Птолемею отдал под начало
Сирийцев, киликийцев, финикиян…

      Акт III, сцена 6, строки 12—16

На самом деле все не так страшно. В то время (34 г. до н. э.) Александру Гелиосу всего шесть лет. Царства, которые он получил, Риму не принадлежат, так что титул чисто номинальный. А Птолемею (то есть Цезариону, которого нарекли Птолемеем XIV) достались лишь те земли, которые когда-то принадлежали эллинистическому Египту.

Однако сомневаться не приходится: Октавий Цезарь блестяще воспользовался опрометчивыми решениями Антония. Он раструбил на весь Рим, что Антоний передал римские провинции могущественной чужеземной царице. Более того, Антоний объявил себя царем (это слово римляне ненавидели) и любил Александрию больше, чем Рим. Во-первых, он проводил там триумфы; во-вторых, Октавий обнаружил завещание Антония (скорее всего, поддельное), согласно которому тот завещал похоронить себя не в Риме, а в Александрии.

После этого ничего не стоило создать у римлян впечатление, что Антоний собирается завоевать Запад и не только стать царем в Риме, но и сделать его царицей Клеопатру. Искусно составленные обвинения, подтверждавшиеся действиями самого Антония, окончательно подорвали его авторитет на Западе.

«Мой господин, Марк Антоний»

Именно в этот момент к Октавию Цезарю приезжает сестра — очевидно, чтобы выполнить свою посредническую миссию. Она говорит:

Мой муж,
Узнав, что ты готовишься к войне,
Со мною поделился горькой вестью.
Я попросила, чтоб он мне позволил
Вернуться в Рим, — и согласился он.

      Акт III, сцена 6, строки 57—60

Складывается впечатление, что Октавия, с которой Марк Антоний расстался две сцены назад, только сейчас прибыла в Рим. Все события, происшедшие за три года: разгром Секста Помпея и его смерть, удаление Лепида, кампании Марка Антония в Парфии и Армении (о которых мельком упоминает Октавий) — укладываются в одну пропущенную сцену.

Это сделано сознательно. Во многих местах пьесы Шекспир приукрашивает Антония с целью сделать его положительным героем. Здесь же Антоний изображен хуже, чем он был на самом деле, чтобы придать больше драматизма его отношениям с Клеопатрой.

В действительности Антоний вернулся к Клеопатре только через три года, когда его брак с Октавией полностью потерял политическое значение и даже повредил Антонию. Однако у Шекспира получается, будто изменник Антоний бросил Октавию как раз в тот момент, когда она ехала в Рим, чтобы помирить его с братом.

Когда Октавий спрашивает, где Антоний, Октавия наивно отвечает, что он в Афинах. Брату приходится раскрыть ей глаза:

Как ты обманута! Опять сманила
Его к себе в Египет Клеопатра.

      Акт III, сцена 6, строки 65—66

В пьесе власть Клеопатры над Антонием выглядит колдовской. Правда о возвращении Антония могла бы сильно повредить легенде, придуманной Шекспиром.

«Цари со всей земли…»

Октавию этого мало. По его словам, Антоний готовится к войне:

Свою империю он отдал шлюхе.
Теперь, к войне готовясь, у себя
Они собрали всех царей восточных:
Там — Бокх, ливийский царь; Адал — фракийский;
Понтийский царь; царь аравийский Малх;
Царь пафлагонский Филадельф; царь Ирод;
Монарх каппадокийский Архелай;
Властитель комагенский Митридат;
Цари ликаонийский и мидийский
Аминт и Полемон, и тьма других.

      Акт III, сцена 6, строки 66—76

Список царей звучит внушительно: звучные имена так и сыплются из уст Октавия. На самом деле это в лучшем случае марионетки, не имеющие никакой власти. Каппадокия, Пафлагония, Понт, Комагена и Ликаония — всего лишь области Малой Азии; Ирод и Малх владеют крошечными царствами в южной Сирии и т. д. А один из включенных в перечень — ливийский царь Бокх — на самом деле был союзником Октавия Цезаря.

Однако не приходится сомневаться, что Октавий пользовался этим списком, стремясь создать у римлян впечатление, будто Антоний натравил на них весь таинственный Восток.

«Но если мы союзники в войне…»

Между шестой и седьмой сценами также происходят важнейшие события.

Ситуация, сложившаяся к концу 32 г. до н. э., полностью удовлетворяла Октавия. Сенат и горожане были напуганы до такой степени, что первый объявил войну Клеопатре, а вторые с жаром поддержали это решение.

Все было проделано очень умно. Воевать предстояло не с римским полководцем Марком Антонием, обманутым и околдованным злобной заморской царицей, а с самой злобной заморской царицей. Это была не гражданская, а самая настоящая патриотическая война против агрессивного Египта. (То, что Египет был беспомощен и неопасен, а у Клеопатры не было никакой армии, кроме солдат Антония, значения не имело. Народ об этом не знал.)

Естественно, Марку Антонию пришлось защищаться. Но теперь он сражался с римлянами на стороне противника. Антоний спешно переправил свои армии в Грецию и начал готовиться к вторжению в Италию.

Клеопатра, которая, в отличие от Октавия, обладала даром совершать непоправимые глупости, решила сопровождать Антония. Теперь они находились в северо-западной Греции, на мысе Акциум.

Акциум — место действия следующей сцены. Клеопатру разгневал Энобарб, возражающий против ее присутствия. Она напоминает, что война объявлена именно ей:

Но если мы союзники в войне,
То почему бы мне тут и не быть?

      Акт III, сцена 7, строки 5—6

В данном случае Клеопатра непреднамеренно выступает на стороне Октавия Цезаря. Эта чужеземная царица популярна у солдат Антония не больше, чем у солдат Октавия.

«…И захватил Торину?»

Действительно, самое слабое место солдат Антония — их воинский дух, и Октавий Цезарь знает это. Пропаганда, направленная против Клеопатры, сделала свое дело: началось массовое дезертирство. Солдаты не хотели сражаться за египетскую царицу. Действия Антония, который не мог доверять своим войскам, стали замедленными и неуверенными.

А вот Агриппа не дремал. Пока Антоний собирался вторгнуться в Италию, Агриппа сам вторгся в Грецию. Антоний хмуро говорит об этом своему помощнику Канидию:

Не странно ли, Канидий,
Что от Брундизия и от Тарента
Так быстро Ионическое море
Он пересек и захватил Торину?

      Акт III, сцена 7, строки 20—23

Тарент и Брундизий — порты на «каблуке» Италии. Узкое Ионическое море отделяет южную Италию от западной Греции. Торина — маленькая гавань в северо-западной Греции, расположенная в 35 милях (56 км) к северу от Акциума.

«Дрянной народ на кораблях твоих…»

Молниеносным броском Октавий Цезарь (точнее, Агриппа) перерезал коммуникации Антония и оставил последнего без припасов. Антонию выгодно сражение на суше: у него восемьдесят тысяч солдат против семидесяти у Октавия. Кроме того, Антоний — не моряк.

Напротив, Октавию Цезарю удобнее сражаться на море. У него четыреста кораблей против пятисот у Антония, однако преимущество на его стороне. Энобарб напоминает об этом Антонию:

Дрянной народ на кораблях твоих:
Погонщики ослов да землепашцы,
Поверстанные наскоро в матросы.
А ведь у Цезаря те моряки,
Которыми разбит был Секст Помпей.
Его суда легки, твои громоздки.

      Акт III, сцена 7, строки 34—38

Из-за повального дезертирства на кораблях Антония не хватало рабочих рук, поэтому дыры затыкали крестьянами из окрестных деревень. Конечно, можно насильно притащить человека на корабль, но нельзя насильно сделать его моряком.

Поэтому было бы логично отступить на материк, заставить Октавия пойти следом и навязать ему сражение на суше. Об этом говорит Антонию даже простой солдат:

Не дело биться в море, император,
Вверять свою судьбу гнилым доскам.

      Акт III, сцена 7, строки 61—62

Однако Клеопатра с пеной у рта выступает за битву на море. Догадаться, почему она это делает, несложно. Трудности сухопутного похода заставили бы ее вернуться в Александрию. Напротив, в морском сражении участвовал бы египетский флот; победа принесла бы ей не только славу, но и прибыль. Она напоминает:

И у меня есть шестьдесят галер,
Таких еще и Цезарь ваш не видел.

      Акт III, сцена 7, строка 49

Антоний отвергает советы опытных воинов, в угоду Клеопатре решает сражаться на море и теряет свой последний шанс.

«Все шестьдесят…»

Морская битва при Акциуме состоялась 2 сентября 31 г. до н. э. Это один из поворотных моментов истории.

Конечно, на сцене ничего не происходит. За сражением следит Энобарб. Когда наступает решающий момент, он в отчаянии отворачивается от страшного зрелища:

Конец! Конец! Всему конец! Проклятье!
«Антониада», судно Клеопатры,
Руль повернув, пустилась наутек.
Все шестьдесят египетских галер За нею вслед.

      Акт III, сцена 10, строки 1—3

В начале битвы легкие корабли Октавия не произвели впечатления на гигантов Антония: казалось, что маневренность этих кораблей бессильна перед мощью пушек Антония. Однако затем, благодаря искусству моряков Агриппы, флот Антония вытянулся в линию. Корабли Агриппы устремились в образовавшиеся бреши, направившись к шестидесяти галерам Клеопатры, находившимся в резерве.

В этот момент Клеопатра приказала капитану флагманского корабля «Антониада» (конечно, названного в честь Антония) повернуть и спасаться бегством. Следом устремились и остатки египетского флота.

Легче всего объяснить случившееся трусостью. Но у этой трусости могли быть свои причины: видимо, Клеопатра поняла, что битва проиграна, а если так, то отступать было необходимо. Она не хотела попасть в плен, потому что это означало бы полную капитуляцию; важную роль играла и казна, хранившаяся на флагмане.

«Антоний, жертва колдовства ее…»

На сцене появляется взбешенный военачальник Антония Скар и рассказывает Энобарбу о том, что случилось после бегства Клеопатры:

Антоний, жертва колдовства ее,
Расправил крылья-паруса и вслед,
Как селезень влюбленный, устремился,
Оставив бой на произвол судьбы.

      Акт III, сцена 10, строки 18—20

Это значит, что все потеряно: Антоний опозорен на веки вечные. У Клеопатры могли быть серьезные причины для бегства, Антонием же руководит только любовь. Романтики нашли бы эту причину не просто уважительной, но достойной восхищения: только великий человек может ради любви в решительный момент оставить поле боя.

Однако следует признать, что жертвовать ради любви собственной жизнью куда благороднее, чем бросать на произвол судьбы тысячи людей.

Антоний бросил сражавшийся за него флот, после чего всех охватила паника; в результате погибло множество людей, которые выжили бы, если бы командующий не покинул поле боя. Хуже того, Антоний бросил на материке тысячи солдат и офицеров, готовых отдать за него жизнь. Теперь им оставалось сделать выбор между бессмысленным сопротивлением и позорной капитуляцией.

Антония можно понять, но нельзя простить.

«Он при Филиппах…»

Антоний сознавал свой позор. Согласно Плутарху, после поражения при Акциуме он, мучимый стыдом и жалостью к себе, по примеру Тимона Афинского хотел удалиться от мира. (Видимо, этот эпизод вдохновил Шекспира на создание неудачной пьесы «Тимон Афинский», за которую он взялся сразу по окончании «Антония и Клеопатры».)

Однако последовать примеру Тимона не удается. Антоний пробирается в Александрию — единственное место, отныне принадлежащее человеку, который некогда владел половиной мира. Да и Александрия будет принадлежать ему только до тех пор, пока не придет Октавий.

Да… Цезарь… При Филиппах, как плясун,
Держал в руках он меч свой бесполезный.
А мной в тот день сражен был тощий Кассий,
Прикончен был отчаявшийся Брут…

      Акт III, сцена 11, строки 35—38

Это верно. Битву при Филиппах выиграл Антоний; крыло, которым командовал Октавий, было разбито. Более того, эскадра, которой командовал Октавий, была уничтожена Секстом. Во время битвы при Акциуме Октавий был болен, и обе победы (на море и на суше) одержал Агриппа.

Однако в конечном счете Октавий всегда выходил победителем, потому что, проигрывая в одном, одерживал победу в другом. Он умел использовать таланты других людей, был умен, хладнокровен и обладал непогрешимым пониманием обстановки.

«Не плачь»

Слава Антония погибла, причем погибла из-за глупости. В оставшихся сценах Шекспир старается вернуть своему герою утраченные симпатии публики и добивается блестящего успеха, изображая Антония образцовым любовником.

В своем поражении Антоний винит Клеопатру. Царица пытается оправдаться: она не знала, что Антоний последует за ней. На это Антоний отвечает:

Ты это знала, египтянка, знала —
Руль сердца моего в твоих руках,
И за тобой последую я всюду.

      Акт III, сцена 11, строки 56—58

А когда Клеопатра плачет и просит прощения, он отвечает:

Не плачь.
Дороже мне одна твоя слеза
Всего, что я стяжал и что утратил.
Один твой поцелуй все возместит.

      Акт III, сцена 11, строки 69—71

О боже, что за глупец! Что за напыщенный идиот! Но почему на глаза наворачиваются слезы? И так будет продолжаться до финала. Люди, которые до конца пьесы ни разу не полезут за платком, либо попали на очень неудачный спектакль, либо совершенно бессердечны.

«Ее любовник жалкий»

Антонию остается только одно: начать переговоры и выяснить, на каких условиях противник согласится заключить мир. Но использовать царей для переговоров он не может: после битвы при Акциуме все разбежались. Поэтому Антоний посылает к Октавию наставника своих детей.

Антоний просит оставить Клеопатру царицей Египта и обещает вернуть подаренные ей земли. Для себя Антоний просит только одно: позволить ему остаться с ней в Египте, а если это невозможно — то разрешить жить в Афинах как частному лицу. Но Октавий отвечает:

Я глух ко всяким просьбам
Антония. А что до Клеопатры,
То слушать просьб ее не стану я,
Пока не будет изгнан из Египта
Иль умерщвлен ее любовник жалкий.

      Акт III, сцена 12, строки 19—23

Октавий сознает, что он не полководец. Все его победы одержаны либо союзниками, либо подчиненными; от него самого на поле боя толку мало. Однако больше всего на свете он хочет блестящего триумфа в Риме — такого же, какой устроили в честь его великого двоюродного деда. Лично ему почести не нужны, но Октавий понимает, что его власть над Римом не будет полной без пышного праздника в честь победы, связанной с его именем (даже если это несправедливо).

Антоний для триумфа не нужен. Римлянина нельзя приковать к колеснице, а даже если бы и было можно, народ стал бы сочувствовать ему. Оставить в живых тоже нельзя, даже частным лицом в Афинах. Как долго он останется частным лицом? Когда примется за интриги, стремясь вернуть утраченное? Нет, Антоний должен умереть.

А вот Клеопатра должна жить. Она иностранка. Из нее сделали пугало (причем незаслуженно). Ее репутация обольстительницы и смертельного врага Рима настолько общеизвестна, что при виде царицы, бредущей в цепях за триумфальной колесницей Октавия Цезаря, Рим возликует и назовет Октавия новым Юлием. Конечно, можно устроить триумф и без Клеопатры, но в таком случае он будет неполным и не доставит Октавию истинного удовольствия.

Ради этого Октавий готов предложить Клеопатре все на свете, пообещать выполнить любое ее желание. Что угодно, лишь бы она осталась жива.

«Мальчишке Цезарю…»

Посол сообщает условия Октавия, и Антоний с горечью говорит Клеопатре:

Седеющую голову мою
Пошли мальчишке Цезарю, и он
Тебя за это царствами осыплет.

      Акт III, сцена 13, строки 17—18

Сюжет пьесы развивается так стремительно, что зритель и читатель теряют ощущение пространства и времени. Если же вспомнить историю, то окажется, что действие пьесы охватывает одиннадцать лет. Теперь Антонию пятьдесят три года; возможно, он действительно седеет. А «мальчишке Цезарю» уже тридцать три. Конечно, он еще не старик, но уже и не мальчишка.

«Не захотел иметь детей законных…»

К Клеопатре для тайных переговоров прибывает другой посол — офицер по имени Тирей [в оригинале: Фидий. — Е.К.]. Все понятно: если ее удастся убедить принести Антония в жертву, это лучше делать в его отсутствие. Клеопатра стремится польстить Октавию как ради себя, так и ради Антония. Надо отдать царице должное: нет ни одного исторического свидетельства о том, что она хотела избавиться от Антония.

Однако, когда она любезничает с Тиреем и протягивает ему руку для поцелуя, входит Антоний. Человеку, опозоренному поражением, нетрудно поверить, что его хотят предать. Он приказывает высечь Тирея, обвиняет Клеопатру в безнравственности и попрекает ее былыми любовниками (можно подумать, что он не знал о них с самого начала). В припадке жалости к себе он кричит:

Затем ли
Оставил я супружеское ложе,
Не захотел иметь детей законных
От редкостной жены, чтоб надо мной
Негодница смеялась, для которой
Что я, что первый встречный лизоблюд!

      Акт III, сцена 13, строки 106—109

Тому, кто знает об Антонии и Клеопатре только из этой пьесы, покажется странным, что законные дети у Антония все же были: Фульвия родила ему двоих сыновей.

Видимо, под «редкостной женой» он подразумевает Октавию, но тут Шекспир тоже искажает истину. В пьесе брак Антония с Октавией выглядит очень коротким, но в действительности Антоний прожил с ней в Афинах два года. Их связь была достаточно долгой и достаточно реальной, Октавия родила Антонию двух дочерей.

«На горе Базанской…»

Обезумев от горя, Антоний обвиняет Клеопатру в неверности. Хотя все приводимые им примеры относятся к периоду, предшествующему их встрече в Тарсе, в конце концов Антоний начинает действительно чувствовать себя рогоносцем и восклицает:

О, будь сейчас я на горе Базанской,
Переревел бы там стада быков!

      Акт III, сцена 13, строки 126—128

«Базанская гора» — это библейский Васан, холмистая местность с многочисленными пастбищами, славившаяся своими тучными коровами и могучими быками. Автор псалма аллегорически описывает свою скорбь следующим образом: «Множество тельцов обступили меня; тучные Васанские окружили меня, Раскрыли на меня пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий» (Пс., 21: 13—14). Поскольку быки рогаты, ясно, что Антоний имеет в виду супружескую измену.

Но это выражение библейское. Конечно, образованный римлянин того времени мог из любопытства или интереса прочитать Тору в переводе на греческий, однако не слишком образованный Антоний ни за что не стал бы это делать.

«Старый забияка…»

В конце концов Клеопатре удается успокоить Антония, воззвав к остаткам его разума.

Армия Октавия стоит под Александрией, и Антоний решает вызвать его на решающий поединок.

Октавий встречает вызов с характерным для него презрением и говорит Меценату:

Велел дать розог моему послу;
Меня на поединок вызывает —
Антоний против Цезаря. Смешно!
Понять бы должен старый забияка,
Что если смерти стану я искать,
То к ней найду и без него дорогу.

      Акт IV, сцена 1, строки 2—6

На самом деле (хотя в пьесе об этом не сказано) после битвы при Акциуме прошло одиннадцать месяцев. Октавий Цезарь предпринял поход в Египет не сразу. Спешить было незачем. Антоний и Клеопатра были бессильны и загнаны в угол.

Сначала Октавий основал на мысе Акциум город Никополь («Город Победы»). Потом посвятил некоторое время реорганизации управления восточными провинциями, ранее принадлежавшими Антонию, а теперь перешедшими к нему. (Напомним, что до этих событий Египет никогда не был римской провинцией и теоретически оставался независимым царством.)

Потом Октавию пришлось вернуться в Рим, чтобы ускорить приготовления. Отплыть в Египет он сумел лишь в июле 30 г. до н. э. В это время Клеопатре было уже тридцать девять лет.

Все эти одиннадцать месяцев Антоний и Клеопатра купались в роскоши, понимая, что их время подходит к концу, и решив взять от жизни все, что можно. Но затем пришел Октавий Цезарь, и настал день последней битвы.

«Бог Геркулес…»

В канун сражения происходит что-то странное. Солдаты слышат звучащую в воздухе и под землей таинственную музыку. Один солдат догадывается, что это значит:

Бог Геркулес, которого Антоний
Считает покровителем своим,
Уходит прочь.

      Акт IV, сцена 3, строки 15—16

Об этой зловещей истории рассказывает Плутарх; конечно, легенда возникла уже после самых событий.

Честно говоря, покидать несчастного Антония Геркулес уже опоздал. Если он действительно сделал это, то еще накануне битвы при Акциуме.

«Отошли ему его сокровища…»

Но Антония покидает не только Геркулес. Простой солдат, который при Акциуме давал Антонию совет, снова встречает своего полководца и говорит, что, если бы битва состоялась на суше,

Да, были бы с тобой и посейчас
Отпавшие цари и твой сподвижник,
Покинувший тебя сегодня утром.

      Акт IV, сцена 5, строки 4—6

Так Антоний узнает, что грубый, но верный Энобарб все же дезертировал и перешел в лагерь Октавия Цезаря. Но в несчастье Антоний проявляет благородство, не свойственное ему в период процветания. Он понимает, что Энобарб предал его не по злому умыслу, а его собственная глупость оттолкнула солдата. После дезертирства Антония при Акциуме ни один солдат не обязан хранить верность своему полководцу. Антоний говорит:

О злой мой рок! Ты честных превращаешь
В предателей.

      Акт IV, сцена 5, строки 16—17

А когда Антоний узнает, что Энобарб бежал тайно, не успев забрать свои вещи и деньги, заработанные потом и кровью, он приказывает своему адъютанту:

Ну что же, Эрос, отошли ему
Его сокровища, все до крупицы.

      Акт IV, сцена 5, строки 12—13

 

«Гнусней, чем я, людей на свете нет»

Шекспир позаимствовал рассказ о благородстве Антония у Плутарха; это похоже на правду. Судьба Антония уже предрешена, так почему бы перед смертью не поиграть в Дон Кихота? Если бы на его месте был Октавий Цезарь, можно было бы предположить, что он таким образом решил наказать дезертира (потому что того наверняка настигнет наказание).

Энобарб уже и так страдает от своего предательства. Он понимает, что перебежчики уже никогда не будут пользоваться доверием у Октавия Цезаря и к изменникам всегда будут относиться с презрением. Терзаясь муками совести, он узнает, что Антоний прислал ему сокровища, и с горечью говорит:

Гнусней, чем я, людей на свете нет.
И сам я это знаю.

      Акт IV, сцена 6, строки 33—34

«Они бегут…»

Напоследок судьба еще раз улыбается Антонию. Его солдаты сражаются отчаянно. Вбегает помощник Антония Эрос с криком:

Они бегут, и можно наш успех
Считать победой.

      Акт IV, сцена 7, строки 11—12

Увы, здесь мы имеем дело с очередной выдумкой Шекспира. Победы не было. Более того, случившееся вообще нельзя назвать последней битвой. Остатки армии Антония тут же сдались, а сам Антоний оказался запертым в Александрии.

Таким способом Шекспир хотел усилить драматизм происходящего, показать всплеск последней надежды и крушение последних иллюзий, которыми тешили себя влюбленные. Однако на самом деле все было кончено уже после битвы при Акциуме.

«О Антоний!»

Кроме того, придуманная Шекспиром победа позволяет красочнее изобразить мучения предателя. Сохранившие верность Антонию нашли в себе мужество сразиться с врагом и победить, а он сам бежал, как подлый трус. Энобарб убегает в ночь с криком:

О ты, Антоний, чье великодушье
Огромнее, чем низость Энобарба, —
Прости, как человеку человек,
А мир пускай меня заносит в список
Изменников и трусов. О Антоний!
Антоний!..

      Акт IV, сцена 9, строки 18—23

Попросив прощения у Антония, Энобарб умирает в уверенности, что мир будет презирать его. Однако он ошибается. За него заступается бессмертная музыка шекспировского стиха. Разве после этого можно осудить человека? Ни за что на свете!

Смерть Энобарба от угрызений совести Шекспиром выдумана. С точки зрения истории в такое поверить трудно, но в данном случае (как и во многих других) намного лучше согласиться с романтиком Шекспиром.

Беда в том, что у этой истории было продолжение, о котором Шекспир не упоминает, потому что оно свело бы на нет наше сочувствие к несчастному предателю.

У Энобарба был сын, Луций Домиций Агенобарб, который позже служил Октавию Цезарю и преуспел в этом. В конце концов этот Луций женился на Антонии, старшей дочери Марка Антония от Октавии. У них родился сын, Гней Домиций Агенобарб (полный тезка Энобарба), внук Энобарба и Антония одновременно.

Этот Агенобарб-младший женился на Агриппине, праправнучке Октавия Цезаря от Скрибонии и одновременно праправнучке Ливии, жены Октавия Цезаря, у которой были дети от первого брака с Тиберием Клавдием Нероном. Их сын, правнук Антония и правнук Энобарба, а также праправнук как Ливии, так и Октавия Цезаря, в 54 г. н. э. стал пятым римским императором. Это случилось через восемьдесят четыре года после смерти Энобарба.

Энобарбу и во сне не могло привидеться, что его наследник в один прекрасный день станет правителем Рима.

Жаль портить красивую картину, но придется назвать имя этого пятого императора, последнего из династии, которую Юлий Цезарь создал для того, чтобы править Римом, и бывшего прямым потомком Октавия Цезаря, его жены Ливии, его сестры Октавии, его врага Антония и его раскаявшегося врага Энобарба. Этим императором был печально известный Нерон, он же Луций Домиций Агенобарб.

«Все пропало!»

Затем Шекспир вновь возвращается к истории и описывает измену солдат Антония. Входит Антоний с криком:

Все пропало!
Я предан этой подлой египтянкой.
Флот перешел на сторону врага.
Смотри — они кидают шапки вверх
И вместе пьют, как старые друзья.
О тварь втройне продажная! Мальчишке
Меня ты предала…

      Акт IV, сцена 10, строки 25—31

Антоний сходит с ума от горя. Когда появляется Клеопатра, он намеренно причиняет ей боль, говоря, что Октавий Цезарь украсит ею свой триумф.

«…Рубашка Несса»

Клеопатра убегает, испугавшись, что Антоний, не дожидаясь победы Октавия Цезаря, сам убьет ее. Публика понимает, что такое вполне возможно, когда разгневанный Антоний кричит, вспоминая мифологию:

На мне рубашка Несса. Геркулес!
Вдохни в меня неистовство свое!
Хочу раба на лунный серп закинуть.

      Акт IV, сцена 10, строки 43—45

[В оригинале: «Алкид, мой предок, научи меня своему гневу и дай мне закинуть Лихаса на рога луны». — Е.К.] Конечно, Алкид — это Геркулес. Геркулес был олицетворением слепой силы, а поскольку такую силу часто использовали неправильно, есть несколько мифов о «подвигах», совершенных Геркулесом в невменяемом состоянии. В одном из припадков безумия он убил своих шестерых детей, и в наказание его заставили совершить двенадцать подвигов. Антоний ощущает, как такое же безумие охватывает и его.

Событие, о котором идет речь, произошло в конце жизни Геркулеса, когда он женился на Деянире, своей последней супруге. Однажды им пришлось форсировать разлившуюся реку. Кентавр (полуконь-получеловек) Несс предложил Деянире перевезти ее, а Геркулесу — преодолеть реку вплавь. Предложение было принято, но, очутившись на другом берегу, кентавр ускакал галопом и попытался овладеть Деянирой. Взбешенный Геркулес послал в Несса стрелу, смоченную ядовитой кровью Гидры.

Перед смертью Несс сказал Деянире, что если она смочит его кровью рубашку Геркулеса, то муж всегда будет ей верен. Когда он наденет такую рубашку, то будет любить только ее. Деянира ему поверила.

Когда Геркулес отправился в очередное странствие, Деянира вспомнила совет Несса и попросила одного из помощников Геркулеса по имени Лихас отнести мужу рубашку.

Геркулес надел ее (видимо, не заметив крови), и яд собственной стрелы начал мучительно жечь его. Он попытался сорвать с себя рубашку, но та приросла к телу. В припадке безумия Геркулес схватил Лихаса и изо всех сил швырнул его в небо. Лихас упал в море и превратился в скалу, а Геркулес умер мучительной смертью. Узнав об этом, Деянира покончила с собой.

Антоний чувствует себя так, словно надел «рубашку Несса». В гневе он готов убить Клеопатру:

Смерть ведьме! Продала меня мальчишке…

      Акт IV, сцена 10, строки 47—48

Не следует забывать, что этому «мальчишке» уже тридцать три года.

«…Фессалийский вепрь»

Клеопатра в ужасе. Понимая, что из-за нее Антоний потерял все, и не сомневаясь в его намерениях, она кричит служанкам:

Он бушует
Сильней, чем Теламон из-за щита.
Он яростней, чем Фессалийский вепрь.

      Акт IV, сцена 11, строки 1—3

Мифологический пример ярости и безумия Геркулеса, приведенный Антонием, Клеопатра дополняет двумя собственными, но в обоих случаях допускает ошибку.

На самом деле «бушевал из-за щита» не Теламон, а его сын Аякс. После смерти Ахилла у стен Трои возник спор, кому достанутся его чудесные доспехи, выкованные Гефестом. В конце концов остались два кандидата: могучий Аякс и хитроумный Улисс. Видимо, греки решили, что физически Аякс может убить только одного троянца за раз, в то время как хитроумный Улисс поможет им выиграть войну. (Так оно и случилось, потому что именно Улисс придумал военную хитрость с деревянным конем — см. в гл. 8: «Троянского коня…») Поэтому доспехи достались Улиссу.

Обида Аякса оказалась настолько сильной, что бедняга сошел с ума. Желая отомстить предводителям греков, он принял за людей стадо овец и с проклятиями стал рубить мечом ни в чем не повинных животных. Придя в себя, он увидел мертвых овец, понял, что превратился в посмешище, и покончил с собой.

Что же касается яростного [в оригинале — «покрытого сочащейся из пасти пеной». — Е.К.] Фессалийского вепря, то это было огромное злобное существо, насланное на Калидон в наказание за то, что калидонцы перестали приносить жертвы Диане (Артемиде). Но Калидон находился в Этолии, а не в Фессалии.

«Семислойный щит…»

Клеопатра считает, что может спасти себе жизнь только одним способом: сообщив Антонию, что она умерла с его именем на устах. (Шекспир это не придумал, а заимствовал у Плутарха.) Антоний успокоится, поняв, что она не предавала его; а затем она вернется к жизни, и они вместе подумают, как быть дальше.

Но ее расчеты не оправдались. Когда Антоний, готовый убить Клеопатру, узнал о ее смерти, его гнев испарился.

Оркестровое тутти резко обрывается; продолжает звучать только голос одинокой флейты. Антоний говорит, обращаясь к помощнику:

Сними с меня доспехи. Вот и кончен
Мой труд дневной, и я могу уснуть.

      Акт IV, сцена 12, строки 35—36

Антоний с насмешкой говорит о доспехах, которые не защитили его от новой раны.

И семислойный щит Аякса
От этого удара не спасет.

      Акт IV, сцена 12, строки 38—39

Вот и еще одно упоминание о знаменитом щите Аякса, описанном Гомером. Аякс использовал этот щит в поединке с Гектором. Этот огромный щит, прикрывавший Аякса от шеи до лодыжек, был сделан из семи воловьих шкур и обит бронзой. Он был таким тяжелым, что носить его могли только сам Аякс или Ахилл, и таким прочным, что копье, брошенное разгневанным Гектором изо всех сил, смогло пробить только шесть слоев.

«В счастливые сады блаженных душ…»

Собираясь покончить с собой, Антоний мечтает, что после смерти они с Клеопатрой соединятся в Элизиуме, и говорит:

Подожди, моя любовь.
В счастливые сады блаженных душ
Мы радостно, рука с рукою, вступим,
И духи восхищенною толпой
Нас окружат, — мы переманим свиту
Дидоны и Энея.

      Акт IV, сцена 12, строки 50—54

«Моя царица… Смерть, смерть ждет меня…»

Антония предает даже смерть. Когда он просит Эроса нанести ему роковой удар, тот сам кончает с собой. (Так написано у Плутарха.) Пришедший в отчаяние Антоний падает на собственный меч, наносит себе смертельную рану, но умирает не сразу.

Приходит гонец от Клеопатры, которая слишком поздно испугалась, что известие о бессмертии произведет чересчур сильный эффект. Ради безопасности она заперлась в своей гробнице. (Египетские фараоны обычно строили себе усыпальницы при жизни. Пирамиды — наиболее яркое воплощение этого обычая. Шекспир называет гробницу Клеопатры «памятником»; конечно, усыпальницы создавались и для этой цели.)

Телохранитель на плече приносит умирающего Антония к гробнице и укладывает во дворе на носилки. Клеопатра наблюдает за ним из высокого окна. Она боится открыть дверь, резонно предполагая, что после смерти Антония его солдаты убьют ее. Любящий Антоний обращается к ней:

Моя царица… Смерть, смерть ждет меня,
И я ей докучаю промедленьем
Лишь для того, чтоб на твоих устах
Сверх многих тысяч прежних поцелуев
Запечатлеть последний поцелуй…

      Акт IV, сцена 13, строки 18—21

Клеопатра с помощью служанок втаскивает носилки с Антонием в окно. (Плутарх описывает усилия, которые для этого потребовались. Отчаяние придало Клеопатре сил.)

Антоний умирает через четырнадцать лет после смерти Юлия Цезаря, заставившей его прожить бурную и полную опасностей жизнь. Весь мир был у ног этого человека, но он отверг его ради любви.

«Запомнится навеки наш триумф»

Узнав о смерти Антония, Октавий Цезарь оплакивает его.

Мог ли Октавий, этот холодный политик, эта бездушная машина, никогда не совершавшая серьезных ошибок, лить слезы из-за человека, которого он казнил бы в любом случае? Или эта скорбь была хорошо продуманным шагом с целью привлечь на свою сторону сподвижников Антония?

Ясно, что Шекспир придерживается именно этого мнения, ибо, когда прибывает гонец от Клеопатры, Октавий Цезарь обрывает свою страстную речь, поток его красноречия тут же иссякает; пора переходить к делу.

Я расскажу вам, добрые друзья…
Нет, не сейчас, потом, в другое время.

Входит гонец.

Я на лице его могу прочесть,
С чем он пришел. Послушаем. Ты кто?

      Акт V, сцена 1, строки 48—51

Октавий Цезарь узнает, что Клеопатра, все еще не покинувшая усыпальницу, хочет выяснить его дальнейшие намерения. Он погружается в раздумья. Впечатление о его победе испорчено самоубийством Антония; по представлениям римлян, суицид в такой ситуации выглядит благородным поступком и вызывает сочувствие к умершему. Октавий всеми силами стремится помешать этому, проливая напоказ слезы и расточая лицемерные похвалы. То же самое делал Антоний, оплакивая мертвого Брута.

Но у Октавия остается Клеопатра. Необходимо во что бы то ни стало помешать ей покончить с собой. Он просит гонца вернуться к царице и успокоить ее, а потом отправляет к ней собственного посла (Прокулея). Октавий говорит:

Скажи, что не грозит ей униженье.
Что хочешь, обещай, лишь бы она
Из гордости себя не умертвила
И не расстроила бы наши планы.
Ведь если в Рим живой ее доставим,
Запомнится навеки наш триумф.

      Акт V, сцена 1, строки 62—66

«…Завоеванный Египет…»

Прокулей приходит к Клеопатре и спрашивает, на каких условиях она готова сдаться. Царица отвечает:

Коль сыну моему
Отдаст он [Октавий. — Е.К.] завоеванный Египет,
Благодарить я буду на коленях
За то, что он мое мне подарил.

      Акт V, сцена 2, строки 18—21

Клеопатра обещает отречься от престола и просит признать ее сына царем Египта, чтобы страна сохранила хотя бы видимость независимости. Какого именно сына, она не говорит, но подразумевает семнадцатилетнего Цезариона, который правит вместе с ней под именем Птолемея XIV.

Естественно, Октавий Цезарь не может принять ее условия. Даже если сына Клеопатры лишить трона и он станет частным лицом, это будет грозить Риму бесконечными восстаниями. Октавий намерен присоединить Египет к Риму. Так он впоследствии и поступит, причем сделает Египет не римской провинцией, а своим личным владением, что будет приносить ему, как законному царю, ежегодный доход.

Это значит, что Октавию придется убрать со своего пути потенциальных соперников. Оставлять Цезариона в живых было бы опасно, поэтому вскоре после победы Октавия юношу казнили. Та же судьба ожидала старшего сына Антония от Фульвии. Двоих детей Антония и Клеопатры не тронули; как ни странно, их вырастила Октавия, проявившая редкостное благородство. (Возможно, она действительно любила Антония и чувствовала свою вину перед ним, так как позволила брату использовать ее как оружие и уничтожить ее мужа.)

Дочь Марка Антония и Клеопатры, Клеопатру Селену, в конце концов выдали замуж за Юбу Нумидийского, сына царя (которого тоже звали Юбой), воевавшего с Юлием Цезарем и погибшего в 46 г. до н. э. в битве при Тапсе. Юба-младший получил римское воспитание и в 25 г. до н. э. стал царем Мавритании, расположенной на территории современного Марокко. В результате Клеопатра-младшая стала африканской царицей.

У этой пары был сын (внук Антония и Клеопатры), которого называли Птолемеем Мавританским. Он оказался последним из Птолемеев. Птолемей Мавританский спокойно царствовал до 40 г. н. э., когда его вызвал в Рим и через семьдесят лет после самоубийства Марка Антония казнил безумный император Калигула. Единственной причиной этого убийства стало желание Калигулы прибрать к рукам богатства мавританского царя.

Но все это случится позже. В данный момент Клеопатра просит оставить Египет ее сыну. Прокулей отвечает ей мягко, зная, что римские солдаты окружают гробницу и готовятся взломать дверь.

Внезапно Клеопатру хватают сзади и отнимают кинжал, который она готова вонзить себе в сердце. Ясно, что покончить с собой ей не позволят. У нее отбирают все, чем она может лишить себя жизни, и не спускают с Клеопатры глаз. Кажется, у царицы остаются только воспоминания:

Мне снилось — жил когда-то император
По имени Антоний… Если б мне
Опять уснуть, чтоб мне опять приснился
Такой же человек!..

      Акт V, сцена 2, строки 76—78

«Он хочет оплести меня словами…»

Прибывает сам Октавий, любезный, щедрый и благородный. Согласно Плутарху, Клеопатра не похожа сама на себя: ее волосы растрепаны, лицо исцарапанное и опухшее. И все же она остается Клеопатрой. Да, царице уже сорок, но перед ее чарами не могли устоять самые великие из римлян. Чем Октавий Цезарь отличается от них?

Но на Октавия ее чары не действуют. Он холоден и бесстрастен. Он отвергает протянутый Клеопатрой список ее владений и остается равнодушным даже тогда, когда секретарь Клеопатры Селевк, пытаясь подольститься к победителю, доносит, что царица включила в перечень меньше половины своих сокровищ. (Действительно, зачем переживать из-за какой-то части, если ты собираешься забрать все?)

Напоследок он говорит Клеопатре:

И ешь и спи. Тебе я сострадаю,
Забочусь о судьбе твоей как друг.
Прощай.

      Акт V, сцена 2, строки 187—189

Клеопатра хочет пасть перед ним ниц, но Октавий не допускает этого и уходит.

Царица с горечью смотрит ему вслед и горько говорит:

Он хочет оплести меня словами,
Чтоб от себя самой я отреклась.

      Акт V, сцена 2, строки 191—192

Клеопатра понимает, что Октавий хочет использовать ее в собственном триумфе. Последние сомнения развеивает один из помощников Октавия, Корнелий Долабелла. (Следуя Плутарху, Шекспир указывает, что Долабелла тайно сообщил царице о намерениях Октавия.)

Опечаленная Клеопатра описывает своим служанкам этот триумф в таких красках, что публике (в отличие от римской, не одобряющей самоубийство) становится понятно: лучше умереть, чем подвергнуться такому унижению. Но с наибольшей горечью говорит она о комедиях, которые напишут о них:

Антония там пьяницей представят,
И, нарядясь царицей Клеопатрой,
Юнец пискливый в непристойных позах
Порочить будет царственность мою.

      Акт V, сцена 2, строки 218—221

Похоже, что Шекспир пытается найти оправдание перед самим собой. Действительно, он написал пьесу, в которой Антоний изображен не только пьяницей, а Клеопатра — не только распутницей. Магия Шекспира превратила эту пару в идеальных влюбленных и подарила ей вечную жизнь.

«…Ласковую змейку…»

Итак, Клеопатре необходимо покончить с собой.

Как ей это удалось, доподлинно неизвестно. Стражи, приставленные к ней Октавием Цезарем, прекрасно знали, что Клеопатра должна жить. Следовательно, царица сумела спрятать что-то небольшое по размеру и незаметное, приготовленное для подобного случая.

На ее теле не обнаружили никаких повреждений, кроме пары крошечных отверстий на предплечье. Клеопатра ввела себе яд, но как? Может быть, это были следы отравленной булавки, которую она спрятала в волосах? Или это был змеиный яд?

Похоже, змеиный яд тут ни при чем. Эта версия не слишком правдоподобна, но очень драматична; более того, каждый, кто хоть что-то слышал о Клеопатре, не сомневается, что она покончила с собой, прижав к себе ядовитую змею.

Клеопатра готовится к самоубийству так же, как к своей первой встрече с Антонием. Это абсолютно верно: Клеопатра ждет, что встретится с ним в Элизиуме. Царица требует облачить ее в самый роскошный наряд, как было на реке Кидне.

Девушки мои,
Несите царские мои одежды,
Ценнейшие уборы. Вновь плыву
По Кидну я Антонию навстречу.

      Акт V, сцена 2, строки 229

Приходит крестьянин и приносит ей в подарок корзину с инжиром. Именно это обстоятельство делает легенду о яде неправдоподобной. При наличии столь строгой охраны к Клеопатре никого не пропустили бы. А если бы и пропустили, то только после тщательного обыска. Неужели никто не заглянул бы в корзину с инжиром?

Плутарх описывает это событие без особой уверенности. По его мнению, версия отравленной булавки или бритвы кажется более правдоподобной.

Клеопатра спрашивает крестьянина:

Ну что ж, принес ты ласковую змейку,
Которая без боли дарит смерть?

      Акт V, сцена 2, строки 243—244

[В оригинале: «У тебя есть красивый нильский червь, который убивает без боли?» — Е.К.]

Оказывается, принес. «Красивый нильский червь» — это аспид, или египетская кобра, яд которой действует быстро и безболезненно. Более того, эта змея считается священной, как многие опасные местные животные; кобра, свернувшаяся в кольцо, украшала головные уборы фараонов. Смерть от укуса кобры считалась царской и приравнивалась к укусу бога.

Клеопатра, приготовившись к смерти, говорит своим служанкам:

Порфиру мне подай. Надень корону.
Бессмертие зовет меня к себе.
Итак, вовеки виноградный сок
Не смочит этих губ. Поторопись!
Я слышу, как зовет меня Антоний,
Я вижу, он встает навстречу мне,
Поступок мой отважный одобряя.
Смеется он над Цезаревым счастьем;
Ведь счастье боги нам дают затем,
Чтобы низвергнуть после за гордыню.
Иду, супруг мой.

      Акт V, сцена 2строки 280—287

Но это не только признание в любви к Антонию. В последних словах Клеопатры звучит удовлетворение: она сумела лишить Октавия полной победы. Когда кобра кусает ее, царица говорит:

Ах, если б ты владела даром слова,
Ты назвала бы Цезаря ослом;
Ведь мы с тобой его перехитрили.

      Акт V, сцена 2, строки 306—308

«Так надлежало поступить…»

Клеопатра умирает. Ее служанка Ирада уже умерла от разрыва сердца, а Хармиана (та самая, которой прорицатель в начале пьесы предсказал, что она переживет свою хозяйку) тоже подносит аспида к своей руке. Приходят римские солдаты, но они опоздали.

Увидев мертвую Клеопатру, они сразу понимают значение случившегося. Один из солдат кричит:

…Неладно тут. Обманут Цезарь.

      Акт V, сцена 2, строка 323

Когда тот же солдат сердито спрашивает Хармиану, как это случилось, умирающая девушка гордо отвечает:

Так надлежало поступить царице,
Наследнице славнейших государей.

      Акт V, сцена 2, строки 326—327

«След аспида…»

Прибывший Октавий убеждается, что его мечты о пышном праздновании победы неосуществимы. Как это могло случиться? Собравшиеся видят припухлость и пятнышко крови на груди Клеопатры. Солдат, который допрашивал Хармиану, говорит:

Укус змеи. Смотрите, слизь на листьях.
Такую слизь на почве оставляют
В пещерах нильских аспиды.

      Акт V, сцена 2, строки 350—351

Существует древнее поверье, что змеи покрыты слизью. На самом деле это не так. Покрытыми слизью бывают некоторые морские животные, напоминающие змей, — миноги, угри, саламандры. Однако кожа змей совершенно сухая на ощупь.

«Второй Антоний…»

Читать эпитафию Клеопатре приходится холодному Октавию. Зрелище мертвой царицы не оставляет его равнодушным. Почувствовав раскаяние, Октавий говорит:

А Клеопатра
Как будто спит, и красотой ее
Второй Антоний мог бы опьяниться.

      Акт V, сцена 2, строки 345—347

Нет, Октавий не мстителен. Он продолжает:

Несите ложе.
Прислужниц вслед за госпожой несите.
Бок о бок мы царицу погребем
С ее Антонием.

      Акт V, сцена 2, строки 355—357

«…Обратно в Рим»

Пережить эти драматические события и стать победителем сумел только один из главных героев пьесы. Он говорит:

Войскам
Повелеваем, чтоб они к могиле
Усопших с почестями проводили.
(Долабелле.)
Все это мы тебе препоручим.
И после похорон — обратно в Рим.

      Акт V, сцена 2, строки 362—364

Гражданская война, продолжавшаяся пятьдесят лет, закончилась. В следующем, 29 г. до н. э. Октавий Цезарь приказал закрыть храм Януса; это означало, что в Риме впервые за два с лишним века наступил мир. В 27 г. до н. э. он принял титул Август, под именем которого наиболее известен в истории.

После 27 г. до н. э. Август правил еще сорок один год, создал новый вид государства (Римскую империю) и, по всеобщему мнению, являлся величайшим из императоров. Власть Августа была столь прочной и почитаемой, что в память об этом человеке после свержения последнего римского императора в Италии (476 г. н. э.) другой властитель, правивший в Константинополе, продолжал называть себя римским императором. Константинопольская ветвь до самого конца (1453 г.) сохраняла титул римских императоров, а позднее римский император появился в Вене. Священная Римская империя (германской нации) просуществовала до 1806 г.

Впрочем, были на свете и другие императоры. Немцы называли их кайзерами, а славяне — царями. И то и другое является искаженным словом «Цезарь» — родовым именем Юлия и Октавия. Последнего русского царя свергли в 1917 г., последнего немецкого кайзера — в 1918, а последнего болгарского царя — в 1946.

Интересно, что с 44 г. до н. э. (года убийства Юлия Цезаря) до 1946 г. н. э. прошло ровно две тысячи лет. За все это время не прошло ни одного года, когда в какой-то части земного шара не нашлось бы хотя бы одного человека, носившего титул, произведенный от имени Цезарь (как это было заведено у всех римских императоров).

Примечания

1. В 53 г. до н. э. римская армия под командованием Марка Лициния Красса была наголову разгромлена парфянами в битве при Каррах.

 

 

Глава 13. «Тит Андроник»

Из четырех пьес и одной эпической поэмы, действие которых происходит в Риме, «Тит Андроник» — единственное произведение, которое не основано на событиях римской истории или легендах. Это чистый вымысел. Ни одно описанное в нем событие и ни одно действующее лицо в исторических источниках не упоминаются и не описываются.

Более того, «Тит Андроник» — самая кровавая и отвратительная из шекспировских пьес, в которой нагромождение страшных событий не оправдано художественной целесообразностью.

В самом деле, «Тит Андроник» вызывает такое неприятие, что большинство критиков с удовольствием поверило бы, что его написал не Шекспир. Увы, это не так. Существуют свидетельства современников о том, что «Тит Андроник» — трагедия Шекспира, написанная около 1593 г. Это ранняя пьеса, но отнюдь не самая ранняя; конечно, в это время Шекспир уже мог написать кое-что получше.

Видимо, Шекспир экспериментировал, пытаясь написать трагедию в стиле Сенеки (см. в гл. 11: «На то я Цезарь). Эти кровавые трагедии о чудовищных преступлениях и чудовищной мести были очень популярны в Елизаветинскую эпоху. Например, незадолго до того, как Шекспир начал свою карьеру драматурга, Томас Кид написал подобную драму под названием «Испанская трагедия», пьеса имела огромный успех.

Шекспир также хотел бы добиться успеха и отчаянно стремился потрафить вкусам публики. Поэтому в «Тите Андронике» с избытком присутствуют кровь, жестокость, катастрофы и месть. Действительно, драматург зашел так далеко, что возникает подозрение, не умышленно ли он довел дело до абсурда, выражая таким образом свое отвращение к этому жанру.

«…Последним венценосцем Рима»

Место действия пьесы — Рим; римляне готовятся к выборам нового императора.

На трон претендуют два сына старого императора: старший Сатурнин и младший Бассиан. Оба стремятся завоевать авторитет у горожан. Сатурнин делает упор на то, что он — старший:

Я — первородный сын того, кто был
До нас последним венценосцем Рима.
Величие отца за мной упрочьте
И старшинство мое не опорочьте.

      Акт I, сцена 1, строки 5—7(Перевод А. Курошевой)

Младший сын, у которого прав на престол меньше, вынужден играть на чувствах:

Вы, римляне, защита прав моих,
Коль Бассиан, сын цезаря, снискал
Благоволенье царственного Рима…

      Акт I, сцена 1, строки 10—11

Как звали императора, который «был последним венценосцем Рима», не сообщается.

Конечно, Бассиан называет себя «сыном Цезаря», но речь идет не о Юлии Цезаре и не об Октавии Цезаре. Всех римских императоров называли «цезарь»; это был один из царских титулов.

Увы, личность покойного императора установить невозможно, поскольку вся пьеса представляет собой странное смешение различных эпох истории Рима. Все появляющиеся на сцене сенаторы, трибуны и простые граждане облачены в доспехи, словно Римская республика переживает те суровые времена, которые описаны в «Кориолане». С другой стороны, в пьесе появляются более поздние императоры и вторгшиеся варвары из еще более отдаленной эпохи.

Имена сыновей императора вызывают отдельный интерес. Единственным Сатурнином, оставившим след в римской истории, был радикальный политик, убитый около 100 г. до н. э., когда в Риме начались беспорядки, в конце концов приведшие к гибели республики. Что же касается Бассиана (это имя младшего сына), то так звали трех императоров из династии Септимия Севера, которые правили в начале III в. н. э.

Бассианом звали старшего сына Септимия Севера. Он унаследовал трон после смерти отца в 211 г. н. э. Однако правил он под именем Каракалла; это прозвище Бассиан получил по названию длинного плаща («каракаллы»), его обычной одежды.

У Бассиана был младший брат Гета; предполагалось, что он унаследует трон вместе с Бассианом. Однако братья были смертельными врагами, и в 212 г. Бассиан убил Гету, проявив чрезвычайную жестокость.

Таким образом, изображенное в пьесе соперничество между Сатурнином и Бассианом до некоторой степени отражает реальное историческое соперничество Бассиана и Геты.

В некотором отношении эпоху правления Каракаллы можно считать самым поздним периодом, к которому относится действие пьесы, поскольку описанный в пьесе Рим является сугубо языческим. В пьесе нет ни одного упоминания о христианах; между тем после Каракаллы христианство приобрело такую силу, что игнорировать его было невозможно.

Однако в пьесе возникают другие аспекты, которые появились после правления Каракаллы.

Любопытно, что до наших дней дошел единственный экземпляр книги под названием «Трагическая история Тита Андроника». Книга была опубликована через полтора века после того, как Шекспир написал свою пьесу. Однако, возможно, это не первое издание, оригинал мог быть издан намного раньше и послужил Шекспиру источником.

В книге события разворачиваются при императоре Феодосии; самым знаменитым из римских императоров, носивших это имя, был Феодосий I. Он правил с 379 по 395 г., почти через два века после Каракаллы.

После Феодосия осталось два сына, но они, в отличие от сыновей Септимия Севера (или персонажей пьесы), за трон не боролись, а мирно правили вместе. При этом старший (Аркадий) правил Восточной Римской империей со столицей в Константинополе, а младший (Гонорий) — Западной Римской империей со столицей в Риме.

Конечно, в эпоху правления императора Феодосия Рим был полностью христианским, причем сам Феодосий отличался набожностью, поэтому изображение в пьесе языческих нравов является анахронизмом. (Впрочем, описанные в пьесе ужасные события плохо сочетаются с христианством.)

«…По прозванью Пий…»

Выясняется, что в Риме есть люди, выступающие против обоих сыновей покойного императора, — это сторонники некоего храброго полководца. На сцене появляется трибун Марк Андроник, родной брат этого полководца, и возглашает:

Но знайте, что народом Рима, чьею
Особой волей мы облечены,
На цезарский престол единогласно
Андроник избран, по прозванью Пий,
За многие заслуги перед Римом…

      Акт I, сцена 1, строки 20—23

Речь идет о Тите Андронике. Прозвище Пий (Благочестивый) иногда присваивалось в Риме тем, кто отличался высокой нравственностью и чтил богов и своих родителей. Наиболее известным был император Антонин Пий, правивший с 138 по 161 г. н. э.; эти годы были самыми мирными в истории Римской империи.

«…Диких готов»

Римляне испытывают благодарность к Титу Андронику за выигранные им войны. Марк говорит:

Сенатом он на родину отозван
С войны тяжелой против диких готов.

      Акт I, сцена 1, строки 27—28

Из последующих слов Марка явствует, что война была долгой:

Десятилетье протекло с тех пор,
Как, став за Рим, он дерзких покарал
Оружием…

      Акт I, сцена 1, строки 31—33

Готы — группа германских племен, в середине III в. н. э. (вскоре после правления Каракаллы) они совершали набеги на Римскую империю. В 269 г. н. э. готы были наголову разбиты римским императором Клавдием II, в честь этого события он получил прозвище Goticus (Готский); однако через год после этой победы Клавдий умер.

Примерно на сто лет готы присмирели. Но в 375 г. гунны вытеснили в Римскую империю группу готских племен (которых называли вестготами, или визиготами). В 378 г. вестготы разбили римлян в сражении у Адрианополя. Затем римский престол занял Феодосий, имя которого мы уже упоминали. Он сумел ликвидировать угрозу со стороны готов, прибегнув к дипломатии и подкупу, а не к военной силе.

Однако после смерти Феодосия вестготы вторглись в Италию и захватили Рим. Римляне не сумели победить их, вестготы ушли из Италии по собственной воле и в конце концов основали свое королевство на юге Франции. Это королевство постепенно расширилось и заняло всю территорию нынешней Испании. В 489 г. н. э. Италию захватила другая ветвь готов (остготы, или остроготы) и основала там свое королевство.

В это время в Риме не было ни одного полководца, который мог бы стать для Шекспира прообразом Тита Андроника. Никто не вел с готами долгих войн, а тем более не одерживал над ними побед. Такие военачальники появились у римлян несколько позже.

В прозаическом повествовании «Трагическая история Тита Андроника» указано, что готами, вторгшимися в Италию, правил король Тоттилий.

Вообще-то у остготов был вождь с похожим именем, воевавший в Италии. Звали его Тотила, и правил он с 541 по 552 г.

И тут римлянам удалось одержать победу над готами. Хотя готские племена захватили западные провинции Римской империи, однако до восточных провинций они не добрались, и те по-прежнему управлялись из Константинополя. В 527 г. императором Восточной Римской империи стал Юстиниан, решивший отвоевать у готов Запад. В 535 г. он направил в Италию великого полководца Велизария и начал не десяти-, а двадцатилетнюю войну с готами, которую римляне в конце концов выиграли.

Сначала победы одерживал Велизарий, но, когда королем остготов стал Тотила, положение изменилось. Велизария отозвали и заменили другим полководцем, Нарсесом (это единственный в истории евнух, отличившийся на военном поприще). В 552 г. Нарсес разбил Тотилу, а в 556 г. захватил всю Италию. В «Трагической истории» сказано, что Тит Андроник правил в Греции и прибыл отвоевывать Италию именно оттуда; это полностью соответствует истине.

Имя Андроник широко известно в истории. Так звали нескольких императоров, правивших в Константинополе, поэтому оно привлекает наше внимание к Восточной Римской империи. Не следует забывать, что неблагодарные императоры плохо обошлись как с Велизарием, так и с Нарсесом, в прозаической повести о Тите Андронике также говорится о несправедливости, проявленной императором по отношению к храброму полководцу.

Следовательно, можно предположить, что замысел «Тита Андроника» навеян событиями времен Велизария и Нарсеса, однако сюжет шекспировской пьесы аналогов в истории не имеет.

«Приам имел и вдвое больше…»

Имя полководца-победителя, внушающее благоговейный страх, заставляет сыновей императора отступить.

Входит Тит Андроник, сопровождающий гроб, и горестно говорит о страданиях, выпавших на долю его семьи во время войны:

Вот двадцати пяти сынов отважных, —
Приам имел и вдвое больше их, —
Остаток жалкий — мертвых и живых!

      Акт I, сцена 1, строки 79—81

Конечно, Приам — это царь Трои, согласно мифу, у него было пятьдесят сыновей. Из двадцати пяти сыновей Тита не менее двадцати погибло в ходе десятилетней войны с готами. Двадцать первого привезли в гробу с последней битвы; четверо оставшихся в живых скорбно сопровождают тело.

С ними королева готов Тамора и три ее сына.

«…Мрачным Стикса берегам!»

Первая забота Андроника — похороны сына по языческому ритуалу. Он корит себя за промедление:

Что ж допускаю, нерадивый к близким,
Сынов своих еще не погребенных
Блуждать по мрачным Стикса берегам!

      Акт I, сцена 1, строки 86—88

Стикс — река, за которой раскинулось царство мертвых Аид. Тени мертвых не могут пересечь эту реку, пока их не похоронят в соответствии с ритуалом; до тех пор они вынуждены тоскливо бродить по берегу.

 

«Была ли Скифия…»

Сыновья Андроника требуют во время похорон принести человеческую жертву, чтобы душа брата могла покоиться с миром. (Этот пример объясняет, почему пьесу нельзя отнести ко временам христианства.)

Тит Андроник приказывает принести в жертву Аларба, старшего сына королевы готов Таморы. Тамора умоляет пощадить сына. Ее речь очень трогательна, но суровый Тит не меняет решения, не столько из жестокости, сколько из верности своему, как он считает, религиозному долгу.

Младший сын Таморы Хирон восклицает:

Была ли Скифия такой жестокой?

      Акт I, сцена 1, строка 131

Во времена расцвета Греции скифы, кочевой народ, жил на равнинах к северу от Черного моря. Греки знали только, что скифы очень многочисленны и занимают огромную территорию. По каким-то причинам греки считали их настоящими варварами и использовали слово «скиф» только в уничижительном смысле.

«…Фракийскому тирану…»

Третий сын Таморы, Деметрий, мрачно добавляет:

…боги, давшие царице Трои
Возможность беспощадно отомстить
В его шатре фракийскому тирану,
Тебе помогут, королеве готов…

      Акт I, сцена 1, строки 136—139

Троянская царица Гекуба, стремясь спасти своего младшего сына Полидора, отослала его ко двору Полимнестора, царя Фракии. После падения Трои, когда погибли все дети Гекубы (кроме Гелена), греки убедили Полимнестора убить и Полидора.

Узнав об этом, Гекуба уговорила Полимнестора посетить разрушенную Трою, пообещав отдать ему спрятанное в руинах сокровище. Он прибыл в Трою с двумя сыновьями; согласно мифу, Гекуба в приступе гнева заколола обоих сыновей и ослепила Полимнестора.

Тем не менее жертвоприношение совершается, и Люций (старший из оставшихся в живых сыновей Тита) с мрачным ликованием объявляет:

Уж Аларб изрублен,
И внутренности брошены в огонь.

      Акт I, сцена 1, строки 143—144

Это завязка пьесы о двойной мести: сначала Тамора мстит Титу, а затем Тит мстит Таморе. В упоминании Деметрием Гекубы содержится намек на то, что грядут события жестокие и кровавые.

«Солопова взыскует счастья…»

Двадцать первый сын Тита похоронен; брат Тита Марк пророчески замечает, что мертвым быть спокойнее:

Но погребенья торжество надежней:
Оно Солонова взыскует счастья…

      Акт I, сцена 1, строки 176—177

Здесь имеется в виду визит (возможно, придуманный) великого афинского законодателя Солона в Лидийское царство, расположенное в Малой Азии. Богатый царь Лидии Крез показал Солону свои сокровища и спросил: «Это ли не счастье?» Солон сурово ответил: «Нельзя называть человека счастливым, пока он не умер». Иными словами, пока человек жив, он не застрахован от несчастья.

Конечно, долго ждать Крезу не пришлось. Кир Персидский разбил войско Креза, захватил его царство, лишив его трона, а самого царя привязали к столбу, чтобы сжечь на костре. Тогда Крез вспомнил пророчество Солона и выкрикнул имя великого афинянина. Любопытный Кир спросил, что это значит, и, выслушав рассказ, сохранил Крезу жизнь.

«…В Пантеоне»

Титу Андронику предлагают трон, но он отказывается, говоря, что слишком стар. Между сыновьями покойного императора тут же вспыхивает соперничество, но Андроник прекращает распрю, отдав предпочтение Сатурнину. Он возглашает:

Благодарю, трибуны, и прошу,
Чтоб выбор пал на старшего из принцев,
На Сатурнина, чьи заслуги, верю,
Рим озарят, как землю — луч Титана…

      Акт I, сцена 1, строки 225—226

Конечно, Титан — это одно из имен солнца.

Сатурнин быстро надевает корону и спешит выразить свою благодарность:

И для начала, Тит, чтоб возвеличить
Твой славный род, хочу императрицей
Лавинию назвать, царицей Рима,
Властительницей сердца моего,
С ней сочетавшись браком в Пантеоне.

      Акт I, сцена 1, строки 238—242

Благородная и добродетельная Лавиния — дочь Тита. Ее имя заставляет вспомнить легендарную римлянку Лавинию, дочь царя Латина, правившего той областью Италии, где позднее был заложен Рим. Троянский герой Эней, прибывший в Италию из захваченной греками Трои, женился на Лавинии и основал город Лавиниум, названный в ее честь. Затем на месте Лавиниума возник город Альба-Лонга, а на месте Альба-Лонги — Рим.

Пантеон (буквально: «все боги») — название любого здания, посвященного преимущественно богам. Римский Пантеон был построен в 27 г. до н. э. на средства Агриппы, знаменитого полководца и зятя Октавия Цезаря. Около 120 г. н. э. Пантеон перестроил и придал ему современные очертания император Адриан. Это единственное древнее римское здание, полностью сохранившееся до наших дней; оно до сих пор является местом поклонения, так как в 609 г. н. э. его превратили в христианскую церковь. Следовательно, во времена Велизария оно доживало свой последний век как языческий храм (хотя принято считать, что к этому времени язычников в Италии уже не осталось).

«Дивная Фебея…»

Кажется, все хорошо, но внезапно раздается гром среди ясного неба, и все распадается.

Бассиан, младший брат нового императора, кричит, что Лавиния принадлежит ему, и пытается ее похитить. Четыре брата Лавинии и ее дядя Марк на стороне Бассиана: видимо, Бассиан и Лавиния были обручены, хотя в пьесе нет и намека на предыдущие события.

Строгое понятие о чести заставляет Тита Андроника выступить против них; он уже отдал Лавинию Сатурнину.

Тит бросается в погоню и убивает Муция; так погибает его двадцать второй сын.

Однако Сатурнин приказывает Титу не пытаться вернуть Лавинию. Он успел влюбиться в Тамору и предпочитает, чтобы его женой стала королева готов. Сатурнин так описывает ее:

Ты ж, Тамора, правительница готов,
Затмившая собой красавиц римских,
Как дивная Фебея — нимф своих…

      Акт I, сцена 1, строки 316—318

Это сравнение с Фебеей (точнее, Фебой, сестрой Гипериона), богиней луны (другие ее имена — Селена, Диана и Артемида), выглядит странно. Тамора — не юная девушка, которую можно сравнить с девственной богиней, а вдова и мать троих взрослых сыновей.

Тем не менее Сатурнин хочет немедленно вступить с ней в брак:

Затем, что близко жрец с водой святою,
И факелы пылают, и готово Для Гименея все…

      Акт I, сцена 1, строки 324—326

Гименей (или Гимен) — бог брака.

«…Мудрый сын Лаэрта»

Тит Андроник, отвергнутый своей семьей и оскорбленный императором, который обязан ему своим положением, оказывается одиноким и обесчещенным всего через несколько минут после того, как корону предлагали ему самому.

Но Тит продолжает соблюдать законы чести. Он не желает, чтобы его мертвого сына хоронили в фамильной гробнице, так как тот умер, нарушив долг перед императором; он должен был беспрекословно подчиняться ему (во всяком случае, так этот долг понимает Тит Андроник). Однако Марк не согласен с ним:

Ведь греки предали земле Аякса,
Убившего себя; об этом их
Просил усердно мудрый сын Лаэрта.

      Акт I, сцена 1, строки 380—382

Аякс и Улисс соперничали за доспехи Ахилла после его смерти. Когда награда досталась Улиссу, Аякс сошел с ума и покончил с собой. Марк напоминает о том, что греки, несмотря на нечестивые дела, совершенные Аяксом в безумии перед смертью, и его самоубийство, все же решили похоронить героя с почестями в память о предыдущих подвигах. За такое решение высказался сам Улисс («сын Лаэрта»).

Доводы Марка убеждают Тита, и он дает согласие на похороны своего двадцать второго сына.

Успокаиваются и все остальные. Новая императрица Тамора играет роль миротворца и примиряет Сатурнина с его младшим братом Бассианом (теперь мужем Лавинии) и с его полководцем Титом Андроником. (Тем не менее она вполголоса обещает новому мужу, что придет время, и она жестоко отомстит им.)

Тит Андроник соглашается прекратить распри и предлагает устроить на следующий день большую охоту.

«…Прометей прикован был к скале»

Первая сцена, которая длилась весь первый акт, заканчивается. Второе действие начинается монологом человека, который находился на подмостках почти весь первый акт, не произнеся до сих пор ни слова. Это Арон (точнее, Арон Мавр), фигура довольно загадочная.

Древние греки не могли не заметить, что кожа обитателей южного берега Средиземного моря несколько темнее, чем у них. Поэтому греки обычно назвали обитателей северной Африки «темными».

По-гречески «темный» — mauros; именно такое имя получили североафриканцы. У латинян это слово превратилось в maurus; таково, в частности, происхождение названия царства Мавритания на северо-западе африканского континента. Именно этим царством правила дочь Клеопатры во времена Августа.

От латинского maurus произошло французское Maures, испанское Moros и английское Moors. В VIII в. н. э. североафриканские племена (недавно ставшие мусульманами) вторглись в Испанию и южную Францию. В IX в. они вторглись на Сицилию и в Италию. В результате европейцы намного лучше узнали мавров, но знакомству не обрадовались.

(Испанцы, которые не могли избавиться от мавров почти восемь веков, прошедших после первого вторжения, часто называют так всех мусульман. В 1565 г. Испания захватила Филиппинские острова, с удивлением обнаружив, что племена, живущие на южных островах, — мусульмане. За два века до прихода испанцев эти острова посетили мусульманские купцы, и мусульманские миссионеры обратили туземцев в свою веру. Испанцы окрестили этих южных филиппинцев «морос» и продолжают их так называть по сей день.)

В XV в. португальские моряки, исследовавшие западное побережье Африки, привезли оттуда черных рабов и положили начало отвратительной практике торговли людьми. Поскольку существовал обычай называть африканцев маврами, этих новых африканцев стали именовать «черными маврами», или blackamoors, но впоследствии сократили это название до moors.

Хотя в этой пьесе Арона называют Мавром, на самом деле он «черный мавр»; об этом говорят многочисленные приметы. Вполне вероятно, что во времена Велизария в Италии мог появиться чернокожий. В конце концов, власть императора Восточной Римской империи Юстиниана распространялась до верховий Нила. Куда удивительнее, что этот человек как-то связан с готами; впрочем, требовать от беллетристики исторической точности не приходится. Просто Шекспир нуждался в колоритном злодее.

«Мавра» можно было сделать не просто злодеем, но подлинным исчадием ада. Елизаветинцам черные лица казались странными, а потому отталкивающими; кроме того, давала себя знать привычка считать черным все дьявольское. Это делало чернокожего естественным стереотипом злодея. (Такое иррациональное представление части белых причинило неисчислимые страдания огромному количеству чернокожих, и это продолжается до сих пор.)

Арон размышляет над внезапным возвышением Таморы без малейшего огорчения, так как это ему на руку. Он говорит:

Арон, во всеоружье сердца, мыслей
С любовницей венчанной вознесись;
Возвысься с той, которую ты долго
Держал, как пленницу, в цепях любви,
Прикованной к очам Арона крепче,
Чем Прометей прикован был к скале.

      Акт II, сцена 1, строки 12—17

[В оригинале: «...чем Прометей прикован был к Кавказу». — Е.К.]

Прометей — титан, который украл огонь у солнца и, нарушив приказ Зевса, подарил его несчастным смертным, дрожавшим от холода. В наказание Зевс приковал Прометея нерушимыми волшебными цепями к горе Кавказ (которая, по представлениям греков, находилась где-то к востоку от Черного моря; по названию этой воображаемой горы впоследствии был назван весь Кавказский хребет, который действительно пролегает между Черным и Каспийским морями).

То, что Тамора является любовницей Арона, отражает другой предрассудок, очень распространенный в литературе того времени. Похоже, белые считали, что чернокожие мужчины неодолимо влекут к себе белых женщин; они объясняли это «животной» натурой чернокожих, якобы способствующей их повышенной сексуальности.

«Семирамидой…»

Арон продолжает ликовать, представляя себе будущее. Он вкушает, как будет

…тешиться с ней, королевой,
Богиней, нимфою, Семирамидой,
Сиреною, завлекшей Сатурнина,
И видеть гибель Рима и его.

      Акт II, сцена 1, строки 21—24

В 810 г. до н. э. Ассирией правила царица Шаммурамат. Она правила не так уж долго и не так уж успешно, да и Ассирия в то время была довольно слабым государством. Однако уже в следующем веке Ассирия превратилась в мировую державу, и вся Западная Азия трепетала перед ее беспощадными воинами.

Похоже, смутные воспоминания о великой и могучей Ассирии, которой когда-то правила женщина, произвели на греков сильное впечатление. Они переделали Шаммурамат в Семирамиду и начали сочинять о ней сказания. В этих сказаниях ее изображали царицей-завоевательницей, основавшей Вавилон, создавшей великую империю, правившей сорок два года и даже пытавшейся покорить Индию.

Однако этим греки не удовольствовались. Они изображали Семирамиду любящей роскошь и чудовищно похотливой; у царицы якобы было множество любовников, удовлетворявших ее ненасытные желания, так что в результате само имя Семирамида стало синонимом сладострастной женщины, занимающей высокое положение.

«…Вулкана украшенье»

Монолог Арона прерывают два оставшихся в живых сына Таморы, Хирон и Деметрий, которые внезапно влюбились в Лавинию и теперь ссорятся из-за этого. Арон напоминает, что она жена Бассиана, брата императора. Но это ничуть не заботит Деметрия, который отвечает:

Пусть Бассиан — брат цезаря, — носили
И лучшие Вулкана украшенье.

      Акт II, сцена 1, строки 88—89

Он намекает на то, что жена Вулкана Венера изменяла супругу с Марсом.

Арон считает, что ссориться глупо. Почему бы братьям не добиваться благосклонности Лавинии по очереди? Чтобы поступить так, одних убеждений недостаточно, так как, по мнению Арона,

Лукреция была не чище, верьте,
Лавинии, подруги Бассиана.

      Акт II, сцена 1, строки 108—109

Конечно, Лукреция — это римская матрона, героиня поэмы Шекспира «Лукреция» и его излюбленный символ целомудрия. («Лукреция» была написана примерно в одно время с «Титом Андроником». Может быть, именно эта строчка навела Шекспира на мысль о поэме? Или все было наоборот и воспоминание о законченной поэме заставило его написать эту строчку?)

Однако есть и другие способы, кроме убеждения. Вспомнив о завтрашней охоте, Арон хладнокровно предлагает заманить Лавинию в ловушку и изнасиловать ее. Готские принцы с радостью соглашаются.

«…Сатурн»

Проходят сутки, и охота начинается. Арон находит в лесу место, где можно спрятать сумку с золотом для осуществления гнусной цели, о которой мы вскоре узнаем.

Приходит Тамора и склоняет его предаться развлечению, которым

С Дидоной тешился скиталец-принц…

      Акт II, сцена 3, строка 22

Это еще одно упоминание о Дидоне и Энее (см. в гл. 2: «Крепчайшим луком Купидона…»), любимой мифологической паре Шекспира.

Однако Арон занят более важным делом. Он говорит:

Тобою, Тамора, Венера правит
В твоих желаньях; мной в моих — Сатурн.

      Акт II, сцена 3, строки 30—31

С точки зрения астрологии каждый человек рождается под знаком какой-то планеты, которая определяет главные качества личности. Влияние Венеры на людей понятно.

Сатурн же — самая удаленная от Земли планета, видная невооруженным глазом; поэтому он движется между звездами медленнее всех. Отсюда якобы следует, что родившиеся под знаком Сатурна так же тяжелы на подъем, серьезны и мрачны, как эта планета; именно это и означает эпитет «сатурнин».

«…У Филомелы»

Арон продолжает объяснять, почему он так серьезен и мрачен. Думая о возмездии за задуманное преступление, он говорит:

Что означает взор мой омертвевший,
Задумчивая мрачность и молчанье,
Моих волос развившиеся кольца, —
Так змей коварный распускает кольца,
К смертельному готовясь нападенью?

      Акт II, сцена 3, строки 34—36

Упоминание о «курчавых волосах» неопровержимо доказывает, что Шекспир имел в виду именно чернокожего африканца, а не смуглого мавра из Северной Африки.

Арон посвящает Тамору в подробности своего плана: Лавинию ждет страшная судьба. Он говорит:

День роковой настал для Бассиана;
Отнимется язык у Филомелы.

      Акт II, сцена 3, строки 42—43

[В оригинале: «...у его Филомелы». — Е.К.]

В одном из самых отталкивающих греческих мифов рассказывается о сестрах Филомеле и Прокне, дочерях царя Афин. Прокну выдали замуж за фракийского царя Терея. Однако Терей влюбился в сестру своей жены, пригласил ее ко двору и изнасиловал. А затем, чтобы помешать Филомеле рассказать правду, отрезал ей язык и спрятал несчастную среди своих рабынь.

Таким образом, фраза «лишиться языка» может быть метафорой предстоящего изнасилования. Однако в данной пьесе это предсказание будет выполнено буквально.

«…Как с Актеоном было»

Арон дает Таморе письмо, которое в соответствии с его планом нужно будет использовать позже, и уходит.

Появляются Бассиан и Лавиния. Конечно, все в охотничьих костюмах; Бассиан саркастически сравнивает Тамору с богиней охоты Дианой. Оскорбленная Тамора подозревает, что за ней следили, и говорит:

Имей я власть, присущую Диане,
Твой лоб рогами тут же б увенчался,
Как с Актеоном было то, — и псы
На тело превращенное твое
Набросились бы, мерзостный невежа!

      Акт II, сцена 3, строки 61—64

Актеон — в греческом мифе юноша, который во время охоты нечаянно наткнулся на купавшуюся Диану и, застыв на месте от восхищения, начал наблюдать за ней. Когда нимфы из свиты Дианы обнаружили Актеона, разгневанная богиня превратила его в оленя, после чего собственные гончие погнались за юношей и загрызли его насмерть.

Несомненно, упоминание о рогах на голове Бассиана — намек на запланированное изнасилование его жены.

«Твой черный киммериец…»

Бассиан и Лавиния намекают на то, что Тамора была замечена в занятии куда менее невинном, чем купание, и открыто говорят о ее связи с Ароном. Бассиан заявляет:

Твой черный киммериец, королева,
Поверь мне, запятнает честь твою
Позорным, грязным, гнусным цветом тела.

      Акт II, сцена 3, строки 72—73

Скифы, которые жили на землях Северного Причерноморья, появились там только в 700 г. до н. э. Раньше там обитали племена, которых Гомер назвал киммерийцами. (Считается, что именно в их честь назван полуостров Крым, находящийся в северной части Черного моря.)

В гомеровскую эпоху греки считали Киммерию чрезвычайно отдаленной областью и сочиняли о ней весьма странные легенды. Они представляли Киммерию туманной и сумеречной страной, где никогда не светит солнце. (Возможно, путешественники принесли в Грецию легенды о северных районах.)

В результате выражение «киммерийская тьма» стало метафорой абсолютной черноты. Арона называют «киммерийцем» не потому, что он уроженец дальнего севера, а потому, что он чернокожий.

«…Устье мглистое Коцита»

Жестокий план Арона начинает осуществляться.

Входят сыновья Таморы Хирон и Деметрий. Тамора рассказывает им, что Бассиан и Лавиния заманили ее сюда с недобрыми намерениями. Готские принцы поспешно закалывают Бассиана, прячут его тело в глубокий ров и тащат Лавинию за кулисы, чтобы по очереди изнасиловать ее. Тамора злорадно поощряет их. Она не внемлет мольбам Лавинии о пощаде и напоминает о том, как Тит Андроник отказался откликнуться на мольбы Таморы пощадить ее старшего сына.

Тамора уходит. Появляется Арон в сопровождении Квинта и Марция, двух из трех оставшихся в живых сыновей Андроника. Марций падает в ров, в котором спрятан труп Бассиана. Когда встревоженный Квинт, перегнувшись через край, спрашивает, не ранен ли брат, Арон незаметно исчезает.

Марций, обнаружив тело Бассиана, приходит в ужас. Он говорит:

Так свет луны Пирама озарял,
Когда лежал он, весь в крови девичьей.
Брат, помоги рукою ослабевшей, —
Коль ты от страха ослабел, как я, —
Подняться из прожорливой трущобы,
Как устье мглистое Коцита, мерзкой.

      Акт II, сцена 3, строки 231—236

Пирам — в греческой мифологии несчастный влюбленный, который умер при лунном свете, увидев окровавленное покрывало (см. в гл. 2: «…Пирама и Фисбы»). Коцит — одна из пяти рек подземного мира. Это название, означающее «плач», является символом скорби по умершим.

«Хитрейшего ты встретила Терея…»

Ужасы продолжаются. Арон приводит на сцену императора Сатурнина, который обнаруживает рядом с телом брата Квинта и Марция. В фальшивом письме, заранее подготовленном Ароном, говорится, что эти двое подкупили охотника, чтобы убить Бассиана. Доказательством подкупа является и сумка с золотом, которую Арон спрятал на месте преступления.

Сыновей Тита тут же обвиняют в убийстве с заранее обдуманным намерением и тащат в тюрьму.

Когда все уходят, на сцене вновь появляются сыновья Таморы. Они изнасиловали Лавинию и отрезали ей язык, чтобы она не рассказала о случившемся. Но братья, видимо, хорошо знали греческий миф, потому что отрезали ей заодно и руки. Хирон с садистским юмором говорит:

Пиши, что думаешь, чего желаешь;
Изображай с обрубками писца.

      Акт II, сцена 4, строки 3—4

Принцы уходят. На сцене появляется Марк, брат Тита Андроника, и обнаруживает Лавинию. Он тут же понимает, что случилось, и говорит:

Лишь языка лишилась Филомела
И вышила рассказ свой на холсте.
Но у тебя возможность эту взяли,
Хитрейшего ты встретила Терея:
Он отрубил прекрасные персты,
Что выткали б искусней Филомелы.

      Акт II, сцена 4, строки 38—43

В греческом мифе Филомеле отрезали язык и спрятали ее в помещении для рабынь. Однако она сумела раскрыть тайну, соткав ковер, на котором была вышита надпись «Филомела у рабынь». Ковер доставили ее сестре Прокне, которая тут же освободила Филомелу и приготовилась отомстить за нее.

Отрезав Лавинии руки, злобные принцы лишили ее возможности воспользоваться уловкой Филомелы.

Марк Андроник не может поверить, что у кого-то поднялась рука искалечить Лавинию, такое прекрасное создание. Он говорит об этом злодее:

Внимая же гармонии, творимой
Сладчайшим языком,
Заснул бы, выронив кинжал, как встарь
У ног фракийского поэта Цербер.

      Акт II, сцена 4, строки 48—51

Орфей, сладкоголосый певец из Фракии («фракийский поэт»), спустился в подземное царство, чтобы вернуть оттуда любимую жену Эвридику. Приблизившись к трехголовому адскому псу Церберу (Керберу), он спел такую нежную колыбельную, что усыпил даже это ужасное создание и прошел мимо него целым и невредимым.

«…Тарквиний с королевой»

Страшные несчастья сыплются на Тита Андроника одно за другим. Его сыновей Квинта и Марция ведут на казнь, и никто не прислушивается к их мольбам. Последний оставшийся сын, Люций, пытается отбить братьев, но ему это не удается, и его приговаривают к изгнанию. Затем Марк приводит искалеченную Лавинию, и Тит рыдает.

Сетования Тита прерывает Арон, пришедший с известием. Если кто-нибудь из Андроников — Тит, Марк или Люций — согласится пожертвовать рукой, эту жертву примут в обмен на жизнь и свободу двоих сыновей Тита. Спор о том, кто из Андроников должен принести жертву, выигрывает Тит, и Арон отрубает ему руку.

Однако это только усугубляет отчаяние Андроника: вскоре Титу возвращают отрубленную руку вместе с головами двоих сыновей, которых все равно казнили. Из детей Тита Андроника остались в живых только Люций и искалеченная Лавиния.

Тамора с лихвой отомстила за смерть сына; теперь планы мести начинает строить Тит. Люций, по-прежнему осужденный на изгнание, делает то же самое. Оставшись на сцене в одиночестве, он говорит, что соберет за границей войско и поведет его на Рим, а затем произносит монолог, обращенный к отсутствующему отцу:

Но отомщу я, если буду жив:
Пусть Сатурнин с женою у ворот
Здесь молят, как Тарквиний с королевой.

      Акт III, сцена 1, строки 296—298

Тарквиний — последний царь Древнего Рима, свергнутый в 509 г. до н. э. Он привел к воротам Рима войско, пытаясь вернуть себе трон, но потерпел неудачу. Конечно, Тарквиний не просил у ворот о милости; ведь за его спиной была армия.

Мысль о мести с помощью вражеской армии до некоторой степени соответствует эпохе Велизария и Нарсеса. Велизарий не пытался мстить неблагодарному Юстиниану, хотя, согласно преданию, в конце жизни якобы просил милостыню на улицах. (Конечно, эта легенда не основана на фактах.)

Что же касается преемника Велизария, то это совсем другая история. В конце своей долгой жизни Нарсес правил Италией, но после смерти Юстиниана, когда Нарсесу было за девяносто, старого полководца отозвали домой. Согласно легенде (вряд ли правдивой), его отзыв сопровождался оскорбительным посланием: мол, евнуху следует прясть шерсть вместе с дворцовыми служанками.

Уязвленный Нарсес ответил: «Я сотку им такую сеть, распутать которую будет нелегко». Затем он предложил варварам-ломбардцам вторгнуться в Италию, что те и сделали весьма успешно.

«Корнелия читала не так усердно…»

Действие перемещается в дом Андроника. Там мы впервые знакомимся с внуком Тита. Он сын Люция и носит то же имя, что и отец.

Вбегает Люций-младший с книгами под мышкой. За ним бежит немая Лавиния. Мальчик испуган, но Тит и Марк, остановив, успокаивают его: Лавиния не причинит ему зла; она любит племянника. Тит говорит:

Ах! Сыновьям Корнелия читала
Не так усердно, как она тебе,
Стихи и книгу Туллия «Оратор».

      Акт IV, сцена 1, строки 12—14

Упомянутая здесь Корнелия — дочь Публия Корнелия Сципиона, римского полководца, нанесшего окончательное поражение Ганнибалу в 202 г. до н. э. Корнелию считали идеалом добродетельной римской матроны — целомудренной, благородной, любящей и преданной своим двум сыновьям.

Эти сыновья получили самое лучшее для того времени образование. Корнелия несказанно гордилась ими: когда одна римская матрона, придя к ней в гости, показала ей свои драгоценности и захотела взглянуть на драгоценности хозяйки, Корнелия просто показала гостье своих детей. «Вот мои драгоценные камни», — сказала она.

Туллием англичане иногда называли великого римского оратора Марка Туллия Цицерона. Один из самых знаменитых его трудов называется De Oratore («Об ораторском искусстве»); именно его и имеет в виду Тит.

«Метаморфозы»

Лавиния разбирает книги, которые обронил мальчик, ее внимание привлекает одна из них. Люций говорит деду, как она называется:

Овидий это, матушкин подарок, —
«Метаморфозы».

      Акт IV, сцена 1, строки 42—43

В «Метаморфозы» Овидия включены мифы, посвященные превращениям людей в другие существа. Там есть и миф о Прокне и Филомеле, потому что в конце жизни Филомела превратилась в соловья, а Прокна — в ласточку. Лавиния хочет найти этот миф, чтобы объяснить Титу и Марку, что ее изувечили, чтобы скрыть изнасилование.

Ясно, что тут Шекспир поспешил. Марк догадался об этом сразу же, как только увидел изувеченную Лавинию. Вот его реплика из второго акта:

Тебя Терей, знать, некий обесчестил,
Язык отняв, чтоб выдать не могла.

      Акт II, сцена 4, строки 26—27

Марку приходит в голову, что можно писать палочкой на песке, держа эту палочку во рту и помогая себе запястьями. Руки для этого вовсе не требуются. Таким способом Лавиния сообщает, что стала жертвой Хирона и Деметрия. Теперь Тит знает, кому он должен отомстить.

«Ни Энкелад…»

Очевидно, после начала пьесы прошло немало времени, потому что Тамора должна родить; предполагается, что отец ребенка — император Сатурнин. Однако роды происходят преждевременно, и выясняется, что отец — вовсе не Сатурнин, а Арон. Спорить невозможно, потому что ребенок черный.

Естественно, этот факт необходимо скрыть, иначе неверность Таморы станет известна даже Сатурнину и изменницу казнят. Кормилица, принявшая роды, приносит ребенка Арону; Тамора требует убить младенца, чтобы спрятать концы в воду.

Но тут Арон перерождается. Перед нами уже не законченный злодей, а гордый отец. Как ни странно, в его словах звучит гордость черных активистов 60-х годов XX в. Он кричит кормилице, которая испытывает отвращение при виде ребенка:

Черт побери! Чем черный цвет так плох?
Морданчик милый, славненький цветочек!

      Акт IV, сцена 2, строки 71—72

Когда присутствующие при этой сцене Хирон и Деметрий предлагают убить своего сводного брата, чтобы спасти мать, Арон, выхватив меч, яростно восклицает:

Вам говорю, юнцы: ни Энкелад
С исчадьями грозящими Тифона,
Ни славный сам Алкид, ни бог войны
Его не вырвут из отцовских рук.

      Акт IV, сцена 2, строки 93—96

Энкелад — один из наводящих ужас гигантов (со змеями вместо ног), которых породила Мать-Земля, оскорбленная тем, что Юпитер (Зевс) и другие боги уничтожили титанов, которые также были ее детьми.

Гиганты, которыми командовал Энкелад, вступили с богами в битву, описание которой (по крайней мере, в том виде, в каком оно дошло до нас) напоминает пародию на Гомера; это почти комический пересказ мифа, содержащий чудовищные преувеличения. Например, Энкелада убивает Афина, бросив в него огромную гору; гора расплющивает гиганта и превращается в остров Сицилию.

Из реплики Арона можно сделать вывод, что Энкелад и другие титаны — отпрыски Тифона, но это не так. Тифон родился уже после поражения титанов, это было самое большое и страшное чудовище. Он вызвал Юпитера на поединок и практически одержал победу, потому что перерезал ему сухожилия рук и ног и спрятал их, парализовав великого бога. Найти сухожилия сумел только покровитель воров Меркурий (Гермес). Он вернул Юпитеру способность двигаться, и в конце концов царь богов убил Тифона, метнув в него несколько молний.

После упоминания об Энкеладе и Тифоне переход к Алкиду (Геркулесу) и богу войны (Марсу) выглядит значительным снижением накала страстей.

Готские принцы, напуганные яростью Арона, спрашивают, каковы его планы. Тот первым делом убивает кормилицу, стремясь уменьшить число лиц, посвященных в тайну. Затем он собирается подменить черного ребенка белым, который станет наследником престола. Тем временем Арон будет тайно воспитывать своего сына воином.

«…Рог отбил Тельцу»

Готовя месть, Тит симулирует безумие, чтобы сбить с толка Сатурнина и Тамору и заставить их поверить в то, что он не представляет опасности. Сумасшествие Тита (а он достаточно страдал, чтобы сыграть его достоверно) воплощается в поиски справедливости на небесах и в аду. Он восклицает:

Я в огненное озеро нырну
И вытащу ее [справедливость. — Е.К.] из Ахерона.

      Акт IV, сцена 3, строки 44—45

Ахерон — еще одна из рек Аида (две другие, Стикс и Коцит, уже упоминались в пьесе).

Тит продолжает жаловаться на физические несовершенства Андроников, мешающие такому важному делу, как поиски справедливости. Он говорит брату Марку:

Марк, лишь кустарник, а не кедры мы;
Костяк наш сделан не под стать циклопам.

      Акт IV, сцена 3, строки 46—47

Циклопы — одноглазые гиганты, ковавшие молнии для Юпитера. Во времена Троянской войны они жили на Сицилии. По крайней мере, Улисс на обратном пути из Трои столкнулся с таким циклопом по имени Полифем и победил его; это один из наиболее известных эпизодов «Одиссеи».

Однако основной способ поисков справедливости состоит в том, что Тит посылает в небо стрелы с привязанными к ним посланиями; в письмах, адресованных богам, он просит их восстановить справедливость. Все Андроники помогают ему. Тит подчеркивает свое безумие, делая вид, будто замечает, что его действия оказывают влияние на созвездия, которые Тит описывает так, словно они существуют на самом деле и имеют форму, соответствующую их названию.

Он говорит юному Люцию:

Славно, Люций! В лоно
Ты Девы угодил: теперь — в Палладу.

      Акт IV, сцена 3, строка 65

Публию, сыну Марка, он говорит:

О Публий, Публий, что же ты наделал?
Смотри, смотри, ты рог отбил Тельцу.

      Акт IV, сцена 3, строки 69—70

И Дева, и Телец — это знаки зодиака. Похоже, большинство шекспировской публики подозревало, что воображаемые создания, образованные воображаемыми линиями, соединяющими звезды, существуют на самом деле. Юмор заключается в представлении, что стрелы, посланные человеком, могут достичь их. (Кстати, Паллада — второе имя греческой богини Афины.)

Марк поддерживает игру в безумие. Он говорит Титу:

…выстрелил наш Публий,
И Бык, задетый, Овна так боднул,
Что во дворец рога бараньи сбросил.
Кто ж их нашел? Подлец императрицын.
Она же — рассмеялась и велела
Их цезарю в подарок поднести.

      Акт IV, сцена 3, строки 71—76

Овен — также зодиакальное созвездие. Оно соседствует с Тельцом, поэтому можно вообразить, будто Телец напал на Овна. Это позволяет Марку отпустить любимую шутку елизаветинцев, намекающую на то, что император — рогоносец.

«…Как встарь Кориолан»

Если план Тита заключался в усыплении подозрений императора и императрицы, то он быстро провалился. Письма с призывом к Небесам приводят Сатурнина в ярость, потому что послания падают на римские улицы. Горожане, нашедшие их, начинают сочувствовать Титу, с которым поступили так несправедливо.

Кроме того, императора раздражает деревенский простофиля, доставивший ему послание Тита. Сатурнин приказывает повесить беднягу.

Он готов пойти еще дальше и арестовать Тита, но в это время гонец сообщает, что у ворот Рима стоит многочисленная армия готов:

Вновь готы поднялись и с силой ратной
Из удальцов, наклонных к грабежу,
Идут сюда стремительно; их Люций,
Сын старого Андроника, ведет,
Грозя расправу учинить над нами
Такую же, как встарь Кориолан.

      Акт IV, сцена 4, строки 66—69

Кориолан — легендарная личность раннего периода римской истории. Стремясь отомстить соплеменникам за неблагодарность, он возглавил вражеское войско и осадил Рим. Через пятнадцать лет после «Тита Андроника» Шекспир написал трагедию «Кориолан», посвященную этому более раннему событию.

Однако Тамора обещает, что Люций поступит так же, как Кориолан. Кориолан отвел войско от Рима, откликнувшись на мольбу матери. Сейчас Тамора намерена просить Тита, чтобы он убедил сына увести вражескую армию. (Она еще не подозревает, что Титу известно, какое злодейство совершили ее сыновья.)

«Лютей, чем Прокна…»

Действие перемещается в лагерь готов, приведенных Люцием к городским стенам. Один гот взял в плен Арона, который пытался найти безопасное место для своего сына. Когда Арона приводят к Люцию, тот угрожает повесить и отца, и сына. Стремясь спасти ребенка, Арон признается во всем.

Тем временем Тамора придумала, как убедить Тита отозвать сына. Она воспользуется его безумием, нарядится богиней Мести, а два ее сына — Насилием и Убийством (то есть духами, специально созданными для того, чтобы мстить за эти два преступления).

Замаскированная Тамора обещает безумному Титу расправиться со всеми его врагами, после чего просит Тита устроить пир и пригласить на него Люция. Тогда свершится Месть, и Тит сможет покарать императора, императрицу и сыновей императрицы. (На самом деле Тамора собирается убить Тита и Люция; очевидно, лишившись вождя, готы в страхе рассеются.)

Тит делает вид, что согласен с этим планом, и посылает Марка пригласить Люция на пир.

Но когда Месть собирается уйти, Тит настаивает на том, чтобы Насилие и Убийство остались с ним. Иначе он прикажет Марку вернуться, и их план провалится. Тамора велит сыновьям не перечить ему и уходит одна.

Сразу после ухода Таморы Тит призывает друзей и велит им связать Насилие и Убийство. Хирон и Деметрий заявляют, что они сыновья императрицы, надеясь напугать своих противников, но Тит просто приказывает заткнуть им рты, а потом говорит, как именно он намерен отомстить им:

Лютей, чем к Филомеле, к дочке были, —
Лютей, чем Прокна, буду отомщен.

      Акт V, сцена 2, строки 195—196

Когда Прокна узнала, как ее муж Терей поступил с Филомелой, она замыслила страшную месть. Царица убила маленького сына Итиса, рожденного ею от Терея, и накормила его мясом Терея.

То же самое хочет сделать и Тит. Сыновья Таморы отрезали Лавинии не только язык, но и руки. В отместку Тит скормит их матери не одного сына, а сразу двух.

С этими словами он перерезает горло Хирону и Деметрию и переливает их кровь в сосуд, который держит Лавиния.

«Виргиний пылкий…»

Пир начинается. На нем присутствуют все (даже Арон с младенцем). Тит, нарядившись поваром, задает вопрос императору:

Виргиний пылкий хорошо ли сделал,
Дочь умертвив своей рукой за то,
Что чести и невинности лишилась?

      Акт V, сцена 3, строки 36—38

Согласно легенде, Виргиний был воином из плебеев и жил около 450 г. до н. э. (поколением позже Кориолана). Его прекрасная дочь Виргиния привлекла внимание патриция Аппия Клавдия, который тогда был самым могущественным человеком в Риме. Аппий хотел завладеть девушкой, подкупив лжесвидетелей, которые должны были заявить, что Виргиния — дочь одной из его рабынь и, следовательно, сама является рабыней.

Пришедший в отчаяние Виргиний, не зная, как остановить Аппия Клавдия, внезапно заколол дочь во время суда и заявил, что только смерть могла спасти девушку от бесчестья.

Кстати, Тит описывает ситуацию неправильно. Дочь Виргиния не была «изнасилована, обесчещена и лишена девственности». Ей это только грозило.

Сатурнин говорит, что Виргиний был прав, после чего Тит быстро закалывает Лавинию. Когда разгневанный император спрашивает, зачем Тит это сделал, тот отвечает, что ее изнасиловали Хирон и Деметрий, за что обоих убили и запекли в пирог, который в данный момент ест императрица.

Затем Тит закалывает Тамору; после этого Сатурнин закалывает Тита, а Люций — Сатурнина.

«Какой Синон…»

Некий римский вельможа спрашивает Люция, чем вызвана гражданская война в Риме и эти убийства:

Скажи, какой Синон нас обольстил,
Кто ввез машину, нашей Трое — Риму —
Гражданскую тем рану нанеся.

      Акт V, сцена 3, строки 85—87

Синон — тот самый грек, который убедил троянцев ввезти в город деревянного коня («роковое изобретение»), после чего Троя была взята и разграблена.

 

«Раскаиваюсь…»

Люций и Марк рассказывают об обидах, нанесенных Андроникам императором, императрицей, ее сыновьями и Ароном. В доказательство они предъявляют собравшимся даже ребенка Арона.

Возмущенные римляне выбирают Люция новым императором и приговаривают Арона к наказанию. Люций приказывает закопать Арона по шею в землю и уморить его голодом.

Однако даже сейчас Арон отказывается смириться, невольно внушая публике восхищение своей дерзостью. Услышав, что его ждет, он гневно отвечает:

Я не ребенок, чтоб с мольбой презренной
Покаяться в содеянном мной зле.
Нет, в десять тысяч раз еще похуже
Я б натворил, лишь дайте волю мне.
Но, если я хоть раз свершил добро,
От всей души раскаиваюсь в этом.

      Акт V, сцена 3, строки 185—190

Эта отвратительная речь достойное завершение отвратительной пьесы, которая начинается:

1) трупом одного из сыновей Тита и продолжается

2) жертвоприношением сына Таморы Аларба, совершенным Люцием;

3) убийством Муция, совершенным его отцом Титом;

4) убийством Бассиана Хироном и Деметрием;

5) изнасилованием Лавинии и лишением ее языка и рук Хироном и Деметрием;

6) отрезанием руки Тита, совершенным Ароном;

7) казнью Марция и

8) казнью Квинта по приказу императора;

9) убийством кормилицы (повивальной бабки?) Ароном;

10) повешением деревенского простофили за ничтожное оскорбление по приказу Сатурнина;

11) убийством Хирона и

12) Деметрия Титом;

13) невольным каннибализмом Таморы;

14) убийством Лавинии Титом;

15) убийством Таморы Титом;

16) убийством Тита Сатурнином;

17) убийством Сатурнина Люцием и, наконец,

18) предстоящей смертью Арона от голода.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.