Азимов Айзек. Путеводитель по Шекспиру. Греческие, римские и итальянские пьесы.

Предисловие

 

Памяти моего отца, Иуды Азимова (1896—1969)

 

Тем из нас, для кого английский язык родной, крупно повезло. Этот язык широко распространен, понятен многим людям во многих частях света лучше, чем любой другой1, и поэтому является открытой дверью для всех.

Огромный словарный запас и относительно простая грамматика придают английскому языку несравненное богатство и гибкость и с избытком компенсируют трудности правописания, а склонность к идиоматическим выражениям и восприятию иностранных слов сообщает поразительную цветистость и драматизм.

Но самое большое преимущество говорящих по-английски то, что они могут в оригинале читать произведения Уильяма Шекспира — пожалуй, лучшего автора за всю историю существования английской литературы и, по мнению многих, величайшего писателя всех времен и народов.

Действительно, по влиянию на наш язык и мышление труды Шекспира можно сравнить только с Библией. Шекспир выразил так много мудрых мыслей о человеческих страстях и в столь совершенной форме, что они стали крылатыми фразами, которыми мы до сих пор пользуемся. (Существует анекдот о женщине, которая, впервые прочитав «Гамлета», сказала: «Не понимаю, почему люди так восхищаются этой пьесой. Это всего-навсего набор цитат, нанизанных друг на друга».)

Мне кажется, что Шекспир даже в чем-то замедлил развитие родного языка. До его появления английский развивался так бурно, что труды Джеффри Чосера, писавшего в конце XIV в., двести лет спустя казались современникам Шекспира безнадежно устаревшими. Но сейчас, через три с половиной века, пьесы Шекспира читаются относительно легко; перевода требуют лишь отдельные архаические слова и выражения. Похоже, английский язык не дерзает меняться так, чтобы труды Шекспира сделались непонятными. Иначе за изменения пришлось бы заплатить слишком дорогой ценой.

В этом смысле Шекспир важнее Библии. Конечно, Библия короля Якова — всего лишь перевод, хотя и прекраснейший. Если бы он устарел, ничто не помешало бы перевести Библию на более современный английский язык, И подобные переводы действительно существуют.

Но разве кому-нибудь придет в голову переводить Шекспира на «современный английский»? Такое было бы возможно лишь в том случае, если бы нас интересовало только содержание его пьес. (То же относится и к Библии, где форма интересует нас не меньше, чем содержание.)

Нелепо предполагать, что ценность пьес Шекспира сводится только к содержанию. Ни один перевод, даже перевод со старинного английского на современный, не в состоянии точно передать музыкальность и громоподобность шекспировских фраз, а без этого…

И все же в одном отношении Шекспир ускользает от нас, как бы точно мы ни следовали применяемым им выражениям. Да, он писал для всех времен (возможно, подозревая об этом), но в то же время писал для специфической публики — дворян и дворянок Елизаветинской эпохи. Для менее образованных он придумывал фарсы и балаганные зрелища, доставлявшие им удовольствие, а для более образованных — пьесы, изобиловавшие намеками.

Шекспир исходил из того, что образованная часть публики прекрасно знает греческую и римскую мифологию и историю, поскольку они составляли часть (чаще всего основную) классического образования представителей тогдашнего высшего общества. Кроме того, он предполагал, что эти люди хорошо знакомы с историей и географией Англии XVI в.

Однако большинство современных американцев имеет весьма смутное представление о древнегреческой мифологии или истории Древнего Рима. И еще меньше они знают о тех периодах истории Англии, которые описаны Шекспиром.

Я не хочу сказать, что нельзя наслаждаться Шекспиром без знания исторических, легендарных или мифологических источников его пьес. Его произведения бессмертны благодаря величайшей поэтичности и драматизму. И все же если бы мы немного лучше знали, о чем он писал, разве это не помогло бы нам воспринять его труды во всей их полноте и получить от них большее удовольствие?

Именно об этом я размышлял, когда писал данную книгу.

Я не собирался обсуждать литературную ценность пьес или анализировать их с театральной, философской или психологической точки зрения. Другие люди сделали это намного раньше и куда лучше, чем сделал бы я.

Однако я мог проанализировать тридцать восемь пьес и две эпические поэмы, написанные Шекспиром за четверть века его литературной деятельности, и объяснить (насколько это в моих силах) их историческую, легендарную и мифологическую основу.

В ходе повествования мне иногда придется посвящать несколько страниц объяснению одной короткой реплики, оценить которую в полной мере может лишь тот, кто получил основательное классическое образование. В других местах я буду пропускать целые акты, для четкого понимания которых вполне достаточно объяснения нескольких архаичных слов. (Однако переводить простые архаизмы я не собираюсь. Это сделано, причем достаточно основательно, в любом издании Шекспира, снабженном краткими примечаниями.)

Когда речь пойдет о пьесах, я стану цитировать эпизоды, требующие объяснений, но других цитат постараюсь избегать. Если читателю более-менее известна конкретная пьеса, он сможет прочитать посвященную ей главу, не обращаясь к оригиналу. Если же читателю пьеса не известна, лучше будет обратиться к оригиналу.

Я довольно долго обдумывал порядок рассмотрения пьес. По традиции в большинстве собраний сочинений Шекспира первыми идут комедии, затем исторические хроники, а потом трагедии. Это традиционное расположение очень далеко от хронологии написания пьес. Например, «Буря», с которой начинается большинство широко распространенных изданий, последняя пьеса, написанная Шекспиром без соавторов. В то время как «Два веронца», помещенные после «Бури», — одно из его наиболее ранних сочинений.

Можно подготовить издание, в котором пьесы будут располагаться в хронологическом порядке; это могло бы иметь значение для тех, кто изучает развитие шекспировских идей и способов их выражения. Но такое расположение было бы весьма приблизительным, поскольку точное время написания многих пьес неизвестно. Хуже того, хронологический порядок нарушает связь пьес с местом и временем исторических событий, которые в них отражены.

Поскольку целью этой книги было установление исторической, легендарной и мифологической основы событий, описанных в разных пьесах, я решил расположить произведения в хронологическом порядке исторических событий, несмотря на то что в ряде случаев это было довольно затруднительно.

Я начал с того, что разделил пьесы на четыре обширные группы: «греческие», «римские», «итальянские» и «английские».

«Греческие» пьесы включают те из них, в основу которых положены древнегреческие мифы (например, «Троил и Крессида») или исторические события (даже маловероятные — вроде тех, которые отражены в «Тимоне Афинском»). Сюда же входят те пьесы, которые являются плодом чистого вымысла и не претендуют на историческую достоверность, однако описываемые в них события относятся к эпохе, которую мы условно считаем древнегреческой (например, «Зимняя сказка»).

К «римским» пьесам относятся основанные на реальных исторических событиях (например, «Юлий Цезарь») или не имеющие никакой исторической подоплеки, но их действие происходит в воображаемом Риме (например, «Тит Андроник»). (Здесь следует заметить, что даже такие вольные фантазии на исторические темы, как «Зимняя сказка» или «Тит Андроник», имеют некоторое отношение к подлинным историческим событиям, хотя и очень слабое. Ни один беллетрист не живет в башне из слоновой кости; как бы он ни старался использовать только свое воображение, реальный мир всегда вторгается в его произведения.)

Местом действия «итальянских» пьес является Италия эпохи Возрождения (и близкие к Италии Франция, Австрия или Иллирия), однако изображенные в них события нельзя датировать каким-то определенным временем. Внутри этой группы пьесы расположены в том порядке, в котором их написал Шекспир (если об этом есть достоверные данные).

К «английским» пьесам относятся не только серьезные исторические хроники вроде «Ричарда II» или «Генриха V», но и те, которые имеют отношение к легендарной эпохе истории Англии до ее завоевания норманнами, а в случае «Короля Лира» и «Цимбелина» — еще до римского завоевания.

Возникает некоторое пересечение эпох. Время действия позднейших «греческих» пьес относится к более позднему периоду, чем время действия наиболее ранних «римских», а позднейшие «римские» ближе к нашему времени, чем самые ранние «английские». Однако коренное различие сюжетов позволяет не обращать внимания на мелкие исторические несоответствия. С учетом сказанного порядок пьес и эпических поэм, принятый в этом томе, отражает двадцать восемь веков истории — от легендарных времен, предшествовавших Троянской войне, до эпохи самого Шекспира.

Чтобы разделить книгу на два примерно равных по объему тома, пришлось сгруппировать «греческие», «римские» и «итальянские» пьесы в том первый. Во второй том, оказавшийся немного больше первого, я включил то, что осталось, а именно «английские» пьесы.

В ходе подготовки этой книги я пользовался множеством справочных пособий: энциклопедиями, атласами, мифологическими, биографическими и историческими словарями — словом, всем, что сумел раздобыть.

И все же перед одним изданием я в особом долгу. Это многотомный Signet Classic Shakespeare под редакцией Сильвена Барнета, опубликованный нью-йоркским издательством New American Library. Честно говоря, замысел «Путеводителя по Шекспиру» пришел мне в голову именно тогда, когда я с удовольствием читал это собрание сочинений.

Примечания

1. Конечно, людей, говорящих по-китайски, больше, но этот язык понятен главным образом лишь обитателям Южной и Юго-Восточной Азии.

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГРЕЧЕСКИЕ ПЬЕСЫ

Глава 1. «Венера и Адонис»

«Венера и Адонис» — наиболее мифологическое и наиболее удаленное от исторических событий произведение Шекспира. Именно поэтому я начинаю с него.

«Герцогу Соутемптону…»

У «Венеры и Адониса» есть посвящение:

«Его милости Генри Райотсли, герцогу Соутемптону [в оригинале: «графу Саутгемптону». — Е.К.], барону Тичфилду».

Посвящение (перевод Б. Томашевского)

Саутгемптон — хорошо образованный и богатый молодой человек, принятый при дворе королевы Елизаветы I в 1590 г., когда ему еще не исполнилось и двадцати лет. Вскоре он стал щедрым меценатом поэтов, среди которых был и Шекспир.

Есть предположение, что премьера одной из ранних пьес Шекспира — «Бесплодные усилия любви» — прошла в доме Саутгемптона и была показана его друзьям и гостям. Если это так, то она должна была доставить Саутгемптону большое удовольствие; его денежное подношение автору, предназначенное для завершения некоей покупки (так, по крайней мере, сообщается в одном источнике), составило тысячу фунтов — сумму по тем временам огромную. Поэтому неудивительно, что посвящение «Венеры и Адониса» графу Саутгемптону такое цветистое.

Тем не менее нам, знающим, что Шекспир — величайший гений, а Саутгемптон — всего-навсего богатый молодой человек, чудится в этом посвящении что-то плебейское. Например, Шекспир притворяется озабоченным, что

…свет осудит меня за избрание столь сильной опоры, когда моя ноша столь легковесна…

Посвящение

Неужели он действительно сомневался в своем таланте или настолько переоценивал этого молодого человека? Конечно нет. Может быть, он позволил себе сарказм? Это было бы слишком рискованно, а вся биография Шекспира доказывает, что безрассудством он не отличался. Скорее наоборот.

Значит, Шекспир всего лишь льстил меценату с туго набито мошной? Возможно. В это легко поверить. Именно так изъяснялись тогдашние поэты со своими покровителями, но все же больно думать, что Шекспир тоже был вынужден соблюдать этот унизительный обычай.

Объективности ради следует упомянуть, что это посвящение могло быть продиктовано гомосексуальным влечением и что пером Шекспира водила любовь. Такое тоже возможно. Многие исследователи считают, что почти все 154 сонета Шекспира написаны именно в эту пору его жизни. Большинство сонетов посвящено молодому человеку; возможно (но не обязательно), этим человеком был Саутгемптон1. Содержание двадцатого сонета кажется типично гомосексуальным. Он начинается так:

Лик женщины, но строже, совершенней
Природы изваяло мастерство.
По-женски ты красив, но чужд измене,
Царь и царица сердца моего.

      (Перевод С. Маршака)

Однако окончание сонета отрицает прямые обвинения в гомосексуальности:

Тебя природа женщиною милой
Задумала, но, страстью пленена,
Она меня с тобою разлучила,
А женщин осчастливила она.
Пусть будет так. Но вот мое условье:
Люби меня, а их дари любовью.

В пьесах Шекспира есть несколько эпизодов, которые можно трактовать как гомосексуальные; складывается впечатление, что Шекспир относился к таким отношениям с большим сочувствием. Это крепкая мужская дружба, за которую можно пойти даже на смерть, как делает Антонио ради Бассанио в «Венецианском купце». Таковы страсть Люция к Фиделе в «Цимбелине» и сцена, в которой Орландо волочится за Ганимедом («Как вам это понравится»).

Но мы слишком мало знаем о жизни Шекспира, чтобы делать столь категоричные выводы. Догадкам о гомосексуальных наклонностях Шекспира и о том, насколько он потакал им, суждено оставаться всего лишь догадками.

«Первенец моей фантазии…»

Далее в посвящении Шекспир пишет:

…если этот первенец моей фантазии окажется уродом, я буду сокрушаться о том, что у него такой благородный крестный отец…

Поэма «Венера и Адонис» была напечатана в апреле 1593 г., когда Шекспиру исполнилось двадцать девять лет. Он уже зарекомендовал себя как актер и драматург, переделывавший и приспосабливавший для сцены старые пьесы. Им были полностью (или практически полностью) написаны три части «Генриха VI»; возможно, к тому времени он уже создал две комедии: «Комедию ошибок» и «Бесплодные усилия любви». Весьма вероятно, что в этот период он писал еще две пьесы: «Тита Андроника» и «Ричарда III».

Однако эти произведения были предназначены для сцены, а не для чтения; они были изданы много лет спустя. Но «Венера и Адонис» стала первым из напечатанных сочинений Шекспира и была «первенцем его фантазии» только в этом смысле.

_ Кстати, похоже, что Шекспир обратился к эпической поэзии только из-за вынужденного безделья. С середины 1592 до середины 1594 г. лондонские театры были закрыты из-за распространившейся почти по всей стране эпидемии чумы, и Шекспир использовал время вынужденного безделья для написания «Венеры и Адониса» и «Лукреции».

«Адонис…»

Поэма начинается рано утром, когда Адонис собирается на охоту…

Как только диска солнечного пламя
Швырнул в пространство плачущий восход,
Уже Адонис на охоте с псами…
Увлекшись ловлей, он любовь клянет.

      Строки 1—4

Адонис — греческий вариант семитского бога растительности. С тех пор как люди начали обрабатывать землю, ежегодно утешала мысль о том, что хотя осенью растительность умирает, однако весной она возрождается вновь. Были придуманы ритуалы, персонифицировавшие смерть и возрождение; должно быть, земледельцы таким образом стремились выразить свое почтение перед Природой (напомнить о себе на тот случай, если Природа окажется забывчивой), заставляя ее продолжать свое дело. В конце концов возникла уверенность, что только тщательное ежегодное соблюдение ритуала обеспечит плодородие почвы и обильный урожай, от которого зависит само существование людей в голодную зиму.

В этом смысле тип мифов, к которому относится миф о Венере и Адонисе (значительно отличающийся от оригинала благодаря изощренному воображению более поздних классиков), отражает историю возникновения земледелия. Его можно связать с событием огромного исторического значения, состоявшимся примерно за семь тысяч лет до Троянской войны: именно тогда люди стали сознательно выращивать дикую пшеницу и собирать урожай. Это произошло у подножия гор Загрос (современный западный Иран).

Примерно за две тысячи лет до нашей эры шумеры воплотили сельскохозяйственный цикл в виде ритуала смерти и воскресения бога Думузи; земледельцы ежегодно праздновали его смерть-возрождение. Позднее этот миф и ритуал, с ним связанный, переняли вавилоняне и ассирийцы — семитские народы, которые вслед за шумерами заселили междуречье Тигра и Евфрата. На семитском языке Вавилонии имя бога растительности звучало как Таммуз.

В мифе о Таммузе бог после смерти спускается под землю, и вся растительность умирает вместе с ним. Скорбящей богине (в разных источниках называемой то сестрой, то матерью, то женой Таммуза) удается спасти его. В наиболее распространенном варианте мифа спасительницу (жену или возлюбленную бога) зовут Иштар.

Страстные обряды по Таммузу были особенно привлекательны для женщин. Их эмоциональное напряжение находило разрядку в слезах и крайних выражениях скорби, символизировавших смерть бога. Но когда священнослужители криками возвещали о том, что Таммуз возродился, слезы сменяла почти оргиастическая радость.

Суровые древнееврейские пророки с трудом удерживали израильских женщин от участия в этом языческом обряде. Возможно, легенда о дочери Иеффая свидетельствовала о попытке решить проблему, превратив данный обряд в патриотический праздник. Израильский военачальник Иеффай, отправляясь на сражение с аммонитянами, дал клятву принести в жертву первого человека, который выйдет приветствовать его по возвращении. Этим человеком оказалась его единственная дочь. Далее в Библии поясняется: «И вошло в обычай у Израиля, что ежегодно дочери Израилевы ходили оплакивать дочь Иеффая Галаадитянина, четыре дня в году» (Суд., 11:39—40).

Однако эта ханжеская уловка не помогла. Пророк Иезекииль, перечислявший во время вавилонского плена грехи тогдашних евреев, говорил, что даже в самом Иерусалимском храме «сидят женщины, плачущие по Фаммузе» (Иез., 8: 14).

В каком-то смысле Таммуз остался в иудейском сознании навсегда. Вавилоняне назвали в честь этого бога один из месяцев, и пленные евреи, воспринявшие вавилонский календарь, восприняли и название месяца. И в наши дни один из месяцев еврейского календаря (приходящийся на вторую половину июня и первую половину июля) называется таммуз.

Ритуалы умирающего и возрождающегося бога встречаются и в греческих мифах. Таков миф о богине плодородия Деметре, дочь которой похитил Аид, бог подземного царства. Когда Персефона спускается в подземное царство, вместе с ней умирает и вся растительность, но в конце концов Деметре удается выручить дочь (при условии, что часть года та будет проводить с Аидом, а часть с матерью). Похоже, что древнегреческие тайные обряды, известные как элевсинские мистерии, предусматривают празднование этой смерти-воскресения (включая воскресение человеческой души после смерти тела).

Поскольку в результате взаимообмена культуры греков и восточных семитов сближались, Таммуз со временем был причислен к сонму греческих богов и стал Адонисом.

В изменении его имени нет ничего необычного. Любая культура относится к имени бога трепетно, поскольку считает наименование объекта практически эквивалентным самому объекту. Прикосновение к имени собственным языком и дыханием считается святотатством, поэтому приходится прибегать к иносказаниям. Вместо имени Таммуз употребляют слово «Господь» (так же в Библии называют Яхве).

Семитский эквивалент слова «Господь» — «Адонаи», и именно это название, а не Таммуз было воспринято греками. Они добавили к нему конечное «— с», которое было неотъемлемым окончанием греческих имен собственных, и в результате получилось «Адонис».

В вавилонском мифе возлюбленной Таммуза была Иштар; вполне естественно, что ее имя тоже должно было перекочевать в греческий миф. Греческим эквивалентом Иштар была Афродита, богиня любви и красоты.

Согласно греческому мифу, Адонис был сыном ассирийского царя Фии (у греков — Феникса) Ассирийского. Конечно, в реальной истории такого царя не существовало, но это указывает на вавилонское происхождение мифа. Следовательно, можно догадаться, что место действия поэмы Вавилон, хотя Шекспир нигде его не называет — возможно, не придавая этому никакого значения.

Матерью Адониса была Мирра, дочь все того же царя Фии. Девушка, питавшая кровосмесительную страсть к отцу, сумела обманом пробраться в его постель, в результате чего она забеременела. Когда потрясенный отец узнал правду, он хотел убить дочь, но боги сжалились над ней и превратили в мирровое дерево.

При повреждении коры мирровое дерево выделяет горький смолистый сок, или мирру (смирну). (Слово «мирра» по-арабски означает «горький».) Этот сок ценится как благовоние, косметическое средство и бальзам. (Он был одним из трех даров волхвов младенцу Иисусу: «…и, открывши сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну» (Мф., 2: 11).)

На воздухе сок густел и превращался в капли смолы, которые назывались «слезами»; считалось, что это слезы Мирры, оплакивавшей свое злодеяние. (Отсюда следует, что эта часть мифа возникла из желания объяснить, почему дерево как бы источает слезы.)

В греческом мифе мирровое дерево, в которое превратилась Мирра, через девять месяцев треснуло, и на свет появился младенец Адонис. Афродита (которая и внушила Мирре роковую страсть) почувствовала угрызения совести и спасла Адониса. Она положила мальчика в коробку и на время отдала Персефоне, богине подземного царства. Персефона, заметившая красоту ребенка, отказалась возвращать его; возникла ссора, закончившаяся решением Зевса, что Адонис будет по очереди жить у каждой из богинь.

Здесь снова оживает легенда о зиме (Адонис у Персефоны) и лете (Адонис у Афродиты); однако в греческом варианте к ним добавляется история запретной любви.

Так, по крайней мере, гласит миф, записанный Аполлодором — афинским поэтом, жившим во II в. до н. э. Но Шекспир использует другой источник. Он изображает Адониса взрослым мужчиной, ни словом не упоминает о его происхождении и отражает в поэме лишь конец мифа, следуя варианту Овидия.

Полное имя римского поэта Овидия (судя по всему, любимого классического автора Шекспира) — Публий Овидий Назон. Приблизительно в I в. до н. э. он написал свое самое знаменитое произведение, пересказав в латинских стихах те греческие мифы, которые были посвящены превращениям («метаморфозам») одних живых существ в другие.

В книгу Овидия, получившую название «Метаморфозы», вошел и миф об Адонисе, так как его мать была превращена в мирровое дерево.

«Венера мрачная…»

В заключительных строках первой строфы Шекспир представляет нам второго члена мифического дуэта:

Его Венера мрачная догнала
И, словно дерзкий жалобщик, пристала.

      Строки 5—6

Заметьте, это не Афродита, как назвал бы ее Шекспир, если бы следовал произведению греческого поэта Аполлодора. В поэме, как у Овидия, используется римское имя богини.

Религия Древнего Рима была довольно примитивной, с множеством достаточно скучных богов и богинь, которых нельзя было сравнивать с утонченными божествами куда более развитых греков. Но с III в. до н. э. на римлян все большее влияние оказывает греческая культура, и волей-неволей они подпадают под обаяние прекрасной и замысловатой греческой мифологии. Бросить своих божеств римляне не могли, а потому пошли на компромисс: отождествили их с греческими (хотя прямого соответствия между теми и другими не было) и пересказали греческие мифы, использовав римские имена.

Ниже приводится перечень главных богов и богинь в их римском и греческом вариантах.

Римский Греческий
Юпитер Зевс глава богов
Юнона Гера его жена
Минерва Афина богиня мудрости и ремесел
Диана Артемида богиня луны и охоты
Меркурий Гермес посланец богов
Марс Арес бог войны
Вулкан Гефест бог огня и кузнечного ремесла
Венера Афродита богиня любви и красоты
Нептун Посейдон бог моря
Веста Гестия богиня домашнего очага
Дис Аид бог подземного царства
Церера Деметра богиня плодородия и земледелия
Прозерпина Персефона

богиня подземного царства

Кажется, один из основных богов вообще не имел римского эквивалента; в этом нет ничего странного, поскольку изо всех древнегреческих божеств он являлся самым греческим. Это был Аполлон, бог юности и изящных искусств (позднее поэзии, а также солнца). Поэтому римляне использовали его греческое имя. Кроме того, они называли бога подземного царства Аидом, или Плутоном, предпочитая его собственному Дису, так как последний вызывал страх, не пользовался популярностью и лишний раз поминать его имя не следовало.

Римляне изменили имена двух персонажей греческих мифов — смертных героев, игравших важную роль в произведениях Шекспира. Самым великим и могучим греческим героем был Геракл, которого римляне называли Геркулесом. А самого хитроумного — Одиссея, прославившегося во время осады Трои, — они называли Улиссом.

Средневековая Европа знала греческие мифы в пересказах римских авторов (того же Овидия) и поэтому использовала только римские имена. Шекспир ни разу не упоминает оригинальных имен древнегреческих богов.

Я отношусь к этому с пониманием, хотя и скрепя сердце, потому что пользоваться греческими именами при пересказе древнегреческих мифов было бы куда правильнее. Для облегчения мук совести мне придется время от времени параллельно называть греческие имена, чтобы напомнить читателю об их существовании.

Шекспир значительно отступает от первоисточника — по крайней мере в одном отношении. У него Адонис неохотно отвечает на любовь Венеры. «Увлекшись ловлей, он любовь клянет», поэтому Венера в силу крайней необходимости вынуждена изменять привычкам своего пола: проявлять инициативу и даже использовать силу, как какой-нибудь «дерзкий жалобщик».

Впрочем, такие прецеденты встречались в греческой мифологии. Примером может служить Гермафродит, сын Гермеса и Афродиты. Его любила нимфа ручья Салмакида, но юноша остался холоден и отверг ее любовь. Когда однажды Гермафродит купался в ее ручье, нимфа совокупилась с ним. Испугавшись, что это больше не повторится, она обратилась к богам с мольбой навсегда сделать их единым целым.

Ее мольба была услышана, и Гермафродита наградили гениталиями обоих полов. Впоследствии слово «гермафродит» вошло в английский язык и стало использоваться для обозначения патологической бисексуальности.

Однако куда более известный пример приводит в этой поэме сама Венера. Она жалуется на холодность Адониса, обвиняет юношу в себялюбии и предупреждает, что того может ожидать судьба Нарцисса:

Так и Нарцисс погиб в одно мгновенье,
В ручье свое целуя отраженье.

      Строки 161—162

Легенда о Нарциссе гласит, что нимфа Эхо по приказу Юпитера должна была занимать Юнону продолжительной и праздной болтовней, пока сам Юпитер ухаживал за другими нимфами. Когда Юнона узнала об обмане, она наказала Эхо, лишив ее голоса и позволив повторять лишь последние услышанные нимфой слова.

Затем несчастная Эхо влюбилась в Нарцисса, красивого юношу, не желавшего любить кого бы то ни было. Нимфа пыталась ухаживать за ним, но, поскольку она могла повторять только его последние слова, нетерпеливый Нарцисс бежал от нее так, что бедняжка совсем зачахла, и в результате от нее остался только голос.

Но в один прекрасный день Нарцисс увидел в чистом ручье свое отражение. Прежде юноша никогда не видел своего лица, а потому принял отражение за чужое лицо и влюбился в него. Нарцисс пытался говорить с отражением, но тень отвечала молчанием; иными словами, он «отверг сам себя». Попытавшись поцеловать свое отражение, Нарцисс утонул; в результате наш словарь пополнился словом «нарциссизм», означающим болезненную самовлюбленность.

Изобразив Адониса равнодушным к Венере, Шекспир получил возможность использовать свой поэтический дар для воспроизведения не столь заезженной темы, как мужское поклонение женской красоте. Он обращается к теме куда более трудной и менее знакомой — женскому поклонению мужской красоте.

Таким образом, если мы согласны, что в творчестве Шекспира присутствует явный гомосексуальный компонент, посвящение поэмы молодому Саутгемптону является лишним доказательством давнего поклонения ее автора мужской красоте и неоднократных просьб о любви, на которую не ответили (и не могли ответить) взаимностью.

«Бог войны…»

Венера говорит, что на ее просьбы о любви редко отвечают отказом:

Меня молил, как ныне я взываю,
Сам бог войны суровый о любви…

      Строки 97—98

В одном из самых знаменитых мифов о Венере/Афродите рассказано о ее романе с Марсом/Аресом. Этот миф изложен в «Одиссее» (эпической поэме Гомера о странствиях Одиссея). Супруг Венеры — Вулкан/Гефест, уродливый и хромой бог кузнечного ремесла. Поэтому Венера готова ответить на ухаживания Марса.

Вулкан, подозревая Венеру в супружеской неверности, придумывает механизм, с помощью которого на супружеское ложе падает непробиваемая сеть, чтобы застать Марса и Венеру на месте преступления. Замысел удается, и разгневанный Вулкан призывает других богов стать свидетелями бесстыдного поведения жены. Увы, боги не столько сочувствуют Вулкану, сколько завидуют Марсу.

«Сам бог Титан…»

Солнце стоит уже высоко, и,
Заметив, где скрываются они,
Сам бог Титан, от зноя разомлелый,
Мечтал отдать Адонису коней,
А сам — к Венере — и улечься с ней.

      Строки 177—180

Согласно греческим мифам, Зевс и близкие ему божества не всегда правили миром. До них существовали древние боги, вытесненные новыми. (Возможно, в этих мифах отражено вытеснение греческими племенами коренных обитателей Балканского полуострова.)

Предводителем этих древних богов, которых звали титанами, был Кронос (у римлян — Сатурн).

Одного из титанов, бывшего богом солнца, звали Гиперион. С точки зрения мифологии это автоматически делало его отцом Гелиоса (по-гречески — «солнце»). Поэтому в классической литературе для обозначения солнца использовали оба имени. Поскольку оба бога являлись титанами, то и солнце можно было именовать Титаном.

Солнце всегда изображали в виде пылающей золотой колесницы, запряженной несколькими дикими огненными скакунами. Именно эта картина стояла перед мысленным взором Шекспира, когда он описывал завистливого Титана, мечтающего, чтобы Адонис поскорее взял в руки поводья, уехал и дал ему возможность возлечь с Венерой.

В поздней греческой поэзии богом солнца стал Аполлон. В других произведениях Шекспира для обозначения солнца используется и это имя. Титанида Феба, сестра Гипериона, была богиней луны; согласно мифам, Аполлон являлся ее внуком по материнской линии. Он унаследовал древнее родовое имя и стал именоваться Фебом или Фебом-Аполлоном. Слово «Феб» Шекспир также использует для обозначения солнца.

«Сирены голос…»

Мольбы Венеры вызывают у Адониса лишь досаду. Богиня, домогаясь любви, мешает юноше отправиться на охоту, а тем временем жеребец Адониса замечает кобылу и обрывает узду. Адонис не может поймать его и бранит Венеру, обвиняя ее в случившемся.

Венера жалуется, что пострадала дважды: Адонис на какое-то время прекратит общение с ней, а когда все же заговорит, то примется бранить ее. Вот ее слова:

Сирены голос губит нас опять,
Терзалась я, теперь изнемогаю.

      Строка 429

У древних греков были мифы о юных красавицах, называвшихся сиренами. Сирены отдыхали на прибрежных скалах и пели голосами неземной красоты. Плывшие мимо моряки подпадали под их чары, сворачивали к берегу, и их корабли разбивались о скалы.

Видимо, поначалу сирен считали духами ветра, уносившими души умерших, а потому иногда изображали их с телами птиц. Но ветер на море опаснее, чем на земле, поэтому сирен все чаще отождествляли с морем и в конце концов стали изображать в виде существ, у которых верхняя половина тела женская, а нижняя — как у рыбы.

Эти русалки («морские девы») сидят на скалах, расчесывают длинные волосы и поют, приманивая моряков к смертельно опасным скалам. В знаменитой немецкой поэме «Лорелея» описано именно такое создание.

Поэтому, когда Венера говорит о том, что у Адониса голос русалки, она имеет в виду, что этот прекрасный голос сулит ей гибель.

«Таких и сам Тантал не ведал бед…»

День клонится к вечеру; наконец Адонису удается вырвать у Венеры обещание, что она оставит его в покое после одного поцелуя. Юноша целует ее, но объятия Венеры такие крепкие, что ему с трудом удается вырваться. Затем Адонис признается, что на следующий день он отправится охотиться на вепря (дикого кабана).

Эти слова повергают Венеру в ужас; опасная погоня может закончиться смертью Адониса. Она душит юношу в объятиях, отчего оба падают на землю. Поза благоприятствует любви, но, к огорчению Венеры, Адонис не замечает этого.

Таких и сам Тантал не ведал бед:
В Элизиум вошла — а счастья нет!

      Строки 599—600

Тантал — пелопоннесский царь, который был близок с Юпитером/Зевсом и другими богами. Боги приглашали его на свои пиры, и однажды он пригласил богов к себе. По какой-то причине (возможно, желая испытать их божественное всеведение) он подал пировавшим гостям блюдо, приготовленное из мяса собственного сына. Боги были потрясены. Они вернули мальчику жизнь, после чего Юпитер убил нечестивца молнией. Затем Тантала отправили в Тартар, расположенный ниже обители мертвых Аида и предназначенный для сурового наказания закоренелых преступников.

В наказание Тантал должен был вечно стоять по шею в воде и страдать от жажды. Стоило ему наклонить голову, как уровень воды понижался. Он умирал от голода, окруженный плодовыми деревьями, но стоило ему протянуть руку, как ветви, отягощенные соблазнительными плодами, поднимались. Отсюда возникло выражение «танталовы муки».

Страдания Венеры, наконец добившейся желаемого, но увидевшей, что Адонис не намерен воспользоваться преимуществом своего положения, не уступают мукам Тантала. Она находится в Тартаре, хотя держит в объятиях Элизиум (греческий вариант рая).

В поэмах Гомера сказано, что Элизиум (Элизий, или Елисейские поля) находится на дальнем западе, в малоизученных (а потому полных чудес) западных районах Средиземноморья, где почившие герои вкушают вечное блаженство. Более поздним авторам пришлось перенести рай за океан, потому что первопроходцы достигли западной оконечности Средиземного моря, но Элизиума там не обнаружили. Греческий поэт Гесиод, творивший веком позже Гомера, говорит об «Островах Блаженных», лежащих где-то в Атлантике.

Через шесть веков после Гесиода познания древних в географии улучшились настолько, что римский поэт Вергилий был вынужден разместить Элизиум под землей и сделать его частью царства Аида, предназначенной для удовольствия. Там царила вечная весна. Цветы, гроты и фонтаны днем освещало нежаркое солнце, а ночью — знакомое созвездие. Праведники вели в Элизиуме бесконечную счастливую жизнь, отдыхая на ложе из упругой травы и душистых цветов.

«Диана…»

Венера уговаривает Адониса охотиться на лис или зайцев, не столь опасных, как дикие вепри. Адонис дарит богине поцелуй, но обнаруживает, что не может высвободиться из ее крепких объятий. Наступление ночи огорчает юношу, потому что ему будет трудно найти дорогу. Однако Венера и это использует, чтобы воспеть его красоту.

От губ твоих спешит Диана скрыться,
Чтоб поцелуем ей не соблазниться.
Теперь причина темноты ясна:
Стыдясь, луна свои лучи застлала…

      Строки 724—728

Титаниду, бывшую богиней луны, звали Феба. Однако у ее брата, бога солнца титана Гипериона, был не только сын Гелиос, но и дочь Селена. По-гречески «селена» означало «луна», и в мифологии это имя часто использовали вместо слова «Луна», если речь шла о небесном теле.

Однако более поздние поэты называли богиней луны Диану/Артемиду, сестру Аполлона. У нее было еще одно имя — Синтия, поскольку считалось, что родиной Артемиды была гора Синтия на небольшом островке в Эгейском море. Аполлона тоже называли Синтием, но куда менее часто.

Диана наиболее убежденная девственница среди греческих богинь. Таким образом, слова Венеры означают следующее: Адонис может потерять дорогу и заблудиться в ночной темноте; ночь темна, поскольку луна прячется, боясь, что при виде прекрасного лица Адониса не сможет противиться искушению поцеловать его, а поцелуй заставит ее нарушить строгое целомудрие.

«Пурпурный с белизной цветок…»

Тщетно уговаривает Венера Адониса. Он отправляется охотиться на вепря и погибает. Испуганная Венера находит его:

Из капель крови, по земле разлитой,
Пурпурный с белизной цветок возник,
Ей бледность щек его напоминая,
Где кровь уже застыла, не стекая.

      Строки 1167—1170

Согласно мифу, цветком, выросшим из крови, был анемон; внешний вид цветка стал второй причиной, заставившей Овидия включить анемон в «Метаморфозы».

Однако это не единственный цветок, возникший из крови смертного, любимого богами.

Существует миф о прекрасном спартанском царевиче Гиацинте, возлюбленном Аполлона. (Древние греки относились к мужской гомосексуальности не просто терпимо, но с нескрываемым одобрением и прощали своим богам это пристрастие.) Бог западного ветра тоже любил Гиацинта; когда Аполлон и Гиацинт упражнялись в метании диска, этот бог из ревности направил диск в голову мальчика и убил его. Из крови Гиацинта вырос цветок, получивший его имя, на его лепестках есть пятна, напоминающие две первые греческие буквы имени Гиацинт; по странному совпадению, эти буквы означают «скорбь».

«Держа свой путь на Пафос…»

В версии Шекспира история Адониса заканчивается трагически. Последняя, 199-я строфа звучит так:

Назад к своим голубкам серебристым
От мира страшного она спешит…
Их запрягает, и в полете быстром
Ее по небу колесница мчит,
Держа свой путь на Пафос — там царица
Навек от всех решила затвориться.

      Строки 1189—1194

Нежность, любвеобильность и белизна делают голубей идеальным символом романтической любви, а потому их связывают с Венерой. Шекспир упоминает о голубях Венеры во многих своих произведениях.

Пафос — город на западном побережье острова Кипр, один из центров культа Венеры. Именно поэтому ее иногда называют «пафосской богиней», а иногда — Кипридой.

Однако в греческом мифе легенда об Адонисе не заканчивается его смертью и скорбью Венеры. В полном соответствии с идеей смерти-воскрешения, Венера направляется к Юпитеру и убеждает его заключить договор, по которому Адонис будет пол года принадлежать богине подземного царства Прозерпине, а пол года — Венере. Поэтому Адонис умирает и воскресает каждый год, как и положено богу растительности, воплощением которого он является.

Примечания

1. Сонеты Шекспира и несколько приписываемых ему небольших поэм в данной книге не рассматриваются. Они чрезвычайно эмоциональны, написаны на основе личных впечатлений и имеют совсем не ту подоплеку, ради раскрытия которой написана эта книга.

 

 

Глава 2. «Сон в летнюю ночь»

Название этой пьесы — A Midsummer Night’s Dream — задает ей тон. [В русском переводе оно передано не совсем точно. — Е.К.] Слово midsummer означает «летнее солнцестояние», то есть пору, когда в полдень солнце достигает наивысшей точки на небе. По нынешнему календарю это 21 июня. (Согласно современной точке зрения и температурным показаниям, эта дата является не серединой, а астрономическим началом лета.)

В разные времена дата летнего солнцестояния менялась, как менялся и сам календарь. В Англии Днем середины лета (Midsummer Day) по традиции считают 24 июня, когда празднуют день рождения Иоанна Крестителя (Ивана Купалы); с помощью этого нехитрого приема более раннему языческому празднику придается христианский оттенок. Ночь накануне Ивана Купалы называется Midsummer Night.

Существует народное поверье, что сильная жара вызывает безумие. В английском языке есть специальное понятие midsummer madness («безумие середины лета»). Как ни странно, для этого есть основания. Чем выше стоит солнце, тем дольше и интенсивнее его излучение и тем больше вероятность получить солнечный удар, а слабый солнечный удар может вызывать галлюцинации. Следовательно, день летнего солнцестояния является временем, когда с людьми происходят самые странные вещи.

Название, которое дал Шекспир своей пьесе, свидетельствует о том, что он сознательно решил дать волю самой буйной фантазии. Однако оно не означает, что действие пьесы действительно происходит в ночь на Ивана Купалу. В тексте есть одна фраза, позволяющая догадаться о подлинной дате; в результате выясняется, что описанные события происходят намного раньше.

«Прекрасная Ипполита…»

В первой реплике пьесы выражается живейшая радость. Речь идет о скорой свадьбе. Место действия — дворец Тезея, герцога Афинского. Тезею же принадлежит и вступительная фраза:

Прекрасная, наш брачный час все ближе:
Четыре дня счастливых — новый месяц
Нам приведут.

      Акт I, сцена 1, строки 1—3 (перевод Т. Щепкиной-Куперник)

Тезей (Тесей) — знаменитый афинский герой; согласно греческому мифу, он первым объединил всех жителей Аттики в единый народ под властью города-государства Афин. Предполагается, что Тезей принадлежал к поколению, жившему до Троянской войны; следовательно, время действия пьесы можно отнести примерно к 1230 г. до н. э. (Поскольку эта историческая эпоха является самой ранней из описываемых Шекспиром, я расположил данное произведение сразу после «Венеры и Адониса».)

За прошедшие века изобретательные афиняне придумали множество новых сказаний, посвященных жизни своего земляка, и в конце концов он стал вторым героем после Геркулеса по количеству подвигов и пережитых приключений.

Согласно одному из мифов, Тезей совершил поход в страну женщин-воинов. Легенда повествует, что в детстве этим женщинам прижигали левую грудь, чтобы та не развивалась и не мешала им орудовать щитом. Их называли амазонками, что по-гречески означало «лишенная груди».

Тезей разбил амазонок, взял в плен их царицу Антиопу и сделал ее своей наложницей. Потом он женился на Антиопе, она родила ему сына Ипполита. Имя Ипполита прославил на всю Грецию широко известный миф о Федре, безответно влюбленной в своего пасынка.

Со временем широкое распространение получил женский вариант этого имени, и мать юноши Антиопу стали называть Ипполитой. Сделать это было нетрудно, так как существовал миф о другом походе на амазонок, предпринятом Гераклом (Геркулесом), и в этом мифе царицу амазонок действительно звали Ипполита. Шекспир называет Ипполитой царицу амазонок, ставшую женой Тезея, не только здесь, но и в пьесе «Два знатных родича».

В перечне действующих лиц Тезей назван герцогом Афинским. Это анахронизм, поскольку во времена Тезея в Афинах не существовало ни герцога, ни какого-либо аналога этому титулу. Сегодня мы назвали бы Афины царством, а Тезея — царем.

Однако титул «герцог Афинский» возник не на пустом месте. В 1204 г. западные крестоносцы разрушили Византийскую империю, которой тогда правили греки, захватили и разграбили ее столицу Константинополь, кое-как разделили империю между собой и создали новые государства в западном стиле. Одним из таких государств стало герцогство Афинское, в которое входили Афины и Фивы.

Афинское герцогство просуществовало два с половиной века, пока в 1456 г. его не поглотила турецкая Оттоманская империя. Пьеса Шекспира, созданная около 1595 г., была написана всего через 140 лет после этого события, а для публики эпохи королевы Елизаветы титул «герцог» был привычным и естественным. [Следует напомнить, что тут Шекспир идет по стопам Джеффри Чосера, в «Кентерберийских рассказах» которого Тезей назван герцогом Афинским, а его жена переименована из Антиопы в Ипполиту. — Е.К.]

Поскольку главным событием «Сна в летнюю ночь» является свадьба, а речь в этой легкой и веселой комедии идет о любви и влюбленных, можно предположить, что пьеса была написана по случаю свадьбы и впервые показана на свадебном пиру. Шекспироведы пытались догадаться, чья же это была свадьба, и предложили шесть разных версий, не подкрепленных серьезными доказательствами. Наиболее правдоподобными кандидатами, которые могли воспользоваться услугами Шекспира, кажутся уже известный нам граф Саутгемптон и граф Эссекс (фаворит Елизаветы и ближайший друг Саутгемптона). Однако оба женились в 1598 г., а данная пьеса была написана значительно раньше.

«Крепчайшим луком Купидона…»

Веселая свадьба Тезея и Ипполиты — второстепенный сюжет, или «каркас», пьесы. На первый план выступают три других сюжета, включающие совершенно разные группы действующих лиц, искусно переплетенных Шекспиром.

Первый сюжет раскрывается сразу же. Во дворец Тезея врывается группа знатных афинян. Их возглавляет разгневанный Эгей, жалующийся на то, что его дочь Гермия не хочет выходить замуж за молодого человека по имени Деметрий. Гермия упрямо твердит, что любит Лизандра, который не по душе ее отцу.

Сам Лизандр напоминает, что Деметрий раньше любил подругу Гермии Елену и что Елена продолжает отвечать Деметрию взаимностью.

Но все бесполезно. Чувства Термин и доводы Лизандра не мешают Эгею настаивать на своем законном праве выбрать дочери жениха. Тезей решает, что ко дню его собственной свадьбы Термин должна подчиниться воле отца. Иначе ее ждет смерть или пожизненное безбрачие. Затем все уходят, и на сцене остаются только Лизандр и Термин.

Они вынуждены бежать. Лизандр предлагает Термин встретиться в роще неподалеку от Афин и бежать к его богатой тетке, которая живет за пределами Афинского герцогства. Там они смогут пожениться.

Гермия готова встретиться с Лизандром в ту же ночь и выражает свое согласие очень романтически:

Клянусь крепчайшим луком Купидона,
Его стрелою лучшей, золотой,
Венериных голубок чистотой,
Огнем, в который бросилась Дидона,
Когда троянец поднял паруса.

      Акт I, сцена 1, строки 169—174

Купидон — латинский вариант греческого Эрота; оба олицетворяют сексуальную страсть. Самое раннее упоминание об Эроте/Купидоне встречается у греческого поэта Гесиода, творившего в VIII в. до н. э. Там он олицетворяет стихийное влечение, источник всего сущего. Позже Купидона стали изображать юношей, затем мальчиком и в конце концов младенцем, похожим на наших херувимов.

В греческих мифах родителями Эрота называют разных богов; согласно наиболее распространенной версии, это Венера и Марс. Конечно, его считают озорником; это мнение разделяет каждый, кто был свидетелем смешных глупостей, на которые толкает человека любовь. Иногда его изображают слепым, так как любовь способна создавать самые неожиданные и неподходящие пары (неподходящие с точки зрения окружающих, но не самих влюбленных).

Считалось, что у Эрота были лук и стрелы, ибо любовь с первого взгляда (которая иногда возникает внезапно, а иногда кажется такой в воспоминаниях) поражает человека как стрела, вонзившаяся в сердце. В более поздних мифах Купидон обладает двумя видами стрел: стрелы с золотыми наконечниками порождают любовь, а со свинцовыми — ненависть. Но иногда свинцовые стрелы являются атрибутом его спутника, божества по имени Антэрос («противоположный Эросу»).

Голуби были священными птицами Венеры, а потому тоже часто фигурировали в любовных клятвах.

Дидона [в оригинале: «царица Карфагена». — Е.К.] — судя по частоте упоминаний, один из любимых мифологических персонажей Шекспира. Согласно классической легенде, в 814 г. до н. э. она основала в Северной Африке город Карфаген, в последующие века ставший столицей Западного Средиземноморья и долго соперничавший с самим Древним Римом.

Широко известный миф связывает Дидону с троянским героем Энеем. Эней был одним из немногих троянцев, переживших гибель родного города. В одном из эпизодов «Илиады» Эней едва не погибает от руки непобедимого Ахилла, но спасается благодаря вмешательству богов: оказывается, «Зевс желает, чтобы Эней правил уцелевшими троянцами, а потом это делали бы его дети и дети его детей».

Естественно, впоследствии было сложено множество легенд о приключениях Энея после падения Трои. Однако наиболее распространенная из них принадлежит вовсе не греческому, а римскому поэту по имени Публий Вергилий Марон (более известному под именем Вергилий). В правление Августа, первого из римских императоров, относящееся к последним десятилетиям I в. до н. э., Вергилий в подражание Гомеру написал эпическую поэму о бегстве Энея из горящей Трои и его странствиях по Средиземному морю. В честь главного героя поэма называлась «Энеидой».

В конце концов Эней приплывает в Карфаген и знакомится с царицей Дидоной. (Ради соблюдения истины напомним, что Троянская война была в 1200 г. до н. э., а Дидона жила в 800 г. до н. э. Героев разделяют четыре века, но Вергилия это волнует ничуть не больше, чем нас, современных читателей «Энеиды».)

Дидона страстно влюбляется в красивого незнакомца из Трои; их любовь взаимна, и какое-то время кажется, что история закончится благополучно. Но Эней оказывается «фальшивым троянцем» [в оригинале — false Troyan; напомним, что в древнем и средневековом мире слово «троянец» означало человека непоколебимой честности, всегда верного своему слову. — Е.К.] и предает царицу. Боги предупреждают Энея, что ему предназначено плыть в Италию и основать там род, который впоследствии будет править Римом. Поэтому герой уплывает тайком.

Пришедшая в отчаяние Дидона разжигает на берегу погребальный костер, бросается в пламя и умирает, не сводя глаз с удаляющегося корабля. Мало кто из современных читателей сочувствует довольно бледному герою Вергилия. Хотя Вергилий пытается доказать, что Эней, последовавший своему божественному предназначению, поступил праведно, наши симпатии принадлежат смертельно раненной карфагенянке, а не трусливо сбежавшему троянцу. С тех пор Дидона навсегда стала олицетворением брошенной женщины.

Конечно, здесь присутствует и другой явный анахронизм: Термин говорит о Дидоне и Энее, живших после Троянской войны, находясь во дворце Тезея, жизнь которого протекала до этой войны, но это также не имеет для нас большого значения.

«Едва узрит Фебея…»

Входит Елена, закадычная подруга Термин. Видимо, эта дружба уцелела несмотря на то, что Деметрий, в которого безответно влюблена Елена, так же безответно любит Гермиону.

Сочувствующие Елене влюбленные решают рассказать девушке о своем плане бегства и заверить, что отныне ничто не будет препятствовать ее любви к Деметрию. Лизандр говорит, что побег произойдет:

Назавтра в ночь, едва узрит Фебея
Свой лик сребристый в зеркале речном.

      Акт I, сцена 1, строки 209—210

Здесь имеется в виду Феба, древняя богиня луны из классического мифа (она же Титанида).

Лизандр упоминает луну, которая должна осветить ночь; это немного странно, поскольку в самом начале пьесы Тезей говорит, что до наступления нового месяца (т. е. новолуния) осталось всего четыре дня. Это означает, что старая луна превратилась в полумесяц и появляется на небе в считаные часы перед самым рассветом.

Однако следует помнить, что вся волшебная ночь (которая скоро начнется) пройдет при лунном свете. Это действительно очень важно. Нежного света луны достаточно, чтобы все казалось не таким, как на самом деле. Разве с этим поспоришь? А если так, то вместо новолуния наступит полнолуние — несмотря на то что с точки зрения астрономии это невозможно.

Конечно, благие намерения, заставившие Гермию и Лизандра посвятить Елену в свой план, моментально оборачиваются во зло. Елена, потерявшая голову от любви, тут же рассказывает об этом Деметрию, надеясь заслужить его благодарность (увы, тщетно).

«Вся ли наша компания…»

Во второй сцене пьесы возникает третья ветвь сюжета, связанная не с аристократами, а с простыми ремесленниками. Место действия — комната в хижине плотника.

У этих ремесленников нет ничего общего с афинскими аристократами; более того, по всем признакам (вплоть до говорящих имен) это типичные комические англичане, присутствующие во всех пьесах Шекспира. Какой бы национальности и историческому периоду ни принадлежали главные герои, однако выведенные в пьесах простолюдины всегда оставались сородичами и современниками самого Шекспира.

Старший группы — тот самый плотник, в доме которого происходит встреча, — осматривается по сторонам и торжественно вопрошает:

Вся ли наша компания в сборе?

      Акт I, сцена 2, строка 1(1)

Плотника зовут Питер Куинс (Quince); в его имени, как и во всех остальных, ясно видна связь имени с профессией ремесленника. В сноске издания Signet Classic Shakespeare указано, что согласно современной английской орфографии это слово пишется quines, означает деревянные брусья, используемые в строительстве, и, следовательно, характерно для профессии плотника. [В переводе Т.Л. Щепкиной-Куперник этого ремесленника зовут Пигва. Словарь Даля толкует это загадочное слово как «дерево и плод Cydonia vulgaris, айва, армуд, квит, гутей». В современном английском языке слово quince действительно означает «айва», однако к профессии плотника оно никакого отношения не имеет. Правильнее было бы назвать этот персонаж Брусом, Бруском или Балкой. — Е.К.]

Другими членами компании являются:

Ник Bottom (Bottom), ткач. Среди многочисленных значений слова bottom имеется и значение «моток пряжи, пасмо». [Щепкина-Куперник называет его Основой. — Е.К.];

Френсис Флут (Flute), «починщик раздувальных мехов». Его имя (буквально: «желобок, выемка, каннелюра, рифля») тоже связано с профессией, поскольку у мехов рифленые, волнистые, гофрированные или желобчатые бока. [Щепкина-Куперник выбирает основное значение слова — «флейта» и превращает Желобка или Рифлю в Дудку. — Е.К.];

Том Снаут (Snout — «носик, выпускное отверстие, сопло»), медник (точнее, лудильщик), занимающийся главным образом чайниками, у которых есть носик. [Переводчица вновь выбирает наиболее распространенное значение слова и называет персонаж Рылом, хотя лудильщику больше подошло бы имя Дудка. — Е.К.];

Снаг (Snug — не только «удобный, уютный», но и то же, что snag — «сучок, коряга, шишка, выступ, шплинт»), столяр; люди этой профессии пригоняют куски дерева друг к другу, но далеко не всегда у них получается что-то удобное и уютное. [Щепкина-Куперник превращает Сучка, Корягу, Сплотку или Шплинта в Милягу.]

Последним в списке значится портной Робин Старвлинг (Starveling — «изможденный, умирающий с голоду, заморыш»). Его имя соответствует старой традиции изображать портных слабыми, трусливыми, женоподобными созданиями. Возможно, причина заключалась в том, что портные шили главным образом одежду для женщин, а в Англии времен Шекспира считалось, что настоящий мужчина никогда не выбрал бы себе такую профессию.

«…Пирама и Фисбы»

Шестеро ремесленников собираются, чтобы сыграть спектакль в честь бракосочетания Тезея и Ипполиты. Пигва объявляет название пьесы:

…пьеса наша — «Прежалостная комедия и весьма жестокая кончина Пирама и Фисбы».

Акт I, сцена 2, строки 11—13

Миф о Пираме и Фисбе известен только благодаря «Метаморфозам» Овидия; других источников не имеется.

Юноша Пирам и девушка Фисба (которую Пигва на простонародный английский лад называет Фисби) жили в древнем Вавилоне в соседних домах и любили друг друга, но не могли встречаться, потому что их родители враждовали между собой. Влюбленные общались только через щель в глиняной стене, разделявшей их участки, и однажды договорились встретиться за городом.

Фисба пришла первой, но ее напугал лев, и она убежала, потеряв при этом свое покрывало. Лев, впоследствии раненный топором, рухнул на покрывало и залил его своей кровью. Появившийся Пирам увидел отпечатки лап льва и окровавленное покрывало. Придя к вполне естественному заключению, он покончил с собой. Вернувшаяся Фисба обнаружила труп Пирама и пронзила себя мечом.

Существует странное сходство между этим сюжетом и сюжетом «Ромео и Джульетты» — пьесы, написанной примерно в одно время со «Сном в летнюю ночь». Может быть, пародия на «Пирама и Фисбу» заставила Шекспира подойти к этой теме всерьез? Или трагедия к тому времени уже была написана, после чего автор добродушно пошутил над собственным творением? Едва ли нам когда-нибудь удастся это узнать.

«Отменно сыграть Еркулеса…»

Эти ремесленники относятся к числу самых удивительных персонажей Шекспира: они наивны, но действуют из лучших побуждений. А самый наивный и одновременно самый рьяный из них Основа. Едва успев узнать название пьесы, он напыщенно заявляет:

Превосходная штучка, заверяю вас словом, и превеселая!

      Акт I, сцена 2, строки 14—15

Поскольку трагическая история Пирама и Фисбы была знакома каждому елизаветинцу, получившему начальное образование, и неизменно доводила до слез чувствительных девушек, эта реплика сразу же выдает Основу с головой. Ткач прикидывается всезнайкой, хотя на самом деле не знает ничего; он дурак, считающий себя умником. Однако махровая глупость не мешает ему быть по-своему очаровательным.

Ремесленники распределяют роли в пьесе; Основе достается роль главного героя. Хотя ткач делает вид, что знает пьесу, вскоре выясняется, что он понятия не имеет, кто такой Пирам. Ему говорят, что Пирам — первый любовник, после чего Основа начинает завидовать возможностям, которые ему предоставили бы другие роли. Вот что он говорит:

…главное мое призвание — роли злодеев. Еркулеса я бы на редкость сыграл или вообще такую роль, чтобы землю грызть и все кругом в щепки разносить!

Акт I, сцена 2, строки 29—31

Основа произносит Ercles вместо Hercules. (Коверкание английских слов необразованными людьми составляет значительную часть шекспировского юмора; конечно, этот фокус был рассчитан на то, чтобы вызвать смех у привилегированной публики.)

Геркулес (Геракл) — величайший из легендарных греческих героев. Он был сыном Юпитера (Зевса), родившимся в результате незаконной связи последнего со смертной женщиной. В результате супруга Юпитера Юнона (Гера) люто возненавидела младенца. За преступление, совершенное в очередном приступе безумия, Геркулеса обязали совершить двенадцать подвигов по приказанию его ничтожного родственника Эврисфея, царя Аргоса.

Мифы о двенадцати подвигах (видимо, вдохновленные прохождением Солнца через двенадцать созвездий зодиака), а также о том, что происходило до, после и в перерыве между ними, постоянно обогащались примерами нечеловеческой силы героя; в результате Геркулес стал самым популярным персонажем греческих мифов и не утратил популярности по сей день.

Поскольку основной характеристикой Геркулеса была грубая сила, приправленная безумием, от исполнителя этой роли требовались низкий и зычный бас, умение изображать гнев, изрыгать угрозы и демонстрировать мощь мускулов.

В не столь талантливых пьесах Елизаветинской эпохи актеры чудовищно переигрывали — часто ради того, чтобы угодить простой публике. Конечно, изобразить Геркулеса без переигрывания было трудно; именно поэтому данная роль являлась пределом мечтаний благонамеренного тупицы Основы.

Возможно, в фразе о желании «землю грызть [в оригинале: «разодрать на части кошку». — Е.К.] и все кругом в щепки разносить» содержится намек на Самсона — израильский аналог Геркулеса. Как-то раз молодой Самсон встретился со львом. «И сошел на него Дух Господень, и он растерзал льва как козленка; а в руке у него ничего не было» (Суд., 14: 6). Ясно, что роль Самсона казалась Основе такой же выигрышной, как и роль Геркулеса.

Затем происходит распределение других ролей; каждый раз действие прерывается стремлением Основы сыграть и эту роль. Ткач предлагает сделать это так, что «у каждого сердце радоваться будет», и успокаивается, лишь услышав, что Пирам — красивый молодой человек с изящными манерами и что сыграть эту роль может только он.

Затем все договариваются устроить тайную репетицию пьесы в пригородном лесу, где посторонние не смогут проникнуть в их планы и испортить сюрприз. (Пригородный лес — это и есть роща, в которой должны встретиться Лизандр и Гермия.)

«Лунная сфера…»

Местом действия второго акта является тот самый лес поблизости от Афин. Благородные и простонародные персонажи туда еще не прибыли, но в лесу есть обитатели. Так мы знакомимся с еще одной ветвью сюжета, сугубо фантастической, так как ее герои — феи и эльфы (пришедшие скорее из кельтских легенд, чем из греческой мифологии, но это никого не смущает).

Акт начинается со встречи двух духов. Более шаржированная фигура спрашивает более благообразную (безымянную фею), куда та идет. В ответе Феи есть такие строчки:

Я блуждаю тут и там,
Я лечу луны быстрей.

      Акт II, сцена 1, строки 6—7

Здесь мы сталкиваемся с астрономическими воззрениями древних греков. Греки считали, что Солнце, Луна и другие небесные тела прикреплены к прозрачным сферам (шарам), вставленным друг в друга. В центре всех сфер находится Земля, которая является сердцевиной и средоточием Вселенной. [В переводе Щепкиной-Куперник слово sphere («сфера») отсутствует. — Е.К.]

Вращение сфер было весьма замысловатым, но не мешало астрономам следить за тем, как перемещаются относительно звезд прикрепленные к сферам небесные тела. Внутренние сферы имели меньший диаметр и вращались быстрее, чем внешние. Луна была прикреплена к самой маленькой, ближайшей к Земле сфере; поскольку та вращалась быстрее всех остальных, скорость перемещения Луны относительно звезд была максимальной. Но Фея хвастается, что может летать быстрее самого быстрого небесного тела во всей Вселенной.

Впервые в геоцентрической системе строения Вселенной усомнился польский астроном Николай Коперник (1543). Дискуссия продолжалась много лет и закончилась не в пользу Коперника, но это произошло уже после смерти Шекспира. Строго говоря, Коперник не отрицал существования сфер (он лишь стремился доказать то, что их центром является не Земля, а Солнце). Закат теории небесных сфер начался лишь в 1609 г., когда Кеплер доказал, что планеты движутся по эллиптическим орбитам.

Следует указать, что Шекспир не являлся сторонником Коперника. В науке он был убежденным консерватором и упорно придерживался взглядов древних греков, о чем свидетельствует частое упоминание небесных сфер в других его пьесах.

«Царице фей…»

Фея продолжает перечислять свои обязанности:

Я служу царице фей,
Круг в траве кроплю росой.

      Акт II, сцена 1, строки 8—9

В наши дни если кто-то и представляет себе фей, то в виде крошечных созданий с крыльями бабочек — иными словами, в виде персонажей детских сказок. Идеальным примером является фея Динь-Динь из «Питера Пэна».

Однако это всего лишь современная, сильно смягченная версия; справедливости ради укажем, что феи из «Сна в летнюю ночь» сыграли важную роль в ее возникновении.

До эпохи Возрождения к феям относились более серьезно. И видимо, правильно делали, потому что представления с их участием возникли из туманных воспоминаний о языческих сельских духах: греко-римских фавнах, сатирах и нимфах, тевтонских гномах, эльфах и кобольдах, кельтских колдунах и «маленьком народе». Все они были проявлением таинственных сил природы, обычно капризных и часто враждебных.

Сохранявшиеся в деревне остатки прежних верований превратились в «бабушкины сказки» лишь тогда, когда католическая церковь, признав их языческое происхождение, объявила им войну.

Обычно у фей были царь и царица, хотя в разных регионах их называли по-разному. (Для единообразия мифологии требуется развитая литература, но, поскольку носителями языческих верований были люди необразованные, часто неграмотные и гонимые церковью, рассчитывать на это не приходилось.)

Самое распространенное из известных ныне имен царицы фей — Титания. Именно его и использует Шекспир. Но оно дошло до нас только благодаря этой пьесе. Насколько нам известно, Шекспир был первым, кто назвал так царицу фей.

Об источнике этого имени можно лишь догадываться. Наиболее правдоподобна ссылка на «Метаморфозы» Овидия, которыми Шекспир так часто пользовался. В одном месте Овидий называет Титанией луну, соотнося ее с Фебой (см. в гл. 1: «Сам бог Титан…»); та же причина заставляет его называть солнце Титаном (см. там же).

Таким образом, луна буквально пронизывает эту пьесу, в ее тусклом свете происходят самые фантастические события. Возможно, Шекспир получал удовольствие оттого, что сделал царицу фей ипостасью богини луны.

«Круг в траве» (буквально: «орбиты, шары или глазницы на зелени») — это круги более темной травы, которые иногда встречаются на полянах. Они возникают в результате деятельности грибов, нити и плодовое тело которых разрастаются во всех направлениях и образуют все более широкие круги или части круга. При наличии толики фантазии нетрудно вообразить эти круги воздушными шарами, на которых летают феи (если считать последних миниатюрными созданиями). Иногда эти круги называют «ведьмиными кольцами».

«Оберон страшно злится…»

Узнав, что собеседница принадлежит к свите царицы фей, комический дух говорит:

Мой царь здесь ночью будет веселиться, —
Смотри, чтоб с ним не встретилась царица!

      Акт II, сцена 1, строки 18—20

[Строка «For Oberon is passing fell and wrath» («Оберон страшно злится...») в русском переводе пропущена. — Е.К.]

Имя Оберон Шекспиром не придумано. Это сделали древние тевтоны. Старинные немецкие легенды рассказывают о целом сонмище духов земли. Главным занятием гномов, или карликов (маленьких уродливых созданий, обычно обладавших злобным нравом), является добыча золота и драгоценных камней. (Именно это и делают персонажи «Белоснежки и семи гномов» Уолта Диснея.) Можно предположить, что легенда о карликах возникла, когда ее автор впервые увидел копавшихся в земле старателей, в основном детей или малорослых взрослых; в шахте или копях небольшой рост являлся преимуществом, так как позволял без помех передвигаться по подземным проходам.

Согласно тевтонским легендам, царем гномов был Альберих, хорошо известный нам благодаря оперной тетралогии Рихарда Вагнера «Кольцо нибелунга», которая начинается «Золотом Рейна» и кончается «Гибелью богов». Альберих — тот самый мерзкий карлик, который крадет золото у дев Рейна (они же русалки). Когда это золото крадут у него самого, карлик проклинает всех будущих владельцев клада; это проклятие регулярно сбывается, постепенно приближая конец света.

У французов имя Альберих смягчилось и превратилось в Оберон. Названный так царь (но уже не гномов, а фей) играет важную роль в известном средневековом рыцарском романе «Гюон Бордоский». Рыцарь Гюон убивает сына Карла Великого; в наказание его отправляют совершать опасные подвиги. Он встречает Оберона, сына самых удивительных родителей на свете: Юлия Цезаря из римской истории и Фата-Морганы из кельтской легенды. (Впрочем, что здесь удивительного? Средневековая французская культура представляет собой смесь фольклора галлов (потомков кельтов) с фольклором римских завоевателей, к которым позже присоединился фольклор германцев (франков), представленных Карлом Великим. Таким образом, встреча Гюона Бордоского с Обероном является встречей франка с галло-римлянином. Впрочем, это не имеет значения; в данной книге речь идет о Шекспире.)

«Гюон Бордоский» около 1540 г. был переведен на английский язык писателем и государственным деятелем Джоном Бучером, вторым бароном Бернерсом. Конечно, Шекспир знал о существовании этой книги и позаимствовал своего Оберона именно оттуда.

Теперь и Оберон, и Титания присутствуют на небесах. Немецко-английский астроном Уильям Гершель, открывший в 1781 г. планету Уран, в 1787 г. обнаружил два ее наиболее удаленных спутника (всего на сегодняшний день их насчитывается пять). Отказавшись от существовавшей тогда традиции называть тела Солнечной системы в честь греко-римских богов, Гершель обратился к Шекспиру и нарек спутники Титанией и Обероном. Оберон — самый дальний из них.

«Милый подменыш»

Причина ссоры между царем и царицей становится известна публике сразу же: неуклюжий дух говорит, за что именно Оберон сердится на Титанию.

Он на нее взбешен, разгневан — страх!
Из-за ребенка, что при ней в пажах
(Похищен у индийского султана),
Она балует, рядит мальчугана,
А Оберон-ревнивец хочет взять
Его себе, чтоб с ним в лесах блуждать.

      Акт II, сцена 1, строки 21—24

Согласно одной из страшноватых сказок, эльфы частенько крали из колыбели здорового и красивого ребенка и заменяли его больным и слабым. Матери, обнаруживавшие таких детей, называли их подменышами. Но главный вред этих сказок заключался не в том, что они попусту пугали родителей, а в том, что при рождении некрасивого, больного или отстававшего в развитии ребенка с ним иногда обращались намеренно плохо, чтобы заставить эльфов забрать его обратно.

В данном случае Шекспир допускает ошибку, называя «подменышем» (changeling) нормального украденного ребенка.

[У Щепкиной-Куперник слово «подменыш» вообще отсутствует. — Е.К.]

Данный монолог содержит одно из многочисленных указаний в тексте пьесы на то, что феи и эльфы — очень маленькие существа; дух говорит, что при встрече Оберон и Титания бранятся так злобно, что

…эльфы все со страху — прочь,
Залезут в желудь и дрожат всю ночь!

      Акт II, сцена 1, строки 30—31

Конечно, при постановке пьесы на сцене лучше всего поручать играть эльфов и фей детям; в эпоху Шекспира считалось, что их роста для этого вполне достаточно. Например, в пьесе «Виндзорские насмешницы» дети притворяются феями, причем достаточно успешно: одураченному герою и в голову не приходит, что они для этого слишком велики. В данной пьесе Шекспир мог сознательно довести размеры сказочных существ до абсурда, чтобы подчеркнуть фантастичность происходящего.

Однако судя по тому, как Шекспир описывает Оберона и Титаник), и тот и другая обладают внешностью взрослых людей.

«…Робин Добрый Малый?»

Тут Фея наконец узнает собеседника. Она говорит:

Да ты… не ошибаюсь я, пожалуй:
Повадки, вид… Ты — Робин Добрый Малый?

      Акт II, сцена 1, строки 32—34

Затем она вспоминает озорные проделки Робина Доброго Малого, но добавляет:

Но если кто зовет его дружком, —
Тем помогает, счастье носит в дом.
Ты — Пэк?

      Акт II, сцена 1, строки 40—41

Тут следует напомнить, что Пэк (согласно мифологии скоттов, царь эльфов) сначала считался злым духом и превратился в простого шалуна лишь по прошествии значительного времени. Именно таким его и изображает Шекспир.

Чтобы избежать проделок духа, или хобгоблина [как у Шекспира, но пропущенного Щепкиной-Куперник при переводе. — Е.К.], нужно было польстить ему, назвать «милым Пэком» [в русском переводе — «дружком». — Е.К.] или использовать эвфемизм «Добрый Малый», добавив к нему имя Робин (уменьшительно-ласкательным от которого является имя Хоб).

В германских легендах встречаются озорные духи земли, повадками очень напоминающие шекспировского Пэка. Их зовут кобольдами. Вполне возможно, что английское слово «гоблин» — это искаженное «кобольд». В таком случае слово «хобгоблин» означает просто «Робин-Кобольд». (Проделок Пэка люди побаивались и были уверены, что тому, кто назовет духа хобгоблином, грозят серьезные неприятности.)

Пэк с гордостью подтверждает это и называет себя шутом Оберона, заставляющим мрачного царя эльфов смеяться над тем, как лукавый дух подшучивает над людьми.

«В образе Корина…»

Едва Пэк заканчивает фразу, как с одной стороны входит Оберон, а с другой — Титания, каждый в сопровождении свиты. Оба рассержены и тут же начинают упрекать друг друга в супружеской неверности. Титания говорит:

…но я знаю,
Как ты тайком волшебный край покинул
И в образе Корина на свирели
Играл весь день и пел стихи любви
Филлиде нежной.

      Акт II, сцена 1, строки 64—68

Тоска по прошлому и простой жизни на лоне природы, которая кажется райской, характерна не только для нашего времени. Городские жители эпохи Шекспира (как, впрочем, и всех предыдущих) тоже ненавидели развращающее влияние города и мечтали об Аркадии — никогда не существовавшей в действительности волшебной стране пастухов и пастушек.

В эпоху Шекспира пасторальные пьесы и поэмы пользовались популярностью; одним из распространенных имен пастуха было Корин. Именно так называет Шекспир пастуха в своей пасторальной пьесе «Как вам это понравится?». А что касается имени Филлида (или Филлис), то это традиционное имя пастушки (кстати говоря, очень удачное, поскольку по-гречески означает «древесный лист»).

Далее Титания обвиняет Оберона в том, что он прибыл из Индии на свадьбу Тезея, потому что в прошлом сам был любовником Ипполиты.

Эти обвинения подразумевают, что Оберон и Титания вполне взрослые люди. Точнее, они могут принимать любой образ (Оберон занимался любовью с Филлидой в образе Корина), но трудно представить себе, что крошечному духу, способному уместиться в желуде, может доставить удовольствие физическое общение с грубыми смертными.

«…Эгмею, Ариадну, Антиопу?»

Оберон, разгневанный обвинениями Титании, в свою очередь обвиняет ее в любви к Тезею и в том, что она заставляла Тезея изменять прежним возлюбленным. Оберон говорит:

Не ты ль его в мерцанье звездной ночи
От бедной Перигены увела?
Не для тебя ль безжалостно он бросил
Эгмею, Ариадну, Антиопу?

      Акт II, сцена 1, строки 77—80

С этими женщинами Тезей встретился, когда совершал свои подвиги. Так, Перигения (Перигена) была дочерью разбойника Сина (Синниса), жившего на Коринфском перешейке. Син пригибал к земле верхушки сосен, привязывал к ним ноги беспомощного путешественника, а затем отпускал деревья, разрывавшие несчастного пополам.

Тезей убил Сина, а затем нашел спрятавшуюся в страхе дочь разбойника. Перигения тут же влюбилась в него. Она родила Тезею дочь, но затем он отдал Перигению одному из своих друзей.

Нимфа Эгла [у Щепкиной-Куперник — Эгмея. — Е.К.] и Антиопа также были возлюбленными Тезея. Следует напомнить, что Антиопой звали ту самую царицу амазонок, которую Шекспир переименовал в Ипполиту.

Конечно, самой известной из покинутых возлюбленных Тезея является Ариадна. Ариадна была дочерью критского царя Миноса, который во времена юности Тезея обложил Афины данью и требовал каждый год присылать ему семь юношей и семь девушек. Их приносили в жертву Минотавру, чудовищу с головой быка. (Данный миф является воспоминанием о легендарных временах, предшествовавших 1400 г. до н. э., когда Крит был величайшей морской державой Средиземноморья. Поклонение быку составляло важную часть религии критян.)

Тезей сам вызвался отправиться на Крит в числе семерых юношей, чтобы раз и навсегда покончить с данью.

Минотавр скрывался в центре лабиринта, столь сложного и запутанного, что никто не смог бы найти выход даже в том случае, если бы ему посчастливилось убить чудовище. (Это также воспоминание греков об огромном дворце в столице Крита Кноссе, имевшем столько помещений, что тогдашние неискушенные греки боялись там заблудиться.)

Дочь Миноса Ариадна влюбилась в Тезея и дала ему волшебный клубок. Разматывая клубок, герой сумел добраться до Минотавра. Тезей убил чудовище, а затем вернулся по собственному следу.

Герой, пообещавший в благодарность жениться на Ариадне, уплывая с Крита, взял ее с собой. Они остановились на эгейском острове Наксос, но, когда Ариадна уснула, Тезей и его товарищи подняли паруса и уплыли в Афины без нее. Почему он так сделал, в мифах не говорится. [Азимов ошибается. Есть миф, согласно которому на Наксосе Тезею явился бог вина и виноделия Дионис и заявил, что Ариадна суждена богами ему, а не афинянину. — Е.К.] Мари Рено очаровательно заполнила этот пробел в своем романе «Царь должен умереть» (King Must Die).

«Злая зима…»

Титания, как и положено женщине, отвергает обвинения, утверждая, что фантазии Оберона порождены ревностью. Она с горечью говорит, что их ссора вызвала смешение времен года (это лишний раз свидетельствует, что феи и эльфы являются духами природы):

…весна и лето,
Рождающая осень и зима
Меняются нарядом, и не может
Мир изумленный различить времен!

      Акт II, сцена 1, строки 111—114

Некоторые шекспироведы видят в этих строчках намек на современность. В 1594—1596 гг. в Англии стояла ужасная погода, и, если пьеса действительно написана в 1595 г., это значит, что Шекспир отразил в ней тогдашнее состояние природы.

В завершение спора Оберон говорит, что все изменится, если Титания согласится отдать ему «индийского подменыша». Титания отвечает резким отказом и уходит в сопровождении свиты.

«А звезды, как безумные, срывались со своих сфер…»

Задетый Оберон решает проучить Титанию. Он зовет Пэка и напоминает ему, как они слушали «песнь сирены». Оберон говорит:

А звезды, как безумные, срывались
С своих высот, чтоб слушать песнь…

      Акт II, сцена 1, строки 153—154

Эти строчки отражают романтическую веру в то, что даже неодушевленная природа откликается на прекрасную музыку. Красноречивее всего эта вера выражена в мифе о греческом музыканте Орфее; Шекспир посвящает ему несколько прекрасных строк в пьесе «Генрих VIII».

Греки считали, что у звезд тоже есть сфера. Звезды не перемещаются относительно друг друга (в отличие от планет); они «неподвижны» и, следовательно, принадлежат к одной и той же сфере. Применение множественного числа (spheres) свидетельствует об ошибке Шекспира, считавшего, что каждая звезда обладает собственной сферой.

Мысль о том, что звезда способна покинуть свою сферу, возникает при виде «падающих звезд»; современникам Шекспира не было известно, что это вовсе не звезды, а частицы материи (иногда величиной с булавочную головку), которые, вращаясь вокруг Солнца, сталкиваются с атмосферой Земли и сгорают в ней от трения о воздух.

«В прекрасную весталку…»

Оберон продолжает:

В тот миг я увидал (хоть ты не видел):
Между луной холодной и землею
Летел вооруженный Купидон.
В царящую на Западе весталку
Он целился…

      Акт II, сцена 1, строки 155—158

Но случилось чудо: стрела Купидона не достигла своей цели:

А царственная жрица удалилась
В раздумье девственном, чужда любви.

      Акт II, сцена 1, строки 163—164

Веста — римская богиня домашнего очага. Главной обязанностью шести ее жриц было поддержание священного огня, который не должен был погаснуть. Возможно, данный культ был порожден воспоминанием о том времени, когда умение разводить огонь считалось труднодоступным искусством, а погасший очаг означал, что людям придется какое-то время есть сырую или холодную пищу. (В наши дни так бывает, когда отключают электричество.)

Жрицы должны были сохранять девственность и быть абсолютно целомудренны. Несоблюдение табу каралось пытками и смертью; за 1100 лет существования культа было зафиксировано лишь двадцать случаев нарушения этого строжайшего правила.

Жрицы Весты (весталки) пользовались огромным уважением, имели множество привилегий и на некоторых церемониях даже шли перед императором. Благодаря им в английском языке слово vesta («весталка») стало синонимом слова virgin («девственница»).

Безусловно, фраза Шекспира о «царящей на Западе весталке» — прозрачный намек на Елизавету I. Королеве в то время было шестьдесят два года. Она правила Англией уже тридцать семь лет и никогда не была замужем. Конечно, безбрачие не равнозначно девственности; у Елизаветы было несколько фаворитов (в момент написания пьесы им являлся граф Эссекс), однако это не мешало подданным считать ее девственницей.

В первые годы царствования отказ Елизаветы выйти замуж вызывал у ее советников большую тревогу, ибо лишал престол наследников. Но время шло, Елизавета старела, рассчитывать на появление наследников уже не приходилось, поэтому оставалось только одно: сделать пресловутую девственность королевы предметом гордости. Ее стали официально именовать Королевой-Девственницей (Virgin Queen); когда в 1580-х гг. первые английские колонисты обосновались на землях, которые теперь являются серединой Восточного побережья Соединенных Штатов, в честь Елизаветы эту территорию назвали Вирджинией.

Конечно, изящное сравнение с «прекрасной весталкой», которую не смог победить даже «вооруженный Купидон» и которая осталась «чужда любви», должно было польстить пожилой королеве, всегда гордившейся своей внешностью и требовавшей, чтобы ее считали красавицей даже в те годы, когда от этой красоты не осталось и следа. Безусловно, перемещение Елизаветы во времена правления Тезея был чудовищным анахронизмом, но это никого не волновало.

 

«Шар земной готов я облететь»

Стрела Купидона, миновав прекрасную весталку, попала в цветок, который Оберон описывает так:

На Западе есть маленький цветок;
Из белого он алым стал от раны!
«Любовью в праздности» его зовут.

      Акт II, сцена 1, строки 167—168

В наши дни этот цветок чаще называют анютиными глазками. Оберон приказывает Пэку:

Найди цветок и возвратись скорее,
Чем милю проплывет Левиафан.

      Акт II, сцена 1, строки 173—174

Конечно, глупо было бы понять буквально явную поэтическую гиперболу, однако шутки ради напомним, что левиафан — это кит, который плавает со скоростью 20 миль (32 км) в час. Следовательно, лигу [у Щепкиной-Куперник миля. — Е.К.], составляющую 3 мили, кит проплывает за девять минут.

Пэк отвечает:

Весь шар земной готов я облететь
За полчаса.

      Акт II, сцена 1, строки 175—176

Любопытно, что Пэк перемещается в пространстве быстрее современного космонавта, которому на виток вокруг Земли требуется девяносто минут. Чтобы облететь планету за сорок минут [так в оригинале. — Е.К.], нужно двигаться со скоростью 37 500 миль (60 000 км) в час, что составляет немногим более 16 км/с. При такой скорости Пэку было бы трудно оставаться на поверхности Земли; его просто унесло бы в космос.

Однако Шекспир писал за век до того, как Ньютон открыл закон всемирного тяготения. Кроме того, существа, подобные Пэку, вряд ли подчиняются универсальным законам Вселенной, рассчитанным на простых смертных.

Кстати говоря, при указанной скорости за девять минут, данные Обероном, Пэк мог бы достичь точки, удаленной на 27 000 миль (43 000 км), и вернуться обратно. Этого времени ему с лихвой хватило бы, чтобы слетать из Афин в Англию (поскольку именно там Оберон должен был видеть, как Купидон целился в прекрасную весталку). Несмотря на фантастичность пьесы, Шекспир (конечно, бессознательно) дает Пэку достаточно времени.

Оберон собирается использовать сок растения, за которым послал Пэка, как приворотное зелье. Оно заставит Титанию влюбиться в первое попавшееся лесное страшилище и даст Оберону возможность отомстить ей.

«Ты, бессердечный адамант»

Тут на сцене появляется Деметрий, которому Елена рассказала о побеге влюбленных. Он ищет Лизандра и Гермию, собираясь убить первого и вернуть вторую обратно в Афины. Елена следует за ним, хотя неблагодарный Деметрий пытается ее прогнать. Бедная Елена восклицает:

Ты притянул меня, магнит жестокий,
Хоть не железо тянешь ты, а сердце,
Которое в любви верней, чем сталь.

      Акт II, сцена 1, строки 195—197

Одно из значений слова «адамант» в греческом — «непокорный». Так называли таинственное вещество, столь твердое, что его нельзя было ни разрезать, ни сломать; именно в этом смысле оно было «непокорным». Это таинственное вещество действительно было самым твердым из существующих в природе, а именно алмазом, или диамантом. Английское слово diamond — искаженное «адамант».

В Средние века слово «адамант» ошибочно считали производным от латинского глагола adamare — «притягивать» и поэтому стали называть им магнит. Елена правильно использует это слово в обоих смыслах сразу, поскольку Деметрий притягивает ее как магнит, а его жестокое сердце твердо как алмаз.

«Пусть гонится за Аполлоном Дафна»

Деметрий отчаянно пытается сбежать, и продолжающая преследовать его Елена грустно говорит:

Пусть гонится за Аполлоном Дафна.

      Акт II, сцена 1, строка 231

Дафна — нимфа, дочь бога реки Пенея (эта река протекает по Фессалии, области в Северной Греции). Дафну полюбил Аполлон; когда она отвергла его, Аполлон попытался овладеть ею силой. Дафна бросилась бежать; Аполлон погнался за ней. Когда рука Аполлона схватила ее за плечо, Дафна обратилась с мольбой к богине земли Гее, и та превратила ее в лавр.

Елене кажется, что в ее случае миф перевернулся с ног на голову. Подслушивающий разговор Оберон жалеет ее и решает применить эликсир любви не только к Титании, но и к Деметрию. В этой точке сюжетные нити эльфов и влюбленных переплетаются.

Однако Оберон не принимает в расчет еще одну пару афинян, пробравшихся в волшебную рощу. Появляющиеся на сцене Лизандр и Гермия изнемогают от усталости и ложатся спать. Оберон велит Пэку, вернувшемуся с эликсиром любви, смочить глаза афинскому юноше, находящемуся в роще. Пэк находит спящих Лизандра и Гермию, принимает Лизандра за того юношу, о котором говорил Оберон, и смазывает ему глаза соком.

Прибегает Деметрий, преследуемый отставшей Еленой. Измученная Елена обнаруживает Лизандра и Гермию, боится, что они умерли, и будит Лизандра. Околдованный Лизандр видит Елену и тут же без памяти влюбляется в нее.

Елена, уверенная, что над ней издеваются, убегает. Лизандр бежит за ней, и проснувшаяся Гермия обнаруживает, что осталась одна.

«Терновый куст»

На лесную поляну, где спит Титания (ранее погруженная в сон с помощью волшебной колыбельной), приходят афинские ремесленники, чтобы решить, как ставить «Пирама и Фисбу».

Проблем множество, и недалеким людям справиться с ними трудно. Например, Основа опасается, что Пирам, вытаскивающий меч, чтобы покончить с собой, напугает дам, сидящих в зале. А лев напугает их еще сильнее. Основа предлагает написать пролог, чтобы объяснить, что меч безопасен, а лев не настоящий и так далее.

Затем возникает сложность с лунным светом. Будет ли в ту ночь луна? Пигва сверяется с календарем и говорит:

Да, будет луна.

      Акт III, сцена 1, строка 55

Тут Шекспир допускает ляпсус: поскольку пьесу будут играть на свадьбе Тезея, а сам Тезей сказал, что свадьба состоится в новолуние, это означает, что луны на небе не будет.

Впрочем, наличие или отсутствие луны значения не имеет, потому что Пигва находит выход:

…кто-нибудь должен войти с кустом и с фонарем и объяснить, что он фигурирует, то есть изображает лунный свет.

Акт III, сцена 1, строки 59—61

Человек, высоко держащий фонарь, вполне может сойти за луну. Но при чем тут куст, да еще терновый? [У Щепкиной-Куперник — просто «куст». В примечаниях к русскому переводу это никак не оговаривается. — Е.К.]

Слабые тени на диске луны, видные невооруженным глазом, — это «лунные моря» — относительно плоские круглые равнины, окруженные более светлыми кратерами и «лунными горами». До изобретения телескопов природа этих пятен была непонятна, и крестьяне, наделенные воображением, складывали эти пятна в фигуры; чаще всего на луне видели фигуру человека. Его так и называли — «лунный человек».

Почему-то возникло представление, что этот человек был сослан на луну в наказание; считалось, что его преступление описано в Библии. Преступление было совершено в годы странствия израильтян в пустыне на пути в Землю обетованную. «Когда сыны Израилевы были в пустыне, нашли человека, собиравшего дрова в день субботы. И привели его нашедшие его собирающим дрова к Моисею и Аарону и ко всему обществу» (Числ., 15: 32—33).

Далее черным по белому написано, что нарушителя субботы забили камнями до смерти. Тем не менее возникла другая небиблейская версия о наказании, получившая широкое распространение. По этой версии за нарушение субботнего дня человека сослали на луну вместе с собранными им дровами. Дрова постепенно превратились в терновый куст, к которому часто добавляли собаку (то ли из милосердия — чтобы у человека был компаньон, то ли наоборот — чтобы его сопровождал дьявол, который вечно будет мучить ослушника). Вот почему в заключительном акте «Сна в летнюю ночь», когда маленькую пьесу действительно разыгрывают во дворце Тезея, портного Заморыша, играющего Лунный Свет, сопровождает собака.

«У Ниновской гробницы»

Появляется Пэк; позаботившись (как он думает) о Деметрии, он готов смазать соком глаза Титании. Изумленный эльф становится свидетелем репетиции. Основа (играющий Пирама) произносит свою реплику и уходит, а Дудка (играющий Фисбу) кричит ему вслед:

Клянусь, мы встретимся у Ниновской гробницы…

      Акт III, сцена 1, строка 98

Косноязычный Дудка произносит «Ниновской гробницы» (Ninny’s tomb) вместо «Ниновой гробницы» (Ninus tomb). Согласно греческой легенде, Нин был основателем Ассирийской империи и ее столицы Ниневии, которую, как считалось, назвали в его честь. Так как действие «Пирама и Фисбы» происходит в Вавилоне, который являлся важной частью Ассирийской империи, упоминание гробницы Нина придавало пьесе местный колорит.

Конечно, представления греков об истории Ассирии сильно искажены. Никакой исторической личности по имени Нин не существовало. Однако существовал древний завоеватель Ассирии Тукульти-Нинурта I, правивший примерно во время Троянской войны. Слава о нем могла достичь Малой Азии, а его длинное имя — укоротиться до первой половины второй части, к которой греки добавили обычное для их собственных имен окончание «-с».

«…Осла из меня сделать»

У озорного Пэка появляется возможность усовершенствовать указания Оберона. Он следует за Основой, ушедшим со сцены, и произносит заклинание, после чего на плечах бедняги появляется ослиная голова. Когда не подозревающий о замене Основа возвращается, его испуганные товарищи бросаются бежать. Крики о том, что он превратился в чудовище, сбивают ткача с толку. Наконец он говорит:

Вижу я их плутни! Они хотят осла из меня сделать. Настращать меня! Кабы могли…

Акт III, сцена 1, строки 121—122

Основа, который, фигурально выражаясь, в течение всей пьесы доказывал, что он осел, теперь приобрел ослиную голову в буквальном смысле слова, но не сознает этого так же, как прежде не сознавал собственной глупости.

И все же, несмотря на глупость, он вызывает симпатию даже в таком виде. Титания, глаза которой смазали соком, просыпается и немедленно влюбляется в Основу, несмотря на его уродливо-комичную внешность. Она приставляет к нему свиту из эльфов, приказывает выполнять все его желания, и Основа, принимающий это как должное, самодовольно позволяет обожать и почитать себя.

«От звука выстрела…»

Довольный Пэк спешит отчитаться перед Обероном. Он описывает сцену возвращения Основы с ослиной головой на плечах и то, как остальные ремесленники бросились врассыпную:

Как гуси дикие, едва стрелок
Покажется, как пестрых галок стая
От выстрелов, крикливо улетая,
В безумии взмывает к небесам…

      Акт III, сцена 2, строки 20—22

Либо Пэк способен с потрясающей ясностью предвидеть будущее, либо ружье во времена Тезея — всего лишь забавный анахронизм.

«…У антиподов»

Довольный Оберон расспрашивает также Пэка об афинских влюбленных, и эльф отвечает, что позаботился и о них.

Но тут появляется Деметрий. Он нашел Гермию, которая на чем свет стоит клянет его за убийство Лизандра. Только смерть могла заставить Лизандра покинуть ее спящей. Она не может представить, что жених сбежал от нее по доброй воле:

Скорей могла бы я себе представить,
Что шар земной возможно пробуравить
И, проскочив через него, луна
Смутит сиянье дня у антиподов.

      Акт III, сцена 2, строки 52—55

Древние греки первыми поняли, что Земля имеет форму шара. (Конечно, это были не греки эпохи Тезея. Первый грек, которому пришла в голову эта мысль, появился через семь с половиной веков после Тезея.) Греки считали, что у людей, живущих на обратной стороне земного шара, ноги, так сказать, направлены вверх, в полной противоположности с направлением их собственных ног.

Следовательно, тот, кто живет на другой стороне земного шара, является «антиподом» («с ногами в обратную сторону»). Впоследствии это название стали использовать для обозначения обратной стороны земного шара вообще.

«Из татарского лука…»

Деметрий яростно отрицает обвинение в убийстве Лизандра, но Гермия бранит его еще пуще и уходит. Уставший Деметрий ложится спать. Оберон, заметивший ошибку Пэка, сердится и посылает эльфа за Еленой, чтобы исправить недоразумение. Пэк, стремящийся ублажить своего сердитого царя, говорит:

Я в путь готов! Смотри, как полетел!
Помчусь быстрее всех татарских стрел.

      Акт III, сцена 2, строки 100—101

Европа и в древние, и в Средние века периодически страдала от набегов орд кочевников, приходивших из степей Центральной Азии. Ее поочередно терроризировали киммерийцы, скифы, сарматы, гунны, авары и мадьяры. Кочевники одерживали победы, превосходя своего противника в подвижности. Сидя верхом на быстрых и выносливых лошадях, они стреляли из луков, метко поражая более неповоротливого противника.

Последними и самыми страшными кочевниками оказались монголы (более известные на Западе под именем татар, хотя сравнительно немногочисленные орды татар всего лишь примкнули к монголам по дороге), в первой половине XIII в. завоевавшие Китай и русские княжества. В 1240 г. передовые отряды «татар» вторглись в Центральную Европу и едва не достигли Адриатики, без труда разбив отряды пытавшихся противостоять им неуклюжих рыцарей в латах и оставив после себя выжженную пустыню.

В 1241 г. в Центральной Азии умер предводитель кочевников [Угедей, третий сын и преемник Чингисхана. — Е.К.]. Непобежденные монголы повернули обратно, чтобы решить вопрос о престолонаследии, и в Европу больше не возвращались.

Однако европейцы надолго запомнили страшные 1240—1241 гг. Они называли всадников не татарами, а «тартарами», считая последних не людьми, а демонами, вырвавшимися из Тартара. «Тартарские» луки и стрелы также остались в памяти; Шекспир мог использовать их как метафору скорости (несмотря на то, что они стали известны европейцам через двадцать пять веков после эпохи Тезея).

«…Вершины Тавра снежной…»

Оберон смазывает соком глаза Деметрия, а Пэк, выполняя приказ, приводит Елену. Однако с Еленой приходит Лизандр, продолжающий находиться под действием сока и умоляющий девушку о любви. Елена по-прежнему думает, что Лизандр издевается над ней. Поднятый ими шум будит Деметрия. Юноша просыпается, тоже влюбляется в Елену и обращается к ней с изысканнейшим любовным посланием:

А белизна вершины Тавра снежной
Черна в сравненье с этой ручкой нежной.
О, дай же мне, о, дай поцеловать
Верх белизны и счастия печать!

      Акт III, сцена 2, строки 141—144

Судя по всему, Елена — белокожая блондинка, что в Средние века считалось идеалом красоты. Ее кожа белее снегов Тавра, горного хребта в Юго-Восточной Малой Азии.

Отвоевав у Римской империи ее западные провинции, представители германских племен стали местной знатью, а кельто-римлян превратили в простонародье. Как правило, германцы были более высокими и светловолосыми, чем кельто-римляне. Поэтому даже через много веков белая кожа, светлые волосы, голубые глаза и высокий рост ассоциировались с красотой и аристократизмом; противоположные черты считались простонародными и уродливыми.

«…Эфиопка!»

Бедная Гермия не может понять, что происходит. Она нашла Лизандра, но тот ведет себя более чем странно. Она робко спрашивает жениха, в чем дело, но прежний нежный влюбленный с презрением отворачивается от несчастной девушки и рычит:

Прочь, эфиопка!

      Акт III, сцена 2, строка 257

Слово «эфиоп» в переводе с греческого означает «обожженное лицо» — лицо, потемневшее от долгого пребывания на солнце. Сначала так называли народы, жившие южнее Египта, а позднее — всех темнокожих африканцев.

Та же причина, которая заставила Лизандра воспевать красоту высокой и белокурой Елены, теперь вынуждает его с презрением относиться к маленькой, смуглой и темноволосой Термин.

Поначалу Гермия не понимает, что случилось, но потом приходит к скоропалительному выводу, что Елена украла ее любовь, и гневно кричит:

Так ты наш рост сравнила перед ним
И похвалялась вышиной своей,
Своей фигурой, длинною фигурой…

      Акт III, сцена 2, строки 290—293

Она бросается на соперницу, угрожая выцарапать ей глаза. Елена в испуге отшатывается, и мужчины бросаются к ней на помощь.

Вышедшая из себя Гермия воспринимает каждую реплику Елены как намек на ее плебейски малый рост. Лизандр, обнаруживший ее слабое место, подливает масла в огонь, бросая Гермии:

…прочь, карлица, пигмейка,
Зачатая на спорынье! Прочь, желудь!
Прочь, бусинка!

      Акт III, сцена 2, строки 328—330

Спорынья (точнее, спорыш) — распространенный сорняк; существовало поверье, что если ребенок съест спорыш, то перестанет расти.

Разгневанные Лизандр и Деметрий, ранее соперничавшие из-за Термин, а теперь из-за Елены, уходят драться. Елена, оставшаяся наедине с Гермией, в страхе убегает; Гермия преследует ее.

«Чернее Ахерона»

Раздосадованный Оберон обвиняет Пэка в том, что эльф сделал это нарочно. Пэк оправдывается, но признает, что результат оказался забавным.

Оберон приказывает ему уладить дело:

Скорее, Робин, ночь им затемни
И затяни все звезды небосклона
Туманной мглой чернее Ахерона;
Соперников упрямых сбей с пути,
Чтоб им никак друг друга не найти.

      Акт III, сцена 2, строки 355—359

Ахерон — название одной из пяти рек, которые, если верить классикам, опоясывают подземный мир. По какой-то неясной причине название именно этой реки стало синонимом слова «Аид».

С наступлением темноты Пэку предстоит завести Лизандра и Деметрия в глухомань, усыпить, восстановить прежние привязанности, убедить в том, что все случившееся было сном, и вернуть всех четверых в Афины живыми и невредимыми.

«Предвестник Авроры»

Пэк соглашается, но предупреждает, что нужно поторопиться:

Быстрей летят драконы черной ночи,
Взошла звезда Авроры в небесах…

      Акт III, сцена 2, строки 379—380

Аврора (греки называли ее Эос) — богиня утренней зари, третье дитя титана Гипериона, сестра бога солнца Гелиоса и богини луны Селены.

Ее предвестницей является планета Венера, сияющая, как утренняя звезда, и появляющаяся над горизонтом за час-два до восхода солнца и наступления рассвета. [Aurora's harbinger («Предвестник Авроры») у Щепкиной-Куперник отсутствует. — Е.К.]

Оберон соглашается, и Пэк выполняет задание, сбивая всех четверых с толку, утомляя и снова погружая в сон. Затем он смазывает соком глаза Лизандру с таким расчетом, чтобы после пробуждения четверки все вновь вернулось на свои места. Или, как говорит Пэк:

Всяк сверчок знай свой шесток,
Всякий будь с своею милой,
Всяк ездок — с своей кобылой,
А конец — всему венец.

      Акт III, сцена 2, строки 461—463

«Джек и Джилл» [отсутствующие в русском переводе. — Е.К.] — расхожая английская поговорка, означающая неразлучную парочку: мужчину и его возлюбленную или жену. Джек — весьма подходящее имя для обозначения всякого мужчины, потому что это уменьшительное от имени Яков (Иаков), та или иная форма которого чрезвычайно распространена во всей Западной Европе (в Англии — Джеймс, в Шотландии — Хэмиш, во Франции — Жак, в Испании — Яго или Диего, в Италии — Джакопо).

Джилл — куда более редкое имя; обычно его считают уменьшительным от Джулиана. Возможно, на него пал выбор, потому что для поговорки требовалось односложное женское имя, начинающееся на «Дж» (хотя лично мне кажется, что для этой цели больше подошло бы имя Joan). Впрочем, это не важно; все мы знаем Джека и Джилл по детскому стишку о том, как они ходили на холм за водой.

Улаживается не только это недоразумение. Оберон встречает Титаник); та, очарованная ткачом с ослиной головой, безропотно уступает Оберону мальчика-индийца. Когда царица кладет себе на колени голову уснувшего Основы, Оберону становится жаль ее. Он освобождает Титанию от чар, приказывает Пэку избавить Основу от ослиной головы и тоже отправить в Афины.

Мир между Обероном и Титанией наконец восстановлен.

«С Геркулесом и Кадмом…»

Теперь, когда все трудности параллельных сюжетных линий преодолены, на сцене вновь появляются Тезей и Ипполита. Они следят за ходом охоты, и Ипполита вспоминает:

В лесах на Крите как-то с Геркулесом
И Кадмом затравили мы медведя
Спартанскими собаками.

      Акт IV, сцена 1, строки 115—117

Мы снова возвращаемся в мир классических древнегреческих мифов. Геркулес действительно был современником Тезея; в некоторых мифах они действуют рука об руку.

Согласно легенде, Кадм был финикийским царевичем. Он приплыл в Грецию, разыскивая свою сестру Европу. Европу похитил Зевс, принявший облик быка, и доставил ее на Крит — тот самый, где впоследствии правил Минос и где обитал Минотавр. Точнее, Минос был сыном Европы.

Кадм так и не нашел Европу (поэтому отправлять его на Крит Шекспиру не следовало). Во время странствий по Греции он основал город Фивы. Согласно греческой легенде, именно Кадм обучил древних греков письменности. Факт любопытный: известно, что алфавит действительно изобрели финикийцы, поэтому то, что греков учил финикийский царевич, весьма правдоподобно.

В данном отрывке упоминается и Спарта. Во времена Тезея это был незначительный город в южной Греции. Но вскоре Спарта прославилась благодаря Елене, красота которой явилась причиной Троянской войны. В более поздние века Спарта стала самым воинственным, а потому и почти непобедимым древнегреческим городом-государством.

«Фессалийские быки»

Тезей говорит, что его гончие той же породы, что и упомянутые Ипполитой «спартанские собаки»:

А псы мои спартанской ведь породы:
По челюстям, по масти их узнаешь.
С подгрудками они, как у быков…

      Акт IV, сцена 1, строки 123—125

[Слово «фессалийские» в русском переводе отсутствует. У Шекспира: «...головы у них с вислыми ушами, сбивающими утреннюю росу; они кривоноги и лакают росу, как фессалийские быки». — Е.К.]

Фессалия — плодородный равнинный район в северо-восточной Греции, значительно отличающийся от расположенной южнее каменистой горной местности, в которой находятся самые знаменитые греческие города, включая Афины, Спарту, Фивы и Коринф. Естественно, в этом месте лошади были бы полезны, а стада коров и быков были бы более упитанными. Фессалийский бык должен быть крупнее и лучше быка, выросшего в других областях Греции.

«Обряды майские…»

В лесу охотники (среди которых и отец Гермии Эгей) находят четверых молодых людей, продолжающих спать там, где их оставил Пэк.

Эгей мрачнеет, пытаясь сообразить, что это значит, но Тезей, представленный в пьесе человеком учтивым и добрым, быстро придумывает самое безобидное объяснение. Он говорит:

Обряды майские свершали, верно,
И, зная, что мы явимся сюда,
Остались здесь дождаться торжества.

      Акт IV, сцена 1, строки 135—136

В древности Майский день, Первое мая был праздником, посвященным природе. К этому времени весна полностью вступала в свои права: деревья покрывались пышной листвой, вырастала трава, и было достаточно тепло, чтобы проводить ночи под открытым небом. Это было время шумного веселья и пирушек молодежи и, без сомнения, время, особенно уместное для подражания способности природы к воспроизведению потомства.

Майский шест, вокруг которого танцевали молодые люди, явно представлял собой фаллический символ. Возможно, в реплике, брошенной Гермией в предыдущем акте, подразумевался именно такой подтекст. Обиженная тем, что ее называют коротышкой, она оборачивается к Елене и говорит:

Как, я мала, раскрашенная жердь?

      Акт III, сцена 2, строка 296

Гермия не только с презрением говорит о высоком росте и худобе соперницы (возможно, фигура у Елены такая же плоская, как майский шест), но и намекает на то, что Лизандр и Деметрий пляшут вокруг нее с низменными намерениями.

Кстати говоря, эта фраза Тезея доказывает, что события пьесы происходят задолго до ночи накануне Ивана Купалы, а именно в Вальпургиеву ночь (накануне Первого мая).

«Валентинов день…»

Должно быть, Тезей в курсе того, как празднуют Майский день, поэтому он с легкой насмешкой говорит афинским влюбленным, разбуженным звуками охотничьих рогов:

Друзья, ведь Валентинов день прошел,
А пташки только начали слетаться.

      Акт IV, сцена 1, строки 142—143

[У Шекспира: «Доброе утро, друзья. Валентинов день прошел: если так, то почему эти лесные птички начали спариваться только сейчас?» — Е.К.]

Конечно, Валентинов день прошел; насколько нам известно, его празднуют 14 февраля. Валентинов день — это память о мученической смерти святого Валентина 14 февраля 270 г. (безусловно, в устах Тезея это звучит чудовищным анахронизмом).

Однако символом любви день 14 февраля стал задолго до смерти нашего доброго святого. Согласно народному поверью, в этот день птицы начинали подыскивать себе пару (именно это и имеет в виду Тезей); после чего можно было приступать к языческим обрядам в честь плодородия. Церковь пыталась придать этому ритуалу христианский характер и смягчить его; была придумана легенда о том, что святой Валентин тайно наделял приданым бедных девушек, чтобы они могли выйти замуж. В результате он стал покровителем романтической любви.

Услышав признание Лизандра, что он собирался бежать с Гермией, Эгей приходит в ярость и требует, чтобы юношу казнили, а Гермия вышла замуж за Деметрия. Однако Деметрий тут же признается, что теперь любит Елену. Тезей вежливо выслушивает их и решает, что любящие пары следует поженить: Гермию выдать замуж за Лизандра, а Елену — за Деметрия.

Тут просыпается и Основа, обнаруживает, что голова вновь высунулась к нему, решает, что все случившееся ему приснилось, и возвращается в Афины к оплакивающим его товарищам. Ремесленники радуются его возвращению и продолжают готовиться к спектаклю.

«Битва с кентаврами…»

Наступил день свадьбы Тезея и Ипполиты. Тезей слышал рассказ о событиях, происшедших в роще волшебной ночью, и склонен считать их фантазиями. Он берет список развлечений, предложенных для свадебного пира, и читает первый пункт:

… «Сражение кентавров», —
Афинский евнух пропоет под арфу.
Не стоит: это я читал жене В честь Геркулеса, предка моего.

      Акт V, сцена 7, строки 44—47

Кентавры появляются во многих древнегреческих мифах. Эти чудовища представляют собой существа с человеческой головой и торсом, соединенным с лошадиным телом. Кентавры считались уроженцами Фессалии: возможно, это представление возникло благодаря тому, что там греки впервые увидели всадников. Южные греки, из поколения в поколение обитавшие в горных ущельях и не привыкшие к лошадям, могли видеть всадников на фессалийских равнинах, когда направлялись в военный поход на север, и по возвращении рассказывали сородичам сказки о кентаврах.

Кентавров изображали варварами, склонными к обжорству, пьянству и распутству. Они были главными героями мифа о свадьбе Пиритоя, друга Тезея (в этой пьесе Пиритой не участвует, но является второстепенным персонажем пьесы «Два знатных родича»).

Пиритой, царь фессалийского племени лапифов, пригласил на свадьбу своих родственников и друзей, среди которых был и Тезей. Кроме того, он позвал кентавров. Однако кентавры быстро напились, устроили пьяный дебош и попытались украсть невесту. Началась битва, в ходе которой лапифы с помощью Тезея прогнали кентавров, перебив многих из них.

Однако евнух не мог петь о битве лапифов с кентаврами, поскольку на свадьбу Пиритоя Геркулеса не приглашали, а Тезей говорит о битве, которая прославила имя его родственника. Впрочем, Геркулес участвовал в нескольких сражениях с кентаврами и неизменно побеждал их.

Тезей называет Геркулеса своим родственником как здесь, так и в «Двух знатных родичах». Оба героя являются праправнуками (по материнской линии) знаменитого Тантала.

«Пьяные вакханки…»

Второй пункт списка гласит:

Как пьяные вакханки растерзали
Фракийского певца в своем безумье.

      Акт V, сцена 1, строки 48—49

Фракийским певцом был Орфей, он так превосходно пел и играл на лире, что затихали дикие звери и даже деревья и скалы, покинув свои места, следовали за ним. Он женился на горячо любимой Эвридике; когда жена умерла от укуса змеи, Орфей спустился в подземный мир, чтобы вызволить ее оттуда. Его музыка была так прекрасна, что тронула ледяное сердце самого Аида. Владыка подземного царства согласился отпустить Эвридику с условием, что Орфей ни разу не оглянется на нее, пока не выйдет на поверхность земли.

Они почти дошли; впереди уже виднелся солнечный свет, когда Орфей внезапно испугался, что его обманули. Певец обернулся, и Эвридика навсегда ускользнула от него.

Безутешный Орфей отправился в странствия. Он встретил пьяных вакханок, совершавших дикие ритуалы в честь Диониса, бога вина и виноделия. Видя, что Орфей не обращает на них внимания, вакханки приняли его печальное молчание за презрение. Женщины растерзали певца и бросили его голову в реку. И голова его плыла к морю, продолжая петь.

«Из Фив…»

Свое отношение к пункту второму Тезей выражает лаконично:

Старо: уж это мне играли раз,
Когда из Фив с победой я вернулся.

      Акт V, сцена 1, строки 50—51

В мифах сохранились свидетельства о победоносной войне, которую Тезей вел против Фив. Заметим, что эта война играет важную роль в пьесе «Два знатных родича», поскольку происходит непосредственно перед свадьбой Тезея и Ипполиты.

«Трижды три Музы»

Третьим номером значится:

Плач Муз, скорбящих о судьбе Науки,
Скончавшейся в жестокой нищете.

      Акт V, сцена 1, строки 52—53

Тезей отвергает это развлечение, как «острую сатиру, негодную для свадебных торжеств».

Девять Муз («трижды три Музы») были дочерьми Юпитера (Зевса) и являлись богинями различных областей знаний.

Некоторые шекспироведы пытались выяснить, на смерть какого ученого намекает Шекспир в этом отрывке. Например, выдвигалась гипотеза, что им мог быть итальянский поэт Торквато Тассо, умерший в 1595 г.

Однако вероятнее всего, что Шекспир просто подшучивал над постоянно звучавшими в то время (как, впрочем, и в наше) жалобами на то, что все катится в пропасть, что великие подвиги остались в далеком прошлом и что вкус публики деградирует. Было забавно показать, что эти жалобы раздавались еще в эпоху Тезея.

Но затем Тезей замечает пункт о «Пираме и Фисбе». Хотя распорядитель увеселений высокомерно отвергает пьесу, как жалкую попытку невежественных ремесленников, а Ипполита боится, что бедняги провалятся, благородный Тезей отвечает, что будет смотреть спектакль, так как то, что сделано от чистого сердца и из чувства преданности, не может потерпеть неудачу.

«Как Лимандр…»

Основа и его товарищи разыгрывают пьесу, которая на самом деле оказывается еще более убогой и смешной, чем на репетиции. Они безбожно коверкают классические тексты. Например, Основа (Пирам) говорит:

Я, как Лимандр, не ведаю измены.

      Акт V, сцена 1, строка 197

Дудка (Фисба) отвечает ему:

И я, пока жива, верней Елены.

      Акт V, сцена 1, строка 198

Имени Лимандр нет в греческой мифологии. Если Дудка действительно имеет в виду Елену, то это должна быть знаменитая Елена Троянская, идеал красоты, ставшая причиной Троянской войны. В таком случае Лимандр должен означать бежавшего с ней Александра (он же Парис).

Впрочем, куда более вероятно, что Основа имеет в виду Леандра, героя широко известной романтической легенды о влюбленном юноше, который по ночам переплывал Геллеспонт, чтоб встретиться со своей возлюбленной, но однажды утонул во время бури. В таком случае героиню зовут не Еленой, а Геро.

«Шафал Прокрусу…»

Основа (Пирам) провозглашает:

Шафал Прокрусу так не обожал.

      Акт V, сцена 1, строка 199

Это искаженные имена Кефал и Прокрида. Так звали героев трогательного мифа о любящих супругах. У заядлого охотника Кефала было копье, не знавшее промаха. Он каждое утро уходил на охоту, и наконец Прокрида решила пойти за мужем, чтобы проверить, не встречается ли он с другой женщиной. Кефал, разгорячившись во время охоты, прилег отдохнуть и призвал ветер, чтобы тот охладил его. Прокрида, которой показалось, что он обращается к женщине, вышла из своего убежища. Кефал инстинктивно метнул свое смертоносное копье и убил ее.

«Вы, три сестры…»

Пьеса о Пираме и Фисбе заканчивается сценой ужасной смерти двух героев: сначала Пирам, а потом Фисба кончают с собой. Рыдающая над трупом Пирама Фисба восклицает:

Вы, три сестры, сюда скорей,
С руками молока белей;
Теперь они у вас в крови:
Вы нить шелковую любви
Порвали беспощадно.

      Акт V, сцена 1, строки 338—343

«Три сестры» — это судьбы (мойры, римские парки), управляющие всеми событиями в жизни; с их решениями не могут спорить ни люди, ни боги. То, что их три, вполне естественно: поскольку время делится на прошлое, настоящее и будущее.

Киото, представляющая прошлое, прядет нить жизни; иными словами, она сама создает новую жизнь, заставляя человека родиться. Лахесис, управляющая нитью, представляет настоящее и события, происходящие в данный момент. Ужасная Атропос — это будущее, так как в ее руках ножницы, и она перерезает нить, после чего человек умирает.

Куда более важную роль судьбы играют в трагедии «Макбет».

«Упряжка трехликой Гекаты»

Пьеса в пьесе заканчивается танцем, и вдоволь насмеявшаяся публика отправляется спать.

Остается лишь финал, разыгрываемый эльфами. На сцену выходит Пэк и говорит, что с наступлением ночи эльфы и феи вернутся опять.

Мы ж Гекате вслед летим,
И, как сны во тьме, мы таем;
Но пока везде чудим.

      Акт V, сцена 2, строки 13—15

Геката [в оригинале — tripte Hekate — «трехликая Геката». — Е.К.] была одна из титанид греческой мифологии, но после битвы, в результате которой титанов заменили Юпитер (Зевс) и другие более поздние боги, Геката перешла на сторону Юпитера и сохранила свою власть. Возможно, она стала еще одним воплощением луны.

В поздних мифах появились три богини луны: Феба, Диана (Артемида) и Геката. Иногда всех трех объединяли в «трехликую Гекату» и изображали ее с тремя лицами и шестью руками.

Создатели поздних мифов пытались объяснить разницу в именах тем, что Феба является богиней луны на небесах, Диана — богиней луны на земле, а Геката — богиней луны в подземном мире.

Связь с подземным миром принижала Гекату и делала ее богиней волшебства и магии. Поэтому эльфы, летевшие за «упряжкой трехликой Гекаты», не просто следовали за белыми конями, влекшими колесницу луны (иными словами, по ночам были более активны, чем днем), но и разделяли ее колдовскую власть.

Во времена христианства колдовство и магия преследовались, поэтому Геката опускалась в иерархии богов все ниже, пока не стала кем-то вроде царицы ведьм. Именно так она изображена в «Макбете».

Входят Оберон и Титания с остальными эльфами. Они произносят краткие заключительные монологи и читают заклинания, которые должны принести счастье всем молодоженам, участвующим в пьесе (а также новобрачным, присутствовавшим среди публики, если «Сон в летнюю ночь» действительно был представлен на праздновании бракосочетания). Затем Пэк читает эпилог, и пьеса заканчивается.

В пьесе нет и намека на трагический конец любви Тезея и Ипполиты; я понимаю, что говорить о грустном после веселого нехорошо, но из песни слова не выкинешь.

Амазонки, оскорбленные тем, что Тезей похитил их королеву, напали на него. Они потерпели поражение, но Ипполита, сражавшаяся на стороне мужа против своих бывших подданных, погибла.

Примечания

1. С нумерацией строк не было бы никаких проблем, если бы речь шла только о стихах (как в «Венере и Адонисе» или первой сцене «Сна в летнюю ночь»). Тогда нумерация могла бы быть фиксированной и сплошной. Но когда речь идет о прозе (с которой мы сталкиваемся сейчас впервые), номер строки зависит от выбранного типа шрифта и ширины полей. Количество прозаических строк в разных изданиях разное; в результате меняются номера и стихотворных строк, если те перемежаются прозой в одной и той же сцене. В этой книге я использую нумерацию, принятую в издании The Signet Classic Shakespeare. Если у читателя другое издание, ему придется, образно говоря, частенько заглядывать вправо и влево от указанного номера, но нужная строка окажется неподалеку, так что разыскать ее будет нетрудно.

 

 

Глава 3. «Два знатных родича»

В 1613 г. на закате своей литературной карьеры Шекспир написал две пьесы в соавторстве с Джоном Флетчером.

Флетчер был младше Шекспира на пятнадцать лет и в период между 1606 и 1625 гг. (в 1626 г. он умер) написал самостоятельно и в соавторстве с другими около пятидесяти пьес. Наиболее значительные из них были созданы в соавторстве с Фрэнсисом Бомонтом, так что в истории английской литературы Бомонт и Флетчер практически представляют одно лицо.

Однако сотрудничество Флетчера с Шекспиром почти забыто. Одну из двух пьес, написанных ими в соавторстве («Генрих VIII»), включают в собрания сочинений Шекспира, не упоминая о Флетчере. Напротив, другая пьеса — «Два знатных родича» — в большинстве изданий Шекспира отсутствует.

Но современные шекспироведы не без основания считают, что большую часть этой пьесы написал Шекспир; во всяком случае, в издание Signet Classic Shakespeare она включена. В заголовке пьесы указано: «Уильям Шекспир и Джон Флетчер».

«Автор — Чосер…»

Пьеса начинается с пролога (возможно, написанного Флетчером), в котором указан источник сюжета пьесы. Однажды Шекспир уже поступил так в «Перикле» (см. в гл. 8: «Старый Гоуэр…»), написанном на пять лет раньше.

Невольно закрадывается мысль, что такой подход свидетельствует о неуверенности. Может быть, Шекспир сомневался в ценности своего детища и обратился к авторитету классика, чтобы защититься от критики?

Не поэтому ли Пролог так робко говорит, что надеется на одобрение публики?

… прекрасно, благородно
Ее рожденье: автор был — поэт,
Какого знаменитей в мире нет
От тех краев, где вьется По, как лента,
До берегов серебряного Трента.
Тот автор — Чосер; он нам тему дал.

      Пролог, строки 10—13 (перевод Н.А. Холодковского)

Джеффри Чосер родился около 1340 и умер в 1400 г. Пик его славы пришелся на годы правления Ричарда II (см. пьесу «Ричард II»). Его жена была не только камеристкой второй жены Джона Гонта (дяди Ричарда II и одного из главных героев одноименной пьесы), но и приходилась сестрой третьей жене Гонта.

Чосера считают первым из великих поэтов, писавших на английском языке (в отличие от существовавших прежде англосакского и норманно-французского), и отцом английской литературы. Поэтому причисление его к самым знаменитым поэтам Западной Европы (раскинувшейся между реками По в северной Италии и Трентом в центральной Англии) не является преувеличением.

Шедевром Чосера являются «Кентерберийские рассказы», опубликованные в последнее десятилетие его жизни. Герои этого произведения двадцать девять человек паломников, направляющихся в Кентербери и по дороге развлекающих друг друга рассказами. Согласно первоначальному замыслу каждый должен был поведать остальным две истории. Из пятидесяти восьми рассказов были написаны всего двадцать три, то есть меньше половины. Однако разнообразие содержания, стилей повествования, характеров героев и выбранных тем делает их настоящей энциклопедией нравов и обычаев средневековой Европы.

Один из паломников рыцарь; его рассказом начинается цикл. Сюжет «Рассказа рыцаря», ставшего источником «Двух знатных родичей», заимствован Чосером из поэмы Джованни Боккаччо «Тезеида».

Это история куртуазной любви — искусной игры между мужчиной и женщиной, придуманной южнофранцузскими трубадурами в эпоху Крестовых походов. По правилам этой игры женщина являлась госпожой и богиней одновременно, а мужчина играл роль ее вассала и почитателя. Он был обязан исполнять любой каприз прекрасной дамы и страдать от мук любви, которая не имела ничего общего с реальной жизнью (тем не менее благодаря любовным романам эта традиция дожила до наших дней). Такая любовь не могла закончиться браком; ей по определению полагалось преодолевать непреодолимые препятствия (например, дама была замужем за другим). Куртуазная любовь выглядела пародией на истинные чувства, пародией на героические подвиги, пародией на поэзию, в ней не было ничего подлинного, одна только трескотня.

В начале своей карьеры драматурга Шекспир довольно добродушно высмеял куртуазную любовь в пьесе «Бесплодные усилия любви». (Куда более сильный удар этому обветшалому идеалу нанес великий испанский роман «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», первая часть которого была издана в 1605 г. Высмеяв любовь Дон Кихота к Дульсинее Тобосской, Сервантес покончил с куртуазной любовью раз и навсегда.)

В «Двух знатных родичах» Шекспир и Флетчер призывают относиться к культу Прекрасной Дамы всерьез, но мы, люди XX в., уже не способны откликнуться на подобную просьбу. Впрочем, Шекспир на это и не рассчитывает. Похоже, что написанные им сцены предназначены для маскарада. Он стремится создать «зрелище».

«…Что Робин Гуд…»

Внешний блеск и зрелищность пьесы, вероятно, вызваны желанием придать новую жизнь произведениям Чосера. (Примерно так же поступают в наши дни, переделывая пьесы Шекспира в мюзиклы.) По крайней мере, Флетчер в прологе просит публику не тревожить прах Чосера шиканьем и говорит:

О, кто мне даст защиту, кто прогонит
Пустую эту болтовню писак,
Испортивших мои творения так,
Что Робин Гуд серьезней их стократно!

      Пролог, строки 18—21

Фольклорный герой Робин Гуд стал известен английской публике благодаря множеству баллад, впервые появившихся (по мнению современных литературоведов) при жизни Чосера. Эти баллады были чрезвычайно популярны, однако никто не считал их серьезной поэзией. Современным аналогом этих баллад можно считать очень популярные, но в литературном отношении не имеющие ценности телевизионные вестерны.

«Весны рожденье…»

Считается, что первая сцена пьесы написана Шекспиром. Входит Гименей, древнегреческий бог брака. (Это всего лишь воплощение идеи; ни в одном мифе этот бог не играет главной роли.) Гименея сопровождают нимфы, за которыми следует свадебная процессия — жених, невеста, друг жениха и сестра невесты. На сцене царит веселая, праздничная атмосфера. Пьеса начинается гимном в честь ранних цветов:

Первоцвет, весны рожденье,
Ранний вестник наслажденья…

      Акт I, щека 1, строки 7—8

Слово Ver (устаревшее «весна») происходит от французского vert — «зеленый». В английском языке есть производные от этого слова: verdure («зелень») и verdant («зеленеющий», «незрелый»).

Выясняется, что жених и невеста — те самые Тезей и Ипполита, свадьба которых описана в «Сне в летнюю ночь». (Некоторые литературоведы считают, что именно «Рассказ рыцаря» вдохновил Шекспира на создание «Сна в летнюю ночь». Описанная Чосером свадьба легла в основу сюжета, придуманного Шекспиром. То же происходит и в данном случае.)

В хорошо известном мифе о Тезее и Пиритое последний решает взять в жены саму Прозерпину, царицу подземного царства. Преданный друг Тезей предлагает Пиритою свою помощь, и они вторгаются в Аид. Благодаря волшебству оба оказываются заперты в креслах, из которых не могут подняться. Похоже, их наказали за дерзость, и такому состоянию не видно конца. Однако Геркулес все-таки освобождает героев. (Правда, в некоторых вариантах он освобождает только Тезея, а Пиритой навсегда остается пленником Аида.)

В этой пьесе у Ипполиты есть сестра, хотя в предыдущей пьесе такой роли нет. Это Эмилия, персонаж не древнегреческих мифов, а средневековой литературы. Именно ей предстоит стать главной героиней «Двух знатных родичей», той самой куклой, вокруг которой будет вращаться сюжет, воскрешающий мумию куртуазной любви.

«…Жестокого Креона…»

Однако не успевает начаться свадьба, как на сцене появляются три королевы. Каждая опускается на колени перед одним из участников свадебной процессии и обращается к нему с мольбой. Первая королева (безымянная и у Шекспира, и у Чосера) падает к ногам Тезея и говорит:

Пред вами здесь три скорбных королевы,
Мужья которых пали жертвой злобы
Жестокого Креона, — их тела
Лежат добычей коршунов когтистых
И пищею слетевшихся ворон
В полях нечистых Фив. Тиран свирепый
Не позволяет нам их трупы сжечь
И в урны пепел их собрать…

      Акт I, сцена 1, строки 39—44

С Фивами связан знаменитый миф об Эдипе. Отнесенный в младенчестве в горы и воспитанный в другом государстве, Эдип не знал, что он сын фиванских царя и царицы. По дороге в Фивы он случайно убивает царя и, придя в город, женится на царице, то есть убивает собственного отца и женится на собственной матери (отсюда выражение «эдипов комплекс»). От собственной матери у Эдипа было два сына (Этеокл и Полиник) и две дочери (Йемена и Антигона).

Когда раскрылась правда, Эдип ослепил себя и отправился в добровольное изгнание, а Иокаста, его мать и жена, покончила с собой.

Правителем Фив стал младший брат Иокасты Креон. Своим наследником он назначил Этеокла, старшего сына Эдипа. Младший сын Эдипа Полиник, отправленный в ссылку, уговорил нескольких вождей Аргоса (города, расположенного в ста километрах к юго-западу от Фив) возглавить поход против Фив.

В битве приняли участие пять аргосских вождей. К ним присоединились Полиник и Тидей, случайно убивший брата и после этого бежавший из Аргоса. Тидей был отцом Диомеда, знаменитого греческого воина, прославившегося при осаде Трои и ставшего одним из главных героев пьесы Шекспира «Троил и Крессида».

Хотя миф о походе этих вождей называется «Семеро против Фив», однако в «Двух знатных родичах» их число сокращено до трех.

Семеро вождей были разбиты. Одержавший победу Креон, стремясь отомстить врагам (и особенно племяннику Полинику, который изменил родному городу), приказал оставить мертвых аргивян на поле боя и отдать их на растерзание хищным зверям и птицам.

Более страшного наказания для греков не было. Согласно их представлениям, пока тело умершего не сожгут по тогдашнему обычаю на костре, его душа будет скитаться у границ Аида. Отдав такой приказ, Креон совершил святотатство, поскольку считалось недопустимым поступать так даже с ненавистным врагом.

Этот миф лег в основу «Антигоны», пьесы Софокла, одного из величайших древнегреческих драматургов. Антигона, младшая дочь Эдипа, считает, что должна исполнить обряд и похоронить брата Полиника. Она выполняет свой долг, хотя это грозит ей смертью.

Видимо, три королевы пытались повторить подвиг Антигоны, но потерпели неудачу и теперь вынуждены просить Тезея вторгнуться в Фивы, наказать Креона и дать возможность похоронить павших воинов.

«Король был славный Капаней…»

Тезей не остается глух к мольбе, поскольку давно знаком с Первой королевой. Он говорит:

Твой муж — король был славный Капаней:
В тот день, когда с тобою в брак вступал он,
В такое ж время года, как теперь, —
Пред Марса алтарем его я встретил.

      Акт I, сцена 1, строки 59—61

Смерть Капанея, одного из семерых вождей, выступивших против Фив, была трагической. Он приставил к стене Фив лестницу и начал подниматься по ней, хвастаясь, что теперь даже Юпитер (Зевс) не помешает ему взять город. В ту же минуту Юпитер метнул в него молнию и убил на месте. У Капанея был сын Сфенел, который участвовал в осаде Трои вместе со своим другом Диомедом. Сфенел упоминается в «Илиаде», но в пьесе «Троил и Крессида» отсутствует.

Жену Капанея звали Эвадна; видимо, она и есть Первая королева.

«Шкурой льва Немейского…»

Тезей присутствовал на свадьбе Капанея и Эвадны и восхищался красотой невесты. И не он один. Тезей говорит:

Сам Геркулес, мой родственник, — столь слабый
Пред взорами очей твоих прекрасных, —
Покорно булаву свою сложил
И, шкурой льва Немейского прикрывшись,
Свою вам кротко клятву приносил.

      Акт I, сцена 1, строки 66—69

Это ссылка на первый подвиг Геркулеса. Герою предстояло убить льва, обитавшего в Немейской долине, в 10 милях (16 км) к юго-западу от Коринфа. Немейский лев был огромным чудовищем, шкуру которого не могло пробить никакое оружие. Геркулес пробовал поразить его стрелами, мечами и палицей, но оружие было бессильно. Тогда он схватил зверя за горло и задушил. А потом освежевал его единственным, что могло прорезать шкуру: собственными когтями льва, острыми как бритвы. После этого он всегда носил шкуру льва, используя ее как щит.

«…Беллоны шлемоносной…»

Тезей велит Первой королеве встать и соглашается выполнить ее просьбу:

О, встань, вдова, прошу!
Молись у ног Беллоны шлемоносной
Ты обо мне, о воине своем!

      Акт I, сцена 1, строки 74—76

Беллона — не персонаж греческих мифов. Это римская богиня войны (по-латыни «война» — bellum), считавшаяся то ли женой, то ли сестрой Марса. Неподалеку от Рима находился ее храм; там собирался сенат во время переговоров с иностранными послами или торжественных встреч полководцев, одержавших победу над врагом.

«У берегов Авлиды…»

Вторая королева молит Ипполиту, третья — Эмилию. Сестры сочувствуют им, но Тезей (что вполне естественно) хочет продолжить свадьбу, а уже затем вступить в поход против Креона. Королевы и даже Ипполита с Эмилией просят изменить ход событий и сначала победить Креона.

Тезей неохотно соглашается и приказывает своему полководцу:

Сбирай войска; у берегов Авлиды
Меня ты встретишь с половиной рати,
Достаточной и для труднейших дел.

      Акт I, сцена 1, строки 210—212

[В оригинале: «...у берегов Авлоса». — Е.К.]

Авлос знаменит тем, что там поколением позже собирался греческий флот, чтобы плыть к Трое. Шекспир, не поборов искушения, заставил Тезея собрать свое войско там же.

Авлос расположен на море, в том месте, где материк отделен от огромного острова Эвбея только проливом Еврипид, ширина которого не превышает мили (1,6 км). В этом месте можно было собрать флот, не опасаясь нападения. По прямой от Авлоса до Трои всего-навсего 170 миль (272 км) к северо-востоку.

Но зачем собирать войско в морском порту, собираясь напасть на Фивы, отделенные от Афин лишь сушей и лежащие в 35 милях (56 км) к северо-западу? Предварительный переход в Авлос только усложнял дело. Тем более что Авлос находился в вассальной зависимости от Фив и афинян там наверняка тоже ожидал бой.

«О Паламон, друг милый…»

Действие второй картины происходит в Фивах. Беседуют два фиванских воина. Один из них говорит:

О Паламон, друг милый, мне родной
По сердцу даже больше, чем по крови,
С невинной, неиспорченной душой!
Кузен…

      Акт I, сцена 2, строки 1—2

Этого молодого воина зовут Аркит. Не стоит упоминать, что ни в одном греческом мифе таких героев нет. Эти персонажи созданы авторами средневековых романов. Они идеальные рыцари — смелые, благородные и беззаветно преданные друг другу.

Видимо, они состоят в родстве с Эдипом, потому что, когда Паламон обличает испорченность и упадок нравов в Фивах и винит в этом одного человека, Аркит сразу же догадывается, о ком идет речь:

Дядя наш Креон.

      Акт I, сцена 2, строка 62

Тут приходит известие о вторжении Тезея, и два молодых воина, собиравшиеся бежать из Фив, понимают, что обязаны вступить в борьбу с иноземцами.

«Итак, во имя Аполлона…»

Тезей одерживает победу и выручает тела павших воинов. Теперь королевы могут похоронить их, как того требует обряд.

Победа Тезея над Фивами мельком упоминается в пьесе «Сон в летнюю ночь». О трагическом конце Эвадны в «Двух знатных родичах» не говорится. Когда тело Капанея горело на костре, Эвадна поняла, что не переживет разлуки с мужем. Она бросилась в огонь и сгорела заживо.

Но битва имела еще одно последствие. Паламон и Аркит попали в плен к афинянам. Юные фиванцы храбро сражались, однако не устояли перед численно превосходившим противником и были тяжело ранены. Тезей, на которого подвиги юношей произвели сильное впечатление, просит своих лекарей спасти их. Он говорит:

Итак, во имя Аполлона, ради
Любви моей, — что лучшего есть в нас, —
Пусть это все сослужит службу лучшим
Их качествам!

      Акт I, сцена 4, строки 45—47

Аполлон — бог изящных искусств; видимо, медицина считалась одним из них. (Кроме того, он был богом болезней; именно его стрелы губили жителей города, пораженного чумой.) Асклепий (Эскулап), который в мифах выступает как бог врачевания, был сыном Аполлона.

«Парфянские стрелки…»

Считается, что весь первый акт принадлежит Шекспиру, а большая часть второго, третьего и четвертого актов написана Флетчером.

Паламон и Аркит оправились от ран, но находятся в афинской тюрьме. Их охраняет тюремщик, у которого есть хорошенькая дочка. Оба персонажа безымянны и значатся в списке действующих лиц только как Тюремщик и Дочь тюремщика. Кроме того, есть молодой человек, влюбленный в дочь; в списке он значится как Жених дочери тюремщика.

Два фиванца, приговоренные к пожизненному заключению, оплакивают радости прежней жизни, которые им больше не суждено испытать. К этим радостям относится и охота:

Фиванских верных псов,
Леса родные оглашавших лаем,
Не будем мы, как прежде, громко звать;
Метать не будем острых копий наших
В свирепых вепрей, в ужасе пред нами
Бегущих, как парфянские стрелки,
Не поразим их нашей острой сталью!

      Акт II, сцена 1, строки 107—110

[В оригинале: «...дрожащих, как парфянские колчаны». — Е.К.].

Парфяне — древний народ, проживавший на территории современных Ирана и Ирака и славившийся своими конными лучниками. Римляне воевали с ними несколько веков и иногда терпели поражения. Видимо, дикий вепрь, утыканный стрелами, действительно напоминал парфянский колчан.

Конечно, эта фраза явный анахронизм. Парфяне сложились как нация в 250 г. до н. э., ровно через тысячу лет после эпохи Тезея. Однако, если перенести сцены с участием Паламона и Аркита в Средние века, упоминание о парфянах перестанет быть анахронизмом.

«…В родстве со мною благородном?»

Однако молодых людей не разлучили; постепенно двоюродные братья начинают понимать, что, пока они вместе, жизнь продолжается. Каждый прославляет их дружбу; связывающую их, и создается впечатление, что их совместное заключение — это блаженство и что такую дружбу невозможно разрушить.

Но тут в саду, примыкающем к тюрьме, появляется Эмилия со своей служанкой. Они собирают цветы, и Эмилия рассказывает миф о Нарциссе.

Юноши, только что клявшиеся в вечной дружбе, видят Эмилию в окно (сначала Паламон, потом Аркит) и тут же (по правилам куртуазной любви) так влюбляются в нее, что от других чувств не остается и следа.

Внезапно друзья превращаются в соперников, и Паламон начинает доказывать, что только он имеет право любить Эмилию, потому что первым увидел девушку и пригласил Аркита полюбоваться ею. Однако Аркит считает, что перед любовью все равны, и говорит:

Так почему ж так злобно, так коварно
Ты смотришь, точно ты мне стал чужим
И не в родстве со мною благородном?
Ее один желаешь ты любить!

      Акт II, сцена 1, строки 250—252

[В оригинале: «Тогда почему ты ведешь себя так коварно, словно чужой, а немой знатный родич...» — Е.К.]

Именно из этих строк взято название пьесы. Паламон и Аркит — «два знатных родича».

«Посмотрим игры…»

Ссора прекращается, так как Аркита уводят. Вскоре Паламон узнает, что Аркита по просьбе Пиритоя выпустили из тюрьмы, но навсегда изгнали из Афин.

Паламон боится, что, освободившись, Аркит соберет войско, победит афинян и завоюет Эмилию. В свою очередь, Аркит, возвращающийся в Фивы, боится, что оставшийся в тюрьме Паламон найдет возможность ухаживать за Эмилией и добьется ее любви.

Тут Аркит сталкивается с группой крестьян, собирающихся на праздник. Один из них говорит:

Посмотрим игры, а потом — за дело!

      Акт II, сцена 2строка 36

Здесь, как и в «Сне в летнюю ночь» (еще одной пьесе о свадьбе Тезея и Ипполиты), появляется группа простолюдинов, устраивающих представление в честь Первого мая; похоже, что действие пьесы «Сон в летнюю ночь» также разворачивается в этот период (см. в гл. 2: «Обряды майские…»).

Аркит решает игнорировать приказ об изгнании, присоединиться к поселянам и, прикрывшись маской, участвовать в соревнованиях атлетов, которые проводятся во время праздника Первого мая.

Как и следовало ожидать, он побеждает в состязаниях по борьбе, проходящих на глазах у Тезея и его придворных. Его никто не узнает (у Шекспира маски всегда выполняют свою роль). Аркиту даже удается переговорить с Эмилией и поступить к ней на службу.

«К королю пигмеев…»

Однако Аркиту не везет. Дочь тюремщика, влюбившаяся в Паламона, выпускает его из тюрьмы, но не может освободить юношу от цепей.

Паламон находит Аркита и вызывает его на дуэль, но их прежняя дружба еще жива. Аркит помогает ему спрятаться, приносит еду, вино и напильники, чтобы избавиться от оков. Юноши с умилением вспоминают прежнюю дружбу, но тут всплывает имя Эмилии, и вражда вспыхивает вновь.

Тем временем несчастная дочь тюремщика разыгрывает наедине с собой несколько коротких сценок. Сначала девушка вспоминает свою любовь к Паламону, потом отчаянно ищет юношу, чтобы освободить его от цепей, сокрушается, что не может его найти, боится, что он умер, наконец, лишается рассудка, страстно желая узнать судьбу исчезнувшего Паламона, у нее начинается бред:

Хотела б я
Найти лягушку: мне бы рассказала
Она про все, что нового есть в мире.
Еще хотела б раковину я
Иметь и сделать из нее кораблик;
Как северный иль северо-восточный
Подует ветер, — к королю пигмеев
Я быстро понеслась бы: он отлично
Умеет всем предсказывать судьбу.

      Акт III, сцена 4, строки 12—16

О пигмеях впервые упоминается в «Илиаде» Гомера. Это карлики, которые постоянно воюют с журавлями (следовательно, они так малы, что журавль может их съесть). Слово «пигмей» происходит от греческого слова, означающего длину руки от локтя до костяшек пальцев; так что рост карликов около тридцати сантиметров. Предполагалось, что они живут где-то в Эфиопии (этим греческим словом называли таинственные земли, расположенные к югу от Египта).

Позднее возобладало мнение, что пигмеи — порождение богатой фантазии древних греков, но, как ни странно, в XIX в. в Центральной Африке действительно обнаружили племена карликов (конечно, ростом не в 30, а примерно в 120 сантиметров).

Вполне возможно, что некоторые из них сталкивались с египтянами, совершавшими военные походы на юг, так как Египет во времена расцвета включал в себя отдаленные земли (например, территорию нынешнего Судана). Вероятно, египтяне брали пигмеев в плен; слухи о карликах (конечно, преувеличенные) проникли в греческие мифы.

Дочь тюремщика с грустью поет песню о девушке, разыскивающей любимого, но потом, теряя последние силы, она с трудом произносит:

Теперь хотела б я, как соловей,
На шип своею грудью наколоться:
Без этого засну я мертвым сном.

      Акт III, сцена 4, строки 25—26

В мае соловьи поют всю ночь; существует народное поверье, что соловей прижимается к колючке, чтобы боль не давала ему заснуть и заставляла петь не умолкая.

«…Вепрь пред Мелеагром»

Крестьяне репетируют танец, чтобы доставить удовольствие Тезею и Ипполите, отправившимся на охоту. (Это напоминает пьесу «Пирам и Фисба», показанную для развлечения той же пары в «Сне в летнюю ночь».)

Крестьянами командует педантичный школьный учитель, перегружающий свою речь ненужными указаниями. Например, он велит крестьянам спрятаться в чаще и выскочить оттуда по сигналу, чтобы удивить Тезея:

Сейчас же я бросаю шапку вверх, —
И в этот миг, — заметьте хорошенько! —
Вы выскочить пред герцогом должны,
Как калидонский вепрь пред Мелеагром.

      Акт III, сцена 5, строки 17—19

Согласно греческим мифам, Мелеагр был царем Калидона в Этолии. Его имя упоминается в связи с чудовищным вепрем, посланным Дианой (Артемидой) и опустошавшим тамошние земли. Для охотника на «калидонского вепря» собрали огромный отряд; в него вошли многие герои, в том числе Тезей с Пиритоем.

Во время охоты вепрь выскочил из чащи прямо на Тезея. Тот метнул в чудовище копье, но промахнулся. Афинянин мог погибнуть, но стоявший рядом Мелеагр бросил свое копье более точно, отвлек вепря от его жертвы, а потом убил его.

В данных обстоятельствах упоминание школьного учителя о вепре чрезвычайно неуместно.

«Танец мавританский…»

Когда поселяне занимают свои места, оказывается, что не хватает одной девушки. Поначалу кажется, что представление не состоится, но тут на сцену выходит безумная Дочь тюремщика, и ее немедленно включают в число участников.

Прибывает Тезей со своими спутниками. Поселяне прячутся, и Тезея встречает школьный учитель со словами:

…здесь пред вами стая,
Компания, иль сборище крестьян,
Иль, так сказать, веселый хор крестьянский,
Который хочет танец мавританский Пред господами здесь протанцевать.

      Акт III, сцена 5, строки 105—107

Шуточный танец «моррис» (буквально — «мавританский») обычно исполняли на празднике в честь Первого мая. Считается, что он возник из какого-то магического обряда, потому что в танце принимали участие мужчины в масках животных, а другие танцоры стреляли в них. Возможно, это был ритуальный танец, посвященный удачной охоте или плодородию, потому что в танце наряду с остальными участвовали Король и Королева мая.

И действительно, школьный учитель упоминает обоих, рассказывая о представлении. Он говорит, что выйдет первым, а потом:

За мной «Князь мая» следует с женой…

      Акт III, сцена 5, строка 124

В танце участвуют и другие персонажи; фигура одного из них, по крайней мере, настолько колоритна, что невозможно не понять подлинный смысл праздника, посвященного оплодотворению природы. Это комический простак по имени Бавиан. Он снабжен хвостом, напоминающим о происхождении персонажа от хвостатых сатироподобных духов дикой природы. Школьный учитель, чуть ранее проводивший смотр участников, боялся, что простак нарушит границы пристойности, и говорил:

А где же Павиан?
Мой друг, прошу носить свой хвост прилично,
Чтоб дамы не обиделись.

      Акт III, сцена 5, строки 33—35

[В оригинале: «Бавиан». — Е.К.]

Но ясно, что хвост — не единственный атрибут Бавиана. У него есть и фаллос, причем таких внушительных размеров, что вряд ли удастся скрыть его от взоров стыдливых дам. Тем более что школьный учитель, официально представляя компанию Тезею и его спутникам, сам указывает на то, что в никаких указаниях не нуждается:

За ними «Клоун» плотоядный, «Шут»
И «Павиан» с большим хвостом придут.

      Акт III, сцена 5, строки 130—131

[В оригинале: «Бавиан с большим хвостом и длинным удом...» — Е.К.]

Возможно, желая завуалировать языческий характер праздника Первого мая и смягчить сопротивление церкви, со временем в танце начали участвовать новые популярные герои вроде Робин Гуда и девы Мэриан (игравших роли Короля и Королевы мая), а также другие участники его шайки. В конце концов, Робин Гуд охотился на оленей и столько лет прожил в лесу, что сам стал напоминать лесного духа. Благородный разбойник — вполне подходящая фигура для праздника, а его популярность делала танец «моррис» более пристойным.

Кстати, почему этот танец называется мавританским? Высказывают предположение, что танец завезли из Испании во время правления короля Эдуарда III (его сын, Черный принц, воевал в этой стране). Согласно данной гипотезе, это был военный танец мавров, а от танца мавров до танца «моррис» один шаг. Согласно другому предположению, участники этого маскарадного танца мазали лица и руки черной краской, в результате чего становились похожими на мавров.

Кстати сказать, танец действительно делает пьесу более зрелищной.

«Кастором клянусь я…»

Аркит и Паламон готовы начать дуэль. Они по-дружески помогают друг другу надеть доспехи, но сражаются всерьез, поскольку по правилам куртуазной любви рыцарь приносит в жертву своей страсти все остальные чувства.

Тезей и его спутники натыкаются на них во время охоты. Тезей разгневан, поскольку дуэли запрещены законом. Еще не разглядев сражающихся, он кричит им:

Кастором клянусь я,
Что оба вы умрете!

      Акт III, сцена 6, строка 137

Не совсем обычная клятва, потому что Кастор — член неразлучной пары Кастор и Полидевк (Поллукс у римлян). Эти близнецы — идеал братской любви. Оба рождены Ледой и являются братьями той самой Елены, из-за красоты которой началась Троянская война.

Кроме того, Тезей не может клясться Кастором, потому что Кастор и его брат — современники Тезея — пока еще живы и не успели стать богами.

Как бы там ни было, но свою клятву Тезей нарушает. Пиритой, Ипполита и Эмилия просят его позволить воинам решить спор с помощью оружия. Поскольку Эмилия отказывается сделать выбор, но соглашается выйти замуж за победителя (в полном соответствии с законами куртуазной любви), Тезей дает им отсрочку на месяц. Затем каждый прибудет в сопровождении трех друзей и примет участие в поединке за руку прекрасной дамы.

«Светлою Иридой…»

Безумная Дочь тюремщика возвращается домой. Верный Жених приходит справиться об ее здоровье. Он видел, как потерявшая рассудок девушка бродила по лесам, и решил, что она прекрасна:

…светлою Иридой, к нам с небес
Слетевшею.

      Акт IV, сцена 1, строки 87—88

Ирида означает «радуга»; так зовут богиню, олицетворяющую это явление. Так как радуга похожа на изящный небесный мост, легко представить себе, что это путь с земли на небо. Тем же именем называли вестника, который проделывал этот путь; впоследствии Ирида действительно стала вестницей, приносящей приказы богов смертным и особенно прислуживающей Юноне (Гере).

«Резвый и прекрасный Ганимед…»

Эмилия страдает. Девушка огорчена тем, что либо Паламону, либо Аркиту придется погибнуть из-за нее. Она могла бы предотвратить их смерть, если бы выбрала одного из них, но это невозможно. У нее есть портреты обоих молодых людей. Эмилия рассматривает их и восхищается тем и другим. Об Арките она говорит:

Так резвый и прекрасный Ганимед
Воспламенил любовной страстью Зевса,
И бог похитил юного красавца…

      Акт IV, сцена 2, строки 15—17

[В оригинале игра слов: wanton означает и «резвый», и «распутный». — Е.К.]

Согласно греческим мифам, Ганимед — прекрасный троянский царевич, в которого влюбился Юпитер (Зевс). Юпитер явился мальчику в виде орла, унес его на небо, где он стал виночерпием богов. Это еще один пример распространенной у богов гомосексуальности (как и в случае Аполлона и Гиацинта — см. в гл. 1: «Пурпурный с белизной цветок…»). На сей раз гомосексуалистом является сам Юпитер.

Использование имени Jove вместо Jupiter широко распространено. Первое имя происходит от латинского слова, имеющего значение просто «бог».

«…Пелопса плечо!»

Эмилия говорит про лоб Аркита, что тот

Возвышенный, красивый, величавый,
Как Гера волоокая! Нежнее
Он округлен, чем Пелопса плечо!

      Акт IV, сцена 2, строки 20—21

[В оригинале: «Он округлен, как лоб волоокой Геры, и более нежен и гладок, чем плечо Пелопса». — Е.К.]

Пелопс — тот самый сын Тантала, которого отец убил и подал на обед богам (см. в гл. 1: «Таких и сам Тантал не ведал бед…»). Боги сразу поняли, чем их угощают, и не стали есть. Исключение составила Деметра, которая так горевала по исчезнувшей Прозерпине, что по рассеянности съела кусочек плеча мальчика. Боги воскресили Пелопса и заменили отсутствовавшую часть тела пластиной из слоновой кости. Поэтому в литературе плечо Пелопса стало идеалом гладкости.

Но потом Эмилия смотрит на другой портрет и приходит к выводу, что Паламон тоже прекрасен. Нет, сделать выбор выше ее сил.

«Серебряную монету…»

Тюремщик приводит врача к больной дочери. Бедняжка не может говорить ни о чем и ни о ком, кроме Паламона. Она убеждена, что Паламон мертв и что в загробном мире Дидона забудет Энея (см. в гл. 2: «Крепчайшим луком Купидона…») ради Паламона. Упоминание о Дидоне в этой пьесе — такой же анахронизм, как и в «Сне в летнюю ночь».

Кажется, девушка сама думает о смерти, которая позволит ей соединиться с Паламоном в загробном мире. Конечно, это потребует соблюдения определенных ритуалов:

Вы должны принести серебряную монету на кончике языка, а то вас не перевезут.

Акт IV, сцена 3, строки 19—21

Греки считали, что Харон, паромщик подземного царства, не перевезет душу через реку Стикс, пока ему не заплатят; для этой цели в рот каждому покойнику клали маленькую серебряную монету.

«…Срыванием цветов для Паламона»

Дочери тюремщика кажется, что все наладится, как только она окажется в Елисейских полях:

…мы, девушки, которых жизнь погибла, разбита на куски любовью, все придем туда и будем заниматься только срыванием цветов для Паламона. Я наберу для него букет…

Акт IV, сцена 3, строки 24—26

[В оригинале: «...рвать цветы с Прозерпиной. Тогда я наберу для Паламона букет...» — Е.К.]

Аид похитил Прозерпину, когда она рвала цветы, так что это занятие ей вполне подходит.

Выслушав этот бред, врач решает, что вылечить безумие девушки можно только одним способом — пусть она думает, что Паламон рядом. Поэтому он уговаривает Жениха сыграть роль Паламона и делать все, что от него потребуется. Жених соглашается, и Дочь тюремщика принимает его. Излечилась ли она — неизвестно, но для этой пары пьеса заканчивается счастливо.

«Алкид в сравненье с ним…»

Рыцарский турнир под предводительством Аркита и Паламона вот-вот начнется. В пятом акте Шекспир дает волю перу и жертвует всем в угоду зрелищности. Оба воина должны принести клятву богам. Аркит выбирает Марса (Ареса), бога войны, и получает обещание победы в виде короткого удара грома.

Паламон обращается не к Марсу, а к Венере, богине любви (по законам куртуазности это более правильный выбор), и тоже получает знак в виде музыки и появления голубей.

Эмилия молится девственной Диане (Артемиде) и просит даровать победу тому из рыцарей, кто ее больше любит. В ответ с куста падает роза.

Бой разгорается не на шутку, но проходит за кулисами. Сначала по доносящимся оттуда крикам зрители догадываются, что перевес на стороне Паламона, но в конце концов победу одерживает Аркит; Марс выполняет свое обещание.

Тезей чрезвычайно восхищен обоими. Проигравший Паламон заслуживает его похвалу:

Я очарован
Так сильно им, что, кажется, Алкид
В сравненье с ним — кусок свинца простого.

      Акт V, сцена 3, строки 119—120

Чаще всего у греков было одно имя. Это неминуемо приводило к дублированию, и для определения личности приходилось добавлять к имени либо название родного города, либо имя отца. Про человека могли сказать «Диомед, сын Тидея» или просто «сын Тидея»; это тоже указывало на Диомеда. По-гречески «сын Тидея» — Тидид.

Называть Геркулеса по имени отца было бы затруднительно, так как его отцом был Юпитер, явившийся матери Геркулеса Алкмене в образе ее мужа Амфитриона. Поскольку Амфитрион был классическим рогоносцем, авторы мифов не могли назвать Геркулеса Амфитрионидом. Но выход из положения нашелся: Геркулеса наградили именем в честь деда, отца Амфитриона, которого звали Алкеем. Так он стал Алкидом.

В заключение следует сказать, что битву с помощью Марса выиграл Аркит, однако даму с помощью Венеры получил все же Паламон. Когда ликующий Аркит сел на коня, тот [согласно Чосеру, испуганный фурией, которую по просьбе Венеры вызвал из Аида Сатурн. — Е.К.], сбросил всадника, упал и придавил его. Аркита приносят на сцену, он умирает, успев передать свое право на Эмилию Паламону: Тезей подтверждает, что перед смертью Аркит все же признал, что Паламон первым увидел Эмилию.

Теперь все правила куртуазной любви соблюдены, и можно опустить занавес.

 

 

Глава 4. «Троил и Крессида»

Самым знаменитым событием ранней истории Древней Греции была Троянская война, начавшаяся через поколение после эпохи Тезея, то есть вскоре после 1200 г. до н. э. Об этой войне мы знаем только благодаря истории, рассказанной Гомером — греческим поэтом, предположительно жившим в IX в. до н. э.

Литературные критики уже две тысячи лет спорят, жил ли Гомер на самом деле и является ли автором приписываемых ему поэм один человек, или авторов было несколько, но к теме данной книги это отношения не имеет.

Зато к ней имеет отношение то, что поэмы Гомера (наряду с Библией и пьесами Шекспира) являются самыми знаменитыми и наиболее влиятельными произведениями западной литературы и что в 1601 г. Шекспир написал пьесу на гомеровский сюжет.

Он был не первым и не последним из тех, кто перелагал произведения Гомера.

Считается, что эпическая поэма Гомера «Илиада» была составлена около 850 г. до н. э., и с тех пор ее декламировали или пели многие барды (точнее, рапсоды), передавая в устной традиции из поколения в поколение. Около 500 г. до н. э. она была тщательно записана афинскими учеными и приобрела тот вид, в котором мы знаем ее сейчас.

Гомер рассказывает историю одного-единственного эпизода нескончаемой Троянской войны, которая, согласно сказанию, продолжалась целых десять лет. Этот эпизод относится к десятому, и последнему, году осады и описывает ссору между двумя греческими вождями, разразившуюся в результате этой ссоры катастрофу и примирение, последовавшее после того, как участники понесли трагические потери.

В поэме содержится множество намеков на события, которые произошли до ссоры и после примирения. Популярность поэмы Гомера заставила более поздних греческих поэтов и драматургов описать другие эпизоды Троянской войны, основываясь на указаниях автора и других сказаниях, существовавших в ту эпоху, но не дошедших до нас.

Некоторые древние авторы даже пытались переписать эпизод ссоры; этот обычай сохранялся в Средние века и дожил до нашего времени. Например, в 1925 г. американский писатель Джон Эрскин опубликовал книгу «Частная жизнь Елены Троянской», обогатив язык XX в. новым идиоматическим выражением.

Шекспир тоже приложил руку к Гомеру; увы, написанная им пьеса не относится к числу шедевров автора и, безусловно, проигрывает в сравнении со знаменитым оригиналом.

«…Троя»

Шекспир выбирает практически тот же эпизод, который интересует Гомера; иными словами, он сосредоточивается на последних этапах долгой осады. Но если Гомер описывает перипетии войны, которые в его время знали все греки, а имена героев были на слуху у каждого, то Шекспиру пришлось намного труднее.

Образованные англичане в эпоху Шекспира знали о событиях Троянской войны, но главным образом благодаря переложениям, сделанным в Древнем Риме и в Средние века. Впервые поэму Гомера перевел на английский язык в конце XVI в. Джордж Чепмен (труд которого два века спустя вдохновил Джона Китса на знаменитый сонет). Однако ко времени написания «Троила и Крессиды» из печати вышла только треть этого перевода; Шекспир едва ли ознакомился с описанной Гомером историей по первоисточнику и был вынужден опираться на более поздние (и сильно искаженные) версии сказания о Троянской войне.

Судя по всему, приступая к работе, Шекспир (в отличие от Гомера) чувствовал себя не слишком уверенно, а потому начал пьесу с пролога. Читающий его актер сразу берет быка за рога:

На сцене — Троя.

      Пролог, строка 1 (перевод А. Некора)

Судя по всему, укрепленный город, выдержавший долгую осаду, назывался Илион (по-латыни Илиум); именно поэтому поэма Гомера названа «Илиадой». Область, в которой был расположен Илион, носила имя Троя (или Троада); отсюда возникло второе название города. В английском языке более распространено именно оно.

Со времени разрушения Трои прошло больше трех тысяч лет, однако благодаря Гомеру это название навсегда осталось в нашей памяти.

Оно оставалось живым и в сравнительно недавний период, когда ученые-скептики считали, что Троянская война — всего лишь миф и никакой Трои не существовало. У них были для этого основания, поскольку Гомер наполнил свою поэму богами, богинями, чудовищами и чудесами.

Однако, если чудеса убрать, останется ядро, и это ядро имеет свою ценность.

Немецкий промышленник Генрих Шлиман, веривший в правдивость «Илиады» (если не принимать в расчет богов), разбогател и во второй половине XIX в. отправился в Грецию и Турцию, надеясь раскопать остатки Трои и великих греческих городов того времени. За время раскопок, продолжавшихся с 1860-х гг. до самой его смерти в 1890 г., этот человек добился феноменального успеха, обнаружив Трою и другие города, упомянутые в «Илиаде».

Теперь историкам известно немного больше о раннем периоде греческой истории (который называют микенским). Им удалось выяснить, что Гомер удивительно точно (хотя и с некоторыми анахронизмами) описал тогдашнее общество. Сейчас ученые уверены, что осада Трои действительно была, хотя всего лишь сто лет назад опровергали это с пеной у рта.

«Островов Эллады…»

Пролог описывает тех, кто осаждает Трою:

Островов Эллады
Надменные и пылкие князья
В афинский порт ввели свои суда.

      Пролог, строки 1—3

Согласно сказанию, в экспедиции участвовали все карликовые города-государства, существовавшие тогда в Греции. Теоретически в южной части полуострова существовал верховный правитель, именно он возглавил экспедицию.

Однако власть его не была авторитарной; у вождей отдельных контингентов имелись свои права и привилегии. Греция микенской эпохи весьма напоминала средневековую Европу, где верховная власть была чисто номинальной и король с большим трудом заставлял герцогов и графов повиноваться его приказам. Именно поэтому Шекспир, еще не успевший забыть феодальную раздробленность, называет греческих вождей orgulous, то есть «надменными».

Греческие воины, прибывавшие из разных областей Греции, должны были собраться в одном месте и создать объединенный флот. Если верить сказаниям, таким местом стал Авлос, порт в Беотии, защищенный огромным островом Эвбея.

Однако Шекспир делает местом сбора Афины, что не соответствует первоисточникам.

«Во Фригию…»

Объединенный флот плывет через Эгейское море к Трое.

Оттуда шестьдесят
И девять венценосцев все отплыли
Во Фригию…

      Пролог, строки 5—7

В микенскую эпоху в западной части Малой Азии обитал народ, известный нам под именем фригийцев. Через три с половиной века после Троянской войны, во времена Гомера, фригийцы по-прежнему владели этой территорией, так что Гомер говорит о них как о своих современниках. Власть фригийцев продолжалась до 700 г. до н. э., когда из областей, расположенных к северу от Черного моря, в Малую Азию вторглись кочевые племена киммерийцев и опустошили ее. Однако в течение всей древней эпохи запад Малой Азии продолжали называть Фригией.

Хотя изображенные в «Илиаде» троянцы не отличаются от греков ни языком, ни одеждой, ни обычаями, вполне возможно, что они были фригийцами.

Упомянутые Шекспиром 69 кораблей — чрезвычайно скромное преуменьшение легендарного количества. Во второй песни «Илиады» приводится список греческих кораблей, принимавших участие в осаде Трои, их общее количество доходит до 1186. Кстати, Кристофер Марло в своей пьесе «Доктор Фауст» ближе к истине; при виде тени прекрасной женщины, из-за которой, согласно сказанию, началась война, Фауст восклицает: «Вот то лицо, из-за которого в море вышла тысяча кораблей!»

«Похищенная Елена…»

Конечно, подлинная причина экспедиции была в высшей степени неромантичной. Троя контролировала узкие проливы между Эгейским и Черным морями (Босфор и Дарданеллы) и поэтому контролировала важный торговый путь. Собирая пошлины за провоз товаров, город все более богател и становился лакомой добычей для флибустьеров.

Однако войну делало привлекательной не только богатство Трои; к этому времени на микенцев начали оказывать давление новые племена из северной Греции, не столь цивилизованные дорийцы. Положение микенцев ухудшалось, что и заставило их принять участие в заморской пиратской экспедиции.

Во времена описанной Гомером войны набеги пиратов грозили не только Трое, но всему цивилизованному миру. Например, постоянным грабежам подвергались побережья Египта и Ханаана. Некоторые шайки пиратов осели в Ханаане и стали теми самыми филистимлянами, которые занимают важное место в истории Израиля.

У Гомера причина экспедиции намного более тривиальна, но в то же время намного более романтична. Шекспир излагает ее очень кратко. Он говорит, что греки поклялись:

Разрушить Трою с крепкими стенами,
Где беглая супруга Менелая,
Елена, спит с виновником войны.

      Пролог, строки 8—10

В древние времена пиратские набеги случались то и дело. Корабли подходили к берегу, высаживали десант, который захватывал скот и людей, а затем уплывали. Если среди попавших в плен (их продавали на невольничьих рынках) оказывались представители знатных семейств, пострадавшие часто проводили ответный набег. Непосредственным поводом для Троянской войны мог быть такой набег: либо троянцы были в чем-то виновны, либо грекам было выгодно так считать.

Со временем это похищение обросло подробностями и стало сюжетом замысловатого мифа, который приобрел мировую популярность. Изложим его вкратце.

На некую свадьбу (о которой речь пойдет дальше) пригласили всех богов и богинь за одним-единственным исключением: забыли про Эриду, богиню раздора. Обиженная богиня явилась без зова и подбросила гостям золотое яблоко (яблоко раздора) с надписью «Прекраснейшей».

На него тут же предъявили права три богини: Юнона (она же Гера), жена Юпитера (Зевса); Минерва (Афина), богиня мудрости; и Венера (Афродита), богиня любви и красоты.

В качестве третейского судьи был выбран юный троянский царевич Парис, и каждая из богинь постаралась его подкупить. Юнона посулила ему власть, Минерва — мудрость, а Венера — любовь самой красивой женщины на свете. Он выбрал Венеру (скорее всего, так было бы и безо всякого подкупа).

Но тут возникло осложнение. Самая красивая женщина на свете — Елена — к тому времени была замужем за Менелаем, царем Спарты.

Ведомый Венерой, Парис прибыл в Спарту как гость, был принят Менелаем по-царски, но когда правителя отвлекли государственные дела, Парис воспользовался этой возможностью, чтобы похитить Елену (с ее согласия, потому что юноша был очень красив) и увезти ее в Трою.

Естественно, Менелай страшно разгневался, в результате чего греки отправились завоевывать Трою.

«В Тенедос…»

Греки на кораблях приплывают …в Тенедос;

Там с кораблей, осевших глубоко,
Снимают груз военный; и в полях
Дардании раскинула шатры
Рать бодрых греков, не избитых в схватках…

      Пролог, строки 11—15

Тенедос — маленький остров, расположенный примерно в 4 милях (6,5 км) от побережья Малой Азии близ Трои.

Сама Троя отделена от Эгейского моря Дарданской равниной. Дарданией называли часть троянского побережья (отсюда второе название пролива Геллеспонт — Дарданеллы). Согласно мифу, эту местность назвали в честь Дардана, сына Юпитера. Внуком Дардана был Трос (Tros), от имени которого возникло название Троя.

Приведя греков в Трою, Пролог предупреждает публику, что пьеса начнется не в момент начала войны:

…пропустив
Начало этой распри, мы представим
Лишь то, что пьеса может охватить.

      Пролог, строки 26—28

[В оригинале: «Пропустим оскорбления (которыми по тогдашней традиции начиналась каждая битва) и начало ссоры и начнем с середины». — Е.К.]

«Троил своим, увы, уж не владеет»

Хотя действие пьесы относится к середине войны, но начинается она не с батальных сцен и даже не с разговоров о сражениях, а с довольно скучного диалога о любви.

Гомер к этому отношения не имеет; во всем виноваты средневековые искажения его поэмы. Во времена Шекспира самой популярной версией сказания о Троиле был французский роман XII в., написанный Бенуа де Сент-Мором и называвшийся «Роман о Трое». Однако Сент-Мор тоже опирался не на самого Гомера, а на произведения поздних римских писателей, в свою очередь исказивших сюжет автора.

«Роман о Трое» был написан, когда всю Францию захлестнула мода на «куртуазную любовь». В результате чрезвычайно мужественная история, рассказанная Гомером, превратилась в подобие современного «женского романа». Эта история любви гомеровских персонажей заинтересовала сначала итальянца Боккаччо, потом англичанина Чосера, а вслед за Чосером — Шекспира.

Местом действия первой сцены «Троила и Крессиды» является Троя. На сцену выходит молодой троянский воин. Юноша уныл и мрачен, потому что страдает от любви. Он снимает с себя доспехи и заявляет, что не будет сражаться, ибо

Пусть бьется тот, кто сердцу господин;
Троил своим, увы, уж не владеет.

      Акт I, сцена 1, строки 4—5

Из названия пьесы ясно, что Троил один из двух главных героев, но кто он такой?

Согласно «Илиаде», Троил погибает еще до начала пьесы и упоминается Гомером лишь однажды. В самом конце поэмы престарелый троянский царь, готовясь идти в лагерь греков, чтобы предложить выкуп за тело своего героя сына, отчитывает уцелевших сыновей;

Имел я в Трое обширной
Храбрых сынов, и от них ни единого мне не осталось!
Нет боговидного Местора, нет конеборца Троила,
Нет и тебя, мой Гектор, тебя, между смертными бога!
Так, не смертного мужа, но бога!
Храбрых Арей истребил, а бесстыдники эти остались1.

Вот и все; больше о Троиле не говорится ни слова.

Более поздние поэты и комментаторы заполнили этот пробел и придумали разные истории о Троиле, имевшие только одно общее: он был убит Ахиллом, величайшим из греческих героев.

Поскольку Троил был героем, но у Гомера истории его подвигов нет, средневековые авторы с удовольствием заполнили нишу и приписали троянскому царевичу «куртуазную любовь».

«Я больше не стану вмешиваться…»

Троил беседует с пожилым мужчиной, Пандаром, раздосадованным вздохами юноши. Видимо, Пандар делал все, чтобы роман завершился счастливым концом. Он притворяется, что потерял терпение, и говорит:

Ладно, с меня довольно разговоров об этом; я больше не стану вмешиваться и хлопотать.

Акт I, сцена 1, строки 13—14

Кто этот Пандар? В «Илиаде» действительно есть такой персонаж. Этот искусный лучник упоминается Гомером дважды.

Впервые Пандар появляется в песни четвертой. Объявлено перемирие. Кажется, что война вот-вот закончится; Елена вернется к мужу, и Троя уцелеет. Однако вероломный Пандар стреляет в Менелая и ранит его. Война продолжается.

Второе появление Пандара происходит в песни пятой. Он посылает стрелу в Диомеда, одного из главных греческих героев, и легко ранит его. Чуть позже он сражается врукопашную с разъяренным греком и погибает. Конец Пандару.

Однако шекспировского Пандара объединяет с гомеровским только имя. В «Троиле и Крессиде» это похотливый старик, помешанный на сексе (этакий любитель подглядывать), и бесстыдный сводник; от его имени образован английский глагол pander (сводничать).

Следует признать: Шекспир тут ни при чем. Впервые Пандар (названный Пандаро) изображен сводником в короткой поэме Джованни Боккаччо «Филострато» (1338). В «Филострато» Пандар двоюродный брат девушки, в которую влюблен Троил.

Английский поэт Чосер (см. в гл. 3: «Автор — Чосер…») заимствовал сюжет Боккаччо и в 1385 г. опубликовал намного более длинную поэму «Троил и Хрисеида» (Troilus and Criseyde). У Чосера Пандар превратился из кузена в дядю девушки.

Затем эстафета перешла к Шекспиру. Он воспользовался поэмой Чосера как главным источником и написал пьесу «Троил и Крессида» (Troilus and Cressida).

«Крессиду дивную…»

Пандар нудно уговаривает Троила потерпеть. Тот злобно отвечает, что всякому терпению есть предел, и говорит:

Когда я на пиру Приама вспоминаю
Крессиду дивную… Да что я — вспоминаю!
Могу ли хоть на миг забыть о ней?

      Акт I, сцена 1, строки 31—32

Приам — царь Трои, престарелый патриарх. Во всех источниках говорится, что у него было пятьдесят сыновей и двенадцать дочерей от разных жен; Троил — один из его сыновей. Когда греческая экспедиция прибыла под стены Трои, Приам был слишком стар, чтобы принимать участие в военных действиях, но продолжал оставаться полноправным царем.

А кто такая «прекрасная Крессида»? В пьесе она приходится Пандару племянницей. Именно в нее влюблен Троил, но откуда взялся этот персонаж? В «Илиаде» о ней нет ни слова.

Однако намек на существование Крессиды можно обнаружить уже в первой песни «Илиады», где Гомер излагает причину ссоры между Агамемноном, командующим греческой армией, и ее величайшим воином Ахиллом.

Похоже, греки предприняли набег, захватили пленных и поделили добычу. Агамемнону досталась девушка по имени Хрисеида (Chryseis), а Ахиллу — другая девушка, которую звали Брисеида (Briseis). (Сходство имен часто сбивает с толку и вызывает путаницу.)

Выясняется, что Хрисеида — дочь Хриса, жреца Аполлона. Жрец приходит в лагерь, чтобы выкупить дочь, но, когда Агамемнон грубо отказывает ему, Аполлон (отвечая на мольбу своего жреца) насылает на греков мор. В результате Аполлон заставляет Агамемнона вернуть Хрисеиду, но тот капризно заявляет, что в таком случае возьмет себе Брисеиду.

Вспыхивает ссора, и разгневанный Ахилл объявляет, что он удаляется в свой шатер. Он со своими воинами больше не будет сражаться на стороне такого ничтожного вождя. (Конечно, наши симпатии сразу оказываются на стороне обиженного Ахилла.)

На самом деле это вопрос престижа. Агамемнон считает, что, как командующий, имеет право на всю добычу. Ахилл утверждает, что командующий обязан соблюдать справедливость. Так что девушки — это всего лишь символ конфликта между центральной властью и правами человека. Гомер ни слова не говорит о том, что Агамемнона с Хрисеидой и Ахилла с Брисеидой связывают какие-то чувства.

Однако позднейшие писатели, более романтичные, но не столь гениальные, не могут противиться искушению и приписывают Ахиллу любовь к Брисеиде.

В средневековом «Романе о Трое» Бенуа де Сент-Мора возникает новое обстоятельство, усложняющее любовную историю и делающее ее интереснее. Троянский царевич Троил тоже влюблен в Брисеиду; в результате за нее сражаются сразу трое мужчин.

Бенуа искажает имя девушки, отчего Briseis становится Briseide. Поскольку почти невозможно избежать путаницы Briseis с Chryseis, Briseide быстро становится Criseide. В результате у Чосера идет речь о Троиле и Criseyde, а Шекспир вносит еще одно незначительное изменение и пишет уже о Троиле и Cressida.

«Гектор иль отец…»

Бедный Троил подтверждает, что отчаянно влюблен, и жалуется на необходимость скрывать свою сердечную рану:

Я, чтоб не понял Гектор иль отец,
Боль хороню под складкою улыбки…

      Акт I, сцена 1, строка 38

Гектор — старший сын Приама, он заменил отца на поле боя и возглавлял троянскую армию. Он — самый лучший и самый великий троянский воин, уступающий силой только Ахиллу. Это один из привлекательнейших персонажей «Илиады», воплощение патриотизма.

В средневековых вариантах сказания его подвиги воспевали еще более красноречиво, поскольку троянцы считались предками римлян, а в Средние века у Рима всегда была «хорошая пресса». Того же можно было ожидать и от Шекспира. Автор оправдывает ожидания и изображает Гектора еще более храбрым и добронравным, чем Ахилл.

Почему Троил не хочет, чтобы о его любви знали Приам или Гектор, в пьесе не объяснено. Легко предположить, что во время войны думать о любви не годится и что отец или старший брат могут сказать Троилу: «Перестань валять дурака, когда враг стоит у стен города». Однако дело не в этом: законы «куртуазной любви» требуют, чтобы герой преодолевал самые немыслимые препятствия — крепостные стены и преграды закона, неодобрение родителей, немилость короля и так далее. Следовательно, и Троилу тоже должно быть нелегко.

«Темнее, чем у Елены…»

В данный момент Пандару нужно еще сильнее разжечь любовь Троила, что он и делает, отпуская завуалированный комплимент красоте Крессиды:

Не будь ее волосы чуть-чуть темнее, чем у Елены, этих двух женщин нельзя бы и отличить одну от другой.

Акт I, сцена 1, строки 43—44

У Шекспира фраза остается незаконченной; сравнивать Крессиду с Еленой просто смешно.

После поэмы о Троянской войне Елена была признана идеалом красоты, соперниц у нее не могло быть по определению. Однако следует обратить внимание на намек, что более темные волосы являются недостатком (см. в гл. 14: «Черны темница, ад и мгла…»).

«Ум Кассандры…»

Пандар продолжает петь дифирамбы Крессиде. Напыщенно сравнив физическую красоту девушки с красотой Елены, он ищет способ воздать должное ее уму и говорит:

…хорошо, если бы другие слышали ее вчера, как я. Признаю, конечно, ум твоей сестры Кассандры, но…

Акт I, сцена 1, строки 47—49

Кассандра одна из дочерей Приама; ее судьба сложилась трагически. Девушку полюбил Аполлон; она пообещала ответить ему взаимностью, если получит от него дар предсказывать будущее. Аполлон выполнил просьбу, но Кассандра отвергла его. Лишить ее божественного дара было невозможно, однако Аполлон нашел способ отомстить: пророчества Кассандры всегда сбывались, но никто им не верил. Иными словами, люди считали ее безумной.

Возможно, еще одно напыщенное сравнение девушки с «умной Кассандрой» было рассчитано на то, чтобы вызвать смех у просвещенной части публики.

«…Не ушла с отцом»

Троил продолжает оплакивать свою судьбу, не обращая внимания на увещевания Пандара. Обиженный Пандар умывает руки. Он клянется, что больше не будет помогать Троилу, и говорит:

Глупа она, что не ушла с отцом. Вот я скажу это ей, как только увижу.

Акт I, сцена 1, строки 83—85

Отец Крессиды — Калхас, жрец Аполлона. Если имя Крессида является производным от упоминаемой в «Илиаде» Хрисеиды, то имя ее отца — жреца Аполлона — должно быть производным от имени Хрис. При чем тут Калхас?

При том, что Калхас тоже персонаж «Илиады». Он — искусный пророк и прорицатель греков, умеющий разгадывать знамения. В частности, именно Калхас объясняет, что мор наслан на греков из-за отказа Агамемнона вернуть Хрисеиду отцу. Таким образом, и Хрис, и Калхас требуют, чтобы Агамемнон вернул девушку отцу.

В «Илиаде» нет и намека на то, что Калхас не является греком, поэтому спутать его с Хрисом невозможно. Однако в более поздних произведениях эта путаница происходит. Троянского жреца Аполлона Хриса и греческого прорицателя Калхаса объединяют; в результате возникает легенда о том, что троянский жрец Аполлона Калхас, благодаря своему пророческому дару предвидевший падение Трои, переходит на сторону греков.

Однако история об утраченной дочери все же остается. Поскольку Калхас/Хрис по своей воле перешел в лагерь врага и остался там, ему уже нет смысла предлагать грекам выкуп за девушку. Теперь он должен вызволять дочь (оставшуюся в городе после его побега) из лагеря троянцев. Этой дочерью и является Крессида/Хрисеида, в которую влюблен Троил.

«Любивший Дафну…»

Троил тут же приходит в себя и начинает уговаривать Пандара; в конце концов, тот — единственная ниточка, связывающая его с Крессидой. Но Пандар не поддается на уговоры и быстро уходит. Оставшись один, Троил продолжает восхвалять Крессиду и обращается за помощью к Аполлону (богу поэзии):

Открой мне, Феб, ты, бог, любивший Дафну,
Кто мы: я сам, Крессида и Пандар?

      Акт I, сцена 1, строки 102—103

Интересно, что Аполлон — воплощение мужской красоты — часто бывает несчастлив в любви. Например, его отвергла Кассандра. Но более знаменита неудачная любовь Аполлона к Дафне (см. в гл. 2: «Пусть гонится за Аполлоном Дафна»).

«Какие новости, Эней…»

Монолог Троила заканчивается в тот момент, когда на сцене появляется другой троянский воин в полных боевых доспехах. Он идет сражаться и удивляется тому, что Троил остается в городе. Троил спрашивает:

Скажи, Эней, что нового в бою?

      Акт I, сцена 1, строка 112

Согласно легенде, Эней — сын ни более ни менее как самой Венеры, хотя его отец, Анхиз, простой смертный. Вообще-то Эней не троянец, а дарданец, то есть житель соседней с Троей области. Сначала он пытается соблюдать нейтралитет, но потом подвиги Ахилла заставляют Энея присоединиться к Приаму и его сыновьям.

Ничего этого в «Илиаде» нет. У Гомера Эней — пылкий защитник Трои, второй после Гектора. Он любимец богов; Венера и Аполлон спасают Энея от верной гибели в поединке с Диомедом, а когда ему угрожает смерть от руки Ахилла, в сражение вмешивается Нептун.

Гомер прямо указал, что Энею не суждено погибнуть во время разрушения Трои. Это позволило Вергилию сочинить «Энеиду», в которой описаны странствия Энея после падения Трои.

Поскольку Эней считался предком римлян, западные поэты относились к нему осторожно. Англичанам же приходилось быть осторожными вдвойне, поскольку они всегда считали римлян образцом для подражания.

Некоторые английские летописцы составили свои версии легендарного прошлого, в соответствии с которыми ранние бритты являлись выходцами из Трои. Согласно этим летописям, у Энея был праправнук Брут, который случайно убил собственного отца, после чего бежал из Италии и высадился на дальних островах, которые в его честь назвали Британскими.

Конечно, все это пустые домыслы, основанные на сходстве слов «Брут» и «бритт». Тем не менее данная история вызывала у англичан интерес к сказанию о Трое и большую симпатию к ней. Как легко догадаться, они превратили Энея в идеального героя. В «Троиле и Крессиде» он изображен веселым и смелым — одним словом, настоящим средневековым рыцарем.

«Рог Менелая»

Эней рассказывает Троилу, что Парис ранен в поединке с Мене-лаем. (Эта дуэль описана в третьей песни «Илиады»; именно после этого поединка, в котором победу одержал Менелай, заключается перемирие, сорванное благодаря стреле Пандара — см. в гл. 4: «Я больше не стану вмешиваться…»)

Троил только пожимает плечами:

Э, наверно,
Отделался царапиной пустой:
Супруг боднул рогатой головой.

      Акт I, сцена 1, строки 115—116

В шекспировской Англии считали, что у обманутого мужа вырастают рога — конечно, невидимые. Скорее всего, эта поговорка вышла благодаря ассоциации с оленями-самцами, ведущими полигамный образ жизни и сражающимися друг с другом за обладание гаремом из самок. Видимо, обманутый муж уподоблялся проигравшему самцу; отсюда и возникли рога.

Во времена Шекспира муж, обманутый женой, неизбежно вызывал насмешливое презрение. Возможно, такое отношение к бедолагам возникло из правил «куртуазной любви» (см. гл. 3: «Автор — Чосер…»), согласно которым идеальный рыцарь был обязан любить чужую жену. В таких романах муж играл роль злодея (взять хотя бы знаменитый роман о Тристане и Изольде), поэтому публика неизменно веселилась, когда у него на лбу появлялись рога.

Вследствие этого обманутый муж был непременным персонажем любой комедии, а всякое упоминание о рогах, рогатых животных и даже о лбах давало повод для бурного веселья; Шекспир пользовался этим приемом с неизменным успехом.

Именно поэтому Троил издевается над бедным обманутым Менелаем. Для современного зрителя (который, в отличие от зрителя эпохи Елизаветы, не видит в супружеской измене ничего смешного, но и не считает ее смертным грехом) шутка Троила звучит плоско.

«Царица Гекуба…»

На сцене появляются Крессида и ее слуга Александр. Крессида спрашивает, что за женщины быстро прошли мимо них. Александр отвечает:

Царица и Елена.

      Акт I, сцена 2, строка 1b

[В оригинале: «Царица Гекуба и Елена». — Е.К.]

Царица Гекуба была второй женой Приама. Она родила девятнадцать из его шестидесяти двух детей, включая уже упомянутых Гектора, Париса, Троила и Кассандру. Перенесенные Гекубой страдания делали ее любимым персонажем трагедий, посвященных Троянской войне. Даже в «Гамлете» Шекспир опосредованно отражает этот факт. Однако в «Троиле и Крессиде» она больше не появляется.

«Накричал на Андромаху…»

Видимо, две женщины торопились на городскую стену, чтобы наблюдать за битвой; у них плохие предчувствия. Судя по словам слуги, даже Гектор не находит себе места:

Гектор,
Хоть терпелив он так же, как и храбр,
Был гневен: накричал на Андромаху,
Прибил оруженосца…

      Акт I, сцена 2, строки 4—6

Андромаха — жена Гектора. В конце песни шестой «Илиады» описано, как она с сыном Скамандрием провожает Гектора на битву. У Гомера это наиболее трогательная сцена супружеской любви. Андромаха умоляет Гектора остаться в городе, потому что все ее родственники уже мертвы. «Гектор, ты все мне теперь, — говорит она, — и отец, и любезная матерь, ты и брат мой единственный, ты и супруг мой прекрасный!»

Но Гектор не может остаться. Он простирает руки, прощаясь с сыном и молясь за него богам, он надеется, что в один прекрасный день тот превзойдет подвигами отца. Увы, этого не случилось, потому что сын Гектора был убит при взятии Трои.

«Вождь у греков, троянец родом…»

Если уж Гектор накричал на Андромаху — значит, произошло что-то необыкновенное. Крессида спрашивает, что случилось, и получает ответ:

Есть вождь у греков,
Троянец родом, Гектору племянник:
Зовут его Аякс.

      Акт I, сцена 2, строки 12—14

Аякс играет очень важную роль в «Илиаде». В поэме два персонажа с таким именем [Аякс Теламонид и Аякс Оилеид. — Е.К.]. Поскольку тот, кто появляется в пьесе, крупнее, его называют Аякс Могучий. В «Троиле и Крессиде» участвует только он, поэтому уточнения не требуются. В «Илиаде» Аякс сильнейший из греков, он уступает только Ахиллу, но ум Аякса не равен его силе. Он — единственный из героев, кому не приходят на помощь боги и богини, и единственный, кто ни разу не ранен. Аякс — олицетворение успеха, достигнутого собственными силами, без божественного вдохновения.

В «Илиаде» нет ни слова о том, что в его жилах течет троянская кровь или что он приходится Гектору племянником. Возможно, его путают со сводным братом Тевкром (см. гл. 4: «Вместо старой тетки…»).

«Больной подагрой Бриарей…»

Александр продолжает характеризовать Аякса, превращая его в пародию на героя, описанного Гомером; по его мнению, это не человек, а тупая гора мышц. Он говорит:

Он — как больной подагрой Бриарей: столько рук — и ничего ими не сделаешь; или как ослепший Аргус: весь покрыт глазами — и ничего не видит.

Акт I, сцена 2, строки 29—30

Бриарей — рожденное Геей (богиней Земли) чудовище с пятьюдесятью головами и сотней рук. Миф, в котором он играет главную роль, — это миф о восстании богов против Юпитера (Зевса). Другим богам, возглавляемым Нептуном и Аполлоном, удается связать Юпитера, но ему помогает морская нимфа, которая приводит на выручку Бриарея. Чудовище освобождает Юпитера и вместе с ним подавляет бунт.

Что касается Аргуса, то это чудовище с сотней глаз, посланное Юноной (Герой) стеречь нимфу Ио. Ио была одной из многочисленных возлюбленных Юпитера. Юпитер превратил Ио в телку, чтобы спрятать ее от Юноны, но это не помогло. Бдительный Аргус (глаза которого никогда не закрывались одновременно; минимум пятьдесят бодрствовали) мешал Юпитеру снова превратить Ио в женщину.

Тогда Юпитер призвал на помощь Меркурия (Гермеса). Меркурий усыпил Аргуса колыбельной, а затем отрубил ему голову. Юнона украсила глазами Аргуса хвост своей любимой птицы — павлина.

Иными словами, Александр хочет сказать, что у Аякса есть все необходимое воину, но не хватает ума воспользоваться своими преимуществами.

Видимо, в тот момент Гектор боялся проиграть поединок тупице; ему это было бы очень обидно.

«Это Антенор…»

На сцене появляется Пандар и с места в карьер начинает петь дифирамбы Троилу, надеясь возбудить любопытство Крессиды. Крессида, прекрасно понимающая его замысел, немилосердно издевается над Пандаром, выворачивая его слова наизнанку.

День близится к закату, мужчины возвращаются с поля боя, и Пандар решает, что пора предоставить слово самому Троилу. Он приводит Крессиду туда, откуда видно возвращающихся воинов, и перечисляет всех проходящих мимо.

Первым появляется Эней и, конечно, получает восторженную похвалу (иначе просто не может быть). За ним идет следующий. Пандар говорит:

Это Антенор: остер на язык, скажу тебе, но тоже славный человек; один из умнейших людей в Трое.

Акт I, сцена 2, строки 197—199

[В оригинале: «...один из знаменитых троянских судей». — Е.К.] В «Илиаде» Антенор — один из старейшин Трои. Он — советник Приама и действительно справедливый судья, но слишком стар, чтобы воевать. В данном случае Шекспир путает Антенора с его сыном Агенором, описанным в «Илиаде» как отважный воин.

«Это Гелен»

Старания Пандара становятся все более забавными. Проходят Гектор и Парис; он хвалит их с усиленным энтузиазмом, но продолжает искать взглядом Троила, которого все нет и нет.

Когда Крессида просит назвать имя следующего воина, Пандар рассеянно отвечает:

Это Гелен. Удивительно, где же Троил? Я начинаю думать, что он не вышел сегодня. А это Гелен.

Акт I, сцена 2, строки 227—229

Гелен — еще один сын Приама и Гекубы; по некоторым источникам, брат-близнец Кассандры. Он тоже награжден даром прорицания и является жрецом. Гелен — единственный из детей Приама, переживший падение Трои; согласно некоторым более поздним мифам, он женился на вдове Гектора Андромахе, после чего они совместно правили Эпиром, областью на северо-западе Греции.

«Это Деифоб»

Крессида продолжает дразнить Пандара. Ей прекрасно известны все воины, о которых говорит Пандар. Она замечает Троила первой и с насмешливым презрением спрашивает:

А какой это бедняга тащится там?

      Акт I, сцена 2, строка 234

Сбитый с толку Пандар не узнает Троила и отвечает:

Где? Там? Деифоб.

      Акт I, сцена 2, строка 235

И только тут он понимает, что это Троил.

Деифоб — еще один сын Приама и Гекубы. После гибели Париса он женится на Елене. В результате после взятия Трои Менелай убивает Деифоба и зверски расчленяет его тело.

Пандар так болезненно переживает свой конфуз, что смущает Крессиду; однако девушка не прекращает дразнить его.

Только после ухода Пандара из монолога Крессиды выясняется, что она любит Троила, но не сдается, так как считает, что женщинами дорожат до тех пор, пока не завоюют их.

«После Семилетней осады…»

Местом действия третьей сцены впервые становится лагерь греков.

В армии царит уныние, и командующий ею Агамемнон пытается пробудить в бойцах воинский дух. Их беды продолжаются давно, так что ничего особенного не происходит.

И уж не ново видеть нам, вожди,
Что от успеха очень далеки мы;
Семь лет прошло, а Троя все стоит…

      Акт I, сцена 3, строки 10—12

Если это действительно последний год войны, то прошло уже не семь лет, а девять; впрочем, ошибка незначительна и никакой роли не играет.

Агамемнон указывает на трудность задачи, напоминает, что это испытание их храбрости и истинной ценности каждого.

У Агамемнона трудное положение; он возглавляет греческую армию, и в случае неудачи во всем обвинят командующего. Он занимает этот пост, потому что правит Микенами, во времена Троянской войны главным городом Греции; именно по имени Микен названа эта эпоха. Вскоре после окончания Троянской войны Микены пришли в упадок, так как большая часть Греции попала под власть дорийцев. Через несколько веков, когда Греция переживала максимальный подъем, Микены окончательно превратились в заброшенную деревню.

В XIX в. начались раскопки этого города, расположенного на северо-востоке Пелопоннеса, в 6 милях (10 км) к северу от Аргоса; археологи обнаружили следы его былого величия.

Агамемнон был внуком Пелопса (см. в гл. 3: «…Пелопса плечо!») и теоретически правил всей Грецией, хотя северные вожди (и среди них Ахилл) оспаривали власть южан.

Он был женат на Клитемнестре, дочери Тиндарея, царя Спарты — города, расположенного в 55 милях (90 км) к югу от Микен.

Младшей сестрой Клитемнестры была та самая Елена, из-за которой разгорелась Троянская война. Фатальная красота Елены всегда притягивала мужчин. Согласно легенде, двенадцатилетнюю Елену похитил афинский герой Тезей. Девочку вернули домой ее братья, Кастор и Полидевк, после чего отец Тиндарей решил выдать Елену замуж, чтобы переложить ответственность за нее на плечи мужа.

Но это было легче сказать, чем сделать: когда прошел слух о том, что Елену выдают замуж, в Спарту съехались все герои Греции, чтобы просить ее руки. Выбрать одного означало поссориться со всеми остальными.

Решение нашел Улисс (Одиссей). Не надеясь на руку Елены, он предложил Тиндарею заставить героев дать клятву, что они согласятся с любым решением и будут поддерживать ее мужа против всякого, кто попытается отобрать у него Елену. Такая клятва была дана, а Одиссей получил в награду руку Пенелопы, двоюродной сестры Елены.

В мужья Елене выбрали Менелая. Во-первых, Менелай был богат; во-вторых, он был младшим братом Агамемнона, царя Микен.

Сам Агамемнон не мог претендовать на Елену, так как уже был женат, однако он приложил немало усилий, чтобы решение было принято в пользу его брата; скорее всего, именно давление со стороны «верховного царя» сыграло решающую роль.

Со стороны Агамемнона это был мудрый шаг, ибо Менелай, как супруг Елены, унаследовал трон Спарты. Поскольку твердостью характера Менелай не отличался и всегда уступал старшему брату, Агамемнон получал опосредованную власть над важной областью — Спартой.

С этой точки зрения похищение Елены Парисом наносило серьезный удар Агамемнону, так как умаляло претензии Менелая на спартанский трон (который принадлежал скорее Елене, чем ему). Именно Агамемнон был вдохновителем карательного похода на Трою; феодальных правителей Греции вынудила принять участие в экспедиции не столько клятва, сколько влияние «верховного царя».

В «Илиаде» Агамемнон явно не блистает. Ссора с Ахиллом, в которой «верховный царь» выглядел не лучшим образом, чуть не погубила греков. Гомер отзывается об Агамемноне с неизменным уважением, однако не раз показывает, что другим вождям приходится его поправлять.

«…Смысл твоих последних слов»

Когда Агамемнон заканчивает свою речь, встает старейший из греческих вождей и поддерживает его:

Склоняясь пред величием твоим,
О Агамемнон, царь богоподобный,
Раскрою смысл твоих последних слов.

      Акт I, сцена 3, строки 31—33

В «Илиаде» Нестор изображен самым активным из греков, несмотря на то что он правит уже третьим их поколением. Хотя Нестор стар, все же он становится свидетелем взятия Трои. Когда через десять лет после этого события домой возвращается последний греческий воин, принимавший участие в осаде, Нестор еще жив и по-прежнему правит в Пилосе, расположенном на юго-западном побережье Греции. Во времена Троянской войны Пилос был таким же важным центром, как и Микены, но позже пришел в упадок. Теперь на его месте не осталось даже деревни.

В «Илиаде» Нестор появляется на поле боя, управляя колесницей. На самом деле в битвах он не принимает участия, но всегда наблюдает за своими воинами; более того, дает им пространные советы. Хотя никто в «Илиаде» не говорит, что Нестор ему надоел, однако ясно, что это так и есть. Этот герой то и дело вспоминает подвиги, совершенные в молодости; складывается впечатление, что он талдычит одно и то же. В шекспировской версии старик просто невыносим.

«…Спокойную Фетиду…»

Нестор вторит словам Агамемнона. Старик указывает, что каждому по силам справиться с легкой задачей, но для свершения великих дел нужны великие люди. По спокойному океану проплывет любое корыто, но бурю способен выдержать только крепкий корабль. Нестор говорит:

Но чуть Борей свирепый раздражит
Спокойную Фетиду, посмотри,
Как горы волн прорежет крепкоребрый
Корабль, скача меж славных двух стихий,
Как конь Персея.

      Акт I, сцена 3, строки 38—42

Борей — олицетворение северного ветра, а слово «Фетида» (Thetis) используется здесь как олицетворение океана, но это неправильно. Как обычно, происходит путаница двух греческих слов-омонимов Thetis (Фетида) и Tethys (Тефида). Тефида (Tethys) — имя титаниды, жены Океана (который и есть бог океана), так что использовать ее имя как женскую форму персонификации моря вполне допустимо.

Фетида же (Thetis) играет в греческих мифах очень важную роль; в «Илиаде» эта роль особенно велика. Так зовут морскую нимфу (океаниду — что еще более усиливает путаницу), которая привела Бриарея на выручку к Юпитеру (см. в гл. 4: «Больной подагрой Бриарей…»).

Фетида была так прекрасна, что ее любовь стремились завоевать и Юпитер, и Нептун, пока не узнали, что этой океаниде предстоит родить сына, который окажется сильнее своего отца. Это было опасно не только для них, но и для любого бога, поэтому Фетиду заставили выйти замуж за смертного. Этим смертным стал фессалийский царевич Пелей. На свадьбе Фетиды и Пелея (состоявшейся вопреки желанию невесты) присутствовали все боги.

Именно на этой свадьбе появилась Эрида со своим яблоком раздора. Более того, в результате этого брака родился Ахилл, который действительно был намного сильнее своего отца Пелея.

В «Илиаде» Фетида появляется несколько раз как мать Ахилла. Она оплакивает судьбу сына, которому суждена бессмертная слава, но короткая жизнь.

Конь Персея — это, конечно, знаменитый крылатый конь Пегас. Греческий герой Персей жил за поколение до Троянской войны. Его величайшим подвигом была победа над Медузой, одной из трех горгон, внешность которых была столь устрашающей, что каждый посмотревший на них превращался в камень. Однако Персей с помощью богов сумел отрубить Медузе голову. Кровь потекла к Пегасу под ноги, но тот подпрыгнул и взлетел в небо. Пегас принадлежал Персею только в момент свершения подвига; больше эти двое не встречались.

«Послушай ныне речь Улисса!»

По окончании речи Нестора встает мудрейший из греков и, обращаясь к предыдущим ораторам, говорит:

В себя вместивший чувства и умы
Всех нас, послушай ныне речь Улисса!

      Акт I, сцена 3, строки 68—69

Если Нестор олицетворяет довольно надоедливую мудрость старости, то Улисс (Одиссей) олицетворяет собой ум и хитрость, не стесняющуюся в средствах. Его характер еще отчетливее проявляется в другой поэме Гомера, «Одиссее», посвященной возвращению Одиссея домой после падения Трои. Его подстерегает множество опасных ситуаций, из которых он выпутывается только благодаря хитрости и терпению.

В более поздних сказаниях о Трое Улиссу приписываются все военные хитрости, примененные греками, а особенно ловушка с деревянным конем, которая привела к падению Трои. Поскольку от хитрости всего один шаг до мошенничества, в некоторых более поздних мифах Улисс изображен трусом и обманщиком. Однако у Гомера на это нет и намека; в поэме Улисс — положительный герой, достойный восхищения. Так же изображает Улисса и Шекспир.

Да, царь Итаки, смело говори…

      Акт I, сцена 3, строка 70

[В оригинале: «...принц Итаки». — Ред.]

Итака — родной остров Улисса; его точное местонахождение неизвестно. Специалисты в области классической филологии до сих пор пытаются выяснить, какой из греческих островов больше подходит под описание, приведенное в «Одиссее».

Большинство склоняется к тому, что это один из Ионических островов у западного побережья Греции. Остров, который на современных картах значится как Итака (Ithake), представляет собой крохотный клочок суши площадью в 36 квадратных миль (95 км²), расположенный примерно в 20 милях (32 км) от материка. Он окружен более крупными островами, которые, возможно, также входили в царство Улисса.

«Протухший Терсит…»

Агамемнон заявляет, что у Улисса столько же шансов сказать глупость, сколько у «протухшего» [так в оригинале — Е.К.] Терсита произнести что-то умное и приятное:

Скорей поверить можно,
Что музыкой нам мудрость зазвучит,
Когда Терсит свою откроет пасть.

      Акт I, сцена 3, строки 73—74

Терсит — один из второстепенных персонажей «Илиады». Это единственный простолюдин, не принадлежащий к аристократии, который назван по имени. Гомер делает это крайне неохотно, описывая своего героя так: «…только Терсит меж безмолвными каркал один, празднословный; в мыслях вращая всегда непристойные, дерзкие речи, вечно искал он царей оскорблять, презирая пристойность, все позволял себе, что казалось смешно для народа. Муж безобразнейший… был косоглаз, хромоног; совершенно горбатые сзади плечи на персях сходились; глава… была лишь редким усеяна пухом».

Его внешность описана в песни второй, когда в результате просчета Агамемнона греки были готовы бросить все и отправиться домой. Улисс отчаянно пытается остановить их, но Терсит произносит оскорбительную речь в адрес Агамемнона и останавливается только тогда, когда получает от Улисса удар по спине и несколько теплых слов в придачу.

Вот и все! Не следует забывать, что «Илиада» была написана об аристократах и для аристократов; более того, благополучие рапсодов целиком зависело от последних. Конечно, Гомер и другие рапсоды не могли с сочувствием изобразить, как простолюдин унижает воинов и знать.

Но из единственного эпизода, где Терситу все же предоставлено слово, следует, что мыслит этот человек здраво. Он упрекает Агамемнона за то, что тот забрал себе львиную долю добычи и оскорбил Ахилла, от которого зависит победа греков. Все это правда, и то, что Терсит получает удар, дела не меняет. Возможно, Гомер хотел таким образом поиздеваться над аристократами.

Шекспир, который тоже зависел от аристократов и тоже редко изображал простых людей в выгодном свете, вводит комический персонаж Терсита, чтобы разрядить напряжение, в полном соответствии с законами жанра «черной комедии», к которому относится эта пьеса. Непристойные (mastic, то есть оскорбительные) речи Терсита способны только оскорбить царей, и реплика Агамемнона лишний раз указывает на это.

«Великолепная планета Солнце»

По мнению Улисса, беда в том, что греки разделились на два лагеря, которые мешают друг другу воевать. Он доказывает, что отсутствие центральной власти противоестественно. Субординация есть даже в неживой природе; например, планеты движутся по своим орбитам в строгом соответствии с правилами:

Вот почему на небе так высок
Трон солнца, и светилами поменьше
Он окружен; целебный солнца взор
Нас от дурных стечений злых светил
Хранит…

      Акт I, сцена 3, строки 89—92

Латинское слово Sol означает Солнце и в римских мифах является его персонификацией.

Кажется, Шекспир устами Улисса утверждает, что солнце — властитель планет, сидящий в гордом отдалении от остальных и управляющий ими.

Если так, то это пугающе новая точка зрения не только для Улисса, но и для самого Шекспира, поскольку она выражает гелиоцентрическую теорию строения Солнечной системы, согласно которой все планеты (в том числе и сама Земля) вращаются вокруг Солнца. Автор просто упоминает о том, что Солнце находится в центре и управляет планетарной (то есть Солнечной) системой; Исаак Ньютон только через шестьдесят семь лет после смерти Шекспира показал, что Солнце и в самом деле обладает огромной силой тяготения, которая действительно удерживает планеты на своих местах.

Утверждение для Шекспира крайне необычное; во всех остальных пьесах он придерживается консервативных научных взглядов и принимает только греческую точку зрения на строение Вселенной. Правда, некоторые греки — в частности, Аристарх Самосский — еще в 250 г. до н. э. утверждали, что центром планетарной системы является Солнце, но сторонников у них было немного; большинство греков считало, что в центре мироздания находится Земля. Эта последняя доктрина окончательно сложилась благодаря астроному Птолемею около 150 г. н. э. (Впоследствии геоцентрическую систему назвали системой Птолемея.)

В 1543 г. Коперник вновь выдвинул гипотезу Аристарха, но его аргументация была более выверенной. Эту точку зрения большинство ученых не принимало в течение многих лет; еще при жизни Шекспира концепцию Коперника широко обсуждали и считали святотатством.

Неужели Шекспир отдал предпочтение прогрессивной точке зрения Коперника, а не системе Птолемея?

Нет! Есть много доказательств того, что он остался консерватором. Не зря Шекспир говорит о «планете Солнце». Греки замечали, что некоторые небесные тела перемещаются относительно неподвижных, или «фиксированных», звезд. Эти тела и называли «планетами», что означает «бродяги». К известным тогда планетам относились Солнце, Луна, Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн — всего семь.

После опубликования теории Коперника называть планетой Солнце было бессмысленно, поскольку оно не перемещалось относительно звезд; считалось, что в качестве центра планетарной системы Солнце неподвижно.

Следовательно, называть Солнце планетой было старомодно. Название «планета» относилось только к небесным телам, вращавшимся вокруг Солнца. Из чего вытекало, что Земля тоже является планетой. Луна вращается вокруг Земли (она — единственное подтверждение правоты Птолемея), а потому тоже Не может считаться планетой в строгом смысле этого слова. Она — спутник. Следовательно, от семи греческих планет остаются только Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн. К ним следует добавить Землю и планетарные тела, открытые позже: Уран, Нептун, Плутон и множество крошечных тел, которые называют планетоидами или астероидами.

Однако Шекспир продолжает называть Солнце планетой; иными словами, он утверждает, что Солнце движется и не является центром планетарной системы. Солнце у него не только «восседает на троне», но и движется по кругу. Это означает, что оно прикреплено к «сфере», в которую заключена Земля; будь оно центром планетарной системы, никакой «сферы» у него не имелось бы.

Рассуждая о необходимости порядка в небе, Шекспир заставляет Улисса несколькими строчками ранее сказать:

А между тем и небо, и планеты,
И [этот. — Е.К.] мира центр всегда хранят закон,
Порядок, подчиненность, табель, ранг,
Пропорцию, и форму, и обычай.

      Акт I, сцена 3, строки 85—86

Из этого утверждения становится ясно, что планеты планетами, а центром их системы все же является Земля.

Если Солнце «сидит на троне в гордом отдалении», то лишь потому, что, согласно Шекспиру, это самая яркая и величественная из планет, а не потому, что оно находится в их центре.

«В злом смешенье…»

Улисс продолжает описывать вредные последствия беспорядка на небе:

Но если бы планеты в злом смешенье
Задумали вращаться, как хотят,
То знаменья и язвы моровые,
Смятенья и волнения морей,
Боренья вихрей и землетрясенья —
Все ужасы сломили б в корне мир.

      Акт I, сцена 3, строки 94—96

Похоже, речь идет об астрологии, вера в которую была распространена не только у древних греков, но и во времена Шекспира и уцелела до наших дней. Считалось, что вечное перемещение планет относительно звезд и друг друга способно оказывать влияние на Землю. Некоторые позиции считались зловещими предзнаменованиями и, следовательно, представляли собой «вредное смешение».

Однако перемещение планет следовало определенному порядку, который можно было рассчитать. Именно это и сделали греческие астрономы (правда, только через тысячу лет после Троянской войны), доказав, что «вредное смешение» на самом деле вовсе является не беспорядком, а неизбежным результатом движения планет.

Однако изредка в небе происходили очень эффектные и наглядные феномены; самыми заметными из них были солнечные и лунные затмения. Зрелище было жутковатое; страх перед кажущимся беспорядком в небесах существовал тогда, когда эти явления астрономы объяснили и они стали предсказуемыми.

Однако еще больший ужас вызывало случайное появление комет, возникновение и исчезновение которых казалось чрезвычайно беспорядочным. То, что движением комет тоже управляет сила притяжения Солнца, было доказано только через два века после смерти Шекспира.

«Ахилл велик…»

Чрезвычайно красноречиво доказав, что залогом успеха является только централизованная власть, признанная всеми, Улисс переходит к делу. Возлавляет экспедицию против Трои Агамемнон, однако подчиненные насмехаются над ним, в особенности великий Ахилл.

Ахилл велик (ведь так гласит молва);
Один он — длань и мышца наших сил;
Ему надули в уши этой славы,
И он, кичася собственной ценой,
Лежит в шатре, смеясь над всеми нами.

      Акт I, сцена 3, строки 142—146

Ахилл действительно был величайшим из греческих героев, но в «Илиаде» он вовсе не изображен самодовольным фатом. До начала поэмы он являлся главной ударной силой греков. Ахилл предпринял экспедиции против союзников Трои в Малой Азии, разбил их и участвовал в сражениях больше всех остальных.

Лишь после того, как Агамемнон попытался отобрать у него законную добычу, то есть Брисеиду, и унизил перед всем войском, Ахилл потерял терпение и отказался участвовать в боевых действиях. Позже выясняется, что Ахилл может быть мстительным и даже жестоким, однако причина для гнева у него есть.

В эпоху Древнего Рима и Средние века легенда о происхождении римлян от Энея склонила общественное мнение в пользу троянцев. В результате этого авторитет Ахилла пошатнулся; вполне приемлемым считалось, что им движет тщеславие, а не справедливый гнев, именно поэтому он отказывается выходить из своего шатра. Более того, поклонники культа «куртуазной любви» не упустили случая приписать Ахиллу любовь к троянской царевне. По ходу пьесы выясняется, что именно эта любовь является причиной меланхолии Ахилла.

«Там и Патрокл…»

Но Ахилл не один. У него есть друг.

Там и Патрокл, в постели, в грубых шутках
Проводит день-деньской…

      Акт I, сцена 3, строки 146—148

Патрокл — один из главных героев «Илиады»; Гомер изображает его закадычным другом Ахилла. Это всего лишь тесная дружба, но позднее греки предполагали, что за этой дружбой скрывается нечто большее. Они не считали гомосексуальные отношения чем-то позорным и даже относились к ним как к высшей форме любви. Поэтому греки не колеблясь объявили Ахилла и Патрокла любовниками в буквальном смысле этого слова. Это не мешало им изображать Патрокла благородным человеком (точнее, самым благородным из греков) и храбрым воином.

Однако в христианской Европе гомосексуализм считали отвратительным пороком и осуждали образ жизни греков. Шекспир был вынужден изобразить Патрокла женоподобным, хотя и очень симпатичным.

«Воет свирепее Тифона…»

Улисс оскорблен тем, что Патрокл развлекает Ахилла, передразнивая греческих вождей. Он мстительно заявляет, что пародии плохие, однако трезво признает, что некоторое сходство с оригиналом в них есть; во всяком случае, этого сходства достаточно, чтобы смутить пародируемого.

В качестве примера он приводит пародию на Агамемнона. Патрокл передразнивает чванство и напыщенный слог последнего, но при этом якобы чудовищно преувеличивает:

…воет
Свирепее Тифона, заменив
Нелепицей высокие слова.

      Акт I, сцена 3, строки 160—161

Согласно древнегреческим мифам, Тифон — самое огромное из чудовищ, когда-либо рождавшихся на свет. Руки у него были в несколько миль длиной, вместо ног ядовитые змеи, из глаз вырывалось пламя, а из пасти вылетали раскаленные камни. Возможно, он был олицетворением вулкана или урагана.

Перед ним трепетали даже боги; Тифон сумел взять в плен самого Юпитера и некоторое время удерживал его. Однако впоследствии Юпитер победил чудовище, убил его и зарыл под горой Этна — самым большим и страшным вулканом, известным в Древнем мире.

И вулканы, и ураганы ревут; именно в этом и заключается смысл метафоры.

«Вулкан с женой»

Далее Улисс описывает то, как Патрокл передразнивает Нестора, готовящегося к выступлению или отражению ночной вылазки противника. При этом он изображает дряхлого старикашку (опять-таки не слишком утрируя то, как играет Нестора актер). Он сердито говорит:

Оригинал с портретом
Так сходятся друг с другом, как концы
Двух параллелей, как Вулкан с женой…

      Акт I, сцена 3, строки 167—168

Параллельные линии можно продолжать в обе стороны сколько угодно, но они все равно не пересекутся. Этой метафорой Улисс хочет сказать, что пародия бесконечно далека от оригинала.

Еще одно сравнение противоположностей: Вулкан (Гефест) и его супруга Венера (см. в гл. 1: «Бог войны…»).

«Его прекрасная дама..!»

Улисс не говорит о том, что Патрокл передразнивает и его самого, однако всем понятно, что именно это больше всего раздражает царя Итаки.

Дискуссию прерывает прибытие вестника из Трои. Веселый и галантный Эней приносит послание от Гектора, вызывающего на поединок любого из греков. Поводом для поединка является то, что, по словам Энея:

Что между жен, каких ласкают греки,
Нет ни одной верней, умней, прекрасней
Его жены.

      Акт I, сцена 3, строки 275—276

Этот эпизод взят непосредственно из средневековых романов, где рыцари, согласно законам «куртуазной любви», сражались друг с другом во имя своих прекрасных дам (см. в гл. 3: «Автор — Чосер…»). Следуя дурацким условностям, Агамемнон отвечает ему:

Влюбленным мы передадим, Эней;
И если нет средь нас готовых к бою,
Всех их домой пошлем. Здесь место храбрым,
А жалкий трус, конечно, тот из нас,
Кто чужд любви совсем и ей не служит.

      Акт I, сцена 3, строки 284—288

В этих строках нет и намека на то величие, с которым Гомер описывает Троянскую войну.

«Великий мирмидонец»

Агамемнон ведет Энея в лагерь, чтобы тот доставил вызов во все шатры, хотя и так ясно, что перчатка брошена Ахиллу.

Когда он уходит, Улисс спешит к Нестору. У него возникла идея.

Зачем Ахиллу сражаться с Гектором? А вдруг из-за неблагоприятного стечения обстоятельств Ахилла ранят? Если лучший из греческих воинов потерпит поражение, это станет для них катастрофой.

С другой стороны, если послать вместо Ахилла кого-то другого и тот проиграет, все будут говорить, что Ахилл непременно победил бы. Однако, если победит не столь славный воин, это станет не только огромной удачей для греков, но и собьет спесь с Ахилла, который внезапно окажется на вторых ролях. Он не вынесет унижения, встрепенется и вновь вступит в битву. Улисс предлагает следующее:

Нет, кинем жребий,
Но так подстроим, чтоб чурбан Аякс
Шел биться с Гектором; провозгласим
Его здесь первым, хоть Ахиллу назло:
Уж очень возгордился мирмидонец;
Захвален он и гребень свой вознес
Превыше радуги.

      Акт I, сцена 3, строки 373—379

В начале седьмой песни «Илиады» Гектор действительно бросает вызов лучшим греческим воинам, хотя и не под надуманным предлогом, соответствующим канонам «куртуазной любви». Несколько воинов бросают жребий, и он случайно выпадает Аяксу (правда, Гомер не описывает, как именно происходила жеребьевка).

Что же касается мирмидонцев, то это было племя из области Фтия в Южной Фессалии, ими правил Ахилл; отсюда и его прозвище «Великий мирмидонец». Само слово происходит от греческого myrmex, то есть «муравей»; древние мифотворцы быстро придумали этому объяснение.

Эак, дед Ахилла, правил маленьким островом Эгина неподалеку от Афин. Либо этот остров был мало заселен с самого начала, либо его население вымерло. Как бы то ни было, но Эак обратился с мольбой к Зевсу, чтобы ему даровали народ, которым бы он правил, и бог превратил живших на острове муравьев в людей. Из этих мирмидонцев, последовавших за сыном Эака Пелеем в Фессалию, и состоял участвовавший в Троянской войне отряд, которым командовал сын Пелея Ахилл.

Ирида обычно олицетворяет радугу (см. гл. 3: «Светлою Иридой…»), но здесь ее имя является синонимом понятия «небо в целом».

«Как Цербер…»

Наконец-то у нас появляется возможность познакомиться с Аяксом и Терситом. Получив известие о вызове Гектора, Аякс хочет узнать, что в нем написано. Поскольку Аякс неграмотен, ему приходится обратиться за помощью к Терситу. Но Терсит не желает оказывать кому-то услуги (впрочем, он не делает этого никогда).

Терсит злобно и красноречиво бранит Аякса; тот, привыкнув действовать только кулаками, пускает их в ход. Терсит дает сдачи и прибавляет к этому несколько обидных слов, прекрасно осознавая, что оскорбят противника:

Ты вечно ругаешь Ахилла, а сам завидуешь его славе, как Цербер — красоте Прозерпины…

Акт II, сцена 1, строки 33—35

Цербер — уродливый трехголовый пес с ядовитой слюной, который сторожит ворота подземного мира, отпугивая от этого места живых и препятствуя побегу мертвых. Напротив, Прозерпина — прекрасная царица подземного царства, дочь Цереры (Деметры), похищенная Аидом.

«Ахиллова сука…»

На сцене появляются Ахилл и Патрокл и не дают Аяксу еще раз ударить Терсита. Терсит продолжает поносить разозлившегося Аякса; довольный Ахилл поощряет Терсита. Но тот не щадит и самого Ахилла. Когда добрый Патрокл пытается успокоить безродного нахала, Терсит саркастически говорит:

Уж не тем ли быть довольным, что Ахиллова собачонка отдает мне приказания?

Акт II, сцена I, строки 33—35

В оригинале brach — архаичное английское слово, означающее «сука»; таким образом, Патрокла сравнивают с самкой животного. Это одно из редких у Шекспира недвусмысленных и презрительных высказываний о гомосексуализме.

Затем Терсит уходит, и Ахилл читает Аяксу объявление о вызове Гектора (притворяясь, что ему самому нет до этого дела).

«Пусть уйдет Елена»

В «Илиаде» описанию поединка между Аяксом и Гектором отводится львиная доля седьмой песни. Оба бойца остаются живы, но Гектору сильно достается. (Это соответствует более ранней реплике из «Троила и Крессиды», где говорится, что однажды Аякс уже побеждал Гектора.)

После поединка павшие духом троянцы созывают совет и пытаются решить, не стоит ли вернуть Елену, выплатить контрибуцию и откупиться от греков. Антенор советует пойти на это, но Парис заявляет, что не отдаст Елену. Получив предложение о контрибуции, но без возврата Елены, греки, вдохновленные победой Аякса, отказываются заключать мир, после чего война продолжается.

У Шекспира все по-другому. Гектор бросил вызов, но его еще не приняли, а троянцы уже созывают совет, который должен принять важное решение. Нестор, выступающий от имени греков, предлагает закончить войну, если троянцы выдадут Елену и заплатят контрибуцию. Поскольку поединок еще не состоялся, требование греков и размышления троянцев выглядят в пьесе неубедительно.

Однако совет все же созывают. У Шекспира именно Гектор умоляет заключить мир, даже если это будет воспринято как капитуляция. В частности, он говорит следующее:

…сомненье ж
То буй спасенья мудрых или лот
Глубин несчастья. Пусть уйдет Елена.

      Акт II, сцена 2, строки 15—17

Это вполне соответствует характеру того Гектора, который описан и Гомером, и Шекспиром. В «Илиаде» Гектор вовсе не горит желанием воевать. Он понимает, что правда не на стороне Трои и что нельзя оправдать Париса, похитившего чужую жену, однако он сражается за свой город. Гектор — воин поневоле, но это только вызывает большее уважение.

«Вместо старой тетки…»

В «Илиаде» Парис изображен «ястребом», но в пьесе первым на предложение Гектора откликается Троил. Он напоминает, что греки уже наносили урон Трое и что похищение Елены является лишь возмездием за это преступление. Он хвалит Париса, который

И вместо старой тетки, взятой греком,
Он нам привез красавицу царицу,
Светлее Феба, розовей зари.

      Акт II, сцена 2, строки 77 —79

«Старая тетка» — это Гесиона, сестра царя Приама. Когда Геркулес захватил и разграбил Трою, он увез Гесиону и не вернул ее, несмотря на требования троянцев.

Пленение Гесионы у Гомера не играет никакой роли; во всяком случае, похищение Елены никак нельзя считать справедливой местью за старую обиду. Гесиона была военнопленной; как бы мы ни относились к этому сейчас, в древние времена такой обычай считался законным. Парис же завладел Еленой не в результате военных действий, а обманом, оскорбив радушно встретившего его хозяина (Менелая). Эти события просто несопоставимы.

В сказании о Троянской войне Гесиона упоминается дважды. Она стала частью добычи, отданной Теламону, брату Пелея. Гесиона родила Теламону сына по имени Тевкр. В «Троиле и Крессиде» он не участвует, но фигурирует в «Илиаде» как искусный лучник.

Сыном Теламона от предыдущей жены (афинянки) был не кто иной, как Аякс. Таким образом, Аякс приходится двоюродным братом Ахиллу и единокровным братом Тевкру. В «Илиаде» Тевкр всегда сражается рядом с Аяксом; братья беззаветно преданы друг другу.

Следует напомнить, что по матери Тевкр наполовину троянец, он приходится Приаму племянником, а Гектору, Троилу, Парису и всем остальным двоюродным братом (как и Ахиллу). В начале пьесы, когда Крессида впервые слышит об Аяксе, о нем говорят как о «вельможе троянской крови, племяннике Гектора». На самом деле это не так; в данном случае Аякса путают с Тевкром. Именно Тевкр — «вельможа троянской крови», но Гектору он приходится не племянником, а двоюродным братом.

«Все брат Парис, как головня, сожжет»

Заседание совета прерывает безумная дочь Приама Кассандра, предсказания которой всегда сбываются, но никто им не верит. Она причитает:

Пусть изойдут слезами очи Трои!
Она падет, не станет Илиона:
Все брат Парис, как головня, сожжет.

      Акт II, сцена 2, строки 108—110

Еще до рождения Париса (согласно мифу, который не упомянут в «Илиаде») Гекуба увидела во сне, будто она родила горящую головню. Прорицатель, которого попросили растолковать сон, сказал, что будущий ребенок станет причиной пожара и уничтожения Трои, и посоветовал убить его сразу после рождения.

Приам, который был не в силах убить сына или стать свидетелем его убийства, поручил совершить это своему пастуху. У пастуха тоже не хватило духу на это злодеяние, поэтому он оставил мальчика в безлюдном месте. Там его нашла медведица и начала кормить.

Вернувшись через несколько дней, слуга нашел ребенка живым и решил воспитать его как собственного сына. Подросший Парис начал пасти овец; именно к нему и обратились Юнона, Минерва и Венера с просьбой решить, кто из них прекраснее.

Затем Парис под видом пастуха пришел в Трою и принял участие в каких-то состязаниях, победив самого Гектора, после чего Кассандра признала в нем давно пропавшего Париса. Но никому и в голову не пришло убить его; Парис был признан царевичем и в конце концов оправдал сон Гекубы, отплыв в Спарту и похитив Елену.

«…Которых Аристотель…»

Гектор считает плач Кассандры доказательством того, что Елену нужно вернуть и закончить войну, но Троил заявляет, что на Кассандру не стоит обращать внимание, потому что она безумна. Парис поддерживает Троила.

Но Гектора это не убеждает. Он говорит, что аргументация младших братьев не выдерживает критики.

Касались вы вопроса, но слегка,
Как юноши, которых Аристотель
Считает не способными понять
Глубины философии моральной…

      Акт II, сцена 2, строки 165—167

Это один из самых забавных анахронизмов Шекспира. Драматург на минуту забывает о том, что Троянская война происходит в 1200 г. до н. э., а Гектор ссылается на философа, умершего в 322 г. до н. э., то есть на девять веков позднее.

Хотя Гектор не приемлет доводов Троила и Париса, однако он не в силах противостоять таким абстрактным понятиям, как честь, слава и патриотизм. Решение совета такое же, как в «Илиаде»: не возвращать Елену и продолжить войну.

«…Своего кадуцея…»

Действие снова переносится в греческий лагерь. Терсит, стоя у шатра Ахилла, злится на побившего его Аякса. Он поносит глупость Аякса и Ахилла и призывает на них месть богов.

О великий громовержец Олимпа, забудь, что ты Юпитер, царь богов, и ты, Меркурий, утрать всю змеиную силу своего кадуцея, — если вы не отнимете даже той маленькой, совсем крохотной дольки ума, какая у них еще есть!

Акт II, сцена 3, строки 10—14

Очень похоже, что сначала Юпитер (Зевс) был богом грозы, бури. Естественно, его дом находился на горной вершине, где собирались облака. Греки считали обиталищем богов Олимп; выбор был вполне логичным, поскольку Олимп — высочайшая гора Греции, хотя высота его не так уж велика — всего-навсего 2917 метров. Он расположен в северной Фессалии, примерно в 170 милях (272 км) к северо-западу от Афин.

Естественно, Юпитер, как бог грозы, командовал молниями. Следовательно, он был громовержцем (точнее, метателем «громовых стрел»).

Меркурий (Гермес) присутствует во многих мифах как посланец богов, мужской вариант Ириды. Из-за скорости выполнения поручений Меркурия часто изображают с крылышками на сандалиях и головном уборе.

Доставляя вести от Юпитера, Меркурий действовал как его герольд и полномочный представитель, что приобщало его к величию хозяина. Знаком этого был жезл, который взяли на вооружение и земные герольды. В ранние времена жезл мог оканчиваться гибкими ветвями, обвивавшими древко.

Позже эти ветки по недоразумению превратились в змей. Такой обвитый змеями жезл, называвшийся кадуцеем, стал характерным атрибутом Меркурия. Еще позже кадуцей превратился в магический жезл, с помощью которого Меркурий (с позволения Юпитера) творил чудеса. Именно поэтому Терсит говорит о силе его кадуцея.

«Неаполитанская ломота…»

Призвав небесные кары на голову Аякса и особенно Ахилла, Терсит проклинает всех греков:

Да постигнет кара небесная весь греческий лагерь! А еще лучше — неаполитанская ломота: это, думается мне, самое подходящее наказание для тех, кто воюет из-за юбки.

Акт II, сцена 3, строки 18—21

«Неаполитанская ломота» — сифилис. Тяжелой заразной болезнью его начали считать только в начале XVI в. Как полагают, впервые он появился в Италии после сражений, в которых принимали участие моряки Колумба. Похоже, что моряки подхватили эту болезнь у индейцев Нового Света и привезли ее в Европу. (В ответ Европа подарила индейцам оспу.)

Возможно, это не так и данная болезнь появилась в Европе значительно раньше, но считалась одной из форм проказы; однако даже если все так и было, в Средние века сифилис встречался реже и был менее заразным. В XVI в. сифилис считали просто более тяжелой формой уже известного заболевания, однако сочли нужным дать ему новое название.

Обнаружить сифилис было трудно, но все быстро поняли, что он передается при неразборчивых половых связях, поэтому считалось позорным не только признаваться в этой болезни, но даже говорить о ней. При таком положении дел вполне естественно утверждать, что болезнь пришла из соседней страны. Если во Франции сифилис называли «неаполитанской ломотой», то в Италии — «французской болезнью».

В 1530 г. итальянский врач Джироламо Фракасторо написал на латыни поэму, пародию на миф о пастухе, который оскорбил Аполлона и пал жертвой того, что Фракасторо назвал «французской болезнью». Имя пастуха — Сифилис — звучало по-гречески (хотя греческим не было); с тех пор так стали называть и саму болезнь.

Во времена Шекспира европейцы знали об этой болезни меньше ста лет. Она обладала сомнительным свойством новизны и ассоциировалась с сексом. Поэтому было достаточно одного ее упоминания, чтобы вызвать смех, особенно если смеялись над иностранцами. Терсит не только приписывает ее неаполитанцам (что является двойным анахронизмом, так как Неаполь был основан только через пять веков после Троянской войны), но и придает своей речи сексуальный оттенок, утверждая, что вся эта дурацкая война ведется из-за «юбки» (то есть женщины).

Шутки о сифилисе во времена Шекспира были в большом ходу (особенно когда речь шла о французах), но, поскольку современные читатели — в отличие от читателей эпохи Елизаветы — не видят в ней ничего смешного, я постараюсь затрагивать эту тему как можно реже.

«Ему все простительно»

В данной сцене Терсит играет роль, отсутствующую у Гомера. Он — шут, остроумный человек (может быть, с легким «сдвигом»), фразы и реплики которого должны смешить. Может быть, Терсит был шутом у Аякса, но Аякс поколотил его, и теперь бедняга хочет служить Ахиллу.

Шут, успешно развлекавший своего хозяина (напомним, что в те времена электроники еще не существовало и для развлечения было недостаточно включить телевизор), получал взамен право насмешничать сколько угодно и говорить все, что придет в голову, за что любому другому не поздоровилось бы. Естественно, границы свободы расширялись, если у шута был могущественный покровитель, способный заткнуть рты обиженным подчиненным, которые иначе свернули бы шуту шею.

Когда Терсит устраивает представление для Ахилла, Патрокл хочет прибить его за оскорбительные реплики, но Ахилл останавливает друга:

Ему все простительно. Валяй, Терсит.

      Акт II, сцена 3, строка 59

Такого шута часто называли «дураком»; Дурак (Fool) присутствует в списке действующих лиц многих пьес Шекспира. Эти люди вовсе не были дураками, их сатирические реплики часто носили иносказательный характер, тугодумы этих реплик не понимали и считали их глупостями. Кроме того, личина дурака спасала шута от побоев, поскольку те, над кем он насмехался, не знали, сказал ли он им гадость нарочно или просто сболтнул что-то оскорбительное по глупости.

Терсит получает это почетное звание немного позже, когда Аякс принимается поносить Ахилла. Нестор удивляется его злобе, и Улисс объясняет:

Ахилл отбил у него шута.

      Акт II, сцена 3, строка 93

«И все из-за рогоносца…»

Терсит осыпает ехидными замечаниями Ахилла и особенно Патрокла, но появление делегации от греков кладет конец его издевательствам. Ахилл поспешно возвращается в шатер, не желая разговаривать с посланцами. Уходит и Терсит, напоследок высказав свое мнение об обеих конфликтующих сторонах:

Сколько дрязг, плутней, мошенничества! И все из-за рогоносца и его потаскухи.

Акт II, сцена 3, строки 73—75

Конечно, потаскуха — это Елена, а рогоносец (то есть обманутый муж) — Менелай.

Но что означает английское слово cuckold буквально? Это производное от cuckoo — «кукушка». В Англии кукушки подкладывают свои яйца в гнезда других, более мелких, птиц и препоручая приемным родителям кормить и воспитывать птенца. При этом самец кукушки тоже подкладывает свое яйцо в чужое гнездо. Эта аналогия была хорошо известна еще древним римлянам, которые называли «кукушкой» любителя чужих жен. Со временем термин был перенесен с соблазнителя на пострадавшего. Это слово или осторожный намек на него неизменно вызывали в эпоху Елизаветы такой же хохот, как и упоминание о рогах (см. в гл. 4: «Рог Менелая»).

«Никому не доверяет…»

Делегация от греков, пришедшая в шатер Ахилла, хочет уговорить его вступить в бой.

В девятой песни «Илиады» греки, потрепанные в предыдущем сражении, готовятся к новым бедам и решают убедить Ахилла вновь вступить в бой.

С делегацией приходят Аякс, Улисс и Феникс (старый наставник Ахилла). Они предлагают вернуть Ахиллу девушку, которую забрал Агамемнон, и добавить к этому богатые дары в качестве вознаграждения за перенесенное унижение. Однако Ахилл так сосредоточен на своей обиде, что наотрез отказывает посланцам.

В «Илиаде» Ахилл в этот момент совершает ошибку, так как в конце ему придется пострадать — так же, как Агамемнону и всем грекам. Он ошибается, но делает это с присущим ему величием.

Но в «Троиле и Крессиде» он руководствуется только досадой. Улисс входит в шатер и возвращается с известием, что Ахилл сражаться не будет. Когда Агамемнон спрашивает о причине отказа, Улисс отвечает:

Сказал, что следует своим решеньям,
Нимало не заботясь ни о ком,
Отдавшись волнам собственных желаний.

      Акт II, сцена 3, строка 165ёё

Это всего лишь плохое настроение или, как выясняется позже, любовные страдания; хуже того, измена. Поклонник троянцев Шекспир продолжает принижать великого греческого героя.

«И подбавлять углей в созвездье Рака…»

Выясняется, что грекам придется воевать без Ахилла, поэтому они начинают льстить Аяксу и уговаривать его принять вызов Гектора.

Так, когда Агамемнон предлагает послать Аякса, чтобы уговорить Ахилла, Улисс красноречиво возражает, указывая, что для Ахилла это слишком большая честь.

Спесь жирную к чему еще питать
И подбавлять углей в созвездье Рака,
Когда в нем без того горит великий
Гиперион?

      Акт II, сцена 3, строки 197—199

Гиперион (Солнце, см. в гл. 1: «Сам бог Титан…») в течение года делает один круг на фоне звезд. Встречающиеся на его пути звезды составляют двенадцать созвездий, которые в совокупности называются зодиаком. (Это слово по-гречески означает «круг животных», потому что многие созвездия ассоциировались с животными.)

21 июня Солнце вступает в созвездие Рака (или Краба); в этот день начинается астрономическое лето. Улисс хочет сказать, что летний зной, наступивший после прихода великого Гипериона, может зажарить Рака. Если Аякс пойдет уговаривать Ахилла, это только подольет масла (подсыплет углей) в огонь; иными словами, Ахилл возгордится еще больше.

«Милон, быков носивший…»

Славословия становятся все более напыщенными, и довольный Аякс глотает наживку. Улисс продолжает осыпать его комплиментами.

Вот сила!
Милон, быков носивший, уступает
Аяксу мощному.

      Акт II, сцена 3, строки 247—249

Милон — атлет из Кротона (города на кончике «итальянского сапога»), легендарный силач. Самая известная легенда о Милоне Кротонском гласит, что он каждый день носил на плечах теленка. Со временем теленок становился все тяжелее, и в конце концов Милон начал таскать на себе взрослого быка. В результате он получил прозвище (точнее, титул) Быконосец; по мнению Улисса, теперь он должен уступить этот титул Аяксу.

Конечно, здесь мы вновь сталкиваемся с анахронизмом — едва ли не худшим, чем конфуз с Аристотелем. Милон не мифический герой, а реальная историческая личность (впрочем, честно говоря, рассказы о его силе явно преувеличены). Он умер примерно в 500 г. до н. э., через семь веков после Троянской войны.

«…Свежие цари…»

Аякс смягчается и превращается в марионетку в руках Улисса. Это совершенно не соответствует классическому образу, поскольку в «Илиаде» Аякс положительный герой, к которому автор относится с симпатией; в более поздних мифах он становится трагической фигурой. Возможно, причина заключается в том, что его считают афинянином; он родом с маленького острова Саламин, который во времена завершения эпоса был захвачен Афинами.

В «Илиаде» этот образ тоже трагичен. После смерти Ахилла Улисс и Аякс претендуют на его доспехи. Выигрывает Улисс, и Аякс от стыда и огорчения сходит с ума. Похоже, Улисс был его злым гением.

Разрешив эту задачу, Улисс предлагает Агамемнону созвать военный совет и утвердить решение, что вызов Гектора примет Аякс. Он говорит:

Не угодно ль
Тебе, великий вождь, созвать совет?
Пришли к троянцам свежие дружины…

      Акт II, сцена 3, строки 260—262

Не следует думать, что троянцы могли в одиночку выстоять против огромного экспедиционного корпуса, собранного со всей Греции. Троя сама возглавляла союз, в который входили многие племена, населявшие Малую Азию. Одним из заметных персонажей «Илиады» является Сарпедон, царевич из Ликии — юго-западной области Малой Азии, находящейся примерно в 300 милях (480 км) к югу от Трои. В «Троиле и Крессиде» Сарпедона нет, но зато в пьесе принимает участие ликиец Пандар (об этом говорится в «Илиаде»).

В десятой песни поэмы Гомера действительно упомянуто, что сразу после неудачи делегации к троянцам прибывает подкрепление. Фракийский царь Рез приводит к Трое пехоту и конницу. Фракия находится в Европе, но расположена к северо-востоку от Греции и заселена другим народом. (Этой области вообще не суждено было стать греческой. В настоящее время она входит в состав Болгарии.)

В «Илиаде» описано, как Улисс и Диомед под покровом ночи проникают в троянский лагерь, убивают Реза и угоняют его табун, ибо, по предсказанию, без коней Реза грекам не овладеть Троей. В «Троиле и Крессиде» этого эпизода нет; осталось только упоминание о «свежих дружинах [точнее, царях. — Е.К.]».

«О Купидон, Купидон, Купидон…»

В начале третьего акта Пандар наконец устраивает свидание Троила и Крессиды и приходит во дворец Приама, чтобы убедить Париса «прикрыть» Троила, дабы никто не догадался, где находится царевич.

Это позволяет Шекспиру вывести на подмостки Елену — хотя бы в одной сцене.

В «Илиаде» красота Елены неотразима. Все влюбляются в нее с первого взгляда. Гомер говорит, что на нее готовы молиться даже троянские старики, давно забывшие о женщинах. Вот как он это описывает:

Старцы, лишь только узрели идущую к башне Елену,
Тихие между собой говорили крылатые речи:
«Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы
Брань за такую жену и беды столь долгие терпят:
Истинно, вечным богам она красотою подобна!

Но Елена тоже жертва собственной красоты. Она понимает, что навлекла на всех страшную беду, стыдится этого, кается и в той же третьей песни поэмы говорит Приаму:

Лучше бы горькую смерть предпочесть мне, когда я решилась
следовать с сыном твоим, как покинула брачный чертог мой,
братьев и милую дочь и веселых подруг, мне бесценных!
Но не сделалось так; и о том я в слезах изнываю!.. увы, недостойная…

Елена не только красива, но и умна. В «Одиссее», действие которой происходит через десять лет после падения Трои, о ней говорится как о жене Менелая; эта супружеская пара принимает у себя сына Улисса. Ясно, что Елена куда хитрее своего простоватого мужа.

Но как изображает эту героиню Шекспир в единственной отданной ей сцене? У него Елена — тщеславная, глупая, безмозглая кукла, не понимающая (и не желающая понимать), что она натворила, и неспособная произнести хоть одно умное слово.

Елена не дает Пандару поговорить с Парисом и требует, чтобы гость спел ей:

Только пусть песня будет о любви. Ах, эта любовь погубит всех нас! О Купидон, Купидон, Купидон…

Акт III, сцена 1, строки 111—112

Купидон (Эрот) — бог любви.

Такой образ Елены диктуют законы «куртуазной любви». По мнению трубадуров, женщина заслуживает любви лишь потому, что она женщина; никаких других качеств от нее не требуется.

«Ты Хароном будь!»

Договорившись с Парисом, Пандар торопится свести Троила и Крессиду. Сгорающий от нетерпения Троил говорит ему:

Я замер у дверей.
Так робкая душа у брега Стикса
Ждет переправы. Ты Хароном будь!
Перевези меня в поля блаженных,
На ложе белых лилий, для избранных
Разостланное там.

      Акт III, сцена 2, строки 7—12

Стикс — река, которая, согласно греческим мифам, окружает Аид, отделяя его от мира смертных. Души умерших должны ждать на берегу, пока не приплывет ладья, управляемая божеством подземного мира Хароном, чтобы перевезти их на ту сторону.

Конечно, Троил требует, чтобы его доставили не в Аид, а в Елисейские поля, где он сможет «возлежать на лилиях».

«Лживее Крессиды!»

Любовники встречаются; Пандар сладострастно облизывается и чуть ли не толкает их в объятия друг друга. Молодые люди произносят пышные речи, объясняясь друг другу в любви. Троил клянется хранить верность любимой, добавляя в подтверждение своих слов новое сравнение к обычному списку метафор:

…пусть скажут:
«Верны мы как Троил» — и увенчают
Священной формулой свой стих.

      Акт III, сцена 2, строки 183—184

Крессида также обогащает перечень метафор лжи новым и очень рискованным сравнением:

…пусть закончат,
Раскрыв всю лживость: «Лживее Крессиды!»

      Акт III, сцена 2, строки 196—197

Пандар вторит им:

Если вы когда-нибудь измените один другому, после того как я так старался соединить вас, пусть всех гнусных сводников до конца света зовут моим именем; пусть все неверные мужчины будут Троилами, все женщины — Крессидами, а все сводники между ними — Пандарами.

Акт III, сцена 2, строки 201—203

Все эти пожелания сбылись; Шекспир знал, что так и будет, потому что благодаря Чосеру эти выражения уже вошли в обиход. А «пандарами» (panders) сводников зовут до сих пор.

«Диомед, Крессиду ты возьмешь»

Не успевают любовники встретиться и удовлетворить свою страсть, как над ними начинают сгущаться тучи. Напомним, что в лагере греков находится троянец-ренегат Калхас (аналог Хриса из «Илиады»).

Он так усердно служит грекам, что Агамемнон готов просить врага обменять Крессиду на какого-нибудь пленного троянца. Осажденные неизменно отвечают отказом. Но теперь в плен попал Антенор, а он так важен для троянцев, что они непременно согласятся на обмен, говорит Калхас.

Любопытно, что в данном случае Шекспир выворачивает «Илиаду» наизнанку. У Гомера жрец Хрис просит Агамемнона вернуть ему дочь Хрисеиду, которая находится в лагере греков. В «Троиле и Крессиде» жрец Калхас просит Агамемнона помочь ему вернуть дочь Крессиду, которая находится в стане троянцев. В «Илиаде» Агамемнон отвечает отказом; в «Троиле и Крессиде» он соглашается.

Агамемнон говорит:

Диомед,
Крессиду ты возьмешь. Калхасу должно
Дать то, чего он просит.

      Акт III, сцена 3, строки 30—32

Диомед — сын Тидея, одного из семи вождей, осаждавших Фивы (см. в гл. 3: «…Жестокого Креона…»). Диомед и сыновья других павших предводителей поклялись отомстить за это поражение. Эти люди, прозванные «эпигонами» (то есть «родившимися после»), преуспели там, где их отцы потерпели неудачу: они захватили и разграбили Фивы.

Вскоре после этого Диомед и его друг Сфенел, сын Капанея, присоединились к троянской экспедиции, возглавив отряд из Аргоса.

В «Илиаде» Диомед — один из храбрейших греческих воинов, уступающий только Ахиллу и Аяксу. В песни пятой Диомед косит троянцев как траву, и даже Гектор не в силах противостоять ему. Его роль в истории Троила и Крессиды была придумана уже после Гомера.

«Сам Марс вмешался в бой»

Заодно Диомед относит послание Гектору, в нем говорится, что его вызов принят и сражаться с ним будет Аякс.

Между тем Улисс продолжает плести интриги вокруг Ахилла. Он уговаривает греческих вождей пройти мимо великого героя, не обращая на него внимания; он пойдет последним и объяснит удивленному Ахиллу, что прошлое легко уходит в небытие и что репутация человека определяется не былыми, а новыми подвигами. Поэтому сейчас любимцем войска стал Аякс, готовый сразиться с Гектором, а Ахилла, который пребывает в бездействии, постепенно забывают. Да, он признает заслуги Ахилла.

И подвиги твои на поле битвы
Среди богов посеяли раздор:
Сам Марс вмешался в бой.

      Акт III, сцена 3, строки 187—189

В «Илиаде» боги сами участвуют в войне. Наиболее активно поддерживают греков Юнона и Минерва (проигравшие суд Париса), а также Нептун (который когда-то возводил стены вокруг Трои, но не получил за это вознаграждения). Троянскую партию возглавляют Венера (который Парис присудил победу), ее любовник Марс и Аполлон (которого тоже обманули в истории с возведением стен, но он не придал этому значения).

Однажды Марс сам ввязался в схватку и убивал греков, как простой смертный, пока Диомед, ведомый Минервой, не ранил его, заставив покинуть поле боя.

Боги в «Троиле и Крессиде» не появляются, и об их раздорах свидетельствует только реплика Улисса.

«…В одну из дочерей Приама»

Ахилл лаконично отвечает, что у него есть свои причины не участвовать в битве, однако Улисс насмешливо замечает, что эти причины — вовсе не тайна.

Известно нам и то, что ты, Ахилл,
Влюбился в дочь Приама.

      Акт III, сцена 3, строки 192—193

Эта дочь Поликсена. Она в «Илиаде» не участвует, но более поздние поэты, стремившиеся добавить романтики в суровое повествование Гомера, использовали этот образ. Ахиллу приписали любовь к Поликсене, ради которой он готов предать греков. Другие придумали, что в конце концов Поликсена согласилась выйти за него замуж и что Ахилл был сражен стрелой Париса именно во время брачной церемонии (по мнению третьих, это было сделано с помощью предательницы Поликсены). Наконец, некоторые писали, что после гибели Ахилла Поликсена либо покончила с собой, либо была принесена в жертву во время его похорон.

«Золото Плутона»

Ахилл смущен, но Улисс спокойно отвечает, что в раскрытии его тайны нет ничего удивительного:

Ведь зоркость государственных людей,
Как Плутус, видит все крупинки злата…

      Акт III, сцена 3, строки 196—197

Плутон, бог подземного мира, естественно имеет отношение к золоту и другим полезным ископаемым, поэтому его легко представить богом богатства. Но на самом деле богом богатства был Плутос (Plutus), слово, близкое по форме имени Плутон (Pluto).

В более поздних мифах Плутоса называют сыном Цереры (Деметры), богини плодородия и урожая. Поэтому реплика о земных богатствах вызывает ассоциацию не только с полезными ископаемыми, но и с тучными нивами. Однако Плутон (он же Аид) приходится той же богине зятем, поскольку именно он похитил дочь Цереры Прозерпину (Персефону).

Строго говоря, Шекспир должен был написать не «золото Плутона», а «золото Плутоса», но ошибка незначительна.

 

«…Юный Пирр»

Улисс продолжает сыпать соль на рану:

Верь, огорчится юный Пирр, услышав,
Как затрубит молва по островам И девы греков запоют с насмешкой:
«Ахилл пленен был Гектора сестрою,
Но наш Аякс и Гектора сразил!»

      Акт III, сцена 3, строки 209—213

Пирр (он же Неоптолем) — сын Ахилла, рожденный при следующих обстоятельствах: незадолго до троянской экспедиции Фетида спрятала своего юного сына Ахилла на острове Скирос, так как знала, что под Троей Ахилл завоюет вечную славу, но погибнет молодым. Фетида предпочла бы, чтобы он жил мирно, но долго. Она переодела его девушкой и отослала ко двору царя Скироса.

Поскольку Калхас предрек, что без Ахилла взять Трою не удастся, греки начали его искать. Мудрый Улисс обнаружил Ахилла среди девушек, предложив им драгоценные камни и украшения, среди которых был спрятан меч. Девушки занялись драгоценностями, а Ахилл тут же схватил меч.

Видимо, Ахилл открылся одной из девушек, потому что она родила ему сына. Когда Ахилл отплыл к Трое, этот сын (Пирр) остался на Скиросе.

Эта придуманная история нарушает всю стройную хронологию повествования Гомера.

Например, если яблоко раздора было подкинуто гостям на свадьбе Пелея и Фетиды, а суд Париса (тогда еще пастуха) состоялся сразу после этого события, то в это время Парис был подростком, а Ахилл вообще еще не родился на свет. Получается, что Парис минимум лет на пятнадцать старше Ахилла.

В конце концов Парис похищает Елену, после чего начинается Троянская война. Ахилл достаточно взрослый, чтобы принять в ней участие. Допустим, к началу войны ему пятнадцать лет и он уже успел обзавестись ребенком. Тогда к последнему году войны, события которого описаны и в «Илиаде», и в «Троиле и Крессиде», ему двадцать четыре, а Парису — тридцать девять. Поскольку Гектор — старший сын Приама, то ему должно быть где-то под пятьдесят.

Все это еще вписывается в какие-то рамки, но Пирру к моменту гибели Ахилла, на десятом году осады Трои, никак не может быть больше десяти лет. Однако, согласно более поздним сказаниям, он приплывает в Трою, яростно сражается в финальных битвах и становится самым жестоким из захватчиков Трои (см. в гл. 9: «Пирр его пятою попирает…»).

Конечно, любителей сказок такие вещи не волнуют; нас они не волнуют тоже, потому что ценность сказаний не зависит от таких пустяков, как точная хронология. Я привожу этот пример только в качестве курьеза.

«Знаменитый грек»

После ухода Улисса Патрокл уговаривает взволнованного Ахилла принять участие в битве. (То же самое Патрокл делает и в «Илиаде».) Но Ахилл еще не в силах решиться на это. Он предлагает, чтобы Аякс после поединка пригласил Гектора и других троянских вождей к Ахиллу для заключения перемирия.

Тем временем Диомед приводит Антенора в Трою. Его приветствуют Парис и Эней, и Парис говорит:

Вот знаменитый грек: пожмите руки.
Ты сам, Эней, свидетельствовал, как
Он целую неделю, день за днем,
Тебя преследовал.

      Акт IV, сцена 1, строки 7—10

Эта реплика отражает эпизод «Илиады», значительно измененный в пользу Энея. В пятой песни «Илиады», посвященной главным образом подвигам Диомеда, Эней и Диомед встречаются на поле битвы и последний показывает себя куда более искусным воином. Диомед поверг Энея наземь, метнув в него огромный камень, и наверняка убил бы его, если бы на выручку к Энею не пришли сначала Венера, а потом Аполлон.

«…Анхиза жизнью…»

Эней, воплощение рыцарского долга, отвечает в лучших традициях средневековой галантности:

Но здесь желанный гость
Ты для меня. Клянусь Анхиза жизнью…

      Акт IV, сцена 1, строки 7—10

Анхиз — отец Энея. Венера полюбила юного красавца Анхиза и родила от него сына. Однако она взяла с Анхиза клятву никому не говорить, что он был любовником богини. Но беспечный Анхиз проболтался, за что был наказан либо параличом, либо слепотой. (В некоторых вариантах мифа его вообще убивают.)

Анхиз был известен публике времен Шекспира куда лучше, чем можно было ожидать, причем не только по греческим мифам. Он стал одним из главных героев поэмы Вергилия «Энеида». Престарелый Анхиз не мог ходить (это соответствует мифу о том, что за нарушение клятвы его разбил паралич) и во время взятия и разграбления Трои находился в беспомощном состоянии. Эней вынес его на спине из горящего города, продемонстрировав достойный восхищения образец сыновней любви; подтверждая эту любовь, он клянется жизнью отца.

«…Рукой Венеры…»

Эней продолжает учтиво сочетать радушие с замаскированной угрозой:

Клянусь рукой Венеры, что никто
Так не любил врага и так не жаждал
Сразить его, как нынче я тебя!

      Акт IV, сцена 1, строки 22—24

Упоминание «руки Венеры» становится понятным, если вспомнить события пятой песни «Илиады». Эней, поверженный камнем, брошенным Диомедом, лежит на земле и ждет смерти, но тут с Олимпа слетает Венера, чтобы спасти сына. Взбешенный Диомед бросает в богиню копье и ранит ее в руку. Она с криком убегает, однако перед Диомедом вырастает значительно более сильный Аполлон и заставляет его отступить. В данном случае Эней клянется уже рукой матери, пострадавшей из-за попытки спасти сына.

«Так, верно, гений смерти…»

Любовники проводят ночь вместе, а утром Троилу сообщают, что он должен расстаться с Крессидой и отослать ее в греческий стан.

Убитые горем Троил и Крессида клянутся друг другу в вечной любви. Троил дает Крессиде рукав (в Средние века тот был отдельным предметом одежды, а не частью рубашки или туники), а Крессида вручает ему свою перчатку.

У дверей ждет делегация, и, когда Эней нетерпеливо окликает Крессиду, Троил говорит:

Вот кличет он. Так, верно, гений смерти
Зовет больных, простертых на одре.

      Акт IV, сцена 4, строки 50—51

У римлян каждый мужчина имел своего духа (эквивалент нашего ангела-хранителя), которого называли Гением. У женщин имелась своя Юнона, поэтому Гения можно считать мужской формой Юноны. Сегодня мы называем гением исключительно одаренного человека, неосознанно утверждая, что устами такого человека говорит божественный дух.

Естественно, что с Гениями было связано множество предрассудков. Например, что Гений криком предупреждает человека о близкой смерти, на это и намекает Троил.

«Тьфу, тьфу на нее!»

Прибыв в лагерь греков, Крессида внезапно меняется кардинально. Она флиртовала и слегка лицемерила с Троилом, дразнила Пандара и несколько непристойно шутила, но в этом не было ничего дурного. Однако в греческом лагере она неожиданно превращается в потаскушку, шутит с греческими вождями и горит желанием поцеловать их всех, даже Нестора.

Отказывается только проницательный Улисс. Он публично оскорбляет Крессиду, а после ее ухода говорит Нестору:

Ну ее!
Зовет мужчин губами и глазами,
Щеками, всем — ногами даже кличет;
Во всех движеньях ветреность видна.

      Акт IV, сцена 5, строки 54—57

Крессида ни с того ни с сего становится девицей легкого поведения.

Чем вызвана такая перемена? Шекспиру следовало объяснить это хотя бы в одном монологе. Она насильно увезена из дома, ее разлучили с Троилом в самый разгар любви, она слаба, напугана и не уверена в себе. Чосер изображает Крессиду намного более сочувственно и вызывает у нас жалость к ней. Но у Шекспира она вызывает лишь презрение.

Может быть, причина жестокости Шекспира к Крессиде и желания показать ее в самом неприглядном свете вызвана какими-то внешними обстоятельствами?

Похоже, что премьера пьесы состоялась в 1602 г., а писал ее Шекспир в 1600—1601 гг. Возможно, на него произвело сильное впечатление трагическое событие, случившееся в это время.

Покровитель Шекспира Генри Ризли, граф Саутгемптон, с которым Шекспира связывали очень близкие отношения, был членом кружка Роберта Девере, второго графа Эссекса.

Примерно в то же время, когда Шекспир начал карьеру драматурга, Эссекс стал фаворитом и любовником королевы Елизаветы I (которая была на тридцать три года старше его).

Эссекс стремился добиться успеха на военном поприще, однако умная королева считала, что в любовники он годится, а в полководцы — нет. В 1596 г. Эссексу все же удалось уговорить Елизавету поставить его во главе экспедиции в Испанию (Англия продолжала вести с этой страной спорадическую войну, кульминацией которой был разгром Непобедимой армады в 1588 г.). В этой экспедиции Эссекса сопровождал Саутгемптон.

Экспедиция имела успех; англичане взяли город Кадис и разграбили его. Однако Елизавета сочла, что добыча не оправдала затрат (дама она была бережливая и считала каждый шиллинг) и что Эссекс и его кружок (в том числе Саутгемптон и, возможно, сам Шекспир) не оправдали ее доверия.

Эссекс, познавший вкус успеха, все больше превращался в «ястреба». В 1599 г. он убедил колебавшуюся Елизавету (которая начинала понимать, что честолюбие Эссекса становится опасным) направить его во главе карательной экспедиции в взбунтовавшуюся Ирландию. Как всегда, Саутгемптон отправился с другом, но был отозван королевой (к собственному неудовольствию).

Кружок Эссекса возлагал на эту кампанию большие надежды; во время пребывания Эссекса в Ирландии Шекспир написал «Генриха V», чрезвычайно лестно отозвавшись об экспедиции в хоре, открывавшем пятый акт этой пьесы.

Однако экспедиция закончилась полнейшим разгромом; Эссекс, в бешенстве вернувшийся в Англию, обвинил в поражении (как и весь его кружок) антиэссекскую придворную группировку, завидовавшую его воинской славе и настраивавшую против него королеву.

С горя Эссекс устроил заговор. Саутгемптон содействовал возобновлению шекспировской пьесы «Ричард II», в которой критика была направлена на английского монарха. Елизавета узнала об этом. Эссекса и Саутгемптона арестовали, обвинив в государственной измене, судили и в феврале 1601 г. признали виновными. 25 февраля Эссекса казнили, а Саутгемптону заменили казнь пожизненным заключением; его освободили после смерти Елизаветы в 1603 г.

Велик соблазн считать, что Шекспир написал «Троила и Крессиду» под впечатлением несчастий, обрушившихся на Эссекса и Саутгемптона.

Поход греков на Трою должен был напомнить ему испанскую и ирландскую экспедиции Эссекса. По мнению драматурга, недостойная и неблагодарная женщина, глухая к страданиям ее верных слуг, забыла их ради соперника Эссекса, сэра Уолтера Рали, пока верный Эссекс воевал. Не поэтому ли Шекспир изобразил в столь невыгодном свете Елену?

Шекспир намеренно преувеличил раздоры в греческом стане, написав горькую сатиру на придворные интриги, которые, по мнению членов кружка Эссекса, нанесли последнему удар в спину.

В таком случае Крессида становилась двойником Елизаветы — лгуньи, которая изменила своему любовнику и отправила его на виселицу. Может быть, Шекспир писал четвертый акт именно в тот момент, когда Эссексу предстояло отправиться на эшафот, а Саутгемптон сидел в тюрьме? Может быть, именно поэтому он так жестоко расправился с Крессидой, не сделав ни малейшей попытки объяснить или оправдать ее поведение? Может быть, он сознательно нарисовал бедняжку самыми черными красками и слова Улисса «тьфу на нее» относятся не столько к Крессиде, сколько к самой королеве?

«Самый младший из сыновей…»

Наступает долгожданный поединок между Гектором и Аяксом. Поскольку Аякс родственник Гектора (вновь обнаруживается путаница между Аяксом и Тевкром), противники договариваются не убивать друг друга.

Перед поединком Агамемнон спрашивает, как зовут грустного троянца, сопровождающего Гектора. Улисс отвечает:

То младший сын Приама, — храбрый воин:
Он юн еще, но зрелых превзошел…

      Акт IV, сцена 5, строки 96—97

Это Троил, представленный здесь в самом выгодном свете. Похвала никак не связана с сюжетом пьесы; волей-неволей начинаешь думать, что Шекспир имел в виду казненного Эссекса, написав эпитафию этому пылкому и опрометчивому человеку.

Характерный курьез: в «Троиле и Крессиде» соперники незнакомы. Их представляют друг другу несмотря на то, что за прошедшие годы они много раз встречались на поле боя.

То же самое происходит в «Илиаде». В третьей песни поэмы описан поединок между Парисом и Менелаем. Приам и его советники, расположившись на стене, рассматривают греческих воинов. Елена находится рядом и указывает Приаму на некоторых вождей греков — Агамемнона, Улисса и Аякса. Конечно, после девяти лет осады Приам должен знать этих людей. Возможно, в ранних сказаниях война была не столь продолжительной (насколько нам известно, это куда ближе к истине), но ее пришлось продлить, чтобы отразить события многочисленных мифов, придуманных более поздними сказителями. Возможно, поэма Гомера была составлена из отрывков этих сказаний, в результате чего возникли неизбежные нестыковки.

«Неоптолем…»

Поединок между Аяксом и Гектором заканчивается вничью, после чего благородный Гектор произносит речь. То же самое происходит и в песни седьмой «Илиады» (с той разницей, что Гектору достается куда сильнее).

Аякс, который не силен в произнесении речей, лишь досадует, что не сумел победить Гектора.

На это Гектор довольно тщеславно отвечает:

Неоптолем, хотя над ним и реет
Молва, как птица вещая, крича:
«Глядите — он!» — не льстит себя надеждой
Урвать у Гектора хоть тень победы.

      Акт IV, сцена 5, строки 141—144

Единственный Неоптолем, упоминавшийся в греческих мифах, — сын Ахилла, также известный под именем Пирр, что значит «рыжий» (возможно, это кличка). Похоже, Шекспир вновь допускает анахронизм, поскольку Гектор вряд ли говорит о мальчике, еще не прибывшем на войну; скорее всего, троянец имеет в виду не Неоптолема, а его отца Ахилла.

«Я знал твоего деда…»

Затем троянских вождей приглашают в лагерь греков, чтобы заключить перемирие. Троянцы и греки учтиво разговаривают друг с другом, и Нестор говорит Гектору:

С твоим сразиться дедом
Мне привелось…

      Акт IV, сцена 5, строки 195—196

Дедом Гектора был Лаомедонт, построивший стены Трои. Согласно древнему сказанию, он возвел их с помощью Посейдона и Аполлона, наказанных Зевсом за мятеж против него (когда к Зевсу пришли на выручку Фетида и Бриарей, см. в гл. 4: «Больной подагрой Бриарей…»). Когда стены были возведены, Лаомедонт отказался платить богам, и те в отместку наслали на Трою морское чудовище, которое опустошало побережье.

Троянцам приходилось время от времени приносить в жертву чудовищу юных дев; в конце концов очередь дошла до дочери Лаомедонта Гесионы. Ее спас Геркулес. Когда Лаомедонт вновь нарушил слово и отказался отдать лошадей, которыми пообещал наградить спасителя, Геркулес разграбил город, взял Гесиону в плен и убил Лаомедонта и всех его сыновей, кроме одного. Этим единственным сыном был Приам.

Свидетельств того, что Нестор воевал с Лаомедонтом (или против него; из английской фразы это неясно), не сохранилось. Однако тут есть странное совпадение. Победив отца Нестора, Нелея, Геркулес убил Нелея и всех его сыновей, кроме Нестора, сделав последнего царем Пилоса. В этом отношении у Приама и Нестора много общего.

«Ваше греческое посольство»

Гектор также приветствует Улисса (который мудро прервал нескончаемые воспоминания Нестора) и говорит:

Ах, сколько греков и троянцев пало
С тех пор, как я тебя и Диомеда
Впервые видел в качестве послов!

      Акт IV, сцена 5, строки 213—215

Этот эпизод изложен в «Илиаде» по-другому. Перед началом осады греки посылают в Трою на переговоры Улисса и Менелая (а не Диомеда) с требованием вернуть Елену. Это событие описано в третьей песни поэмы.

Однако сделать Диомеда напарником Улисса очень легко, ибо в сказаниях о Трое они часто действуют вместе. Например, в десятой песни «Илиады» Улисс и Диомед сообща убивают Реза Фракийского.

В более поздних мифах друзья также неразлучны. Они пробираются в Трою, чтобы украсть Палладиум, статую Минервы (Афины). Второе имя Афины — Паллада; в честь этого имени и назван священный для нее предмет. Считалось, что статуя охраняет город. После этой кражи Троя лишилась покровительства Афины.

«С тобой мы завтра…»

К концу четвертого акта начинает казаться, что возможен хеппи-энд. Троил просит Улисса рассказать, где находится шатер Калхаса. Улисс рассыпается в похвалах Троилу и выражает презрение Крессиде; нетрудно догадаться, что именно он сообщит Троилу о неверности возлюбленной.

Что же касается Ахилла, то Улисс верно предугадал развитие событий. Ахилл совершенно преобразился. Когда Гектор подтрунивает над его нежеланием сражаться, он отвечает:

Сам зовешь?
С тобой мы завтра ж бьемся насмерть…

      Акт IV, сцена 5, строки 267—268

Чего нам ждать от пятого акта? Можно не сомневаться: Троил узнает об измене Крессиды и отправится на поле боя, стремясь сорвать зло на греках. Возможно, его убьет Диомед, возможно, Ахилл, но смерть царевича неминуема. В греческих сказаниях, посвященных Троилу, он погибает от копья Ахилла. «Черная комедия» грозит превратиться в трагедию.

Кроме того, Ахилл должен убить Гектора; подобное развитие событий предопределено, именно так происходит во всех сказаниях о Трое. В «Илиаде» Ахилл возвращается на поле битвы только после того, как Гектор убивает Патрокла; возможно, Шекспир не нуждался в этом гомеровском сюжете. В конце концов, Патрокл в его изображении слишком женоподобен, чтобы стать доблестным воином. (У Гомера все наоборот.) Шекспир был уверен, что придуманный Улиссом план удался и заставил Ахилла вернуться на поле боя.

Крессиде тоже предстоит умереть. Либо она покончит с собой, мучимая угрызениями совести, либо умрет от руки лишившегося иллюзий, пресытившегося или просто жестокого Диомеда.

Действительно, за сто лет до написания «Троила и Крессиды» шотландский поэт Роберт Генрисон написал продолжение поэмы Чосера и назвал ее «Завещание Крессиды» (Testament of Cresseid). Подражание было настолько точным, что поэму приписали Чосеру и в 1532 г. даже включили ее в собрание сочинений последнего.

В «Завещании» Крессида надоедает Диомеду и он бросает ее. Крессида хулит Венеру и Купидона, и те насылают на нее проказу. Болезнь полностью обезображивает Крессиду; она просит милостыню на большой дороге, а Троил, проезжающий мимо верхом, бросает нищенке монетку, не узнав былую возлюбленную.

Наказание слишком жестокое и чрезмерное; можно было бы надеяться, что добросердечный Шекспир не захочет воспользоваться таким сюжетом, но поэма была слишком хорошо известна, а публике нравились дидактические концовки.

Так что же делает Шекспир?

Да ничего. Пятый акт расползается по швам, в результате «Троил и Крессида», первые четыре акта которой написаны достаточно крепко и разумно, становится очень слабой пьесой. Литературный анализ в мои намерения не входит, однако пятый акт действительно неудачен; некоторые критики вообще не верят, что его написал Шекспир.

Возможно, произошло следующее: Эссекса казнили как раз в момент работы Шекспира над «Троилом и Крессидой». Последний сгоряча написал четвертый акт, расквитался с Крессидой, а потом сама тема пьесы показалась ему слишком неприятной, и он забросил ее. Возможно, пьесу завершил другой актер труппы, в которую входил Шекспир; вполне естественно, что по качеству конец уступал написанному ранее.

Впрочем, возможно, мы слишком далеко зашли. Не стоит оправдывать автора за неудачные эпизоды, встречающиеся в его пьесах. Может быть, Шекспир и величайший драматург, но он не бог, а человек. Он мог творить второпях, мог творить не от души. Казнь Эссекса могла подействовать на Шекспира так сильно, что он писал последний акт спустя рукава.

«Посланье от Гекубы»

Пятый акт начинается с события, которое не стыкуется с концом четвертого акта. Терсит приносит Ахиллу послание. Прочитав его, тот говорит:

О милый мой Патрокл, нельзя идти
Мне завтра в бой и замысел исполнить…
Я получил посланье от Гекубы,
С припиской дивной дочери ее;
В нем обе молят, заклинают слово,
Что дал я им, сдержать. Его сдержу я.

      Акт V, сцена 1, строки 38—43

Таким образом, столь тщательно составленный Улиссом план, все его мудрость и хитрость оказываются не востребованы; Ахилл вступит в битву именно тогда, когда это предусмотрено Гомером. В таком случае зачем Шекспиру вообще понадобилось описывать интригу, задуманную Улиссом? С другой стороны, можно предположить, что Шекспир вернулся к версии Гомера просто в отчаянии, не сумев придумать что-то новенькое.

«Сломанный уток Ариахны…»

Тем временем Улисс приводит Троила к шатру Калхаса, где молодой человек вскоре убеждается в измене Крессиды. Девушка долго и пошло флиртует с Диомедом и даже дарит ему в знак любви рукав, полученный от Троила.

Безутешный Троил вопреки всякой логике пытается убедить себя, что это не его Крессида, что их две. Одна — Крессида Диомеда, лживая кокетка; вторая — та, которая сохранилась в его памяти, верная и правдивая. Но в конце концов ему приходится признать, что он ошибается и на самом деле Крессида одна:

И в это-то широкое пространство,
Что отделяет вещь от ней самой,
Нельзя продеть и Арахнеи нить.

      Акт V, сцена 2, строки 147—149

Арахна (а не Ариахна; видимо, Шекспир вставляет лишний слог, чтобы соблюсти метрику стиха) [переводчик же делает из шекспировского «сломанного утка Ариахны» свою «нить Арахнеи». — Е.К.] — лидийская царевна, которая так гордилась своим мастерством ткачихи, что вызвала на состязание самое Минерву. На конкурс Арахна представила гобелен, где выткала мифологические сцены, оскорбительные для богов. Увидев гобелен, Минерва не смогла найти в нем ни одного изъяна и в гневе порвала изделие на клочки. Арахна пыталась повеситься, но Минерва, охваченная угрызениями совести, спасла ей жизнь, после чего превратила девушку в паука, а веревку — в паутину.

Троил хочет сказать, что между двумя Крессидами, которых он создал в своем воображении, невозможно просунуть даже паутинку. Он понимает, что есть только одна Крессида и что его предали.

«Свирепый Полидам»

Внезапно действие прерывается батальной сценой, которых в «Илиаде» полным-полно. Она начинается с того, что Гектор готовится к битве, несмотря на мольбы жены Андромахи, сестры Кассандры и отца Приама. Напротив, Троил торопит брата поскорее начать кровавый бой; ему не терпится отомстить Диомеду.

В битву вступают и греки. На сцене появляется Агамемнон, подбадривающий своих воинов:

Вернитесь в бой! Свирепый Полидам
Сразил Менона…

      Акт V, сцена 5, строки 6—7

Полидам мельком упоминается в «Илиаде» как друг Гектора, призывающий к умеренности. Когда в песни двенадцатой шансы троянцев на победу возрастают, Полидам предупреждает их об опасности самонадеянности и предсказывает, что это грозит катастрофой. Троянцы одерживают победы, потому что Ахилл не появляется на поле боя, но что будет, когда он примет участие в битве?

Именно ему Гектор дает знаменитый ответ. Абсолютно не в гомеровском стиле отрицая все приметы и знамения, он говорит: «Презираю я птиц и о том не забочусь, вправо ли несутся… или налево пернатые к мрачному западу мчатся… Знаменье лучшее всех — за отечество храбро сражаться!»

«Паламед изранен…»

Менон, которого «сразил» Полидам, не появляется ни в «Илиаде», ни в списке потерь, который звучно читает Агамемнон.

Однако одно имя в этом списке кажется знакомым, хотя в «Илиаде» оно не упоминается. Агамемнон говорит:

…Паламед
Изранен и избит…

      Акт V, сцена 5, строки 13—14

Паламед, который появляется в более поздних мифах, не уступает в хитрости самому Улиссу. Когда герои собираются плыть в Трою, Менелай и Паламед отправляются на Итаку, чтобы уговорить Улисса присоединиться к экспедиции. Улисс, узнавший от оракула, что он вернется из похода лишь через двадцать лет, нищим и одиноким, притворяется безумным. Он вспахивает сохой берег моря и сеет в борозду соль вместо зерен. Паламед, критически наблюдающий за этим представлением, неожиданно кладет на пути сохи годовалого сына Улисса Телемаха. Улисс обходит мальчика стороной, после чего вынужден прекратить представление.

Улисс не простил Паламеда и в конце концов умудрился отомстить ему, обвинив в измене. Это произошло еще до начала «Илиады»; в поэме о случившемся нет ни слова.

Скорбная речь Агамемнона напоминает эпизод из пятнадцатой песни «Илиады». Ахилл упрямо отказывается вступить в бой; все греческие вожди, включая Агамемнона, Диомеда и Улисса, ранены, а успехи троянцев достигают апогея. Греков оттесняют к их кораблям, и троянцы с Гектором во главе несут факелы, чтобы поджечь их.

«Взят Патрокл…»

В плаче Агамемнона проскальзывает одна важная фраза:

Убит иль взят Патрокл…

      Акт V, сцена 5, строка 13

За этими четырьмя словами скрывается самый драматический эпизод всей «Илиады». Ахилл, грубо отвергший предложение Агамемнона заключить мир, становится виновником раздора и, в свою очередь, начинает расплачиваться за это. Эти события изложены в песни девятой.

Возмездие настигает его в песни шестнадцатой, когда Патрокл, объятый ужасом при виде поражений греков и неминуемой потери кораблей, умоляет Ахилла позволить ему принять участие в битве. Ахилл соглашается. Он дает Патроклу свои доспехи, но просит только отогнать троянцев от кораблей и не пытаться штурмовать город.

Патрокл справляется с заданием. Троянцы отбиты, однако, увлекшись боем, он забывает наказ Ахилла. Патрокл преследует бегущих троянцев, но натыкается на Гектора, и тот при помощи богов убивает его.

«Труп Патрокла отнесите…»

Агамемнон, предполагавший, что Патрокл или взят в плен, или убит, вскоре выясняет, что произошло худшее. Входит Нестор и говорит:

Ахиллу труп Патрокла отнесите…

      Акт V, сцена 5, строка 17

И снова в несколько слов укладывается множество драматических подвигов, описанных в «Илиаде». Вся семнадцатая песнь посвящена великой битве за тело Патрокла. Гектор снимает с мертвого Патрокла доспехи Ахилла, но тело Патрокла грекам удается отбить. В этом бою особо отличаются Менелай и Аякс. В «Илиаде» о смерти Патрокла сообщает не Нестор, а Менелай, но Ахиллу приносит скорбную весть сын Нестора Антилох (который в «Троиле и Крессиде» не участвует).

«Доблестный Ахилл…»

События разворачиваются в ускоренном темпе. На сцену выходит Улисс и восклицает:

Смелее, принцы! Доблестный Ахилл
Отмстить врагу спешит, кляня и плача;
Всю кровь в нем взволновала смерть Патрокла…

      Акт V, сцена 5, строки 30—32

Это полностью соответствует «Илиаде». Непреклонный Ахилл понимает, что он слишком долго отсиживался в своем шатре. Однако в «Илиаде» он вооружается основательно, без спешки. У Ахилла нет доспехов, потому что свои он отдал Патроклу, с которого их снял Гектор.

Новые доспехи Ахиллу должен выковать сам Вулкан; этот процесс подробно описывается в восемнадцатой песни «Илиады». В девятнадцатой песни происходит формальное примирение Агамемнона и Ахилла, и только в двадцатой песни Ахилл вступает в битву.

«Что ж, погонюсь за шкурою…»

В двадцатой, двадцать первой и двадцать второй песнях Ахилл сражается с троянцами, и никто не в силах устоять перед ним. Более того, во всех трех песнях не упоминается ни один греческий воин, кроме Ахилла. Кажется, что он сражается с троянцами в одиночку (с периодической помощью того или иного бога) и разбивает их.

В двадцать второй песни троянцы, охваченные ужасом перед мощным натиском Ахилла, бегут в город, и за стенами остается только Гектор, чтобы начать решающий бой. Но в его исходе никто не сомневается.

Напор Ахилла пугает даже Гектора. В последний момент он бросается бежать, пытаясь проникнуть в город через какие-нибудь ворота. Ахилл гонится за ним, и они трижды огибают стены города (который по современным масштабам назвали бы деревней).

Только после этого Гектор неохотно поворачивается к Ахиллу лицом и тут же погибает.

Ничего этого в «Троиле и Крессиде» нет. Средневековые поэты, симпатизировавшие Трое и Древнему Риму, отдавали предпочтение Гектору, а не Ахиллу, и Шекспир унаследовал подобное отношение.

Он действительно сводит в решающей схватке двух бойцов, но поверженным оказывается не Гектор, а ослабевший Ахилл. После чего Гектор галантно предлагает:

Передохни немного.

      Акт V, сцена 6, строка 14

И Ахилл уходит, бормоча себе под нос, что он давно не практиковался.

Следовало как-то оправдать, что Гектор погибает от руки Ахилла, поэтому Шекспир заставляет первого совершить поступок, абсолютно не соответствующий его характеру. Гектор встречает безымянного грека в богатых доспехах и хочет завладеть ими. Когда грек пытается бежать, Гектор восклицает:

Ты хочешь скрыться, зверь?
Что ж, погонюсь за шкурою теперь.

      Акт V, сцена 6, строки 30—31

Ни у Гомера, ни в других сценах этой пьесы Гектор не давал повода думать, что он способен назвать соперника «зверем» или уподобить войну охоте, на которой люди играют роль животных. В частности, именно поэтому некоторые критики сомневаются в том, что последний акт написал Шекспир. Однако Гектору необходимо сделать что-то в этом роде, чтобы заслужить возмездие, выпавшее на его долю.

«Рушься, Троя!»

Гектор настигает свою жертву и убивает ее. Уже поздно, и Гектор решает, что битва закончена. Возможно, он принимает такое решение, потому что хочет примерить новые доспехи. Как бы там ни было, но он снимает с себя латы, оставаясь незащищенным, и в этот момент на сцене появляется Ахилл со своими мирмидонцами.

Гектор кричит, что он безоружен, но Ахилл приказывает своим воинам убить его, а затем с мрачным удовлетворением восклицает:

Так! Гибнет Троя, гибнет Илион:
Был сердцем их, опорой, мощью он.

      Акт V, сцена 8, строки 11—12

[В оригинале: «А теперь, Илион, падай и ты за ним! Рушься, Троя! Здесь лежит твое сердце, мышцы и костяк». — Е.К.]

Ахилл не мог бы так подло убить Гектора; для Гомера подобная гибель любого героя «Илиады» была бы равносильна святотатству. Но такова средневековая протроянская — и прогекторская точка зрения.

«И в Ниобей…»

Троил сообщает троянским воинам о гибели Гектора.

Кто скажет «Гектор пал», Приама в камень
И в Ниобей всех наших дев и жен
Тот обратит…

      Акт V, сцена 10, строки 17—19

Ниобея (точнее, Ниоба) — царица Фив, дочь Тантала. Возгордившись тем, что у нее шесть сыновей и шесть дочерей, она посмеялась над богиней Латоной (Лето), у которой были только сын и дочь. К несчастью, детьми Латоны оказались Аполлон и Диана.

Мстя за насмешку, Аполлон и Диана перестреляли из луков всех детей Ниобы, причем двенадцатого ребенка мать держала в объятиях, прикрывая своим телом. После гибели детей Ниоба плакала дни и ночи напролет, пока боги не сжалились и не превратили ее в камень, по которому, однако, продолжали струиться слезы.

«Что к тому прибавить можно?»

На этом пьеса фактически заканчивается. Как говорит Троил:

Пал Гектор! Что к тому прибавить можно?

      Акт V, сцена 10, строка 22

Конечно, Троил клянется отомстить грекам и Ахиллу в частности, но все это пустые слова. Никакой мести не будет; Троя должна пасть. И Диомеду с Крессидой Троил тоже не отомстит. Диомед остается в живых, как и Крессида.

Пятый акт заканчивается, но это вовсе не тот финал, к которому вели первые четыре акта пьесы.

Примечания

1. Цитаты из «Илиады» приводятся по изданию: Гомер. Илиада / Пер. М. Гнедича. М.: Художественная литература, 1978.

 

 

Глава 5. «Тимон Афинский»

Шекспир посвятил легендарному периоду греческой истории эпическую поэму и три пьесы. Но лишь одна его пьеса основана (и то весьма приблизительно) на событиях, происходивших в эпоху величайшего расцвета Греции, в V в. до н. э.

Эта эпоха была золотым веком Афин, разбивших гигантскую Персию и создавших морскую державу, имевших великих вождей Фемистокла, Аристида и Перикла, великих драматургов Эсхила, Софокла, Еврипида и Аристофана, великих скульпторов вроде Фидия, таких великих ученых, как Анаксагор, великих философов Сократа и Платона.

Однако Шекспир решил увековечить это время в пьесе «Тимон Афинский», которую большинство считает одним из самых неудачных его творений. Многие критики думают, что пьеса не закончена, что Шекспир возвращался к ней несколько раз, пытаясь исправить ее недостатки, но результаты ему не нравились, и в конце концов он забросил ее.

«…Для Тимона?»

Действие происходит в доме богатого человека. Входят Поэт, Живописец, Ювелир и Купец. Персонажи безымянны, их называют только по профессии. Ювелир несет драгоценный камень. Купец говорит:

Ах, Покажите мне, пожалуйста. Наверно, для Тимона?

      Акт I, сцена 7, строка 13 (перевод П. Вейнберга)

Тимон — владелец дома и центр притяжения для всех остальных персонажей пьесы.

Видимо, Тимон — историческая личность, он жил в Афинах в период Пелопоннесской войны (431—404 гг. до н. э., через восемь веков после Троянской войны), так что время действия пьесы можно отнести к последней четверти V в. до н. э.

Тимон был известен современникам и их ближайшим преемникам в лице Аристофана и Платона исключительно благодаря своей мизантропии. Его так и называли — Тимон Мизантроп (то есть Человеконенавистник). Он жил уединенно и заявлял, что ненавидит человечество и презирает общество. Грекам, для которых беседы и общение были смыслом жизни, такое поведение казалось чудовищным.

Плутарх в своем «Жизнеописании Марка Антония» указывает, что в минуту отчаяния Антоний решил последовать примеру Тимона и удалиться от общества. Во время работы над «Антонием и Клеопатрой» Шекспир, вероятно, обратил внимание на эту фразу и решил написать пьесу о мизантропе. «Тимон Афинский» и в самом деле был создан сразу после «Антония и Клеопатры», в 1607 или 1608 г.

«Афинские сенаторы»

Входят другие люди. Поэт сразу узнает их и восклицает:

Афинские сенаторы! Счастливец!

      Акт I, сцена 1, строка 40

[В оригинале: «Афинские сенаторы, счастливцы!» — Е.К.] Шекспир не был знаком с общественной и политической жизнью Афин, а потому на всем протяжении пьесы описывает ее по римскому образцу, который он знал куда лучше. В Афинах не было ни сенаторов, ни органа, подобного римскому сенату, этому знаменитому институту законодательной власти. Однако Шекспир без устали уподобляет афинских правителей суровым, вспыльчивым и жадным римским аристократам, хотя на самом деле афиняне были людьми веселыми, импульсивными, демократичными и непостоянными.

У большинства персонажей римские имена; это лишний раз свидетельствует, что при описании Афин Шекспир видел перед собой Рим. Конечно, в действительности такого не было. В Афинах времен Тимона не слыхивали не только о римлянах, но и о существовании самого Рима. Для тогдашних афинян Рим был всего лишь варварской итальянской деревней, не играющей никакой роли на политической арене.

«…Фортуну…»

Но в начале пьесы Тимон еще не мизантроп, а очень богатый и поразительно щедрый человек. Он буквально сорит деньгами, и каждый встречный стремится получить свою долю. Однако Поэта не обманывает видимость богатства и счастья, окружающая Тимона. Он сообщает Живописцу тему своего сочинения:

Итак, изобразил
Фортуну я: сидит она на троне,
На высоте прелестного холма…

      Акт I, сцена 1, строки 63—64

[В оригинале: «...неверную Фортуну». — Е.К.]

Богиня удачи (римской Фортуне соответствовала греческая Тихе) стала чрезвычайно популярна в период, последовавший за греческим золотым веком. Александр Великий мелькнул как молния, оставив после себя величайшие завоевания и величайший беспорядок. Отдельные греческие города оказались во власти полководцев и армий, культура приходила в упадок, так как возрастал материализм, богатые становились еще богаче, а бедные — еще беднее.

Божество удачи наилучшим образом соответствовало веку, последовавшему за эпохой Александра Великого, веку, понимавшему, что молодость и уверенность в себе проходят, а добро и зло выпадают на долю человека чисто случайно и никак не связаны с его заслугами.

Поэт объясняет, что Фортуна настроена милостиво и Тимон достиг вершины холма, ведя за собой тех, кого он считает друзьями. Но богиня капризна и может в любой момент сбросить Тимона с холма; при этом ни один из друзей, которых он привел с собой, за ним не последует.

Таким образом Шекспир заставляет публику задуматься над тем, почему Тимон стал мизантропом.

Плутарх сообщает о Тимоне только одно: «…из-за неблагодарности друзей, которым он сделал много добра, Тимон возненавидел всех людей и перестал им доверять».

То же самое, но куда более пространно написал о Тимоне греческий автор Лукиан, родившийся в Сирии около 120 г. до н. э. Он написал двадцать шесть «Разговоров богов», в которых высмеивал религию, но делал это так забавно и изящно, что даже законченный святоша не чувствовал себя оскорбленным.

Лучшим сочинением Лукиана считается «Тимон», где автор высмеивает Юпитера и богатство, описывая человека, ставшего мизантропом из-за неблагодарности ближних. Он использует фразу, брошенную Плутархом, и изображает Тимона фантастически щедрым человеком, который разорился из-за друзей, затем бросивших его в тяжелую минуту на произвол судьбы.

Шекспир воспользовался этим сюжетом, но вместо легкой насмешливости диалога Лукиана его пьеса выглядит мрачной и жестокой.

«Пес»

Но вот появляется сам Тимон и обходит прибывших, щедро и дружелюбно и одаривая каждого тем, что он просит, и не отказывая никому. Хотя Тимон относится к их угодничеству с юмором, но все же мирится с ним. Неприятный момент возникает лишь однажды, когда входит философ Апемант. Он груб, и каждая его фраза оскорбительна.

Живописец не остается в долгу и отвечает ему:

Ты пес.

      Акт I, сцена 1, строка 202

Это не столько оскорбление, сколько констатация факта; правда, здесь Шекспир допускает незначительный анахронизм.

Около 400 г. до н. э. философ Антисфен учил, что добродетель ценнее богатства и удобств, а бедность следует приветствовать, так как роскошь развращает человека. Одним из его учеников был Диоген, живший в окрестностях Коринфа около 350 г. до н. э. Он довел учение Антисфена до абсурда.

Диоген лишал себя самого необходимого, доказывая, что добродетель ни в чем не нуждается. Он публично высмеивал тогдашние общественные условности, называя их лицемерием.

Диоген и его последователи смущали покой обычных граждан. Казалось, эти вредные философы лаяли и рычали на все, что делало жизнь приятной. За это рычание их прозвали киниками («подобными псам»); и в латинском это слово превратилось в «циник».

Диоген принял это прозвище и стал Диогеном Циником. Апемант изображен в этой пьесе циником за сто лет до появления самого термина; называя философа псом, Художник выражает свое презрение к циникам.

Оскорблений Апеманта не избегает даже Тимон. Когда Поэт заступается за хозяина, Апемант расценивает это как попытку подхалимажа и рубит сплеча:

Тот, кто любит лесть, достоин своего льстеца.

      Акт I, сцена 1, строки 229—230

Это первый намек на то, что благородный с виду Тимон на самом деле восхищения не заслуживает. Да, он щедр, но что им руководит? Желание сделать доброе дело или услышать льстивую похвалу? В его благодеяниях есть что-то показное, назойливое и нарочитое, и поэтому их недоверие к нему возрастает.

Алкивиад

Входит гонец и сообщает о прибытии новых гостей:

Алкивиад, и с ним
Десятка два приятелей.

      Акт I, сцена 1, строка 246

Алкивиад — единственный персонаж пьесы, который сыграл важную роль в истории Афин. Он был талантливым полководцем, благородного происхождения, красивым и умным, но впоследствии стал предателем и нанес Афинам громадный ущерб.

Шекспир ввел его в пьесу, поскольку Плутарх использует этого человека в качестве примера мизантропии Тимона. Алкивиад был одним из тех, кому Тимон помогал особенно щедро. Когда Тимона спрашивали, почему он это делает, тот резко отвечал: «Потому что в один прекрасный день этот человек причинит афинянам немало хлопот».

Таким пророческим даром люди обычно не обладают; скорее всего, это апокриф, сочиненный намного позже того времени, когда Алкивиад действительно нанес ущерб Афинам.

«Плутос, бог богатства…»

Вечером Тимон устраивает пир. Некий знатный афинянин, желающий прийти на этот пир, говорит о хозяине:

Да, щедрость он рекою просто льет.
Сам Плутос, бог богатства, только ключник
У нашего Тимона.

      Акт I, сцена 1, строки 283—284

Плутос — первоначально производное от имени Плутона (властителя подземного царства); он является олицетворением минерального и растительного богатства земли.

Позже греки считали его сыном Фортуны, ослепленным Юпитером, а потому раздающим свои дары кому попало. В диалоге Лукиана Богатство тоже изображено слепым, вручающим подарок первому встречному. Иными словами, богатство Тимона вновь ассоциируется со слепой удачей.

Беда в том, что Тимон может отдавать, но не может брать. Он сам говорит об этом Вентидию, одному из гостей на пиру. Вентидий пытается благодарить за оказанные ему милости, но Тимон говорит:

Человек,
Дающий с тем, чтоб получить обратно,
Себя назвать не может давшим.

      Акт I, сцена 1, строки 283—284 (в оригинале: сцена 2, строки 9—11)

Похоже, Тимон считает себя богом; только бог может всегда давать, ничего не получая взамен. Более того, Тимон отказывает в таком праве другим, видимо считая, что лишь бескорыстная материальная помощь приносит истинное наслаждение. Неужели он приберегает это наслаждение только для себя?

Тимон как бы отделил себя от всех людей, обладая единственным в своем роде даром отдавать, не получая. Он не снисходит до простых смертных и поэтому как бы ненавидит род людской. Возможно, Шекспир хотел показать (но не сумел это сделать, так как пьеса осталась неоконченной), что, пока в человеке есть что-то человеческое, он не может стать мизантропом. Или что Тимон не перешел от благотворительности к мизантропии, а лишь сменил одну форму мизантропии на другую.

«…Тысячу талантов»

В конце пиршества Тимон дарует большую сумму каждому гостю, после чего даже циник Апемант догадывается, что хозяин скоро разорится. Впрочем, догадка запоздала; хотя Тимон еще не знает этого (как положено богу, он не интересуется своим финансовым положением), но он по уши в долгах.

Его кредиторы (которых управляющий умасливает изо всех сил) больше не хотят ждать, и вскоре после пира Тимон узнает, в каком положении он оказался. Изумленный Тимон обнаруживает, что все его земли проданы, наличные потрачены, а имущество заложено. Но он не принимает упреков своего управляющего; можно взять взаймы у любимых друзей.

Тимон посылает слуг к людям, которым часто помогал в прошлом, и небрежно просит в долг громадные суммы. Тимон посылает управляющего Флавия к сенаторам с просьбой выдать из казны часть денег, которые он пожертвовал городу. Он говорит:

Просьбу
Им передай: немедленно прислать
Мне тысячу талантов.

      Акт II, сцена 2, строки 208—209

Талант был огромной суммой. Он равнялся почти шестидесяти фунтам серебра и по современным представлениям примерно двум тысячам долларов. Таким образом, Тимон с ходу просит немедленно выдать ему два миллиона.

Кое-кто считает абсурдность суммы указанием на то, что Шекспир не знал настоящей стоимости таланта и бросил пьесу, либо так и не успев это выяснить, либо не считая нужным вносить в нее какие бы то ни было исправления.

Это предположение подтверждается позже. В течение нескольких сцен слуги Тимона тщетно пытаются взять взаймы у тех, кого облагодетельствовал их хозяин. Так, один из этих людей, Люций, не веря своим ушам, спрашивает у слуги:

Уверен я, что шутит он со мною
Талантов тьму легко ему достать.

      Акт III, сцена 2, строки 40—41

[В оригинале: «Он не может хотеть пятьдесят пять тысяч талантов». — Е.К.]

Действительно, это абсурдная сумма. Такая сумма равна 160 тоннам серебра. Во времена Тимона один человек просто не мог накопить таких денег. Возможно, Шекспир пытался сделать выбор между суммой в пятьдесят или пятьсот талантов, подозревая, что последняя слишком велика, написал рядом и то и другое, но затем бросил пьесу и не удосужился зачеркнуть лишнее.

Легко презирать людей, которые ответили на щедрость Тимона черной неблагодарностью. Но попробуем взглянуть на ситуацию с противоположной стороны. Тимон сам заставлял друзей принимать его дары, желая продемонстрировать божественную щедрость. Почему друзья должны давать в долг человеку, который понятия не имеет, как обращаться с деньгами? Эти суммы будут потеряны раз и навсегда.

Разумеется, сам Тимон все видит в ином свете. Претензии на божественную щедрость рухнули, и он приходит в ярость от разочарования и унижения.

«…Со Спартой…»

Тем временем Алкивиад вступает в спор с афинским сенатом. Некоего воина приговорили к смерти за убийство, и Алкивиад просит отменить приговор на том основании, что смертельно оскорбленный воин вызвал своего противника и тот погиб в честном поединке.

О личности воина, а также о причинах дуэли, жестокости решения сената и настойчивости Алкивиада в пьесе нет ни слова. Шекспир вставил эту сцену (возможно, лучшую в пьесе), но не удосужился связать ее с предыдущими. Впрочем, ясно, что таким образом Шекспир хотел привести еще один пример «неблагодарности». Алкивиад говорит о воине:

А между тем все сделанное им
В войне Афин со Спартой, Византией
Могло б легко ходатаем служить
За жизнь его.

      Акт III, сцена 5, строки 60—62

[В оригинале: «В войне Афин с Лакедемоном...» — Е.К.]

Это намек на Пелопоннесскую войну, которая велась во времена Тимона и Алкивиада. Афины сражались с союзом греческих государств, во главе которого стояла Спарта; Лакедемон — ее второе (более официальное) название.

В речи Алкивиада все выглядит так, словно бои велись на территории Лакедемона, однако это не так. Спарта, армия которой не имела себе равных, в VI—V вв. до н. э. была надежно защищена. Город стал уязвим для противника лишь после того, как потерпел чувствительное поражение от Фив, но это случилось через тридцать лет после Пелопоннесской войны.

Византий (позже Константинополь, а ныне Стамбул) в то время не был ареной военных действий, несмотря на то что этот город имел важное стратегическое значение, контролируя проливы между Черным и Эгейским морями; недалеко от него находилась Троя.

«…Навеки изгоняем»

Алкивиад заступается за воина до тех пор, пока Первый сенатор (суровый и непреклонный, скорее напоминающий римлянина, чем афинянина) не говорит:

И смеешь ты так дерзко говорить?
Так знай: хотя наш гнев словами беден,
Но действием богат. Тебя
Отныне мы навеки изгоняем.

      Акт III, сцена 5, строки 95—97

Из истории известно, что Алкивиад действительно был изгнан из Афин, но совсем не из-за такого пустяка и совсем не по личным мотивам. В 415 г. до н. э. он решил завершить долгую войну со Спартой, проведя очень рискованную операцию: вторгнуться на Сицилию и захватить ее столицу, Сиракузы, поддерживавшие спартанцев материально.

Победа на Сицилии позволила бы Афинам овладеть богатством и флотом Сиракуз, обеспечить им надежный плацдарм на западе и подорвать воинский дух Лакедемонского союза. Шаг был отчаянный, но, если бы экспедицией руководил Алкивиад, она могла бы оказаться успешной.

Однако афиняне проголосовали за назначение второго полководца, осторожного Никия, который служил бы противовесом пылкому Алкивиаду. Это ошибочное решение привело к катастрофе. Никий был «миротворцем» и боялся воевать со Спартой, так что особой помощи от него ждать не приходилось; тем более что полководцем он оказался никудышным.

В довершение беды перед отправкой экспедиции в городе было изуродовано несколько священных статуй; подозрение пало на Алкивиада, известного агностика.

Конечно, Алкивиад не был сумасшедшим и вряд ли решился бы на столь циничные действия в такой ответственный момент. Кто покалечил статуи, так и осталось тайной; большинство историков считает это делом рук врагов Алкивиада. Как бы там ни было, но против Алкивиада выдвинули обвинение.

Сначала расследование решили провести после завершения сицилийской экспедиции, но, когда флот вышел в море, афиняне передумали и отозвали Алкивиада. Алкивиад решил, что осуждения ему не избежать, и отправился в добровольное изгнание.

Без него сицилийская экспедиция завершилась полным крахом. Афины потеряли много людей и кораблей и уже не смогли оправиться от этого поражения. Поскольку экспедицию задумал Алкивиад, всю вину взвалили на него. Однако Алкивиад еще не нанес городу того урона, который якобы предвидел Тимон. Главное было впереди.

«Тимону мерзок стал…»

Мы возвращаемся в дом Тимона, вновь созвавшего гостей на пир. Все, кто отказался дать Тимону взаймы, снова в сборе. Они понятия не имеют, как Тимону удалось уладить финансовые затруднения, но кормушка есть кормушка.

Они по-прежнему угодливы, Тимон тоже по-прежнему дружелюбен, но, когда снимают крышки с блюд, оказывается, что они наполнены водой. Тимон выплескивает воду в лицо своим гостям и выгоняет их с проклятием:

Гори, мой дом! Разрушься, город мой!
Тимону мерзок стал весь род людской.

      Акт III, сцена 6, строки 105—106

Это кульминация. Абсолютная доброжелательность Тимона сменяется столь же абсолютной мизантропией. И то и другое отдаляет Тимона от окружающих его людей, но мизантропу богатство не требуется.

Тимон бросает дом, уходит из города, поселяется в пещере близ Афин и проклинает всех подряд. В пещере он находит золото (поворот сюжета заимствован у Лукиана), но это не смягчает его ожесточившееся сердце и не вылечивает отравленную душу.

«Тварь подлая…»

В пещеру Тимона приходят люди (в конце концов, он снова богат). Первым его случайно (поскольку о богатстве Тимона еще никто не знает) находит Алкивиад, ведущий к Афинам вражеское войско. Сначала он не узнает Тимона.

Алкивиада сопровождают две проститутки, которых Тимон тоже поносит. Он говорит Алкивиаду об одной из них:

А эта
Тварь подлая, пришедшая с тобой, —
Хотя лицом на ангела похожа, —
Разит людей сильнее, чем твой меч.

      Акт IV, сцена 3, строки 62—64

Эту проститутку зовут Фрина; Шекспир назвал ее в честь знаменитой афинской куртизанки, жившей во времена Александра Великого, веком позже Алкивиада. Благодаря своему занятию Фрина неслыханно разбогатела, поскольку ее клиентами были самые знаменитые люди, готовые заплатить ей большие деньги. Согласно широко известной легенде, когда Фрину судили за пренебрежение некими религиозными обрядами, она обнажила перед судьями грудь и была тут же оправдана.

«…Надменные Афины в развалины…»

Алкивиад сочувствует Тимону, предлагает ему деньги и говорит:

Когда
Я обращу надменные Афины В развалины…

      Акт IV, сцена 3, строка 102

Бежав из Афин, исторический Алкивиад отправился в Спарту, к смертельному врагу Афин, и стал служить спартанцам военным советником. Какое-то время он фактически командовал спартанской армией, причем делал это намного успешнее спартанских полководцев. Однако похода на Афины при нем не было.

Когда в пьесе Алкивиад говорит о своем намерении разрушить Афины, Тимон желает ему успеха, но советует после этого покончить с собой. Перед уходом гостей он желчно обличает куртизанок и дает им золото.

«…Середины в жизни…»

Затем в пещеру приходит Апемант. Теперь старый циник и новоиспеченный мизантроп находятся по одну сторону баррикад. Здесь Шекспир опирается на Плутарха и стремится показать, что в своей ненависти к миру Тимон далеко превосходит циников. Плутарх сообщает, что как-то Апемант и Тимон обедали вдвоем и первый обмолвился, что приятнее всего было бы есть в одиночестве. На что Тимон мрачно ответил: «Так и было бы, если бы не ты».

Поэтому, когда в пьесе Апемант предлагает приносить Тимону еду, чтобы улучшить его рацион, Тимон отвечает:

Ты общество сначала
Мое поправь уходом от меня.

      Акт IV, сцена 3, строка 284

Но Апемант не дает себя провести. Если на него не производил никакого впечатления Тимон, строивший из себя бога, то Тимон, строящий из себя пса (то есть циника), не производит впечатления и подавно. (Забавно, что в английском языке слова «бог» (god) и «пес» (dog) являются анаграммами.) Апемант цинично говорит:

И до сих пор ты так гордишься?

      Акт IV, сцена 3, строка 278

Затем философ выражается еще более решительно:

Ты никогда не знал середины в жизни, а знал только противоположные крайности.

Акт IV, сцена 3, строки 301—302

В Афинах распространяется слух о том, что Тимон нашел золото. В пещеру приходят грабители, но хозяин, уверенный, что золото принесет им только вред, отдает его с такой злобной радостью, что они уходят в полном недоумении.

К Тимону приходит его старый управляющий Флавий и со слезами на глазах просит позволить ему продолжить службу. Слова старика трогают ожесточившегося Тимона и заставляют его слегка смягчить ненависть ко всему свету. Тимон говорит богам:

Я признаю: есть честный человек;
Но — слушайте внимательнее! — только
И есть один, не более…

      Акт IV, сцена 3, строки 505—506

Похоже, в этот миг Тимон ощущает себя не богом и не псом, а обычным человеком. Возможно, если бы он им и остался, пьеса от этого только бы выиграла, но Шекспир предпочел трактовать образ Тимона как отъявленного мизантропа.

«Повеситься»

Приходят Поэт и Живописец. Они хотят получить золото, притворившись, что любят Тимона бескорыстно, но Тимон подслушивает их разговор и прогоняет обоих.

Затем являются афинские сенаторы и умоляют его возглавить ополчение, которое могло бы отбить атаку Алкивиада, штурмующего городскую стену, но Тимон желчно отвечает, что теперь ему нет дела до Афин. Здесь Шекспир использует еще один эпизод из Плутарха.

Впрочем, он готов оказать жителям города одну услугу. У Тимона есть дерево, которое он собирается срубить; пусть сенаторы объявят всем афинянам, которые захотят воспользоваться его предложением:

Кто хочет все страдания покончить,
Пускай скорей является сюда,
Пока еще топор не уничтожил
То дерево, — и пусть спешит на нем
Повеситься.

      Акт V, сцена 1, строки 212—213

«Из всех врагов Тимона…»

Тимон умирает, так и не примирившись с человечеством, после чего Афины вынуждены сдаться Алкивиаду.

Однако в истории все было иначе.

В конце концов Алкивиад поссорился со спартанцами (согласно легенде, он слишком сблизился с одной из цариц Спарты, а ее супругу это не понравилось) и вступил в переговоры с афинским ареопагом. Город принял его, потому что афиняне терпели одно поражение за другим и крайне нуждались в талантливом полководце. В 407 г. до н. э. состоялось его триумфальное возвращение в Афины; можно сказать, что Афины сдались Алкивиаду, но только в фигуральном смысле.

Впрочем, афиняне так и не поверили до конца этому человеку. Через год его изгнали снова, и на сей раз навсегда.

Этих событий в пьесе нет. Она заканчивается заключением мира. Алкивиад говорит:

Из всех врагов Тимона и моих
Падут лишь те, кого для наказанья
Назначите вы сами.

      Акт V, сцена 4, строки 56—58

В отличие от Тимона Алкивиада можно уговорить; отсюда вытекает, что Алкивиад изображен в более выгодном свете.

К этому времени Тимон уже мертв, но в финале Алкивиад читает эпитафию, которую сочинил себе знаменитый мизантроп (согласно Плутарху, это были его последние слова):

Здесь лежу я, Тимон, что при жизни
Ненавидел живущих людей.
Проклинай сколько хочешь, прохожий,
Только мимо иди поскорей!

      Акт V, сцена 4, строки 22—23

 

 

Глава 6. «Зимняя сказка»

«Зимняя сказка» — чистейшая фантазия. Она не имеет реальной основы: описанные в ней события никогда не происходили, а искать исторические прототипы героев пьесы бесполезно. Тем не менее действие происходит в дохристианском греческом мире, поэтому я включаю эту пьесу в цикл «греческих».

Похоже, что это одна из последних пьес Шекспира; она создана около 1611 г. Единственной более поздней пьесой, написанной Шекспиром без соавторов, является «Буря».

«Король Сицилии намеревается отдать королю Богемии визит…»

Пьеса начинается с любезной беседы двух придворных. Действие происходит на острове Сицилия; один из придворных, Камилло, местный уроженец. Второй — гость из Богемии.

К королю Сицилии прибыл с визитом король Богемии, и речь идет об ответном визите. Камилло говорит:

Кажется, этим летом король Сицилии намеревается отдать королю Богемии визит, как этого требует приличие.

Акт I, сцена 1, строки 5—7 (перевод Т. Щепкиной-Куперник)

Шекспир заимствовал сюжет из романа английского писателя Роберта Грина «Пандосто: Триумф времени». В романе Грина повествование начинается как раз с визита короля Сицилии в Богемию. У Шекспира все наоборот, и это изменение сохранено в пьесе до конца; в «Зимней сказке» король Сицилии играет роль короля Богемии из «Пандосто».

То ли Шекспир в начале пьесы случайно перепутал визиты, а потом сохранил свой порядок, потому что был слишком ленив и не любил заниматься редактированием, то ли у него была для этого серьезная причина. Лично я думаю, что причина была.

Король, к которому приезжают с визитом, в первой части пьесы ведет себя как тиран и болезненно подозрительный тип. Кого следовало наградить столь отвратительными чертами — короля Богемии, как у Грина, или короля Сицилии, как у Шекспира?

Обратимся к истории. В 405 г. до н. э., через десять лет после предпринятой Афинами злосчастной сицилийской экспедиции (см. в гл. 5: «…Навеки изгоняем»), правителем Сиракуз, самого большого и могучего города Сицилии, стал полководец Дионисий. К 383 г. до н. э. ему подчинялся уже почти весь остров.

Дионисий знаменит тем, что стоял у кормила власти тридцать восемь лет в эпоху, когда правителей регулярно свергали в результате либо дворцовых переворотов, либо народных восстаний. Ему удалось сохранить свое положение только благодаря безграничной подозрительности и мстительности. Например, существует легенда, что его покои в форме колокола соединялись с государственной тюрьмой; двери его кабинета выходили в узкий конец этих покоев. Это позволяло Дионисию тайно подслушивать разговоры заключенных и выяснять, не готовится ли против него заговор. Данное изобретение прозвали «ухом Дионисия».

Дионисий арестовывал людей по малейшему подозрению, а вызвать такое подозрение ничего не стоило. Естественно, этот человек оставил по себе очень недобрую память; хотя он умер в своей постели, но с тех пор каждого жестокого и подозрительного правителя стали называть тираном, хотя первоначально это греческое слово означало просто «лицо, насильственно захватившее власть».

Если Шекспиру пришлось выбирать королевство, в котором властвует тиран, то он поступил вполне разумно, отдав предпочтение Сицилии, а не Богемии.

Конечно, короля Леонта Сицилийского, героя пьесы, нельзя сравнивать с Дионисием. Сицилийский тиран древности просто сделал Сицилию более подходящим местом для тирании, но на этом сходство кончается; события пьесы не имеют никакого отношения к жизни Дионисия.

Однако некая неуловимая связь между Леонтом и Дионисием все же существует, а поскольку Дионисий жил поколением позже Тимона, я поместил эту пьесу после «Тимона Афинского».

Что же касается Богемии… Позже в пьесе появятся пасторальные сцены, которые происходят в стране короля, прибывшего с визитом. Какая страна больше подходит для идиллии — Сицилия Грина или Богемия Шекспира?

Если сохранять историческую правду, то Сицилия всегда была аграрной провинцией и служила житницей Древнему Риму. По сравнению с жестоким урбанистическим Римом она, вероятно, показалась идиллическим местом. Однако Сицилия известна своими кровавыми войнами с греками и карфагенянами, а позже с Римом и Карфагеном. Еще позднее на этом острове вспыхнуло наводившее ужас восстание рабов.

А что представляла собой Богемия? Известная нам Богемия — это самая западная часть современной Чехии, которая годится для пасторальной идиллии не больше любого другого места на земле. И в эпоху Шекспира, и в наше время там живут славяне. Как и все славяне, богемцы (ныне чехи) появились в Центральной Европе в VIII в., примерно через тысячу лет после правления Дионисия.

Такое расхождение во времени не волнует ни Грина, ни Шекспира, ни современных читателей. Действительно, какое отношение имеет нынешняя реальная Богемия к стране, которую придумал автор? И все же следует знать, как Шекспир представлял себе жизнь в современной ему Богемии.

Вскоре после 1400 г. в Центральной Европе появились группы очень странных людей. Это были смуглые кочевники, говорившие на языке, которого никто в Европе не понимал. Некоторые европейцы считали, что они прибыли из Египта, а потому называли их «джипси» [gypsies — искаженное «египтяне». — Е.К.]. (В Соединенных Штатах их называют так до сих пор, хотя в настоящее время принято считать родиной этих людей Индию.)

Когда в 1427 г. «джипси» достигли Парижа, французы знали о них только одно: эти люди прибыли откуда-то из Центральной Европы. Когда выяснилось, что они прибыли из Богемии, французы стали называть их богемцами (и делают это даже сейчас).

Людям, занятым тяжелой или скучной работой, бродячая жизнь «джипси» (то есть цыган) должна была казаться веселой и беззаботной. Впоследствии богемцами (богемой) стали называть художников, писателей, артистов и других людей, которые ведут неупорядоченную жизнь, напоминающую бродячую. В результате Богемия превратилась в воображаемую романтическую страну.

Итак, если бы Шекспиру захотелось выбрать пасторальную страну, где люди живут в свое удовольствие, что бы он предпочел? Конечно, Богемию.

«Вот tremor cordis…»

Из разговора придворных выясняется, что Леонт Сицилийский и Поликсен Богемский — друзья детства и очень привязаны друг к другу. Это подтверждается в следующем явлении, когда на сцене появляются сами короли.

Поликсен не был дома уже девять месяцев; срочные государственные дела требуют его возвращения. Леонт уговаривает его остаться, но Поликсен непреклонен. Тогда Леонт призывает на помощь свою жену Гермиону. Гермиона присоединяется к просьбам мужа; после обмена шутками Поликсен сдается.

Внезапно лицо Леонта омрачается. Наблюдая за веселой королевой и другом, которого обхаживает Гермиона (по просьбе самого Леонта), он бормочет себе под нос:

О, слишком пылко!
Такая сила дружбы пышет страстью.
Вот tremor cordis: так и скачет сердце…

      Акт I, сцена 2, строки 108—110

Необычное физическое состояние, которое Шекспир называет сердечной дрожью (tremor cordis), превращает радушного хозяина в ревнивого тирана.

Болезнь развивается. Леонта охватывает сомнение: уж не рогоносец ли он, и тут же убеждает себя, что так оно и есть. За подтверждением Леонт обращается к придворному Камилло. Тот приходит в ужас, начиная подозревать, что король сошел с ума:

Король мой добрый,
Безумие скорее излечите:
Оно опасно.

      Акт I, сцена 2, строки 296—298

«…Взгляд василиска?»

Мудрость Камилло вызывает у Леонта вспышку гнева. Король дает понять, что если бы Камилло был ему верен, то отравил бы Поликсена. Камилло неохотно соглашается исполнить недвусмысленно отданный приказ, взяв с Леонта обещание, что тот не будет преследовать королеву.

Однако Поликсен замечает, что от прежней дружбы не осталось и следа, и понимает грозящую ему опасность. Он встречает Камилло и спрашивает, что случилось. Придворный иносказательно намекает на некую болезнь:

Назвать болезнь не смею; занесли же
Нам вы ее — здоровый.

      Акт I, сцена 2, строки 387—388

Конечно, эта болезнь — ревность, невольной причиной которой стал Поликсен. Не поняв Камилло, Поликсен переспрашивает:

Я занес?
Но разве у меня взгляд василиска?
На многих я смотрел — и только радость
Давал мой взгляд, не убивал.

      Акт I, сцена 2, строки 388—391

Второе имя василиска — «кокатрис» (cockatrice); скорее всего, это искаженное «крокодил». Средневековые европейцы редко видели крокодилов, хотя и слышали, что они водятся на далеком Ниле.

Крокодил — такое же смертельно опасное пресмыкающееся, как ядовитая змея. Его можно считать гигантской толстой змеей с короткими лапами. Европейцы, знакомые с крокодилами только по рассказам путешественников, считали этих тварей ядовитыми.

Первый слог слова cockatrice напоминает английское слово cock («петух»). В чьем-то воспаленном воображении возникло представление, что это чудовище рождается из яиц, снесенных петухом; в результате возникла химера с телом змеи и головой петуха.

Кокатрис — это идеальная змея, убивающая не укусом, а взглядом. Смертельным является не только его яд, но и дыхание. Так как кокатрис — самая страшная змея, вполне естественно, что он является змеиным царем, а поскольку петуший гребень можно изобразить как корону, со временем это фантастическое чудовище стали называть василиском (от греческого слова basilisk, означающего «маленький царь»).

Камилло не может отказать в просьбе несчастному Поликсену. Он советует богемскому королю немедленно бежать. Поскольку Камилло, сохранивший жизнь человеку, которого ему было приказано убить, стал предателем, ему тоже нужно бежать. Они вместе покидают Сицилию.

«К зиме подходит грустная»

Мамиллия, маленького сына Леонта, развлекают фрейлины. Входит Гермиона на сносях (напомним, что Поликсен пробыл на Сицилии около девяти месяцев).

Королева просит сына рассказать сказку, и Мамиллий говорит:

К зиме подходит грустная. Я знаю
Одну про ведьм и духов.

      Акт II, сцена 1, строки 25—26

Эта фраза — источник названия пьесы. Перед нами грустная сказка о смерти и возрождении. Зима не длится вечно; следом за ней всегда приходит весна.

«В Дельфы…»

Детскую сказку прерывает появление короля и придворных. Леонт узнал, что Поликсен бежал вместе с Камилло, и это стало последней каплей. Он обвиняет Гермиону в супружеской измене и бросает ее в темницу.

Отчаянные протесты королевы и заверения изумленных придворных не трогают Леонта. Он превращается в настоящего тирана.

И все же он нуждается в подтверждении свыше. Он говорит:

Но я решил для подтвержденья — ибо
В таких вопросах важных нет опасней
Поспешности — гонцов отправить в Дельфы,
В храм Аполлона; верны и надежны
Дион и Клеомен…

      Акт II, сцена I, строки 182—184

[В оригинале: «...в священный Дельфос». — Е.К.]

Эта фраза убедительно доказывает, что время действия пьесы относится к эпохе Древней Греции, когда величайшим из оракулов был оракул, находившийся в Дельфах. («Дельфос» — ошибка Шекспира.)

Этот древнейший из греческих оракулов расположен в материковой части Греции, в 6 милях (10 км) к северу от центра Коринфского залива и в 70 милях (110 км) к северо-западу от Афин. Первоначально это место называлось Пифо, поэтому жриц построенного здесь храма в честь Геи (богини Земли) прозвали пифиями. Эти жрицы служили посредницами, передававшими простым смертным желания и мудрость богов.

Этот оракул, как и вся остальная Греция, сильно пострадал от нашествия дорийцев, последовавшего после Троянской войны. Когда в VIII в. до н. э. Греция вновь восстала из пепла, Пифо стали называть Дельфами; при этом изменилось и назначение храма. Теперь он был посвящен не Гее, а Аполлону.

Причина такой перемены объясняется в греческих мифах.

Когда титанида Латона (Лето) должна была родить двойню от Юпитера (Зевса), ревнивая Юнона (Гера) решила извести ее. Например, однажды она натравила на бедняжку не то дракона, не то гигантскую змею по имени Пифон. В конце концов Латона родила близнецов Аполлона и Диану (Артемиду). Аполлон вернулся в Пифо, облюбованный Пифоном, и убил чудовище. Затем Аполлон сам возвел храм и дал ему новое имя (однако жриц по-прежнему называли пифиями).

В течение многих веков Дельфы оставались самым важным и священным из греческих оракулов. Храм украшали дары, полученные от всех греческих городов и многих чужеземных правителей. Он служил сокровищницей, в которой отдельные граждане и города хранили свое состояние, так как никто не посмел бы осквернить святыню воровством.

Дельфы не следует путать с Делосом — крошечным островком площадью с манхэттенский Центральный парк, расположенным в Эгейском море в сотне миль (160 км) к юго-востоку от Афин.

Этот остров тоже имеет отношение к мифу о Латоне и ее детях. Юнона, преследовавшая Латону самыми изощренными способами, запретила принимать ее всем приморским городам, над которыми светит солнце. Однако крошечный Делос был плавучим островом, который Юпитер накрыл волнами, не пропускавшими солнечный свет. Там и родились Аполлон и Диана. Впоследствии Делос был прикреплен к морскому дну и остался неподвижен.

Делос, так же как и Дельфы, был посвящен Аполлону, поэтому спутать их немудрено. Легко вообразить, что Дельфийский оракул расположен на Делосе, и составить из двух слов комбинацию «остров Дельфос». Первым эту ошибку сделал Грин, а Шекспир по небрежности повторил ее.

«Наседкой…»

В темнице Гермиона рожает ребенка — чудесную маленькую девочку. Паулина, жена придворного Антигона, — смелая женщина с острым языком, беззаветно преданная Гермионе. Не думая о последствиях, она предлагает отнести девочку Леонту в надежде, что при виде невинного младенца сердце короля смягчится.

Паулина с ребенком на руках пробивается сквозь толпу придворных. Леонт отворачивается от дочери и гневно кричит Антигону:

Ты, дурень, бабий прихвостень, с насеста
Наседкой согнанный, бери ублюдка!
Отдай своей старухе!

      Акт II, сцена 3, строки 72—74

[В оригинале: «Dame Partlet». — Е.К.]

Здесь имеется в виду персонаж чрезвычайно популярного в Средние века цикла сказок о животных, в которых завуалированно высмеиваются человеческие пороки; в западной литературе эта традиция восходит к Эзопу. Весь цикл известен под названием «Лис Ренар», поскольку его главным героем является лис, такая же продувная бестия, как Братец Кролик из «Сказок дядюшки Римуса».

Цикл окончательно оформился к 1100 г. н. э. и приобрел такую популярность, что имена некоторых животных вошли в пословицу. Например, лис во всех западных странах зовут Ренарами, а медведей — Бруинами.

Dame Partlet — это курица; разгневанный Леонт оскорбляет Антигона, намекая на то, что сварливая Паулина заставила своего мужа-петуха покинуть насест, то есть лишила его главенства в доме.

Антигон вынужден признаться, что это так. Когда Леонт говорит придворному, что его следует повесить за неспособность заставить жену замолчать, Антигон уныло отвечает:

Коль всех таких
Мужей повесить, подданных немного
Осталось бы у вас.

      Акт II, сцена 3, строки 108—110

«В государственной измене…»

Безумие Леонта все усиливается. Он приказывает Антигону взять девочку, унести подальше и оставить ее умирать в каком-нибудь пустынном месте.

Затем король получает известие, что посланные на «Дельфос» Клеомен и Дион вернулись, и приказывает устроить суд над королевой. Ее приводят из темницы и зачитывают обвинительный акт:

Гермиона, супруга славного Леонта, короля Сицилии, настоящим ты предаешься суду по обвинению в государственной измене, в прелюбодействе с Поликсеном, королем Богемии, и в заговоре с Камилло против жизни нашего властителя короля, твоего царственного супруга…

Акт III, сцена 2, строки 12—17

Англичанам должно было чудиться в этой сцене что-то знакомое; всего семьдесят пять лет назад не одну, а целых двух английских королев обвинили в таком же преступлении. Это были две из шести жен Генриха VIII (который умер в 1547 г., за семнадцать лет до рождения Шекспира). Одной из них была вторая жена короля Анна Болейн, обвиненная в супружеской измене в 1536 г., второй — пятая жена Кэтрин Говард, обвиненная в том же 1542 г. Обеих осудили и обезглавили; первой было двадцать девять лет, а второй — около двадцати двух.

«…Русский император»

Гермиона защищается с достоинством и убеждает в своей невиновности всех, кроме безумного Леонта. Ожидая решения оракула, она говорит:

Моим отцом был русский император.
О, если б он был жив и слышал здесь
Допрос родимой дочери…

      Акт III, сцена 2, строки 117—119

Конечно, в те времена, когда Сицилия принадлежала древним грекам, России не существовало. Первое историческое упоминание о русских относится к IX в. н. э., когда пришедшие из Швеции править искатели приключений — викинги стали правителями этой земли. Они создали сообщество полунезависимых княжеств, номинально подчинявшихся Киеву. Эта Киевская Русь пала в 1240 г. под натиском монголов.

Однако за сто лет до рождения Шекспира Русь начала избавляться от монгольского ига. В 1462 г. великим князем московским стал Иван III (Великий). Он сумел захватить Новгород — город, расположенный к северо-западу от Москвы и владевший малонаселенными территориями, протянувшимися до Северного Ледовитого океана. Это превратило Московское княжество в огромное царство, общая площадь которого намного превышала площадь любой европейской страны. Так Московское княжество стало Россией.

В 1472 г. Иван женился на наследнице недавно свергнутого византийского императора и предъявил права на титул императора (точнее, царя).

Его наследники, Василий III и Иван IV (Грозный), продолжали политику экспансии. Иван IV, правивший с 1533 по 1584 г. (иными словами, в годы юности Шекспира), разбил остатки монголов и расширил Русское царство до Каспийского моря.

Однако Россия возникла на карте не только благодаря завоеваниям Ивана Грозного, но и потому, что во время его правления англичане лично посетили эту страну. В 1553 г. при дворе Ивана побывала английская торговая миссия во главе с Ричардом Ченслером, так что упоминание Шекспиром «русского императора» было актуально.

«Гермиона чиста…»

Клеомен и Дион приносят запечатанное послание с Дельфоса. Его вскрывают и читают. Оракул гласит:

Гермиона чиста; Поликсен безупречен; Камилло — верный подданный; Леонт — ревнивый тиран; его невинный младенец зачат законно. Король будет жить без наследника, пока не найдет потерянное.

Акт III, сцена 2, строки 130—133

Все изложено четко, ясно и драматично, а потому не имеет ничего общего с прорицаниями, которые можно было получить в Дельфах. В беллетристике оракулы толкуют настоящее и предсказывают будущее с исключительной точностью; на самом деле ничего подобного не было.

Подлинный Дельфийский оракул давал ответы двусмысленные, которые можно было считать правильными, как бы ни разворачивались события. Наиболее знаменитый (но ни в коем случае не единственный) пример относится к 546 г. до н. э., когда Крез, царь Лидии (расположенной на западе Малой Азии), раздумывал, стоит ли провести предупредительное наступление на быстро развивавшееся Персидское царство, расположенное к востоку от реки Халис, по которой пролегала граница Лидии.

Крез обратился к Дельфийскому оракулу, получавшему от него богатейшие дары. Ему ответили: «Если Крез перейдет реку Халис, то погубит великое царство».

Крез тут же начал наступление, но слишком поздно понял, что предсказание оракула было умышленно составлено так, что оно сбывалось в любом случае. Крез потерпел поражение и погубил собственное великое царство. Не случайно определения «дельфийский» и «пифийский» стали синонимами эпитетов «уклончивый», «двусмысленный» и «загадочный».

«Аполлон, прости мне…»

Но Леонт все еще не сдается. Его душа черствеет с каждым новым ударом, как у египетского фараона. Он объявляет прорицание оракула фальшивкой.

Но в этот момент в зал врывается слуга и говорит, что Мамиллий, мать которого сидит в темнице, заболел и умер. Услышав об этом, Гермиона падает в обморок, и Паулина заявляет, что она мертва.

Леонт потрясен. Смерть сына в момент совершения святотатства против Аполлона не только является карой за кощунство, но и доказывает, что предсказание оракула было правдивым («король умрет без наследника»).

Внезапно от его болезненной ревности не остается и следа. Король приходит в себя и в ужасе восклицает:

Аполлон, прости мне:
Кощунственно тебя я оскорбил!

      Акт III, сцена 2, строки 150—151

Теперь он хочет только одного: исправить содеянное. Но воскресить Мамиллия и Гермиону не в его силах, а найти ребенка, от которого он приказал избавиться, невозможно. Леонт приговорен мучиться угрызениями совести до тех пор, пока «потеря не будет найдена».

Когда Паулина начинает громко ругать короля, измученный Леонт только опускает голову.

«…К Богемии пустынной?»

Но что с Антигоном и новорожденной девочкой, от которой ему приказали избавиться?

В «Пандосто» богемский король отдает ребенка морякам. Те вывозят девочку в открытое море, в разгар бури сажают ее в лодку и отпускают на волю волн. Лодку с ребенком приносит к побережью Сицилии.

Но Шекспир поменял королевства местами. От девочки избавляется король Сицилии Леонт. Если продолжать этот «перевертыш», то лодка должна оказаться на побережье Богемии. Так и получается. Местом действия третьей сцены третьего акта является побережье Богемии.

Увы, если Сицилия омывается морем со всех сторон, то Богемия (настоящая Богемия) как во времена Шекспира, так и в наши дни находится в глубине материка и выхода к морю не имеет. Ближайшее побережье (в Триесте, ныне принадлежащем Италии) находится от нее в 200 милях (320 км).

Конечно, Шекспир должен был знать это, но какая разница, если речь идет не о реальной Богемии, а об идиллической стране, в которой может быть не только морское побережье, но все, что угодно?

Впрочем, если соблюдать абсолютную точность, было время, когда у Богемии действительно имелся выход к морю. Это случилось при Оттокаре II (Великом), который правил страной с 1253 по 1278 г. В 1269 г., когда Священная Римская империя переживала период упадка, Оттокар завоевал Австрию и правил великой Богемией, раскинувшейся от Центральной Европы вплоть до северных заливов Адриатического моря в районе Триеста. Но это продолжалось всего четыре года, с 1269 по 1273 г. Затем Священная Римская империя собралась с силами и вернула свои земли.

Корабль, на борту которого находятся Антигон и девочка, достигает земли, и Антигон говорит морякам:

Ты убежден, что наш корабль причалил
К Богемии пустынной?

      Акт III, сцена 3, строки 1—2

В данном случае «пустыней» Антигон называет необжитую местность. Если бы мы не договорились, что Богемия — королевство воображаемое, то могли бы сделать вид, что оно находится в границах середины XIII в. и что корабль пристал где-то в Триесте. Что ж, неплохо. Это значило бы, что Антигон, отплыв из Сицилии, пересек Адриатическое море, то есть примерно 700 миль (1100 км).

Антигон увидел во сне Гермиону, которая велела назвать девочку Пердитой («потерянной»). На случай, если малышку кто-нибудь найдет и воспитает, он оставляет девочку с документами, удостоверяющими ее личность. Но, возвращаясь на корабль, Антигон по пути встречает медведя, после чего следует самая необычная из шекспировских ремарок: «Входит, преследуемый медведем».

«…С новорожденным»

Когда Антигон уходит, на сцене появляются старый Пастух с сыном. В списке действующих лиц оригинала этот сын значится под именем Шут (Clown), но на самом деле он — деревенский простофиля. [В переводе он Молодой пастух. — Е.К.]

Молодой пастух видел, как корабль разбила буря, а Антигона съел медведь, и Пастух, нашедший девочку, говорит сыну:

Но гляди-ка сюда, сынок, благослови тебя Бог. Ты встретился с умирающими, а я с новорожденным.

Акт III, сцена 3, строки 112—113

Это кульминация пьесы. До сих пор ее темой была тема смерти; усиливавшееся безумие Леонта заставляло его обрекать людей на бегство, изгнание и гибель. Но зимняя сказка закончилась, начинается весна, потому что чудесная девочка Пердита не умерла. Ребенка нашли богемские пастухи, и он будет жить.

«Скользну через шестнадцать лет…»

Между третьим и четвертым актами проходит немало времени. Этот промежуток необходим; он присутствует и в «Пандосто», подзаголовок которого гласит «Триумф времени».

Подобный скачок — радикальное нарушение принципа единств. Согласно «Поэтике» Аристотеля, таких единств три. Это единство времени, согласно которому протяженность пьесы не должна превышать двадцати четырех часов; единство места, согласно которому все действие должно развиваться в одном и том же месте; и единство действия, согласно которому все происходящее в пьесе должно быть связано с сюжетом и не имеет права противоречить ему.

Эти классические единства взяли на вооружение французские драматурги XVII в., когда Франция была культурным лидером Европы.

При желании Шекспир соблюдал этот принцип (например, в «Комедии ошибок»), но не стремился слепо следовать ему. В его пьесах действие часто перемещается не только из города в город, но и из страны в страну, а события могут охватывать десятки лет. Его сюжеты сложны, разветвлены, а иногда и противоречивы. Поэтому классицисты относились к Шекспиру свысока и называли его пьесы грубыми, бесформенными и варварскими, хотя не лишенными дикарской жизненной силы.

В наше время так не считают. Под пером гения соблюдение единств может давать прекрасные результаты. (Кто посмеет упрекнуть Софокла, который в «Царе Эдипе» скрупулезно соблюдает все три единства.) Однако для менее даровитых авторов этот принцип создает непреодолимые трудности, так как мы можем узнать о предшествующих событиях или о том, что происходит в других местах, только из диалогов персонажей; в результате пьеса превращается в сплошные диалоги, где герои объясняют друг другу (точнее, публике), что произошло к данному моменту и происходит сейчас.

Пьесы Шекспира не ограничены пространством и временем; постоянные перелеты из одного места и времени в другое сообщают действию ураганную скорость; динамика происходящего захватывает публику и не дает ей перевести дух.

Но похоже, Шекспир и сам чувствует, что в «Зимней сказке» он слегка перегнул палку. (Примерно то же самое происходит в «Перикле», написанном им за год-два до этого.) Четвертый акт начинается репликой Времени, выполняющего функцию античного хора. Этот персонаж объясняет, что произошел временной скачок, и просит за это прощения:

Не ставьте мне в вину
Мой быстрый лет и то, что я скользну
Через шестнадцать лет…

      Акт IV, сцена 1, строки 4—6

«Сын, Флоризель…»

Время напоминает об одном факте, чрезвычайно важном для сюжета пьесы: у Поликсена есть сын Флоризель. Об этом упоминалось ранее, но имя мальчика мы узнаем только сейчас. Время говорит:

У короля — запомнить вас прошу —
Сын, Флоризель…

      Акт IV, сцена 1, строки 22—23

Каждый, кто имеет хотя бы малейшее представление о сказках, наверняка догадается, что Флоризель влюбится в подросшую Перлиту и что принц начнет ухаживать за дочкой пастуха (которой та якобы является).

Конечно, так и происходит; Флоризель — воплощение прекрасного принца, который женится на красивой, но бедной девушке и перевозит ее из лачуги в королевский дворец. Одному Небу известно, сколько браков потерпело крах из-за того, что реальная жизнь не соответствует грезам девушек, начитавшихся подобных сказок.

Впрочем, на свете жила по крайней мере одна женщина, которая полностью соответствовала вышеизложенным условиям. В начале 1780-х гг. за актрисой по имени Мэри Робинсон ухаживал некий легкомысленный молодой человек, который в письмах называл ее Пердитой, а себя Флоризелем. Этот молодой человек оказался принцем Уэльским, старшим сыном английского короля Георга III. Позже он стал регентом при отце, страдавшем душевной болезнью, а после смерти последнего в 1820 г. — королем Георгом IV.

Конечно, на Мэри Робинсон он не женился и вообще напоминал Флоризеля только титулом: с возрастом он становился все толще и самодовольнее и славился своим беспутством. Это был очень неприятный человек, не вызывавший у своих подданных ни малейшей симпатии.

«Назвал меня Автоликом…»

Мы оказываемся в мифической Богемии, которой правит добродетельный Поликсен с помощью все того же мудрого Камилло. Раскаявшийся Леонт просит Камилло прибыть на Сицилию, и старику не терпится вернуться на родину. Однако Поликсен не отпускает его и предлагает вместо этого выяснить, почему принц Флоризель так часто посещает лачугу какого-то пастуха.

Но в Богемии проживают не только благонравные пастухи. На сцене появляется весело напевающий разносчик, который зарабатывает себе на жизнь не столько торговлей, сколько мелким воровством. Он говорит:

Отец назвал меня Автоликом; говорят, он, как и я, родился под знаком Меркурия — тоже любил поживиться тем, что плохо лежит.

Акт IV, сцена 3, строки 24—26

Меркурий (он же Гермес) был богом воров. Во многих мифах описаны замысловатые преступления этого бога.

Почти сразу после рождения Меркурий убил черепаху, сделал из ее панциря первую лиру и спел под ее аккомпанемент колыбельную, усыпив свою мать, нимфу Майю. Освободившись от присмотра, он отправился погулять, нашел стадо из пятидесяти коров, принадлежавших богу Аполлону, украл их, надел коровам на ноги импровизированные башмаки с целью скрыть следы и погнал их задом наперед, чтобы сложилось впечатление, будто следы ведут в другую сторону.

В конце концов разгневанный Аполлон нашел свое стадо и разоблачил Меркурия, выглядевшего невинным младенцем. Меркурий сумел умилостивить Аполлона, только отдав ему свою лиру.

Меркурий был богом как воров, так и купцов; это свидетельствует, что древние считали купцов не слишком честными людьми (возможно, не без оснований).

Сын Меркурия Автолик, как и его отец, также был искусным вором. Он регулярно угонял коров у царя Сизифа. Заметив, что его стада редеют, Сизиф заподозрил Автолика, но доказательств у него не было. Тогда он пометил копыта своих коров и в конце концов обнаружил, что у Автолика находится скот, на копытах которого написано «Украдено у Сизифа».

Дочь Автолика вышла замуж за царя Итаки Лаэрта; у этой пары родился знаменитый Улисс (Одиссей), воплощение ума и хитрости. Иными словами, Улисс приходится Меркурию (Гермесу) правнуком.

Коробейник из «Зимней сказки», названный в честь легендарного вора, тут же получает возможность доказать, что он достоин данного ему имени. Появляется Молодой пастух, которому нужно купить кое-что для предстоящего праздника стрижки овец. Автолик притворяется, что его избили и ограбили. Добрый Молодой пастух, помогая ему, лишается кошелька.

«…Флора»

Пердита, выросшая в пастушеской хижине, превратилась в прекрасную шестнадцатилетнюю девушку. Ее избрали королевой праздника, и она одета соответственно случаю. Принц Флоризель, покоренный ее красотой, говорит:

Дает тебе наряд твой необычный
Жизнь новую. Ты не пастушка — Флора,
Предвестница апреля.

      Акт IV, сцена 4, строки 1—3

Флора — римская богиня цветов и весны. Ее праздник отмечали в конце апреля — начале мая.

«Нептун зеленый…»

Но Пердита очень нервничает. Флоризель набрел на дом ее отца, разыскивая пропавшего сокола, и влюбился в нее. Он приходит на праздник, переодевшись пастухом, и называет себя Дориклом. Пердита боится, что король-отец разгневается, обнаружив обман. Но Флоризель отвечает, что даже боги не гнушались принимать облик низших созданий во имя любви:

…стал быком Юпитер
И точно бык мычал; Нептун зеленый
Блеял козлом; а бог, одетый в пламя,
Сам Аполлон златой был пастухом,
Как я сейчас.

      Акт IV, сцена 4, строки 31—35

Юпитер (Зевс) влюбился в финикийскую царевну Европу. Чтобы завоевать ее, он превратился в белоснежного быка и присоединился к царскому стаду. Европа заметила нового быка и была очарована его кротостью. В конце концов Европа забралась ему на спину. Тогда бык побежал к морю, прыгнул в него и поплыл на запад. Он приплыл на Крит (до которого от Финикии по прямой 550 миль, то есть около 900 км), где Европа родила Юпитеру троих сыновей.

Нептун (Посейдон), прозванный зеленым в честь моря, богом которого он является, влюбился в Теофану. Чтобы отбить девушку у других женихов, он превратил ее в овцу, а себя — в барана. Плодом их любви стал золотой баран. Шкура, снятая с этого барана после его смерти, — то легендарное золотое руно, за которым отправился Язон.

Аполлон (названный «златым», потому что он является богом солнца) однажды оскорбил Юпитера, убив Циклопа, который выковал молнии, служившие Юпитеру копьями. В наказание Аполлон должен был пасти стада фессалийского царя Адмета. Адмет относился к временно разжалованному богу с большим почтением; в благодарность Аполлон под видом пастуха помог Адмету решить несколько трудных задач, поставленных перед женихами прекрасной Алкестиды.

«С колесницы Диса…»

Страхи Пердиты обоснованны: Поликсен и Камилло действительно приходят на праздник, чтобы понаблюдать за Флоризелем/Дориклом. Ничего не подозревающая Перлита, как хозяйка праздника, тепло приветствует их, но жалуется на нехватку весенних цветов, которые нужно раздать молодым женщинам. Она говорит:

О Прозерпина,
Где те цветы, что с колесницы Диса
Ты в страхе разроняла?

      Акт IV, сцена 4, строки 116—118

Дис (или Аид) похитил Прозерпину (Персефону), когда та собирала цветы в полях центральной Сицилии. Прозерпина уронила цветы, когда ее силой увозили в подземный мир.

«…Дыхания Венеры?»

Далее Пердита так описывает эти цветы:

Где фиалки,
Чей темный цвет нежнее век Юноны,
Дыхания Венеры?

      Акт IV, сцена 4, строки 120—122

[В оригинале: «...дыхания Цитереи». — Е.К.]

Цитерея (Киферея) — эпитет Венеры (Афродиты), образованный от названия острова Цитера (или Кифера, ныне Китира), лежащего у юго-восточного окончания полуострова Пелопоннес. На этом острове находился храм Венеры, не менее знаменитый, чем храм в Пафосе. В некоторых мифах о рождении Венеры говорится, что она восстала из моря; естественно, в одних мифах называют местом ее рождения Пафос на острове Кипр (отсюда прозвище Киприда), а в других — Цитеру (Киферу).

«…Лентами и перчатками…»

Переодетые Поликсен и Камилло тронуты красотой и приветливостью Пердиты. Пастухи и пастушки танцуют, веселье разгорается; внезапно на праздник приходит Автолик, торгующий сборниками песен.

Молодой пастух, влюбленный в пастушку Мопсу, хочет купить ей что-нибудь. Он говорит, что должен платить ей дань «лентами и перчатками», и Мопса с досадой напоминает ему:

Ты мне их обещал к празднику; впрочем, еще и теперь не поздно.

Акт IV, сцена 4, строки 250—251

[В оригинале: «Ты обещал мне кружева и пару перчаток». — Е.К.]

Этимология выражения tawdry-lace довольно сложна. Оно возникло еще при англосаксах, которые в VII в. оставались язычниками. У короля Нортумбрии Эгфрита была жена по имени Этельдреда, которая с интересом прислушивалась к проповедям христианских миссионеров. В конце концов она стала монахиней, основала на землях своего отца в восточной Англии монастырь и стала его первой настоятельницей.

После смерти Этельдреда была причислена к лику святых. В ее день (17 октября) в окрестностях монастыря устраивали большую ярмарку, на которую собирались толпы крестьян. Со временем англосакское имя Этельдреда сократилось до Одри, а ярмарку прозвали Ярмаркой святой Одри (Сент-Одри).

Большим успехом на этих ярмарках (как, впрочем, и на нынешних) пользовались сувениры, а особенно дешевая бижутерия и разноцветные фестончатые кружева, не представлявшие собой никакой ценности. В результате дальнейшего сокращения выражение Saint Audrey lace превратилось в tawdry lace и стало означать дешевые, но броские кружева. В наше время словом tawdry называют все кричащие и безвкусные товары низкого качества.

«Как Девкалион…»

Пастухи поют и танцуют. Все счастливы, кроме Поликсена и Камилло. Последние уговаривают переодетого Флоризеля (который не узнает их) рассказать о своей любви. Тот непринужденно признается, что хочет обручиться с Пердитой прямо на празднике, при свидетелях, что равнозначно заключению брака. Поликсен спрашивает Флоризеля, есть ли у него отец, которому следовало бы присутствовать на свадьбе. Флоризель признается, что отец у него есть, но он не должен знать о происходящем. И тут Поликсен сбрасывает маску. Он грозит убить Старого пастуха, а Пердиту изувечить так, что та утратит свою красоту. Если же сын посмеет снова подумать о Пердите,

…я тебя лишу наследства
И от родства с тобою откажусь,
Далек мне станешь, как Девкалион.

      Акт IV, сцена 4, строки 433—435

Девкалион — легендарный правитель южной Фессалии; его можно по праву называть греческим Ноем. Чтобы истребить людей, Зевс наслал на землю потоп, но Девкалион (предупрежденный своим отцом, титаном Прометеем) построил ковчег, в котором пережил наводнение вместе с женой Пиррой и после его окончания очутился на горе Парнас.

Там они принесли жертву Зевсу, прося его о возрождении человечества; голос с небес велел им отвернуться и бросать через голову кости их матери. Супруги решили, что речь идет о Матери-Земле. Они отвернулись и начали бросать через голову камни. Камни, брошенные Девкалионом, превратились в мужчин, а камни, брошенные Пиррой, — в женщин.

Таким образом, все мужчины и женщины в мире являются потомками Девкалиона и Пирры; все мужчины, как потомки Девкалиона, приходятся друг другу дальними родственниками, но, если Флоризель ослушается, Поликсен грозит лишить его даже такого отдаленного родства.

«В Сицилию плывите…»

Поликсен уходит, но Флоризель не теряет спокойствия. Он женится на Пердите даже в том случае, если его лишат трона. Тоскующий по родине Камилло, на которого произвела сильное впечатление красота Пердиты, решает помочь Флоризелю, как шестнадцать лет назад помог его отцу: бежать и уплыть вместе с ним. Пока Флоризель готовит корабль, Камилло серьезно говорит:

…в Сицилию плывите;
Представьтесь там монарху и представьте
Свою принцессу (быть уж ей принцессой!).

      Акт IV, сцена 4, строки 547—549

Чтобы Флоризель мог подняться на борт корабля неузнанным, Камилло советует ему обменяться платьем с Автоликом, который появляется на сцене, гордый тем, что продал много сборников песен и выудил немало кошельков из чужих карманов.

Пастух и его сын, которым король пригрозил смертью, приходят в ужас. Молодой пастух убеждает отца рассказать, что Пердита им не родственница, и показать найденные при ней вещи. Так они докажут, что преступница, околдовавшая принца, не родственница им, и избегут наказания.

Автолик (переодетый в платье Флоризеля) подслушивает их разговор, притворяется придворным и убеждает двух простофиль следовать за ним. Он хочет привести их к Флоризелю и получить за это награду.

«Александр Великий…»

Местом действия последнего акта вновь становится Сицилия. Жизнь Леонта превратилась в сплошное мучение. Придворные уговаривают его жениться еще раз; если королевство останется без наследника, в стране начнется гражданская война.

Однако Паулина (вдова старого Антигона, съеденного медведем) решительно протестует. Оракул с «Дельфоса» предсказал, что королю суждено оставаться без наследника до тех пор, пока не будет найдено «потерянное». Паулина думает, что речь идет о давно исчезнувшей девочке. Она говорит Леонту:

Не беспокойтесь:
Наследник будет. Александр Великий
«Достойнейшему» отдал трон; и этот
«Достойнейший» — нашелся.

      Акт V, сцена 1, строки 46—49

Честно говоря, сравнение не из лучших. Когда в 323 г. до н. э. Александр Великий (живший через два поколения после Дионисия Сиракузского, к эпохе которого я произвольно отнес время действия этой пьесы) внезапно умер в возрасте тридцати трех лет, он оставил после себя сварливую мать, жену-чужеземку, умственно отсталого сводного брата, сводную сестру и неродившегося ребенка. Никто из них не мог считаться законным наследником, поэтому выбирать пришлось между самыми способными полководцами, воспитанными Александром и его отцом Филиппом.

Александр мог выбрать одного из них; по его решению трон перешел бы к этому полководцу, он сплотил бы вновь созданную гигантскую Македонскую империю, и это изменило бы судьбу мира. К несчастью, когда Александра спросили, кому он оставляет свою империю, тот (по каким-то причинам) на пороге смерти якобы произнес: «Сильнейшему».

Если бы такой существовал, все закончилось бы благополучно, но сильнейшего в то время не было. Ни один полководец не обладал достаточной властью, чтобы разбить и победить всех остальных. В результате началась гражданская война, продолжавшаяся тридцать лет. В конце концов империя Александра обессилела и распалась. Ее осколки продолжали воевать между собой; в результате через три века после смерти Александра восточная часть его империи была завоевана местными племенами, а западная досталась Риму.

Конечно, Паулина не пророчит Сицилии ту же судьбу. У нее другие планы. Старуха заставляет Леонта поклясться, что он женится на той, кого выберет она сама. Леонт, стремящийся побольнее наказать себя, соглашается.

«Она из Ливии»

Флоризеля, приплывшего на Сицилию с Пердитой, представляют королю. Печальный Леонт приветствует молодого человека, но при виде прекрасной Пердиты невольно вздрагивает и спрашивает, кто это. Флоризель, стремящийся скрыть правду, говорит:

Она из Ливии.

      Акт V, сцена 1, строки 156—157

Древние греки называли Ливией все побережье Северной Африки к западу от Египта. В эпоху Дионисия Сиракузского двумя главными городами Ливии были греческий город Кирена, находившийся в 500 милях (800 км) к юго-востоку от Сицилии, и негреческий Карфаген, расположенный в сотне миль (160 км) к западу от нее.

«Джулио Романо…»

События развиваются в ускоренном темпе. Хотя Флоризель приукрасил свою ложь, выдав Перлиту за дочь царя Ливии, до Леонта доходит весть, что Поликсен и Камилло прибыли на Сицилию. Поликсен отправляет королю письмо с требованием арестовать Флоризеля.

Однако публике тревожиться не о чем. Тут же выясняется, что Пастух и его сын тоже находятся на Сицилии и могут рассказать правду о Пердите.

Дальнейшее происходит за кулисами. Можно ожидать, что происхождение Пердиты выяснится, после чего произойдет великое примирение. Так и случается, но публика узнает об этом из беседы трех придворных.

Поворот событий весьма неожиданный. Можно предположить, что в первом варианте пьесы сцена узнавания Пердиты и восстановления ее в правах была кульминационной. Вероятно, она получилась слабой (в самом деле, практически таким же был финал «Перикла», написанного Шекспиром год-два тому назад). Возможно, кто-то убедил Шекспира внести в концовку пьесы изменения.

В результате Шекспир перенес сцену узнавания Пердиты за кулисы, а для финала сочинил еще более драматичную сцену с возвращением Гермионы.

В третьем акте Паулина объявляет о смерти королевы; потом о Гермионе не говорится ни слова, и вдруг выясняется, что известие было ложным. Действительно, когда в конце третьего акта Антигон уносит девочку, он видит во сне призрак Гермионы; похоже, что сам Шекспир считал королеву мертвой.

Однако, когда Шекспир передумал (предположим, что так и было), он не удосужился вернуться к тексту и намекнуть на то, что Гермиона жива; не убрал он и упоминание о призраке, который потребовался, чтобы объяснить происхождение имени Перлита.

Вместо этого драматург перед самой развязкой начинает готовить публику. Третий придворный впервые упоминает о статуе Гермионы:

…принцесса узнала, что у Паулины хранится статуя, изображающая ее мать, над которой трудился много лет, пока не закончил ее, знаменитый итальянский мастер Джулио Романо…

Акт V, сцена 2, строки 101—105

Джулио Романо — реально существовавший итальянский художник, известный не столько своими статуями, сколько живописными портретами, — умер в 1546 г., всего за шестьдесят с небольшим лет до написания «Зимней сказки». Конечно, это чудовищный анахронизм.

Второй придворный добавляет к этой наспех придуманной истории еще одну подробность. Говоря о Паулине, он сообщает:

…после смерти Гермионы она тайком по два, по три раза в день посещала свою отдаленную виллу.

Акт V, сцена 2, строки 113—115

Конечно, в результате статуя оказывается живой Гермионой. Почему ее скрывали от раскаявшегося короля целых шестнадцать лет, осудив на одиночное заключение; почему Паулина взяла на себя архитрудную задачу тайно заботиться о королеве и кормить ее; почему король не интересовался, как идет работа над статуей, якобы продолжавшаяся «много лет», — все это в пьесе не объясняется. Полное отсутствие объяснений заставляет предполагать, что вторая половина пятого акта была написана заново и представляет собой очень неудачную «заплату».

Затем следует сцена примирения, и все заканчивается хорошо. Паулина (которая только сейчас узнала о смерти мужа) выходит замуж за Камилло, а Пастух и его сын получают богатую награду и берут на перевоспитание Автолика, который дает клятву исправиться.

 

 

Глава 7. «Комедия ошибок»

Видимо, «Комедия ошибок» — первая пьеса Шекспира, написанная не позднее 1589 г.

Это настоящий фарс, переработка пьесы «Менехмы» римского комедиографа Тита Макция Плавта, написанной около 220 г. до н. э. Если предположить, что события комедии Плавта относятся ко времени ее написания (хотя Плавт сам заимствовал этот сюжет из более ранней греческой пьесы), то можно сделать вывод, что действие происходит через полтора века после эпохи Дионисия Сиракузского. По этой причине я помещаю данную пьесу сразу за «Зимней сказкой».

В «Менехмах» Плавт рассказывает о комических злоключениях братьев-близнецов, разлученных сразу после рождения. Один из них, отправившись на поиски пропавшего брата, оказывается в городе, где живет второй близнец, и с ним начинают здороваться незнакомые люди. Возникают постоянные ошибки и путаница, сбивающие с толку тех, кто находится на сцене, и потешающие всех находящихся в зале.

Шекспир усугубляет путаницу, снабжая близнецов слугами, которые тоже являются близнецами. Сюжет развивается стремительно, непредсказуемо, и пьеса вызывает у публики смех (конечно, при условии хорошей постановки).

«Купец из Сиракуз…»

Однако начало у пьесы совсем не забавное. Место действия город Эфес. На сцене появляются эфесский герцог Солин и купец из Сиракуз по имени Эгеон. Титул «герцог эфесский» такой же анахронизм, как «герцог Афинский», но менее простительный, поскольку герцогство Афинское в Средние века все же существовало, а герцогства Эфесского не было никогда.

Между Эфесом и Сиракузами существует какая-то вражда, причем настолько сильная, что каждому, кого застанут на чужой территории, согласно жестокому закону, грозит смертная казнь. Именно такая судьба ждет Эгеона. Герцог упрямо заявляет:

Не трать речей, купец из Сиракуз;
Я беспристрастен и храню закон.

      Акт I, сцена 1, строки 3—4 (перевод А. Некора)

Во времена Плавта греческие города-государства были таким же обязательным местом действия романтических комедий, как во времена Шекспира — города-государства итальянские. В обоих случаях эти города-государства уже клонились к упадку, но еще сохраняли золотой блеск.

Сиракузы были уже совсем не те, что при Дионисии. Они находились в тени растущего величия Рима, союзниками которого стали в 270 г. до н. э.

Когда во время Второй Пунической войны (пришедшейся на зрелость Плавта) карфагенский полководец Ганнибал трижды наголову разбил римские легионы (218—216 до н. э.) и стало казаться, что Риму грозит гибель, Сиракузы поспешно перешли на сторону Карфагена, однако вскоре выяснилось, что это было непродуманное решение.

Оказалось, что Рим сохранил достаточно сил. В 212 г. до н. э. после двухлетней осады Сиракузы были взяты, разграблены и навсегда потеряли независимость. Видимо, Плавт написал «Менехмы» в последнее десятилетие существования независимых Сиракуз, но, даже если это случилось после падения города, нетрудно представить себе, что Плавт продолжал считать Сиракузы важным городом-государством, которым они были в течение предыдущих пяти веков.

Соперником Сиракуз у Плавта является не Эфес (как у Шекспира), но римский комедиограф вполне мог выбрать и этот город. Эфес расположен на эгейском побережье Малой Азии. После смерти Александра Великого (323 г. до н. э.). Малая Азия находилась под властью различных македонских полководцев, но отдельные города процветали и имели местное самоуправление. Во времена Плавта Эфес входил в Пергамское царство, занимавшее западную треть полуострова Малая Азия, и достиг расцвета своего могущества.

Конечно, ни Сиракузы, ни Эфес не могли вести между собой мелкие феодальные войны. Сюжет пьесы не имеет исторической основы, и существование вражды между двумя городами было нужно автору только для построения сюжета.

«В Эпидамн…»

Герцог Солин приговаривает купца к штрафу в тысячу марок. Если деньги не будут внесены в срок, Эгеона казнят.

Эгеон говорит, что смерть будет для него облегчением. Любопытный герцог спрашивает о причине. Купец вздыхает и начинает рассказ. Живя в Сиракузах, он женился на женщине, которую очень любил.

Мы горестей не знали, и богатство
Мое росло в поездках в Эпидамн,
В торговых сделках.

      Акт I, сцена 1, строки 38—41

Эпидамн — греческий город-государство на побережье Адриатического моря, ныне принадлежащем Албании; на его месте находится главный албанский порт Дуррес.

У Плавта соперником Сиракуз является именно Эпидамн (а не Эфес, как у Шекспира); приходится признать, что выбор римлянина более удачный. Эпидамн находится в 300 милях (480 км) к северо-востоку от Сиракуз, а Эфес вдвое дальше; у близких соседей намного больше поводов для ссор.

Эпидамн завоеван римлянами в 229 г. до н. э., так что Плавт написал свою пьесу вскоре после утраты независимости города.

Почему Шекспир заменил Эпидамн Эфесом? Возможно, потому, что Эфес был более известен христианам. Через два века после смерти Плавта этот город стал одним из центров ранней христианской церкви. Одно из новозаветных посланий, приписываемых святому Павлу, адресовано эфесянам.

«Из Коринфа…»

Однажды Эгеону пришлось надолго задержаться в Эпидамне, и через пол года жена отправилась к нему, хотя должна была вскоре родить. В Эпидамне она остановилась на постоялом дворе и родила двух сыновей-близнецов. Одновременно с ней двух близнецов родила какая-то нищенка. Эгеон купил у нее мальчиков, которым предстояло стать рабами его сыновей.

Супруги возвращались в Сиракузы, но неподалеку от Эпидамна их настигла буря. Когда команда покинула судно, жена Эгеона привязала к мачте одного своего сына и одного раба, а Эгеон сделал то же самое с двумя другими мальчиками. Чтобы уцелеть, Эгеон с женой тоже привязались к мачтам и стали ждать, когда корабль прибьет к берегу.

И этот свет, так горячо желанный,
Волненье усмирил; мы увидали,
Что вдалеке плывут два корабля:
Один был из Коринфа, а другой —
Из Эпидавра.

      Акт I, сцена 1, строки 91—93

Коринф расположен на узком перешейке, связывающем полуостров Пелопоннес с остальной Грецией. Это благоприятное географическое положение позволяло ему торговать как с Малой Азией, так и с Италией. На протяжении всей истории Древней Греции Коринф был одним из самых важных и самых влиятельных городов-государств. Во времена Плавта он оставался богатейшим греческим городом. Однако не прошло и ста лет, как от этого богатства не осталось и следа. В 146 г. до н. э., через поколение после смерти Плавта, римляне по непонятным причинам разграбили город.

Эпидавр — греческий город-государство на восточном побережье Пелопоннеса, расположенный всего в 25 милях (40 км) от Коринфа. Если бы корабли приплыли из находящихся неподалеку друг от друга городов, это лишило бы историю драматического эффекта.

К счастью, имелся еще один Эпидавр, расположенный на том же восточном побережье Адриатического моря, что и Эпидамн, и находившийся примерно в 130 милях (210 км) к северу от последнего. Тогда все встает на свои места. К судну, потерпевшему крушение близ Эпидамна, одновременно подошли корабль из Эпидавра, плывший с севера, и корабль из Коринфа, плывший с юга.

Не успели спасители приблизиться, как судно, на котором находился Эгеон с семьей, ударилось о скалу и раскололось надвое. Эгеона с сыном и мальчиком-рабом подобрал корабль из Эпидавра, а его жену с другим сыном и рабом подобрал корабль из Коринфа. Затем они поплыли в разные стороны, и семья разделилась на две части.

«Всю Грецию…»

Эгеон со своей половиной семьи вернулся в Сиракузы, а другая половина уплыла в неизвестном направлении, и Эгеон больше о ней не слышал.

Сын Эгеона и его слуга выросли и захотели найти своих братьев. Они отправились на поиски, но от них давно не было известий, и тогда уже Эгеон отправился на их поиски:

Пять лет с тех пор ищу обоих сам;
Всю Грецию и Азию прошел я
И на пути домой в Эфес заехал…

      Акт I, сцена 1, строки 132—134

У древних понятие «Греция» было намного шире нынешнего, а понятие «Азия» — намного у́же. Греция (или Эллада, как называли ее сами древние греки, или эллины) включала в себя тысячи городов, где обитало грекоязычное население; располагались ли эти города на самом Балканском полуострове или в других местах, значения не имело. Эта Греция простиралась от Массилии (современного Марселя) на западе до Селевкии на реке Тигр на востоке. Иными словами, Эгеон искал родных не только в самой Греции, но и всюду, где говорили по-гречески.

Что же касается Азии, то в Древнем Риме (об этом свидетельствует Новый Завет) так называли не весь азиатский континент, как принято сейчас, а только западную часть полуострова Малая Азия — иными словами, Пергамское царство. Вполне естественно, что Эгеон, объездив всю Малую Азию, должен был возвращаться в Сиракузы через Эфес, крупнейший город этого региона.

Грустная история произвела на герцога сильное впечатление, однако он стоит на своем: тысяча марок или смерть.

«…Остановились, Дромио»

Эгеон и его слушатели уходят со сцены, и тут же начинаются совпадения, потому что сын и слуга, которых он разыскивает, высаживаются в Эфесе, а жена, второй сын и слуга, которых разыскивают первый сын и слуга, все это время живут здесь. Семья оказывается в полном сборе, но никто не догадывается об этом до конца пьесы, хотя другого способа объяснить происходящее просто не существует.

Приходится сделать вывод, что все персонажи пьесы — законченные недоумки. Например, купец, который привез в Эфес близнеца из Сиракуз, предупреждает его:

Скажите же, что вы из Эпидамна, —
Иначе конфискуют все у вас.
Вот только что купец из Сиракуз
Задержан был за то, что в гавань прибыл…

      Акт I, сцена 2, строки 1—4

Но разве его собеседнику приходит в голову спросить, кто этот сиракузянин (как-никак соотечественник)? Нет, потому что, сделай он это, пьеса развивалась бы. Сюжет сможет развиваться лишь в том случае, если ни один персонаж пьесы не будет видеть дальше собственного носа, а публика станет их поддерживать и радоваться глупости героев.

У сына из Сиракуз есть деньги; молодой человек приказывает слуге сдать их на хранение хозяину постоялого двора, в котором они решили остановиться:

Неси к «Кентавру» их, туда, где мы
Остановились, Дромио, и жди…

      Акт I, сцена 2, строки 9—10

Ранее Эгеон сообщает, что обоих мальчиков-рабов звали одинаково, но не объясняет почему. Это условие необходимо, потому что, несмотря на внешнюю схожесть, полная путаница возможна только в том случае, если будут совпадать и имена. Конечно, последнее совершенно неправдоподобно, но условие приходится принять, иначе сюжет пьесы развалится.

Обоих слуг зовут Дромио. Это имя производное от греческого слова, означающего «беговая дорожка». Имя говорящее, поскольку на протяжении всей пьесы слуги бегают, выполняя поручения, и постоянно терпят неудачи, потому что встречают не своего хозяина, а его близнеца, но не понимают этого.

Что же касается хозяев, то их зовут Антифолами (по-гречески «противовес»). Иными словами, они настолько похожи, что, если бы оказались на противоположных чашах весов, те весы сохранили бы равновесие.

Чтобы понять, кто есть кто, хозяев приходится называть Антифолом Сиракузским и Антифолом Эфесским, а слуг — Дромио Сиракузским и Дромио Эфесским.

На постоялый двор «Кентавр» Антифол Сиракузский посылает Дромио Сиракузского.

«Не будь христианин я!»

Дромио Сиракузский убегает, а Антифол Сиракузский объясняет купцу, что он ищет свою мать и брата-близнеца. Внезапно на сцену выбегает Дромио Эфесский. Его хозяин, Антифол Эфесский, женат, и дома его ждут к обеду. Дромио Эфесский замечает Антифола Сиракузского и зовет его домой.

Антифол Сиракузский спрашивает, что за дом, что за обед, почему Дромио не остался в «Кентавре» и что с деньгами. Естественно, Дромио Эфесский спрашивает, о каких деньгах идет речь.

Антифол Сиракузский отчаянно разыскивает своего брата-близнеца, слугой которого является близнец его слуги. Слуга, которого он считает своим, прямо говорит о том, что дело приняло неожиданный и крайне неприятный оборот. Любой нормальный человек на месте Антифола Сиракузского заподозрил бы, что близнец его слуги по ошибке принимает Антифола за его близнеца.

Однако Антифолу Сиракузскому это и в голову не приходит (впрочем, Дромио Сиракузскому тоже), хотя путаница продолжается. (Антифолу Эфесскому и Дромио Эфесскому это более простительно, потому что они не ищут своих близнецов и не готовы к мысли об их существовании, что объяснило бы все ошибки.)

Неразбериха продолжается (для пущей невероятности происходящего требуется, чтобы каждая пара близнецов носила одинаковые костюмы), и Антифол Сиракузский восклицает:

Не будь христианин я! Коль не скажешь,
Где золото надежно спрятал ты,
Я проломлю башку твою пустую…

      Акт I, сцена 2, строки 77—79

Конечно, этого нет у Плавта, при жизни которого христианство еще не существовало. Поскольку Дромио Эфесский не может дать удовлетворительного ответа, ему приходится терпеть побои.

«Войною против собственных волос (против собственного наследника престола)»

Путаница продолжается и усугубляется. Антифол Сиракузский спешит в «Кентавр», находит там свои деньги и приходит к выводу, что он не мог видеть Дромио, хотя видел его. (Заподозрил ли он что-нибудь? Ни в коем случае!)

Входит Дромио Сиракузский, и Антифол Сиракузский спрашивает, пришел ли тот в себя. Естественно, Дромио Сиракузский не понимает, о чем идет речь; он и не думал отрицать, что ему давали золото. Поэтому его тоже колотят. (Обоих Дромио постоянно колотят, хотя они ни в чем не виноваты.)

Входит Адриана, жена Антифола Эфесского, и ее сестра Люциана. Женщины замечают Антифола Сиракузского и требуют, чтобы он шел домой обедать. Ошарашенный Антифол Сиракузский подозревает, что тут не обошлось без колдовства (он подозревает все и вся, но не додумывается до того, что речь идет о его брате-близнеце), однако в конце концов идет с ними.

Наконец на сцене появляется и Антифол Эфесский. Он покупает у купца ожерелье для жены и жалуется, что Дромио Эфесский (находящийся рядом) плетет какую-то чушь, утверждая, будто хозяин говорил, что он не женат.

Антифол Эфесский приглашает купца на обед. Когда они приходят домой, то видят, что дверь заперта. Дромио Эфесский и Дромио Сиракузский даже разговаривают друг с другом (через закрытую дверь), но ни о чем не догадываются.

Вышедший из себя Антифол Эфесский подозревает, что его жена принимает любовника, и решает подарить купленное ожерелье некоей куртизанке.

Тем временем находящийся в доме Антифол Сиракузский влюбляется в Люциану; смущенная девушка уговаривает его быть нежнее с женой. Когда она уходит, появляется Дромио Сиракузский и жалуется хозяину, что толстая кухарка называет его, Дромио, своим мужем.

Затем Антифол Сиракузский и Дромио Сиракузский начинают сатирически (а на современный взгляд — жестоко) перечислять прелести этой дамы.

Дромио Сиракузский говорит, что она круглая, как глобус, на который можно нанести целые страны. Антифол Сиракузский забывает о своем якобы древнегреческом происхождении и принимается проверять это, перечисляя страны, существовавшие в эпоху Шекспира. Дело доходит до Ирландии и Америки, хотя во времена Плавта их попросту не существовало.

Ответ на один из вопросов позволяет определить время написания пьесы. Антифол Сиракузский спрашивает, на какой части тела кухарки можно разместить Францию, и Дромио отвечает:

На лбу, вооружившемся и поднявшемся войною против собственных волос.

Акт III, сцена 2, строки 126—127

[В оригинале — игра слов: «...войною против собственного наследника престола» (heir — наследник вместо hair — волосы). — Е.К.]

Видимо, речь идет о Генрихе IV, который занял французский престол в 1589 г. вместо своего троюродного брата Генриха III. Однако Генрих IV был протестантом, и католическая Франция (а особенно католический Париж) не приняла его. Несколько лет Франция вела «войну против своего наследника».

В 1590 г. Генрих IV одержал важную победу в битве при Иври, а в 1593 г. отказался от своей веры и стал католиком. Эта победа и смена веры заставили католическую оппозицию завершить войну. Поскольку из слов Дромио Сиракузского следует, что война еще продолжается, можно предположить, что «Комедия ошибок» была написана не позднее 1593 г. и не раньше 1589 г.

«Пусть поет сирена!»

Антифол Сиракузский по-прежнему считает, что его околдовали, и решает уплыть из Эфеса на первом же корабле. Он посылает Дромио Сиракузского искать корабль.

Антифолу не нравится женщина, которая называет себя его женой, но зато очень нравится ее сестра; он подозревает, что это чувство возникло в результате колдовства, и думает, что не должен давать себе волю:

Но, чтоб избегнуть гибели и плена,
Заткну я уши — пусть поет сирена!

      Акт III, сцена 2, строки 168—169

Это еще одно упоминание об опасном пении сирен (см. в гл. 1: «Сирены голос…»).

«В Тартар…»

Путаница продолжается. Купец, которому Антифол Эфесский заказал цепочку, встречает Антифола Сиракузского, заставляет его взять товар и отказывается от денег, заявив, что получит их вечером во время ужина. К тому времени Антифол Сиракузский намерен уехать из города, но купец его не слушает.

Однако купец неожиданно встречает кредитора и решает получить деньги еще до вечера. На этот раз он сталкивается с Антифолом Эфесским, вместе с Дромио Эфесским выходящим от куртизанки. Этот Антифол посылает слугу за крепкой веревкой, которой он собирается отстегать жену и слуг, посмевших запереть перед ним двери собственного дома.

Купец просит его заплатить за цепочку, которой Антифол Эфесский не получал. Купец, разгневанный его отказом, вызывает полицию и требует, чтобы Антифола Эфесского арестовали.

В этот момент появляется Дромио Сиракузский и докладывает, что он нашел корабль, отплывающий из Эфеса. Антифол Эфесский понятия не имеет, о каком корабле идет речь, а Дромио Сиракузский понятия не имеет о веревке. Однако у Антифола Эфесского нет времени обращать внимание на такие мелочи. Он обязан внести залог и посылает Дромио к жене за деньгами.

Доставив послание, Дромио Сиракузский объясняет Адриане, что его хозяин попал в беду:

Попал он в Тартар… это хуже ада!

      Акт IV, сцена 2, строка 32

Древние греки представляли себе Аид местом сумрачным. Это была долина теней, где души мужчин и женщин пребывали в забвении и унынии; они не страдали от мук, но не знали и радостей.

Под этим бесцветным Аидом находился Тартар, который явился прообразом ада для более поздних христианских теологов. Христиане заменили тихий Аид чистилищем (limbo), находящимся у границ ада. Латинское слово limbo и означает «граница»; это такое же серое место, как и Аид; в нем нет места ни наказанию, ни надежде.

Если для христиан ад хуже чистилища, то для греков Тартар хуже Аида. С точки зрения тех и других слова Дромио — чудовищное смещение понятий; поскольку тогдашняя публика лучше разбиралась как в теологии, так и в мифологии, это смешение должно было казаться ей смешным.

 

«…Лапландских колдунов?»

Антифол Сиракузский ожидает известий о корабле. Он хочет поскорее унести ноги из города, где его все знают и, судя по всему, уважают.

Заехал я в страну воображенья?
Иль город здесь лапландских колдунов?

      Акт IV, сцена 3, строки 10—11

Лапландия — это пользующиеся дурной славой арктические регионы Скандинавии и северо-западной России, населенные лапландцами (которых в Новом Свете называют эскимосами). Во времена Шекспира их путали с финнами, что было немудрено, поскольку внешность и язык финнов и лапландцев похожи.

Судя по всему, Антифол Сиракузский имеет в виду не Лапландию, а Финляндию, потому что именно в финской мифологии уделено много места песням и магии. Герои их эпоса скорее колдуны, чем богатыри, скорее Мерлины, чем Геркулесы. Самое известное произведение финской литературы — эпос «Калевала», по духу дохристианский; его главный герой певец и колдун Вяйнямейнен.

«Отыди, сатана!»

Колдовство продолжается. Прибегает запыхавшийся Дромио Сиракузский и приносит деньги, данные Адрианой, чтобы внести залог за Антифола Эфесского. Дромио Сиракузский передает их Антифолу Сиракузскому, который опять-таки не понимает, в чем дело. Он спрашивает о корабле, но Дромио Сиракузский отвечает, что уже сообщал ему эту новость.

Входит куртизанка, которой Антифол Эфесский пообещал цепочку. Женщина видит цепочку на шее Антифола Сиракузского и просит отдать ей украшение. Антифол Сиракузский решительно отвечает:

Не искушай! Отыди, сатана!

      Акт IV, сцена 3, строка 49

Измученный Антифол Сиракузский, и без того убежденный, что его околдовали, принимает девицу легкого поведения за дьявола, явившегося, чтобы ввести его в грех. Его восклицание представляет собой слегка измененную цитату из Библии. Когда дьявол искушал Иисуса в пустыне, последний сказал ему: «Отойди от Меня, сатана» (Мф., 4: 10).

(Цитируя евангельские тексты, Шекспир не мог опираться на хорошо знакомую нам Библию короля Якова, так как она была опубликована лишь в 1611 г., примерно через двадцать лет после написания «Комедии ошибок»; к тому времени карьера Шекспира-драматурга уже клонилась к закату.)

Естественно, куртизанка решает, что Антифол сошел с ума, и идет к Адриане, чтобы предупредить ее.

«Судомойка…»

Тем временем Антифол Эфесский ждет деньги для внесения залога, которые Дромио Сиракузский принес Антифолу Сиракузскому. Приходит Дромио Эфесский с веревкой, за которой его послали до ареста Антифола Эфесского, и, конечно, получает побои.

Куртизанка приводит Адриану и Люциану. Женщины берут с собой школьного учителя мистера Пинча, надеясь, что этот мудрый человек сумеет вылечить Антифола Эфесского от безумия. Антифол Эфесский, которому кажется, что весь мир сошел с ума, немного отвлекается от своих невеселых мыслей.

Бедняга настаивает на том, что пришел обедать, но ему не открыли двери; Адриана оспаривает его слова. Он обращается к Дромио Эфесскому, требуя подтвердить, что слуга находился с ним рядом. Когда Антифол жалуется, что на него накричала даже дев-ка-судомойка, Дромио Эфесский подтверждает:

Certes [безусловно (фр.). — Е.К.], и судомойка — вместе с нею.

Акт IV, сцена 4, строка 76

[В оригинале: «Безусловно, и кухонная весталка тоже бранила вас». — Е.К.]

Хотя весталки (то есть жрицы богини Весты) были девственницами (см. в гл. 2: «В прекрасную весталку…»), вряд ли эту реплику следует понимать в том смысле, что судомойка была девственницей; во времена Шекспира редкая женщина сохраняла девственность после двенадцати лет. Видимо, Дромио с комической высокопарностью намекал на то, что посудомойка отвечала за огонь в очаге так же, как весталки отвечали за сохранность священного пламени.

«…Цирцея?»

Но это не главная его забота. Антифол Эфесский хочет выяснить, где деньги, предназначенные для внесения залога. Люциана говорит, что она отдала их Дромио. Дромио Эфесский утверждает, что не брал деньги и что его вообще не посылали за ними. Антифол Эфесский теряет самообладание и действительно начинает вести себя как безумный. Его и Дромио Эфесского хватают и уводят.

Появляются Антифол Сиракузский и Дромио Сиракузский, направляющиеся в порт. Купец, добившийся ареста Антифола Эфесского, видит его на свободе, с цепочкой на шее. Происходит драка, после которой Антифол Сиракузский и Дромио Сиракузский спасаются бегством в ближайший монастырь. Выходит настоятельница и отказывается впускать в монастырь их преследователей.

День близится к концу. (Только в «Комедии ошибок» и «Буре» Шекспир соблюдает аристотелевский принцип единства времени: действие развивается в пределах одного дня.) Эгеона ведут на казнь, потому что он не может заплатить штраф в тысячу марок. Адриана пользуется возможностью обратиться к герцогу и просит его приказать настоятельнице освободить ее бедного сумасшедшего мужа.

Но тут на сцену выбегают Антифол Эфесский и Дромио Эфесский, сумевшие сбежать от охранников. Антифол Эфесский требует судить его жену, которая, как он уверен, сначала заперла перед ним двери собственного дома, а потом устроила заговор с целью посадить его в тюрьму.

Герцог, выслушав бессвязные речи всех персонажей, говорит:

Не опоила ли уж вас Цирцея?

      Акт V, сцена 1, строки 270—271

[В оригинале: «Я думаю, что все вы выпили из чаши Цирцеи». — Е.К.]

Цирцеей (или Киркой) звали волшебницу, описанную Гомером в «Одиссее». Она жила на одном из средиземноморских островов и поила гостей вином из собственной чаши. После этого они превращались в животных и служили волшебнице как рабы.

Воины из отряда Улисса, возвращавшиеся домой после взятия Трои, попали на этот остров, выпили из чаши Цирцеи и превратились в свиней. Но Улисс с помощью противоядия, данного ему Меркурием, сумел победить волшебницу.

Упоминая о чаше Цирцеи, герцог намекает, что все вокруг утратили способность здраво мыслить и ведут себя как неразумные животные.

Эгеон прерывает его, заявляя, что человек, требующий восстановления справедливости, — его сын Антифол. При этом он указывает на Антифола Эфесского, но тот утверждает, что не знает Эгеона. Герцог перебивает Эгеона, заявляя, что знает Антифола Эфесского с детства и что тот никогда не был в Сиракузах. (Герцог так же туп, как и все остальные; он тоже ни о чем не догадывается.)

Наконец настоятельница приводит Антифола Сиракузского и Дромио Сиракузского. Близнецы сталкиваются лицом к лицу, и тут все выясняется. Конечно, настоятельница оказывается женой Эгеона.

Недоразумения, накопившиеся за день, быстро улаживаются, Эгеона освобождают, и все заканчивается к всеобщему удовольствию. Ясно и то, что Антифол Сиракузский женится на Люциане и близнецы станут друг другу не только братьями, но и свояками.

 

 

Глава 8. «Перикл, царь Тирский»

Эту пьесу обычно датируют 1608 г.; три последних акта написаны в характерной манере позднего Шекспира. Однако два первых сильно уступают им, и многие критики считают, что они написаны не Шекспиром (за исключением нескольких вставок).

Как бы там ни было, но пьесу включают в собрания сочинений Шекспира, и она носит его имя, нравится это кому-то или нет.

«Старый Гоуэр…»

Пьеса начинается с интродукции. На сцену выходит старик и говорит:

Для бренной жизни возродясь,
Из праха старый Гоуэр встал…

      Акт I, интродукция, строки 1—2 (перевод И. Мандельштама)

Джон Гоуэр (Гауэр) — английский поэт XIV в. (ок. 1330—1408), друг и современник Чосера (см. в гл. 3: «Автор — Чосер…»). Современники (в отличие от нынешних читателей) считали его почти равным Чосеру. Легко предположить, что поэты соперничали не на жизнь, а на смерть, но этого не было. Наоборот, они посвящали друг другу книги.

Одно из главных сочинений Гоуэра — Confessio Amantis («Исповедь влюбленного») — было впервые опубликовано в 1383 г. Оно содержит множество любовных историй в стихах. Сами истории Гоуэру не принадлежат. Он просто пересказывает древние и средневековые сюжеты, выбирая наиболее известные.

В восьмой книге Confessio Amantis Гоуэр пересказывает историю, заимствованную из греческого источника. Пьеса Шекспира является переложением версии Гоуэра. Прозаический вариант той же истории был в 1576 г. опубликован Лоренсом Туэйном под названием The Pattern of Painful Adventures («Образцы печальных приключений»). Некоторые сцены «Перикла» заимствованы у Туэйна, но главным источником является Гоуэр.

Шекспир во всеуслышание называет источник своего вдохновения лишь дважды — здесь и в пьесе «Два знатных родича».

«…Великий Антиох»

Гоуэр называет место действия пьесы:

Антиохия здесь; таков
Престол сирийских городов.
Ее, как знаю я из книг,
Великий Антиох воздвиг…

      Акт I, интродукция, строки 17—19

Одной этой фразы достаточно, чтобы понять: дело происходит в эллинистический период, лет через двести после смерти Александра Великого. Именно в этот период в Египте и Западной Азии были созданы грекоязычные монархии.

Крупнейшую из них в 321 г. до н. э. основал на юге и востоке Малой Азии Селевк I, один из полководцев Александра. По его имени историки именуют эту монархию империей Селевкидов.

Сначала Селевк сделал своей столицей Вавилон, но вскоре оставил этот город, слишком чуждый для греков, и построил в 20 милях (32 км) к северу от Вавилона типично греческую Селевкию-на-Тигре.

Хотя империя Селевкидов занимала обширные территории (современные Ирак, Иран и Афганистан), однако наиболее сильное влияние греческой культуры испытала на себе самая западная часть империи, которую греки называли Сирией. Именно поэтому ее высоко ценили грекоязычные потомки Селевка.

В Сирии Селевк основал город, служивший ему западной столицей, и назвал его Антиохией (точнее, Антиохейей) в честь своего отца Антиоха. Антиохия находилась в 15 милях (24 км) от побережья, в северо-восточном углу Средиземного моря. В настоящее время это юго-западная часть Турции.

Через 175 лет после основания империи Селевкидов почти все восточные провинции были ею утрачены и перешли под управление местных царьков. Остатки греческого царства сконцентрировались в западных провинциях; то, что когда-то именовалось империей Селевкидов, стали все чаще и чаще называть просто Сирией.

Однако на Антиохии эти перипетии не сказывались; она продолжала расти и вскоре превратилась в настоящий мегаполис. В эпоху Римской империи, когда Рим наконец поглотил остатки государства Селевкидов, Антиохия была третьим по величине городом империи, уступая только самому Риму и Александрии Египетской.

Возникает только один вопрос: какого монарха Гоуэр называет «великим Антиохом»? Опираться на события пьесы смысла не имеет, потому что это чистейший вымысел.

Среди Селевкидов было тринадцать монархов по имени Антиох; третий из них действительно называл себя Великим. Этот Антиох III правил с 223 по 187 г. до н. э. В первую половину своего царствования он (правда, на очень небольшой срок) сумел вернуть Селевкидам часть отпавших восточных провинций, вторгнувшись на восток, как новый Александр. Именно тогда он объявил себя Великим.

После этого Антиох попытался захватить Египет (которым в то время правил совсем юный царь) и Малую Азию. В случае успеха Антиох объединил бы под своей властью почти всю империю Александра.

К несчастью, Антиох III недооценил растущую мощь Древнего Рима. Он бросил вызов этой западной империи, вторгшись в Грецию, и в 191 г. до н. э. потерпел там поражение. Римляне последовали за ним в Малую Азию и в 190 г. до н. э. нанесли еще одно сокрушительное поражение. Царствование Антиоха закончилось бесславно.

Учитывая, что в «Перикле» Антиох Великий изображен в зените славы, можно произвольно отнести фантастические события пьесы примерно к 200 г. до н. э. Действие «Комедии ошибок» происходит лет на двадцать раньше, поэтому «Перикл» восьмая и последняя из «греческих» пьес Шекспира.

«…Кровосмесительных утех»

Гоуэр объясняет, что «великий Антиох» — вдовец, у него есть красавица дочь:

И ввела
Она отца в смертельный грех
Кровосмесительных утех.

      Акт I, интродукция, строки 25—26

У большинства народов кровосмешение считается чудовищным преступлением. Однако следует признать, что такое отношение к инцесту существовало не везде. Египетские фараоны часто женились на собственных сестрах; все остальные женщины считались недостаточно благородными для такого брака. (Впрочем, возможно, это являлось пережитком эпохи матриархата, когда природы отцовства не понимали, а потому завещали имущество родственникам по материнской линии. Женившись на собственной сестре, фараон получал гарантию того, что сын его сестры, который позже унаследует трон, будет также и его собственным сыном.)

После смерти Александра Великого Египет захватил один из его полководцев по имени Птолемей и основал «царство Птолемеев». Его потомки правили Египтом почти три века и все носили имя Птолемей. Птолемеи тщательно соблюдали египетские обычаи, чтобы не потерять уважения подданных. Например, Птолемей II женился на своей родной сестре Арсиное. В результате сначала Арсиноя, а потом и он сам получили прозвище Филадельф («любовница (любовник) собственного брата (сестры)». Детей от нее у Птолемея не было. Царица Клеопатра, последняя представительница династии Птолемеев (см. в гл. 12: «Наш полководец вовсе обезумел!»), выходила замуж за двух своих братьев по очереди; впрочем, оба брака носили чисто формальный характер, потому что в это время оба брата были малолетними детьми.

В Персидской империи до завоевания ее Александром кровосмешение считалось вполне естественным; там разрешались сексуальные связи отцов с дочерьми. Антиох Великий правил сердцевиной старой Персидской империи. Свидетельств того, что он придерживался персидских обычаев и в этом отношении, не сохранилось, однако так мог думать анонимный греческий писатель, первым сочинивший историю, которая пережила века и дошла до Шекспира, запечатлевшего ее в «Перикле».

 

«Тирский царь…»

Стремясь избавиться от царственных женихов, искавших руки его сластолюбивой дочери, Антиох заставлял всех претендентов решать загадку. Неудачника ждала смерть, и многих соискателей уже казнили.

Собственно пьеса начинается перед дворцом Антиоха. Прибыл очередной претендент на руку принцессы. Антиох говорит:

Ты, юный тирский царь, предупрежден
О том, как пагубна твоя затея.

      Акт I, сцена 1, строки 1—2

Тир — город на побережье Средиземного моря, примерно в 220 милях (350 км) к югу от Антиохии. Он намного древнее последней, поскольку считался крупным городом еще в XIII в. до н. э., в эпоху расцвета Древнего Египта.

Тир был важным портом хананеев (или ханаан), которых греки называли финикийцами. Корабли финикийцев бороздили все Средиземное море; именно последние основали на побережье Северной Африки город Карфаген, который постепенно затмил Тир. Тирские корабли плавали и за пределами Средиземного моря, на севере достигая Британии, а на юге (как, по крайней мере, гласит легенда) огибая Африку.

Город-крепость Тир находился на скалистом острове, а не на берегу, и это (в сочетании с военно-морским флотом) обеспечивало ему безопасность от азиатских империй. Он сумел сохранить независимость не только от израильского царя Давида, но и от куда более опасных Ассирийской и Халдейской империй. Навуходоносор вел осаду Тира тринадцать лет (с 587 по 574 г. до н. э.), но так и не одержал полной победы.

Город лишился независимости лишь в 332 г. до н. э., когда к его воротам подошел куда более великий полководец, чем Навуходоносор. Это был Александр Македонский. Он молниеносно подчинил себе всю Малую Азию, практически не встретив сопротивления, и направлялся к Египту, когда Тир неожиданно отказался ему подчиниться. Но даже Александру пришлось провозиться около этого города целых семь месяцев. Взяв город, мстительный македонец казнил десять тысяч жителей, а еще тридцать тысяч продал в рабство.

Хотя Тир все-таки ушел, но после нашествия осталась лишь тень прежнего города. Сначала он попал под власть Птолемеев Египетских, затем вошел в состав империи Селевкидов, а в конце концов стал частью империи Древнего Рима.

В 198 г. до н. э. (примерно к этому времени относятся события пьесы) Антиох Великий отнял у египтян южную Сирию.

После краха Римской империи Тир перестал существовать для Западной Европы, но вновь возник на ее карте во время Крестовых походов. Крестоносцы взяли его в 1124 г., и в течение ста с лишним лет Тир оставался одним из главных городов христианского Иерусалимского королевства. Когда крестоносцев в конце концов вытеснили с Востока, Тир был разрушен. Теперь на его месте расположена крошечная южноливанская деревушка, все еще носящая это славное имя.

Греческий первоисточник «Перикла» утерян, но существует латинская прозаическая версия этой истории. В ней рассказано о кровосмешении и загадке Антиоха; в ней сообщается, что молодого человека, прибывшего свататься к принцессе, звали Аполлоний Тирский. Определение Тирский означает, что он либо родился в Тире, либо жил там. Называя Перикла «царем Тирским», Шекспир допускает анахронизм, так как в эллинистический период Тир не имел собственных правителей.

Имя Аполлоний Шекспир не использует. Видимо, на него произвел сильное впечатление образ благородного Пирокла, одного из персонажей известной поэмы «Аркадия», написанной в 1580 г. сэром Филиппом Сидни. Очевидно, главный герой пьесы тоже должен был отличаться благородством. Шекспир слегка переиначил имя прототипа, предпочтя более привычную греческую форму Перикл.

Единственным Периклом, оставившим след в истории, был архонт (лидер) демократических Афин, правивший с 460 по 429 г. до н. э. При нем могущество и культура Афин достигли наивысшего расцвета; можно сказать, что его правление совпало с золотым веком Греции. Однако необходимо подчеркнуть, что шекспировский Перикл не имеет никакого отношения к Периклу золотого века Афин.

«Сад Гесперид…»

Перикл заявляет, что знает об опасности, но ради красавицы готов рискнуть жизнью. Антиох говорит:

Сад Гесперид ты видишь пред собою,
Но золотых плодов его коснуться
Тебе драконы смерти не дают.

      Акт I, сцена 1, строки 28—30

Это намек на одиннадцатый из двенадцати подвигов, которые, согласно греческим мифам, должен был совершить Геркулес. Имя Геспериды производное от греческого слова, означающего «запад». Согласно одному из мифов, это три дочери Геспера, Вечерней Звезды (которая всегда появляется на западе перед заходом солнца). Согласно другому варианту, это дочери титана Атланта, в честь которого получил название Атлантический океан. Греки считали этого титана олицетворением понятия «Дальний Запад».

Предполагалось, что на дальней западной оконечности Африки есть сад, в котором растет дерево с золотыми яблоками (может быть, это были апельсины?), охраняемое вечно бодрствующим драконом. Геркулес справился с этой задачей так же, как и с остальными, но Антиох сомневается, что Перикл способен повторить подвиг легендарного героя.

«В Тарс…»

Антиох задает Периклу загадку. Загадка простая и прозрачная. Перикл тут же находит ответ, но этот ответ приводит его в ужас. Он осторожно намекает на истину, после чего в ужас приходит и сам Антиох.

Перикл понимает, что решить загадку так же опасно, как и не найти решения, и бежит в Тир. Антиох посылает за ним слугу с заданием отравить юного царя.

Но и в Тире Перикл не находит покоя. Он знает, что Антиох не успокоится, возьмет в осаду город и принесет его жителям неисчислимые бедствия. (Это весьма правдоподобно, так как в 198 г. до н. э. Тир действительно попал под власть Антиоха.)

Перикл рассказывает всю историю преданному ему придворному Геликану и говорит о своем намерении бежать:

Так я с тобой теперь прощаюсь, Тир,
И в Тарс отбуду.

      Акт I, сцена 2, строки 115—116

Города с названием Tharsus нет ни в одном географическом справочнике.

Зато в них есть очень похожее название Tarsus; это крупный город на южном побережье Малой Азии, хорошо известный нам как место первой встречи Антония и Клеопатры, состоявшейся через полтора века после времени Перикла; еще через несколько десятков лет там родился святой Павел.

Однако Тарс расположен всего в 170 милях (270 км) к западу от Антиохии и находится в руках Селевкидов, так же как и сам Тир. Возможно, Tharsus — это искаженное Thasos, маленький островок на севере Эгейского моря. В пьесе есть эпизоды, которым Тасос вполне соответствует. Однако, скорее всего, шекспировский Тарс — это такое же вымышленное место, как и Богемия из «Зимней сказки».

«Троянского коня…»

Перикл бежит из Тира вовремя, так как его намерены отравить. Однако в Тарсе дела плохи. Из диалога губернатора Клеона и его жены Диониссы выясняется, что в городе уже два года царит голод и есть случаи людоедства. В это время на горизонте появляются корабли. Сначала супругам кажется, что враг решил воспользоваться слабостью защитников города, но потом выясняется, что это прибыл благородный Перикл. Он входит со спутниками и говорит:

Наш флот, пожалуй, мог напомнить вам
Троянского коня, в котором были
Сокрыты кровожадные враги,
Но вам он всем насущный хлеб везет…

      Акт I, сцена 4, строки 91—94

Троянский конь — последняя военная хитрость греков, которые после десятилетней осады Трои потеряли надежду взять город штурмом. Этот решающий эпизод не описан ни у Гомера в «Илиаде», ни у Шекспира в «Троиле и Крессиде». Однако Вергилий описал его в «Энеиде».

Греки построили гигантского коня, полого внутри, спрятали в нем своих лучших воинов, а потом сделали вид, что сняли осаду и уплыли. Троянцы легко поверили в то, что это доброе предзнаменование, что конь посвящен Минерве (Афине) и, если его ввезти в Трою, он всегда будет защищать город от любого агрессора. Так они и поступили. С наступлением ночи воины вышли из чрева коня и открыли ворота тайно вернувшимся грекам. После этого в городе началась резня.

Однако корабли Перикла привезли не воинов, а зерно.

«Тут у нас, в Греции…»

Второй акт начинается словами Гоуэра, объясняющего, что в Тарсе Перикла носили на руках, но из Тира пришло сообщение о том, что Антиох хочет убить царя и что даже Тарс не является для последнего безопасным убежищем.

Поэтому Перикл снова выходит в море, и на этот раз его корабль терпит кораблекрушение. Царь добирается до берега, но все его спутники и припасы погибают.

Местом действия второго акта является Пентаполис (Пятиградье), куда Перикла выносят волны. Царь подходит к рыбакам и просит о помощи, говоря, что раньше ему никогда не доводилось просить милостыню. Первый рыбак саркастически отвечает:

Ты не умеешь просить о подаянье, приятель? Тут у нас, в Греции, кое-кто больше зарабатывает нищенством, чем мы — работой.

Акт II, сцена 1, строки 67—69

Пентаполис (Пятиградье) — местность на побережье Северной Африки, расположенная в 550 милях (880 км) к западу от Александрии и в 950 милях (1520 км) к юго-западу от Антиохии. Главным из здешних пяти городов была Кирена; эту местность до сих пор называют Киренаикой. Сейчас это северо-восточная часть Ливии; в 1941—1942 гг. это название часто упоминалось в сводках новостей, потому что Киренаика стала ареной боевых действий англичан и немцев, которые вели так называемую Войну в пустыне.

Таким образом, в настоящее время Пентаполис не является частью Греции в современном смысле этого слова, означающем южную оконечность Балканского полуострова. Однако Шекспир (или тот, кто написал эту сцену) был не так уж не прав (возможно, сам не зная того). В широком смысле Грецией называли любое место, где преобладали греческая культура и греческий язык.

«Спартанский рыцарь…»

Правителем Пентаполиса является Симонид. Завтра у его дочери Таисы день рождения, и в честь этого события состоится рыцарский турнир (можно не говорить, что этого средневекового обычая в древности не существовало).

Едва Перикл узнает об этом, как рыбаки вытаскивают из моря сеть с запутавшимися в ней рыцарскими доспехами. Это доспехи самого Перикла, смытые волной во время кораблекрушения. Теперь он может принять участие в турнире и уже во второй раз бороться за руку прекрасной дамы.

В следующей сцене перед нами предстают Симонид и Таиса, сидящие в ложе, как устроители средневекового турнира. Перед ними проходят рыцари, демонстрирующие свои щиты с гербами и девизами.

Таиса описывает отцу первого рыцаря:

Спартанский рыцарь, славный мой отец,
И на щите его изображен
Простерший руки к солнцу эфиоп;
Девиз его: «Lux tua vita mihi»1.

      Акт II, сцена 2, строки 18—21

Некогда Спарта считалась наиболее сильным в военном отношении греческим городом, но в 371 г. до н. э., примерно за два века до событий пьесы, она была наголову разбита Фивами в битве при Левктре. После этого Спарта пришла в упадок, отказываясь изменить свой строй, и не желала признавать, что уже не является лидером Греции. В 200 г. до н. э. Спарта доживала последние дни как независимый город-государство, но все еще взращивала прекрасных воинов.

Таким образом, в появлении на турнире спартанца нет ничего невероятного, хотя вряд ли он был «рыцарем» в средневековом значении этого слова. Тем более вряд ли на его щите красовался латинский девиз «Твой свет — моя жизнь», поскольку во времена Антиоха Великого для просвещенных греков латынь была языком варваров, на котором изъяснялись только в Италии.

«Принц Македонский…»

По словам Таисы, второй рыцарь — это:

Принц Македонский, мой отец державный,
И на щите его изображен
В кольчуге рыцарь, побежденный дамой.
Девиз его — испанский: «Piu per dolcessa che per forza»2.

      Акт II, сцена 2, строки 24—27

Македония — царство на северо-западном побережье Адриатического моря, греческое по языку и культуре, но во время золотого века Афин не игравшее в истории Греции никакой роли.

Значение Македонии неизмеримо выросло в 359 г. до н. э., когда ее царем стал знаменитый Филипп II. При его правлении Македония покорила всю Грецию, а при сыне Филиппа Александре Великом завоевала Персидскую империю.

Следует напомнить, что это завоевание подорвало мощь Македонии, так как ее лучшие воины и граждане начали править отдаленными уголками Азии и Африки. В III в. до н. э. в Македонию вторглись варвары. Тем не менее Македония сумела удержать господство над всем Балканским полуостровом, включая самое Грецию. Однако к 200 г. до н. э. это царство оказалось на краю гибели, так как начало войну с Римом, в которой Македонии предстояло потерпеть полное поражение.

Македонец также мог присутствовать на турнире, но откуда взялся его девиз на испанском языке, в ту пору еще не существовавшем и появившемся минимум через тысячу лет? (На самом деле у Шекспира в девизе использовано итальянское слово, но это мало что меняет, поскольку итальянского языка в ту эпоху тоже не существовало.)

«Небесный пламень…»

Третий рыцарь — из Антиохии; откуда родом четвертый и пятый, не сообщается, а шестой, в помятых и ржавых доспехах, — это сам Перикл. Конечно, именно Перикл выигрывает турнир; его внешность производит сильное впечатление на Таису, и кажется, что Периклу наконец улыбнулось счастье.

Что же касается Антиоха, то с ним все наоборот. Геликан, правящий Тиром в отсутствие Перикла, рассказывает о случившемся. Видимо, боги разгневались на Антиоха за кровосмешение, потому что Геликан говорит:

Вот почему, когда в зените славы
И гордости он с дочерью своею
На колеснице пышной восседал,
Небесный пламень скорчил их тела…

      Акт II, сцена 4, строки 6—13

Однако исторический Антиох Великий умер совсем не так. Потерпев поражение от Рима, он должен был выплатить огромную дань. Антиох пытался собрать деньги за счет сокровищ, накопленных жрецами в храмах. Когда Антиох лично наблюдал за конфискацией сокровищницы одного из храмов, в городе по наущению жрецов вспыхнул мятеж, в ходе которого царь был убит. Это случилось в 187 г. до н. э.

Младший сын Антиоха III, Антиох IV, правивший с 175 по 163 г. до н. э., тоже полностью соответствует образу «великого Антиоха», изображенного Шекспиром. Именно этот Антиох всячески возвеличивал своего отца, в то время как восточные провинции обретали все большую независимость. Именно этот Антиох прославился в истории своими пороками, нашедшими отражение в «Перикле».

Как и его отец, Антиох IV потерпел поражение от римлян (даже не дерзнув вступить с ними в бой) и с досады устроил гонения на тех подвластных ему иудеев, которые не приняли греческую культуру. Иудеи подняли кровавое восстание, описанное в книгах Маккавеев, которые считаются апокрифическими, однако входят в католическую версию Библии.

Антиох IV умер от туберкулеза во время похода на восток. Первая книга Маккавеев (строго историческая) описывает его смерть довольно буднично, если не считать малоправдоподобного утверждения, что царь умер, раскаявшись в своих преступлениях против иудеев и поняв, что он наказан за содеянное.

Во Второй книге Маккавеев (намного более эмоциональной и полной легенд о чудотворцах и мучениках) говорится, что Антиох умер в страшных мучениях, заживо съеденный червями: «Вонь от него разносилась на все войско. И никто не мог вынести зловония человека, о котором говорили, что он может достать звезды с небес» (2 Маккавеев, 9: 9—10).

Несомненно, описание смерти Антиоха IV во Второй книге Маккавеев оказало влияние на автора «Перикла», так как Геликан говорит, что впоследствии Антиоха и его дочь сжег небесный огонь.

Так мерзко засмердевшие, что люди,
К ним раньше полные благоговенья,
Гнушаются предать их погребенью.

      Акт II, сцена 4, строки 11—13

«В Тарс плыви!»

Удача не покидает Перикла. Он женится на Таисе, а потом узнает, что Антиох умер и что жители Тира ждут с нетерпением его возвращения.

Перикл с беременной Таисой садятся на корабль, чтобы вернуться в Тир. Однако их настигает новая буря, в разгар которой Таиса, родив девочку, умирает. Суеверные матросы, боясь оставить труп на борту, кладут ее в гроб и бросают в море.

Потрепанный бурей корабль оказывается вблизи Тарса. Перикл, понимающий, что до Тира им не добраться, восклицает:

О, в Тарс плыви!
Там я Клеона навещу. До Тира
Пути не выдержит дитя, а в Тарсе
Его взлелеют, выкормят.

      Акт III, сцена 1, строки 77—80

Трудно поверить, что буря пригнала в Тарс корабль, почти доплывший до Тира, но это становится еще более невероятным, если имеется в виду остров Тасос.

«В Эфесе…»

Вторая сцена третьего акта происходит в Эфесе, в доме искусного врача Церимона. Дворянин говорит последнему:

В Эфесе доброта твоя известна,
И сотни лиц, тобою исцеленных,
Тебя своим спасителем зовут…

      Акт III, сцена 2, строки 43—45

Эфес, большой процветающий город времен «Комедии ошибок», процветает и во время «Перикла».

«Царица эта будет жить»

Слуги вносят в дом сундук, выловленный в море. Это гроб с телом Таисы, в котором лежит записка Перикла, содержащая просьбу похоронить мертвую согласно обычаям.

Но Церимон — действительно искусный врач. Он говорит:

Царица эта будет жить. Природа
Проснулась. От нее тепло струится.
Без чувств она была часов лишь пять.

      Акт III, сцена 2, строки 94—96

Если бы шекспировский Tharsus был Тарсом, такое было бы невозможно. Если бы труп королевы бросили в море у Тарса, то, чтобы добраться до Эфеса, ему пришлось бы продрейфовать на запад вдоль всего побережья Малой Азии, а затем свернуть на север и проплыть половину эгейского побережья этого полуострова. Все путешествие составило бы около 650 миль (1040 км). Дрейф со скоростью 120 миль (192 км) в час — нечто из области фантастики.

Допустим, что буря пригнала корабль к Тасосу. Оттуда до Эфеса всего лишь 250 миль (400 км). Тогда скорость дрейфа составит 50 миль (80 км) в час, что тоже немало.

Но у Тарса Перикл спрашивает, когда они смогут добраться до Тира, и матрос отвечает:

Под утро, если ветер стихнет.

      Акт III, сцена 1, строка 76

За одну ночь от Тасоса до Тира доплыть невозможно.

Поэтому про географию лучше забыть. Для Тарса нет места на карте, откуда он мог бы поддерживать регулярные связи с Эфесом, Тиром и Пентаполисом, месторасположение которых хорошо известно.

«О Эскулап…»

Конечно, вернуть Таису к жизни трудно даже Церимону, потому что он заканчивает свою речь словами:

О Эскулап, веди нас!

      Акт III, сцена 2, строка 112

Согласно греческому мифу, Эскулап (латинская форма греческого имени Асклепий) был сыном Аполлона. Он стал чрезвычайно искусным врачом — таким искусным, что мог оживлять мертвых. Это вызвало гнев Аида, который чувствовал, что искусство Эскулапа грозит ему. Аид пожаловался Юпитеру (Зевсу), который разрешил спор, убив Эскулапа молнией. После смерти Эскулап был причислен к сонму богов и стал покровителем медиков.

Именно поэтому Церимон и взывает к нему в данном случае.

«Марину…»

В Тарсе Перикла чествуют как избавителя от голода, но у царя нет времени. Он должен вернуться в Тир, оставив в Тарсе

Дитя мое Марину (это имя
Пристало ей, рожденной в море) вашим
Участливым заботам я вверяю.

      Акт III, сцена 3, строки 12—16

Марина — женский род латинского прилагательного, означающего «морской». Девочку оставляют на попечение Клеона и его жены Диониссы.

«Храм Дианы…»

Действие снова переносится в Эфес. Таирса полностью оправилась. Она думает, что Перикл погиб во время кораблекрушения, и хочет уйти от мира. Доктор Церимон говорит:

Отсюда недалеко — храм Дианы,
И если твердо вы решили так,
То в нем закончить дни свои могли бы.

      Акт III, сцена 4, строки 11—13

В древние времена Эфес славился храмом Дианы (Артемиды). Строительство храма было завершено около 420 г. до н. э.; он производил столь сильное впечатление, что был причислен к семи чудесам света.

В октябре 356 г. до н. э. храм погиб в огне; удалось доказать, что поджог был умышленным. Когда виновника схватили и спросили, зачем он это сделал, тот ответил: чтобы прославить свое имя в истории. Преступника казнили, приказав вычеркнуть его имя из всех записей и никогда не упоминать его вслух. (Однако желание этого человека все же исполнилось, потому что имя Герострат каким-то образом сумело пережить его носителя.)

Это случилось за полтора века до действия «Перикла»; но, конечно, храм восстановили. Нам храм знаком, потому что он играет определенную роль в Новом Завете, описывающем то, что произошло через два века после событий, отраженных в «Перикле», и через четыре века после преступления Герострата.

Святой Павел, прибывший в Эфес как христианский миссионер, обличал идолопоклонничество и вызвал к себе ненависть местных ювелиров, неплохо зарабатывавших на сувенирах, которые охотно покупали приехавшие посетить храм Дианы. Не догадываясь о том, что их потомки будут так же неплохо (если не лучше) зарабатывать на распятиях и образках Девы Марии, ювелиры испугались гневных речей святого Павла. В Эфесе начались беспорядки; горожане «исполнились ярости и стали кричать, говоря: велика Артемида Ефесская!» (Деян., 19: 28).

Конечно, Шекспир знал, что Диана — девственная богиня луны и охоты, так ее изображали в классических греческих мифах. Но Диана Эфесская была одновременно богиней плодородия, с грудями свисающими на живот; видимо, это был символ земли-кормилицы. Храм Дианы Эфесской явно не годился для тех, кто хотел удалиться от мира и сексуальных услад, но в пьесе он изображен именно таким.

«Пафосских голубей…»

Четвертый акт вновь начинает Гоуэр, объясняющий, что после событий третьего акта прошло много лет. Все это время Марина провела в Тарсе. (Сколько именно прошло лет, выясняется позже, когда Перикл говорит, что его дочери уже четырнадцать.)

Все это очень напоминает «Зимнюю сказку», где другая девочка по имени Пердита тоже выросла в разлуке с родителями. В обоих случаях отцом девочки является верховный правитель, а мать считают мертвой (но в конце концов выясняется, что она жива).

Единственная разница в том, что приемные родители Пердиты из «Зимней сказки» обожали свою воспитанницу, а Марине из «Перикла» повезло меньше.

У Клеона и Диониссы есть собственная дочь по имени Филотена, которую Марина превосходит красотой и умом. Гоуэр описывает положение Филотены как совершенно безнадежное:

Так может галка заявлять,
Что перья у нее белей,
Чем у пафосских голубей…

      Акт IV, интродукция, строки 31—33

Пафосская голубка (см. в гл. 1: «Держа свой путь на Пафос…») — одна из голубок, запряженных в колесницу Венеры.

«Раздену землю…»

Дионисса из ревности хочет убить Марину, несмотря на то что Таре перед Периклом в огромном долгу. Ее замысел облегчает то, что кормилица Марины, сопровождавшая ее с рождения, недавно умерла и девушка потеряла свою охрану. Действительно, впервые появляясь на сцене, Марина оплакивает кормилицу. Она приносит на могилу бедной женщины корзину цветов и с грустью говорит:

Нет, я раздену землю, чтоб усеять
Цветами твой могильный дерн…

      Акт IV, сцена 1, строки 13—14

[В оригинале: «Я раздену Теллус...» — Е.К.]

Теллус — одно из имен римской богини земли, более известной как Терра.

«Митилена полна…»

Дионисса уговаривает Марину прогуляться на берег с человеком, которому поручено убить девушку. К счастью, на берег высаживается шайка пиратов и похищает девушку до того, как произошло убийство.

Однако положение Марины не слишком улучшается, потому что действие перемещается в митиленский бордель. У хозяина борделя возникли затруднения. Он говорит своим людям:

Поищи на рынке товару. Митилена полна распутников; мы в это ярмарочное время теряем слишком много денег оттого, что у нас слишком мало девчонок.

Акт IV, сцена 2, строки 3—5

Митилена — главный город острова Лесбос, расположенного в восточной части Эгейского моря. Это один из самых крупных здешних островов; из тех мест, что упомянуты в пьесе, он ближе всего к Эфесу. До него от Эфеса по прямой всего лишь около сотни миль (160 км) на северо-запад, однако плывущий по морю корабль должен сделать большой крюк, огибая длинный мыс.

С другой стороны, Лесбос находится в 150 милях (240 км) к юго-востоку от Тасоса; если под Тарсусом подразумевается этот остров, то легко представить себе, что пираты приплыли в Митилену, которая, будучи морским портом, являлась одновременно невольничьим рынком, где девушку ничего не стоило продать в бордель.

«Бедный трансильванец…»

Омерзительные хозяин борделя и сводня продолжают жаловаться на нехватку девушек. Хозяин говорит:

Бедный трансильванец, который спал с одной из них, уже помер.

Акт IV, сцена 2, строки 3—5

Это указывает, что недостаток девушек вызван венерической болезнью. Конечно, использование слова «трансильванец» — анахронизм. Трансильвания — область в центральной части современной Румынии, которую римляне называли Дакией. Название Трансильвания возникло не раньше XII в. Оно означает «находящаяся за лесами» и впервые использовано венграми, для которых Трансильвания и в самом деле была землей за лесами.

Именно в Митилену пираты доставили Марину и, не прикоснувшись к ней, продали ее в бордель, так как девственницы стоили намного дороже.

«Птички Тарса…»

В Тарсе Клеон приходит в ужас, узнав о поступке Диониссы. Дионисса же утверждает, что Перикл никогда об этом не узнает, и спрашивает Клеона:

Уж не думаешь ли ты,
Что птички Тарса полетят к Периклу
С доносом?

      Акт IV, сцена 3, строки 21—23

Это полностью соответствует старому поверью, что птицы могут рассказать о преступлениях; именно отсюда пошло выражение «сорока на хвосте принесла».

Возможно, эта мысль восходит к известному греческому мифу о поэте Ивике, который шел в Коринф, но по дороге его схватили и убили разбойники. Перед смертью он обратился к журавлям, пролетавшим в небе, и попросил их рассказать о свершившемся преступлении.

Узнав о смерти известного поэта, население Коринфа пришло в ужас, а разбойникам стало не по себе, когда они поняли, что совершили. Во время представления пьесы, которую они смотрели с другими коринфянами, фурии (духи, мстящие преступникам) показались им такими страшными, что разбойники испугались. А когда именно в этот момент в небе появились журавли, растерявшиеся разбойники закричали: «Ивиковы журавли! Ивиковы журавли!» — и этим выдали себя.

Другой возможный источник этого суеверия — стих из Библии: «Даже и в мыслях твоих не злословь царя, и в спальной комнате твоей не злословь богатого: потому что птица небесная может перенесть слово твое, и крылатая — пересказать речь твою» (Екк., 10: 20). Это можно понять как предостережение: ведь у царей и высокопоставленных лиц есть множество шпионов и доносчиков, всегда готовых обвинить людей в государственной измене, чтобы заслужить награду. Однако есть большой соблазн понять Библию буквально, поэтому замечание о болтливых птицах могло войти в поговорку.

«Фетида…»

Складывается впечатление, что несчастья Перикла не кончатся никогда. В следующей сцене опять выходит Гоуэр и описывает, как Перикл приплыл в Тарс за дочерью (интересно, почему он так долго ждал?) и увидел на рыночной площади памятник, на котором было высечено:

Фетида часть земли оторвала…

      Акт IV, сцена 4, строки 38—39

Thetis — морская нимфа Фетида, которую Шекспир здесь так же, как и в других местах (см. в гл. 4: «Спокойную Фетиду…»), путает с Tethys (Тефидой), богиней моря.

«…Приапа…»

Тем временем митиленский бордель переживает новые трудности. Из Марины пытаются сделать проститутку, но она остается непорочной. Каждый, кто входит к ней, тут же превращается в добродетельного человека и решает больше никогда не посещать бордели. Сводня в ужасе говорит:

Негодяйка! Она способна заморозить Приапа…

      Акт IV, сцена 6, строки 3—4

Приап — бог плодородия, которого изображали в виде уродливого карлика с гигантским пенисом в состоянии постоянной эрекции (отсюда возник медицинский термин «приапизм»).

Когда в бордель приходит губернатор Митилены Лизимах, Марина превращает в добродетельного человека и его. В отчаянии хозяин борделя и сводня отдают Марину слуге, который должен лишить ее девственности, рассчитывая, что после этого она сможет заниматься своим ремеслом. Однако Марина убеждает слугу отдать ее вместо этого в гувернантки, чтобы она обучала девочек хорошим манерам.

«…Музыки небесных сфер?»

Корабль Перикла на обратном пути из Тарса в Тир заходит в Митилену. (Если Тарсус — Тарс, это невозможно, но вполне возможно, если имеется в виду Тасос.)

На борт поднимается губернатор Митилены Лизимах и встречает там Перикла, от горя потерявшего дар речи. Опечаленный губернатор говорит, что в Митилене есть девушка, которая сумеет его утешить. Марину приводят на корабль, и вскоре выясняется, что отец и дочь нашли друг друга.

При этом до Перикла доносятся звуки музыки, которую другие не слышат. Он говорит:

Не слышишь музыки небесных сфер?
А ты, моя Марина?

      Акт V, сцена 1, строка 232

Это упоминание о мистических представлениях древних греков. Философ Пифагор Самосский сделал открытие: струны определенной длины, относящейся друг к другу как небольшие целые числа, позволяют извлекать гармонические аккорды. Это навело его на мысль о важности чисел для строения Вселенной, после чего Пифагор и его ученики создали множество странных верований, основанных на числах.

Позже пифагорейцы создали учение о том, что отдельные планеты прикреплены к сферам (см. в гл. 2: «Лунная сфера…»), которые находятся на таких расстояниях друг от друга, что способны издавать гармонические аккорды. Возможно, сначала выражение «музыка сфер» было чисто метафорическим, но со временем его стали понимать буквально и поверили, будто существует небесная музыка, намного прекраснее земной.

В конце концов Перикл был вознагражден за то, что терпеливо перенес многочисленные несчастья.

«Серебристая богиня…»

Небесная музыка усыпляет Перикла, и во сне к нему является богиня Диана. Периклу приказано плыть к эфесскому храму и рассказать там свою историю. Проснувшись, он говорит:

Диана, серебристая богиня,
Я все исполню!

      Акт V, сцена 1, строки 252—253

Диана (Артемида) — богиня луны; луна ассоциируется с серебром так же, как солнце — с золотом. По-латыни серебро — «аргентум», поэтому Диана, как богиня серебряной луны, также является «серебряной богиней».

Страна Аргентина получила свое название, когда первооткрыватели обнаружили, что туземцы носят серебряные украшения. Река, которую они исследовали, стала именоваться Рио-де-ла-Плата (по-испански «Серебряная река»). И народ, обитавший по берегам этой реки, тоже начали называть аргентинцами.

Поэтому в наши дни выражение goddess argentine звучит довольно двусмысленно.

Перикл находит в Эфесе свою жену Таису, и через четырнадцать лет семья воссоединяется. Гоуэру остается лишь провозгласить, что Марина выйдет замуж за Лизимаха и что Перикл отомстит Клеону и Диониссе: он вернется в Тарс и сожжет обоих в их дворце.

Примечания

1. Твой свет — моя жизнь (лат.).

2. Нежностью больше, чем силой (исп. но слово piu — ит.).

 

Продолжение I

Продолжение II

Продолжение III

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.