Азимов Айзек. Загадки Азимова (Сборник рассказов). (Продолжение I).

Годовщина

 

Anniversary (1959)

Перевод: С. Степанов

 

Все было готово к ежегодному ритуалу.

На этот раз очередь была дома Мура, и поэтому миссис Мур с детьми покорно отправилась на вечер к своей матери.

Уоррен Мур со слабой улыбкой осмотрел комнату. Вначале его заставлял действовать только энтузиазм Марка Брендона, но теперь ему и самому нравилось вспоминать. Он решил, что это приходит с возрастом, с двадцатью добавочными годами. У него вырос животик, поредели волосы, смягчилась челюсть, и, что хуже всего, он стал сентиментален.

Так что окна были поляризованы до полной непрозрачности, шторы опущены. Лишь кое-где огоньки на стенах, так отмечалось слабое освещение и ужасная изолированность давнего дня крушения.

На столе пакеты и тюбики космического рациона и, конечно, в центре нераспечатанная бутылка зеленой воды джабра, крепкого напитка, который можно извлечь только из химически активных марсианских грибов.

Мур посмотрел на часы: скоро будет и Брендон; он никогда не опаздывает на этот праздник. Единственное беспокойство вызывало воспоминание о голосе Брендона в трубке: «Уоррен, на этот раз у меня для тебя сюрприз. Подожди и увидишь. Подожди и увидишь».

Муру всегда казалось, что Брендон почти не стареет. Младший из них сохранил стройность и энергию, с какой относился к жизни на пороге своего сорокалетия. Сохранил способность возбуждаться при хороших известиях и впадать в отчаяние при плохих. Волосы его начали седеть, но в остальном, когда Брендон расхаживал взад и вперед, быстро говоря на пределе громкости о чем угодно, Муру не нужно было даже закрывать глаза, чтобы увидеть впавшего в ужас юношу на обломках «Серебряной королевы».

Прозвучал дверной сигнал, и Мур, не оборачиваясь, пнул реле.

– Входи, Марк.

Но ответил незнакомый голос, негромко, вопросительно:

– Мистер Мур?

Мур быстро обернулся. Брендон, конечно, тоже здесь, но сзади, возбужденно улыбается. Перед ним стоит кто-то другой, невысокий, приземистый, совершенно лысый, сильно загорелый и с ощущением космоса во всем облике.

Мур удивленно сказал:

– Майк Ши… Майк Ши, клянусь космосом!

Они со смехом пожали друг другу руки.

Брендон сказал:

– Он связался со мной через контору. Вспомнил, что я работаю в «Атомик Продактс»…

– Годы прошли, — сказал Мур. — Ну-ка посмотрим, ты был на Земле двенадцать лет назад…

– Он никогда не был на годовщине, — заметил Брендон. — Как насчет этого? Сейчас он уходит в отставку. Из космоса в место, которое купил в Аризоне. Пришел поздороваться со мной перед отъездом — только для этого задержался в городе, — а я был уверен, что он приехал на годовщину. «Какую годовщину?» — спросил этот старый чудак.

Ши с улыбкой кивнул.

– Он говорит, что ты из этого каждый год устраиваешь праздник.

– Еще бы, — с энтузиазмом подтвердил Брендон, — и сегодня мы впервые будем отмечать втроем, впервые настоящая годовщина. Двадцать лет, Майк, двадцать лет, как Уоррен собрал то, что оставалось от крушения, и привел нас на Весту.

Ши осмотрелся.

– Космический рацион? Я тут как дома. И джабра. Да, помню… двадцать лет. Я никогда об этом не думал, и теперь, сразу, все как вчера. Помните, как мы наконец добрались до Земли?

– Помню ли я? — воскликнул Брендон. — Парады, речи. Уоррен единственный настоящий герой в этом деле, и мы все продолжали повторять это, но никто не обращал внимания. Помните?

– Ну, ладно, — сказал Мур. — Мы были первыми пережившими космическое крушение. Мы были необычны, а все необычное привлекает внимание и достойно быть отмеченным. Это иррационально.

– Эй, — сказал Ши, — а помните песню, которую по этому поводу сочинили? Марш? «Мы поем о дорогах в космосе, о безумных путях людей…»

Своим чистым тенором подхватил Брендон, и даже Мур поддержал последнюю строку, так что задрожали шторы. «…на обломках корабля», закончили они и рассмеялись.

Брендон сказал:

– Давайте откроем джабру и немного выпьем. Этой бутылки должно хватить на весь вечер.

Мур объяснил:

– Марк настаивает на полной аутентичности. Надеюсь, он не ждет, чтобы я вылез из окна и облетел вокруг дома.

– А это мысль, — заявил Брендон.

– Помните наш последний тост? — Ши поднял пустой стакан и провозгласил: — Джентльмены, за наш годовой запас доброй старой аш два о, который нас не подвел. Три пьяных бродяги, когда приземлились. Ну, мы были детьми. Мне было тридцать, и я считал себя стариком. А теперь, — голос его внезапно стал печальным, — меня отправили на пенсию.

– Пей! — сказал Брендон. — Сегодня тебе снова тридцать, и мы вспоминаем день на «Серебряной королеве», хотя больше никто этого не помнит. Грязная переменчивая публика.

Мур рассмеялся.

– А чего ты ожидал? Национальный праздник каждый год с ритуальной пищей и питьем — космическими рационами и джаброй?

– Послушайте, мы по-прежнему единственные пережившие космическое крушение, а посмотрите на нас. Нас все забыли.

– Ну, это неплохое забвение. Мы отлично провели время, а это слава дала нам хороший толчок вверх по лестнице. У нас все хорошо, Марк. И так же было бы у Майка Ши, если бы он не захотел вернуться в космос.

Ши улыбнулся и пожал плечами.

– Мне там нравилось. Я не жалею. Со страховой компенсацией у меня теперь есть деньги для пенсионной жизни.

Брендон, вспоминая, сказал:

– Крушение стоило «Транскосмической страховой» немалых денег. Но все равно кое-чего не хватает. Скажи в наши дни кому-нибудь «Серебряная королева», и он сможет ответить только «Квентин», если вообще сможет ответить.

– Кто? — спросил Ши.

– Квентин. Доктор Хорас Квентин. Он один из погибших на корабле. Спросишь: «А как же трое выживших?» и они просто уставятся на тебя.

Мур спокойно сказал:

– Послушай, Марк, с этим нужно смириться. Квентин был одним из величайших ученых, а мы кто? Никто.

– Мы выжили. Мы по-прежнему единственные пережившие катастрофу.

– Ну и что? На корабле был Джон Хестер, тоже известный ученый. Не масштаба Квентина, но очень известный. Кстати, я сидел рядом с ним за последним обедом, перед тем как ударил камень. Ну, так вот, из-за того что в этом крушении погиб Квентин, смерть Хестера никто не заметил. Никто не помнит, что Хестер погиб на «Серебряной королеве». Все помнят только Квентина. Нас тоже забыли, но мы по крайней мере живы.

– Вот что я вам скажу, — произнес наконец Брендон после долгого молчания, когда стало ясно что логическое разъяснение Мура не подействовало, — мы снова заброшены. Двадцать лет назад в этот день мы были заброшены на Весте. Сегодня мы заброшены в забвении. И вот мы снова вместе втроем, и то, что произошло, может произойти снова. Двадцать лет назад Уоррен привел нас на Весту. Давайте решим новую проблему.

– Уничтожим забвение? — спросил Мур. — Станем знамениты?

– Конечно. А почему бы и нет? Ты знаешь лучший способ отметить двадцатую годовщину?

– Нет, но мне интересно, с чего ты начнешь. Я думаю, никто не помнит «Серебряную королеву», ну, если не считать Квентина, поэтому тебе нужно придумать что-нибудь такое, чтобы крушение снова вспомнили. Для начала.

Ши беспокойно пошевелился, и задумчивое выражение появилось на его грубоватом лице.

– Кое-кто помнит «Серебряную королеву». Страховая компания. Знаете, вы напомнили мне кое-что забавное. Десять-одиннадцать лет назад я был на Весте и спросил, на месте ли та развалина, на которой мы спустились. Мне сказали, конечно, кто ее будет увозить? И я подумал, дай-ка взгляну на нее, и полетел туда с ранцевым двигателем на спине. На Весте, с ее тяготением, этого достаточно. Ну, я немного увидел, только на расстоянии. Там все закрыто силовым полем.

Брови Брендона взлетели до неба.

– Наша «Серебряная Королева?» Чего ради?

– Я вернулся и спросил, почему это. Мне ничего не ответили, она не знали, что я туда собираюсь. Сказали, что все это принадлежит страховой компании.

Мур кивнул.

– Конечно. Они получили права, когда заплатили нам. Я сам подписывал документ, отказываясь от прав, когда получал компенсационный чек. Вы тоже, я уверен.

Брендон спросил:

– Но зачем силовое поле? К чему вся эта секретность?

– Не знаю.

– Обломки ничего не стоят, даже на лом не годятся. Слишком дорого было бы из перевозить.

Ши ответил:

– Верно. Но забавно: они по-прежнему продолжат вылавливать в космосе обломки. Там их была большая груда. Я видел, по мне, это просто мусор, согнутые рамы, ну, сами знаете. Я спрашивал, мне сказали, что корабли продолжают привозить обломки, и страховая компания установила стандартную цену за каждый кусок «Серебряной королевы», поэтому корабли в окрестностях «Весты» всегда их ищут. Во время своего последнего полета я снова пошел взглянуть на «Серебряную королеву», и груда хлама стала больше.

– Они все еще ищут? — Глаза Брендона блестели.

– Не знаю. Может, уже перестали, но куча больше, чем десять-одиннадцать лет назад. Должно быть, еще ищут.

Брендон откинулся на стуле и скрестил ноги.

– Это очень странно. Расчетливая страховая компания тратит массу денег, прочесывая пространство вокруг Весты, отыскивая обломки двадцатилетней давности крушения.

– Может, стараются доказать, что был саботаж, — сказал Мур.

– Через двадцать лет? Они не получат назад свои деньги, даже если докажут. Мертвое дело.

– Но они могли годы назад прекратить поиски.

Брендон решительно встал.

– Давайте спросим. В этом что-то странное, а я уже наджабрифицирован и нагодовщинен и хочу узнать.

– Конечно, — согласился Ши, — но кого спросим?

– Мультивак, — ответил Брендон.

Ши широко раскрыл глаза.

– Мультивак! Эй, Мур, у тебя здесь есть терминал Мультивака?

– Да.

– Никогда не видел, а всегда хотелось взглянуть.

– Тут не на что смотреть, Майк. Похоже на пишущую машинку. Не смешивай терминал Мультивака с самим Мультиваком. Я не знаю никого, кто видел бы Мультивак.

Мур улыбнулся при этой мысли. Он сомневался, чтобы когда-нибудь в жизни оказался вблизи одного из немногих техников, проводящих рабочие дни в глубинах Земли в каком-то тайном месте, обслуживая мощный, длиной в милю, суперкомпьютер, который содержит в своей памяти все известное людям, руководит экономикой человечества, направляет научные исследования, помогает принимать политические решения, и у него еще остаются миллионы ячеек, позволяющих отвечать на вопросы отдельных людей, если, конечно, они не нарушают права на тайну других людей.

Они поднялись на второй этаж, и Брендон сказал:

– Я подумывал о том, чтобы установить Мультивака-младшего для детей. Домашние задания и прочее, знаете. Но не хотел, чтобы он стал для них просто забавой и игрушкой. Как ты с этим справляешься, Уоррен?

Мур ответил:

– Они показывают вопросы сначала мне. Если я не пропускаю, Мультивак их не видит.

Терминал Мультивака действительно представлял собой клавиатуру, чуть больше пишущей машинки.

Мур набрал координаты, установил связь со всемирной информационной цепью и сказал:

– Теперь слушайте. Для протокола. Я против этого и соглашаюсь только из-за годовщины и еще потому, что достаточно глуп, чтобы испытывать любопытство. А теперь как сформулировать вопрос?

Брендон ответил:

– Просто спроси: по-прежнему ли Транскосмическая страховая разыскивает обломки крушения «Серебряной королевы» ы окрестностях Весты? Нужен простой ответ: да или нет.

Мур пожал плечами и набрал вопрос, а Ши с интересом следил за его действиями.

Астронавт спросил:

– Как от отвечает? Говорит?

Мур негромко рассмеялся.

– О, нет. Столько денег я не могу потратить. Эта модель печатает ответ на ленте, лента выходит вот из этой щели.

Действительно, в этот момент показалась короткая лента. Мур взял ее, бросил взгляд и сказал:

– Ну, Мультивак говорит да.

– Ха! — воскликнул Брендон. — Я вам говорил! А теперь спроси почему.

– Ну, это глупо. Такой вопрос будет нарушением права на тайну. Получим желтое «Объясните причины».

– Спроси, и узнаем. Ведь поиски обломков — не тайна. Может, они считают, что и причина не тайна.

Мур пожал плечами. Он напечатал:

– Почему Транскосмическая страховая продолжает поиски обломков «Серебряной королевы» — в связи с предыдущим вопросом?

Почти тут же показался желтый листочек:

– Укажите причины необходимости получения запрашиваемой информации.

– Хорошо, — сказал, не смутившись, Брендон, — скажи, что мы трое выживших и имеем право знать. Давай. Скажи ему.

Мур сформулировал ответ, появился еще один желтый листок:

– Причины несущественны. Ответ не может быть дан.

Брендон сказал:

– Не понимаю, какие причины держать это в тайне.

– Решает Мультивак, — ответил Мур. — Он взвешивает указанные причины и, если считает, что ответ неэтичен по отношению к кому-нибудь, отказывает. Даже правительство не может в таком случае получить ответ без решения суда, а суд идет против Мультивака раз в десять лет. Так что же нам делать?

Брендон вскочил и быстро забегал взад и вперед по комнате в характерной для себя манере.

– Ладно, попробуем выяснить самостоятельно. Что-то очень важное, иначе они не пошли бы на такие сложности. Согласимся, что они не ищут свидетельства саботажа двадцатилетней давности. Но Транскосмическая страховая все-таки что-то ищет, что-то настолько ценное, что не перестает искать. Что может быть таким ценным?

– Марк, ты фантазер, — сказал Мур.

Брендон, очевидно, не слышал его.

– Это не могут быть драгоценности, деньги или какие-нибудь тайны. Просто нет таких драгоценностей, которые оправдали бы все расходы. Даже если бы «Серебряная королева» была из чистого золота. Но что может быть более ценным?

– Трудно оценивать стоимость, Марк, — сказал Мур. — Письмо как листок испорченной бумаги не стоит и сотой доли цента, но корпорация может заплатить за него сто миллионов долларов — в зависимости от того, что там написано.

Брендон энергично кивнул.

– Верно. Документы. Ценные бумаги. Итак, у кого вероятнее всего на корабле могли быть документы, стоимостью в миллиарды?

– Откуда нам знать?

– А как насчет доктора Хораса Квентина? Как насчет него, Уоррен? Только его люди и помнят. У него могли быть с собой документы. Подробности нового открытия, может быть. Черт возьми, если бы я только видел его в пути, он мог бы сказать что-нибудь, просто в обычном разговоре. А ты его видел, Уоррен?

– Насколько могу вспомнить, нет. И не разговаривал с ним. Так что обычный разговор отпадает. Конечно, я мог пройти мимо него, не зная, кто это.

– Нет, не мог, — сказал Ши, неожиданно ставший задумчивым. — Мне кажется, я кое-что припомнил. Один из пассажиров никогда не покидал свою каюту. Об этом рассказывал стюард. Даже в столовую не приходил.

– И это был Квентин? — спросил Брендон, переставший расхаживать и с нетерпением смотревший на астронавта.

– Возможно, мистер Брендон. Возможно, и он. Но не знаю, точно ли это. Не помню. Но, должно быть, большая шишка, потому что на космическом корабле не очень-то принято разносить еду по каютам. Только очень большая шишка может себе это позволить.

– А Квентин и был большой шишкой в этом полете, — удовлетворенно сказал Брендон. — Значит, у него что-то было в каюте. Что-то очень важное. Что-то такое, что он прятал.

– Могла быть просто космическая болезнь, — сказал Мур, — однако… Тут он нахмурился и замолк.

– Давай, — настойчиво сказал Брендон. — Ты тоже что-то вспомнил?

– Может быть. Я говорил вам, что на последнем обеде сидел за столом рядом с доктором Хестером. Он что-то говорил, что надеялся встретиться в пути с доктором Квентином, но ему не повезло.

– Конечно, — воскликнул Брендон, — потому что Квентин не выходил из каюты.

– Этого он не говорил. Но о Квентине мы говорили. Что же он сказал? — Мур прижал ладони к вискам, как будто силой хотел выжать двадцатилетней давности воспоминания. — Точные слова, конечно, не могу вспомнить, но что-то о том, что Квентин слишком театрален, слишком любит мелодраматические эффекты — что-то в этом роде. И они направлялись на научную конференция на Ганимеде, и Квентин даже не захотел объявлять тему своего доклада.

– Все совпадает. — Брендон возобновил свое быстрое расхаживание. — Он сделал новое большое открытие, которое держал в абсолютной тайне, потому что хотел объявить о нем на конференции на Ганимеде с максимальным драматическим эффектом. А не выходил из своей каюты, потому что думал, что Хестер выпытает у него тайну — и так бы и было, готов спорить. И камень ударил в корабль, и Квентин погиб. Транскосмическая страховая провела расследование, собрала слухи о новом открытии и решила, что если приобретет контроль над этим открытием, то покроет все расходы и гораздо больше. Поэтому она приобрела права на корабль и с тех пор охотится за бумагами Квентина.

Мур улыбнулся: он испытывал привязанность к Брендону.

– Марк, прекрасная теория. вечер того стоил: смотреть, как ты из ничего делаешь что-то.

– Да? Что-то из ничего? Давайте снова спросим Мультивак. Я оплачу счет за этот месяц.

– Все в порядке. Ты мой гость. Но если не возражаете, я принесу наверх бутылку джабры. Хочу немного выпить, чтобы сравняться с вами.

– Я тоже, — сказал Ши.

Брендон сел к машинке. Дрожащими от возбуждения пальцами он напечатал:

– Каковы темы последних исследований доктора Квентина?

Когда появился ответ, на этот раз на белом листке, Мур принес бутылку и стаканы. Ответ длинный, печать мелкая, в основном ссылки на статьи в научных журналах, вышедших двадцать лет назад.

Мур просмотрел список.

– Я не физик, но, кажется, он интересовался оптикой.

Брендон нетерпеливо покачал головой.

– Все это опубликовано. А нам нужно еще не опубликованное.

– Этого мы никогда не узнаем.

– Страховая компания узнала.

– Это только твоя теория.

Брендон сжал подбородок рукой.

– Позволь мне задать Мультиваку еще один вопрос.

Он снова сел и стал печатать:

– Сообщите имена и номера живущих коллег доктора Хораса Квентина по факультету университета, где он работал в последние годы.

– Откуда ты знаешь, что он работал в университете? — спросил Мур.

– Если это не так, Мультивак нам скажет.

Появился листок. На нем было только одно имя.

Мур спросил:

– Ты собираешься позвонить этому человеку?

– Конечно, — сказал Брендон. — Отис Фитцсиммонс, с детройтским номером. Уоррен, можно?…

– Ты мой гость, Марк. И это часть игры.

Брендон набрал номер. Ответил женский голос. Брендон спросил доктора Фитцсиммонса, последовало недолгое молчание.

Потом тонкий голос сказал: «Алло». Голос старческий.

Брендон ответил:

– Доктор Фитцсиммонс, я представляю Транскосмическую страховую компанию по вопросу о докторе Хорасе Квентине…

– Ради Бога, Марк, — прошептал Мур, но Брендон предупреждающе поднял руку.

Последовала пауза, такая долгая, будто связь прервалась, потом все тот же старческий голос произнес:

– После всех этих лет? Опять?

Брендон щелкнул пальцами в жесте торжества. Но ответил спокойно, быстро:

– Мы все еще пытаемся найти. Если бы вы, доктор, припомнили, что у доктора Квентина могло быть с собой в его последнем путешествии, что относится к его неопубликованному открытию.

– Ну, — послышалось нетерпеливое щелканье языком, — я уже говорил вам, что не знаю. И не хочу, чтобы меня тревожили. Не знаю ничего. Он намекал, но он всегда намекал на какие-то новые устройства и изобретения.

– Какие устройства, сэр?

– Говорю вам, не знаю. У него было слово, и я вам об этом рассказывал. Не думаю, чтобы это имело значение.

– Но этого слова нет в наших записях, сэр.

– Должно быть. Как же оно звучало? Вот как. Оптикон.

– С буквой К?

– Кажется. Мне все равно. И пожалуйста, больше меня не беспокойте. До свиданья, — он все еще ворчал, прерывая связь.

Брендон был доволен.

Мур сказал:

– Марк, глупее ничего нельзя придумать. Выдавать себя за другого незаконно. Если он пожалуется…

– Зачем ему? Он уже забыл обо всем. Но разве ты не понимаешь, Уоррен? Транскосмическая уже расспрашивала его об этом? Он все время повторял, что уже рассказывал об этом.

– Ну, хорошо. Но все равно слишком много предположительного. Что еще мы знаем?

– Мы знаем также, — сказал Брендон, — что приспособление Квентина называется оптикон.

– И что Транскосмическая страховая ищет либо оптикон, либо относящиеся к нему документы. Может, подробности Квентин хранил в голове, но у него была модель инструмента. Ведь Ши сказал, что подбирают металлические обломки. Верно?

– Да, там груда металла, — согласился Ши.

– Если бы они искали бумаги, металл оставили бы в космосе. Итак, мы ищем инструмент, который мог бы называться оптикон.

– Даже если твои теории правильны и мы ищем оптикон, поиск сейчас совершенно безнадежен, — уверенно сказал Мур. — Сомневаюсь, чтобы на орбите вокруг Весты оставалось больше десяти процентов обломков. Скорость убегания на Весте практически равна нулю. Только удачный толчок в нужном направлении и с нужной скоростью привел нашу развалину на орбиту вокруг Весты. Остальное разбросано по всей Солнечной системе на самых различных орбитах.

– Но ведь компания подбирает обломки, — сказал Брендон.

– Да, те десять процентов, что оставались на орбите вокруг Весты. И все.

Брендон не сдавался. Он задумчиво сказал:

– Допустим, он там и они его не нашли. Мог ли кто-нибудь опередить их?

Майк Ши рассмеялся.

– Мы там были, но унесли только свои шкуры, и я и этому рад. Что еще?

– Верно, — согласился Мур, — и если кто-нибудь нашел там что-то, почему держит в тайне?

– Может, просто не подозревает, что это такое.

– Тогда как же мы… — Мур смолк и повернулся к Ши. — Что ты сказал?

Ши непонимающе посмотрел на него.

– Кто, я?

– Только что ты сказал, что мы там были. — Глаза Мура сузились. Он покачал головой, будто прояснял ее, потом прошептал: — Великая Галактика!

– В чем дело? — напряженно спросил Брендон. — В чем дело, Уоррен?

– Не знаю. Ты меня сводишь с ума своими теориями. Я уже начинаю воспринимать их серьезно. Знаешь, мы ведь кое-что взяли с собой из обломков. Помимо одежды и личных вещей. По крайней мере я взял.

– Что?

– Когда я пробирался снаружи корпуса — космос, я будто снова там, все вижу так ясно! — я прихватил с собой несколько предметов и положил в карман своего космического скафандра. Не знаю почему: я тогда был не в себе. Сделал это, не думая. И сохранил их. Сувениры, вероятно. Привез их с собой на Землю.

– Где они?

– Не знаю. Мы не жили на одном месте.

– Но ты ведь их не выбросил?

– Нет, но когда переезжаешь, многое теряется.

– Если не выбросил, они должны быть где-то в этом доме.

– Если не затерялись. Ручаюсь, последние пятнадцать лет я их не видел.

– А что это было?

Уоррен Мур сказал:

– Ручка, насколько я помню; настоящая древняя ручка, с чернильным патроном. Но меня больше заинтересовал другой предмет — маленький полевой бинокль, не больше шести дюймов в длину. Понимаете, что это значит? Бинокль?

– Оптикон! — воскликнул Брендон. — Конечно!

– Всего лишь совпадение, — сказал Мур, стараясь сохранить рассудительность. — Просто любопытное совпадение.

Но Брендон не согласился.

– Совпадение? Вздор! Транскосмическая не нашла оптикон в обломках, потому что он был у тебя.

– Ты с ума сошел.

– Давай, надо его найти.

Мур перевел дыхание.

– Ну, я поищу, если вы хотите, но сомневаюсь, чтобы нашел. Ладно, начнем с чердака. Это самое разумное.

Ши усмехнулся.

– Обычно в самом разумном месте как раз ничего и не находят. — Но вслед за остальными пошел по ведущей вверх лестнице.

На чердаке воздух затхлый, нежилой. Мур включил пылеуловитель.

– Мы тут не убирали пыль два года. Это показывает, как я здесь часто бываю. Ну, посмотрим: если где-нибудь они и сохранились, то в моих холостяцких вещах. Это то, что осталось у меня от холостых дней. Начнем с этого.

Мур стал просматривать содержимое пластиковых коробок, а Брендон продолжал смотреть по сторонам.

Мур сказал:

– Кто бы мог подумать? Мое собрание времен колледжа. Я был завзятым сонистом: собирал голоса. В этой книге фотографии всех моих однокурсников с записями их голоса. — Он с любовью похлопал по переплету. — Можно поклясться, что тут только объемные фотографии, но в каждой еще…

Заметил, как нахмурился Брендон, и торопливо сказал:

– Ну, ладно, буду искать дальше.

Осмотрев коробки, он открыл ящики старомодного комода. Порылся в его отделениях.

Брендон спросил:

– Эй, а это что?

И указал на маленький цилиндр, который со стуком упал на пол.

Муо ответил:

– Не… да, это ручка! Это она. А вот и бинокль. Ни то, ни другое не работает, конечно. Сломаны. Ну, ручка точно сломана. Что-то в ней болтается. Слышите? Я и не знал бы, как ее заполнить чернилами, если бы она работала. Уже много лет такие не выпускают.

Брендон поднес ее к свету.

– На ней инициалы.

– Да? Не помню никаких инициалов.

– Трудно разглядеть. Похоже на Дж. К. Кв.

– Кв?

– Да, и это довольно необычная буква для начала фамилии[3]. Ручка, должно быть, принадлежала Квентину. Наследственная ценность, которую он сохранил из сентиментальных чувств или суеверия. Может быть, принадлежала его прадеду, когда еще пользовались такими ручками, прадеду по имени Джейсон Кинг Квентин, или Джуда Кент Квентин, или еще что-нибудь подобное. Можно проверить через Мультивак имена предков Квентина.

Мур кивнул.

– Наверно, стоит. Видишь, я так же спятил, как и ты.

– И если это так, то вещи из каюты Квентина. И бинокль оттуда же.

– Подожди. Не помню, подобрал ли я их в одном месте. Не очень хорошо помню, как пробирался вдоль корпуса.

Брендон поворачивал на свету бинокль.

– Тут никаких инициалов.

– А ты ожидал, что будут?

– Я вообще ничего не вижу, кроме вот тут линии соединения. — Он провел пальцем по узкой канавке, окружавшей бинокль с толстого конца. Постарался повернуть, но безуспешно. — Сплошной. — Поднес к глазу. — Эта штука не работает.

– Я говорил тебе, он сломан. Никаких стекол…

Ши прервал его:

– Можно ожидать повреждений, когда в корабль попадает порядочный метеор и разбивает его на куски.

– Значит, даже если это он, — сказал Мур, снова охваченный пессимизмом, — если это оптикон, он нам ничего хорошего не даст.

Он взял бинокль у Брендона и потрогал его края.

– Невозможно даже сказать, где крепились линзы. Никакой канавки. Не понимаю, как они крепились. Как будто их никогда… — Эй! — вдруг воскликнул он.

– Что эй? — спросил Брендон.

– Название! Название этой штуки!

– Оптикон?

– Нет, не оптикон. Так сказал Фитцсиммонс, и мы решили, что оптикон.

– Да, ну и что? — сказал Брендон.

– Конечно, — подтвердил Ши. — Я тоже слышал.

– Тебе показалось, что слышал. Он сказал «аноптикон», понятно? Не «оптикон», а «аноптикон»[4].

– Ага, — сказал Брендон глубокомысленно. — И какая же разница?

– Дьявольская разница. «Оптикон» означает инструмент с линзами, а в слове «аноптикон» греческая пристава а-, которая означает «не». Греческие слова с отрицательным значением начинаются с приставки а-. «Анархия» означает отсутствие правительства, «анемия» — отсутствие крови, «аноним» «без имени», а «аноптикон»…

– Без линз! — воскликнул Брендон.

– Верно. Квентин, должно быть, работал над оптическим устройством без линз, и, может быть, это оно и есть, и, может быть, оно совсем не сломано.

Ши сказал:

– Но когда в него смотришь, ничего не видно.

– Оно, вероятно, поставлено в нейтральное положение, — сказал Мур. Должен быть способ подготовки. — Как и Брендон, он взял прибор в обе руки и попробовал повернуть вокруг канавки. С усилием надавил.

– Не сломай, — сказал Брендон.

– Подается. Либо оно должно быть тугим, либо просто заело. — Он остановился, с нетерпением взглянул на инструмент и поднес его снова к глазу. Повернулся, убрал поляризацию окна и посмотрел на огни города.

– Чтоб меня выкинули в космос! — выдохнул он.

– Что? Что? — закричал Брендон.

Мур без слов протянул инструмент Брендону. Тот поднес его к глазу и воскликнул:

– Это телескоп!

Ши сразу сказал:

– Дайте посмотреть.

Они провели почти час, одним поворотом превращая инструмент в телескоп, другим — в микроскоп.

– Как он работает? — продолжал спрашивать Брендон.

– Не знаю, — повторял Мур. В конце концов он сказал: — Я уверен, в нем действуют концентрированные силовые поля. Поворачивая, мы преодолеваем значительное сопротивление поля. Для больших инструментов потребуются моторы.

– Хитрая штука, — сказал Ши.

– Больше того, — сказал Мур. — Это совершенно новый подход к теоретической физике. Прибор фокусирует свет без линз и может собирать свет с разных дальностей без изменения фокусного расстояния. Ручаюсь, его можно превратить одновременно в пятисотдюймовый телескоп на Церере и в электронный микроскоп. Больше того, я не вижу никаких хроматических аберраций. Этот значит, что он волны всех длин изгибает одинаково. Может, не только волны света, но и радиоволны и гамма-лучи. Может, искажает и гравитацию, если гравитация — тоже тип излучения. Может быть…

– Стоит денег? — сухо прервал его Ши.

– Сколько угодно, если разберутся, как он работает.

– Тогда мы не пойдем с этим в Транскосмическую страховую. Сначала посоветуемся с юристом. Входит ли этот предмет в то, от чего мы отказывались, подписывая соглашение? Ведь он уже был твоим, когда ты подписывал бумаги. Кстати, законны ли эти расписки, если мы не знали, от чего отказываемся? Может, их признают недействительными.

– Кстати, — сказал Мур, — не думаю, чтобы этим могла распоряжаться частная компания. Нужно связаться с каким-нибудь правительственным учреждением. И если это стоит денег…

Но Брендон кулаками бил себя по коленям.

– К дьяволу деньги, Уоррен! Конечно, я возьму деньги, сколько мне предложат, но не это главное. Мы будем знамениты, знамениты! Представьте себе. Сокровище, затерянное в космосе. Гигантская корпорация двадцать лет прочесывает пространство, чтобы найти его, и все это время им владеем мы, забытые. И вот в двадцатую годовщину потери мы находим его снова. Если эта штука сработает, если аноптикон станет частью новой техники, нас никогда не забудут.

Мур усмехнулся и начал хохотать.

– Верно. Ты это сделал, Марк. Сделал именно то, что и собирался. Спас нас из забвения, куда нас забросило.

– Мы все это сделали, — сказал Брендон. — Майк Ши представил необходимую начальную информацию. Я разработал теорию, а у тебя оказался инструмент.

– Ну, ладно. Уже поздно, скоро вернется жена, так что давайте пока поработаем. Мультивак подскажет, в какое учреждение нужно обратиться и…

– Нет, нет, — сказал Брендон. — Сначала ритуал. Заключительный тост годовщины с соответствующим изменением. Будь добр, Уоррен. — И он протянул руку за бутылкой джабры, опустевшей только наполовину.

Мур осторожно наполнил до края каждый стакан.

– Джентльмены, — торжественно сказал он. Все трое подняли стаканы. Джентльмены, за сувениры «Серебряной королевы», которые нас не подвели!

 

 

Некролог

Obituary (1959)

Перевод: Е. Цветков

 

За завтраком мой муж Ланселот всегда читал газету. Я его почти не видела. Длинное, худое, не от мира сего лицо с выражением постоянной досады и утомленной озадаченности возникало ненадолго передо мной, когда он выходил к завтраку, и тут же скрывалось за газетой, заботливо приготовленной для него на столе. И это все. Обычно он не здоровался.

Потом я видела только руку, которая появлялась из-за развернутого листа, чтобы взять вторую чашку кофе, в которую я аккуратно насыпала точное количество сахара — чайную ложку, не с верхом, но полную, ровно столько, сколько надо.

Я давно привыкла к этому и не обижалась. По крайней мере, позавтракать можно было спокойно.

Впрочем, в то утро спокойствие было нарушено: Ланселот неожиданно пролаял:

– Черт возьми! Этот болван Поль Фарберкоммер отдал концы. Удар.

Я с трудом припомнила фамилию. Ланселот как-то упоминал ее, и я поняла, что речь идет еще об одном физике-теоретике. Судя по раздражению моего мужа, он, видимо, пользовался в какой-то мере известностью. Наверное, один из тех, кто все же достиг успеха, всегда ускользавшего от Ланселота.

Он положил газету на стол и гневно уставился на меня.

– Почему, — зло спросил он, — почему в некрологах всегда пишут такую чушь?! Они сделали из него второго Эйнштейна, в это потому лишь, что его хватила кондрашка…

Некрологи — это тема, которой я всегда стараюсь избегать в разговоре с мужем. Я даже не рискнула кивнуть в ответ.

Он швырнул газету и вышел, оставив недоеденное яйцо. Ко второй чашке кофе он даже не притронулся.

Я вздохнула. Что еще мне оставалось делать? Так было всегда.

Ланселот Стеббинс — вымышленное имя. Я часто теперь меняю фамилию и местожительство. Однако все дело как раз в том, что, назови я настоящее имя моего мужа, вам бы оно все равно ничего не сказало.

У Ланселота был талант в этом отношении — талант оставаться неизвестным. Его открытия неизменно кто-то предвосхищал, или они проходили незамеченными в тени еще большего открытия, которое обязательно случалось одновременно. На научных конференциях его доклады почти никто не слушал, потому что, как правило, в то же самое время на другой секции кто-то делал важное сообщение.

Естественно, все это сказалось на нем.

* * *

Двадцать пять лет назад, когда я выходила за него замуж, он был, конечно, завидный жених. Состоятельный, не нуждающийся ни в чем человек и одновременно хороший физик, честолюбивый и подающий большие надежды. И я тогда, думаю, была довольно хорошенькой. Но все это скоро кончилось. Осталась лишь замкнутость. И полная моя неспособность составить мужу блестящую пару в обществе. А это для жены честолюбивого, молодого и талантливого ученого просто необходимо.

Не исключено, что это сильно способствовало таланту Ланселота оставаться незамеченным. Будь у него жена другого типа, она сумела бы сделать его заметным, по крайней мере, в лучах собственного успеха в обществе.

Понял ли он это через какое-то время и из-за этого отдалился от меня после двух-трех умеренно счастливых лет? Или причина была другая? Порой мне казалось, что все дело во мне, и я горько корила себя.

Потом я поняла, что охладел он ко мне только от жажды славы, которая из-за неутоленности становилась непомерной. Он ушел с факультета и построил собственную лабораторию далеко за городом. «Земля там дешевле плюс уединение», — объяснил он мне.

Денежные проблемы нас не тревожили. В его области науки правительство не скупилось на щедрые ассигнования. И он всегда мог достать нужное количество средств. Кроме того, он тратил и наши деньги, не считаясь…

Я в свое время пыталась противиться. Я сказала:

– Ланселот, но ведь в этом нет необходимости. Разве тебе не хватает казенных денег? Разве тебя гонят с твоего места на факультете? Тебя с удовольствием оставили бы в университете. А все, что мне надо, — дети и нормальная жизнь…

Но в нем поселился сжигавший его бес, который сделал его бесчувственным ко всему на свете. Он рассерженно ответил мне:

– Есть вещи на свете, которые важнее всего этого. Меня должны признать в науке, должны понять, наконец, что я… э-э… настоящий ученый!

Тогда он еще не решался говорить о себе — гений. Все это не помогло. Невезенье продолжалось. Случай постоянно был против него. В лаборатории у него кипела работа. Он нанял себе помощников и отлично платил им. К себе он был безжалостен и работал как вол. И все напрасно.

Я надеялась, что однажды он бросит все, вернется в город, и у нас начнется наконец нормальная спокойная жизнь. Я ждала. Но всякий раз после поражения он начинал новую атаку, безуспешно пытаясь захватить бастионы славы и признания. И всякий раз он надеялся. И всякий раз терпел поражение. И в полном отчаянии отступал. И каждый раз всю злость он срывал на мне. Мир топтал его, он отыгрывался на мне. Я всегда была слишком нерешительной, но и я в конце концов стала думать, что мне надо уйти от него.

И все же…

В том году он готовился к очередной схватке. Последней. Так, во всяком случае, я думала. Он стал напряженней, жестче, суетливее. Таким я его раньше не видела. По временам он начинал вдруг бормотать себе что-то под нос или смеялся без причины коротким смешком. Бывало, по нескольку суток он не ел и не спал. Теперь даже лабораторные тетради он держал у себя в сейфе в спальне, как будто боялся своих собственных помощников.

И эта попытка, думала я обреченно, наверняка провалится. Но если так, то наверняка тогда случится и другое… В его возрасте он наконец поймет (ему придется понять), что последний шанс от него ускользнул. Он просто вынужден будет все бросить.

Я решила ждать, собрав все свое терпение.

Но этот некролог за завтраком свалился как снег на голову.

Дело в том, что как-то по такому же случаю я заметила, что, по крайней мере, в его собственном некрологе он может рассчитывать на какую-то долю признания…

Теперь я понимаю, что мое замечание было не слишком остроумным. Впрочем, мои замечания никогда и не претендовали на исключительно остроумные. Мне просто хотелось как-то развеселить его, вытащить из состояния уныния, когда, я знала это по опыту, он становился невыносим.

А может быть, в этом была и бессознательная насмешка. Не отрицаю этого. Он повернулся ко мне в бешенстве. Все его худое тело затряслось, брови судорожно сошлись над глубоко запавшими глазами, и он закричал:

– Я никогда не смогу прочитать свой собственный некролог. Никогда! Даже этого я лишен! — И в ярости плюнул в меня. Злобно плюнул прямо в меня.

Я убежала к себе.

Он так и не извинился. Но через несколько дней, в течение которых я избегала его, наша неестественная жизнь потекла как прежде. Ни он, ни я больше не вспоминали об этом случае.

И вот сегодня очередной некролог в газете. В одиночестве доканчивая завтрак, я почувствовала, что в длинной цепи его неудач наступает кульминационный момент…

Я чувствовала, что развязка близка, и не знала, то ли бояться, то ли радоваться. В целом, наверно, я все же была рада. Любая перемена была бы теперь к лучшему…

* * *

Он пришел ко мне в комнату до завтрака. Я шила, чтобы занять чем-нибудь руки. Чтобы занять голову, я включила телевизор.

– Мне понадобится твоя помощь, — коротко сказал он.

Последний раз нечто подобное он произнес лет двадцать назад. И невольно у меня потеплело внутри. Он был болезненно возбужден. На обычно бледных щеках горели яркие пятна нездорового румянца.

Я ответила:

– С радостью. Если, конечно, смогу…

– Сможешь. Я отпустил своих помощников на месяц в отпуск. Они уедут в субботу, и в лаборатории останемся только мы с тобой. Я сообщаю тебе об этом заранее, чтобы ты ничем не занимала следующую неделю.

Я вся сжалась.

– Но, Ланселот, ты ведь знаешь, я не смогу тебе помочь в твоей работе. Я ничего в ней не понимаю.

– Я это знаю, — в голосе у него прозвучало бесконечное презрение. Но тебе и не надо понимать. Все, что от тебя требуется, точно следовать простейшим инструкциям. Но следовать буквально. Дело в том, что я открыл наконец кое-что. И на этот раз…

– О Ланселот! — невольно вырвалось у меня. — Сколько раз я слышала эту фразу!

– Слушай меня, ты, идиотка! И хоть раз попробуй вести себя нормально. На этот раз мне действительно удалось. Никому меня не опередить. Мое открытие настолько необычно, что ни одному из живущих физиков, кроме меня, не хватит мозгов додуматься до него. Да и через тридцать лет не додумаются. Это будет гром среди ясного неба. Я действительно стану самым знаменитым и великим ученым из когда-либо родившихся на земле.

– О Ланселот, я очень рада, рада за тебя!

– Я сказал — стану. Но могу и не стать. Признание в науке самая несправедливая вещь на свете. Мне это известно больше, чем кому-либо. Просто объявить открытие еще далеко не все. Если я так сделаю, они все тут же навалятся на эти проблемы, и не успеешь глазом моргнуть, как твое имя уже превратится в исторический анахронизм. А слава достанется этим бесконечным «последонкам».

Я думаю, что говорил он со мной тогда, за три дня до осуществления своего замысла, только по одной-единственной причине — он не мог больше сдерживать себя. Гордость и тщеславие распирали его, а я была единственная из всего человеческого рода, достаточно незначительная сама по себе, чтобы стать свидетелем этой несдержанности… Он говорил:

– Я так обставлю мое открытие, так дам этому человечеству по мозгам, что никому не удастся сравниться со мной…

Он зашел слишком далеко. И я стала бояться, как бы очередное разочарование не оказалось для него чрезмерным и не свело бы его с ума. Я спросила:

– Ланселот, а скажи на милость, стоит ли так беспокоиться? Почему не оставить все как есть и не поехать отдыхать? Ты слишком долго и слишком много работал, Ланселот. Мы могли бы съездить в Европу. Мне всегда так хотелось…

Он топнул ногой.

– Ты когда-нибудь прекратишь свое идиотское нытье!? В субботу пойдешь со мной в лабораторию…

Три следующие ночи я спала очень плохо. Таким грубым, в такой степени заносчивым он никогда раньше не был. Может быть, он уже сошел с ума?

Сошел с ума от постоянного разочарования. А случай с некрологом послужил поводом. Он отослал своих помощников и звал меня в лабораторию. Но ведь прежде он никогда меня даже не впускал туда. Неужели он хочет что-то сделать со мной? Безумный эксперимент маньяка? Или он просто убьет меня?

Я много раз думала о том, что надо вызвать полицию, убежать, хоть что-нибудь сделать…

Но наступало очередное утро, и я понимала, что он не безумец. И никогда он не сможет причинить мне боль. Даже тот случай, когда он плюнул, был по существу, далек от идеи насилия в прямом смысле слова. Никогда в нашей жизни, ни разу не было даже попытки с его стороны ударить меня или что-нибудь в этом роде…

И я ждала. В субботу я пошла навстречу тому, что вполне могло быть моей смертью, пошла послушно, как кролик. Молча вдвоем мы шагали по тропинке, что вела от дома к лаборатории.

Уже сама по себе лаборатория показалась мне ужасной. Я неловко озиралась, сторонилась всего, но Ланселот коротко произнес:

– Перестань крутиться, никто тебя не укусит. Делай, что я тебе велю, и смотри туда, куда надо.

Он повел меня в маленькую комнатку, дверь которой была заперта на висячий замок. Комнатку почти до отказа занимали странного вида предметы и огромное количество проводов, которые тянулись во все стороны.

– Ты видишь этот стальной тигель? — спросил Ланселот.

– Вижу, — сказала я.

Он назвал тиглем небольшой, но глубокий ящичек из толстого металла с пятнышками ржавчины снаружи. Ящичек закрывала сетка из грубой проволоки. Он подтолкнул меня, и внутри ящичка я увидела белую мышь. Поднявшись на задние лапки, она стояла, опираясь передними о внутреннюю стенку контейнера. Просунутое сквозь сетку рыльце мелко подрагивало от любопытства, а может быть, и тревоги. Наверное, я подпрыгнула от страха и неожиданности. Вот так, без предупреждения увидеть мышь — ужасно. Во всяком случае, для меня это было ужасно.

Ланселот зарычал:

– Она тебя не укусит. Стань к стене и смотри!

Все мои страхи воскресли. Дрожа, я с ужасом ждала, как вот-вот откуда-нибудь выскочит молния или выдвинется что-нибудь и уничтожит, раздавит меня, или… или…

Я зажмурилась. Но ничего не случилось. Со мною, во всяком случае. Я услышала звук «сс-ши-ип», как будто хлопушка зажглась, но не выстрелила, и голос Ланселота произнес:

– Ну?

Я открыла глаза. Он гордо смотрел на меня, откровенно сияя. Я стояла и моргала.

Он сказал:

– Вот, неужели ты не видишь, дура? Перед твоим носом!

В полуметре от первого ящика стоял второй. Я не видела, чтобы он его туда ставил.

– Ты говоришь об этом втором ящичке? — спросила я.

– Это не просто второй ящик — это копия первого. Они похожи до последнего атома. Сравни. Даже пятнышки ржавчины совпадают.

– Ты сделал второй из первого?

– Да, но особым способом. Чтобы сотворить материю, надо, как правило, очень много энергии, невообразимо много. Один грамм двойника требует полного распада ста граммов урана, и это если не считать потерь. Главное в моем открытии — это то, что, как выяснилось, объект можно скопировать в некоторой точке будущего. И для этого почти не надо энергетических затрат. Конечно, если энергию приложить как следует. Суть подвига, моя… моя дорогая, заключена в том, что мне удалось перенести этот возникающий в будущем дубликат в настоящее время, назад. Иначе говоря, я открыл способ путешествовать во времени.

Так велик был его триумф, восторг и счастье, что он в самом деле, обращаясь ко мне, сказал «моя дорогая».

– Изумительно, — сказала я. Признаться, я и в самом деле была поражена. — А мышь тоже вернулась?

Спрашивая, я заглянула внутрь второго контейнера. И вскрикнула. Второй раз я испытала шок. Внутри была мертвая белая мышь.

Ланселот чуть покраснел.

– Это пока недостаток всего дела. Я могу возвратить живую материю, но уже неживой. Они возвращаются мертвыми.

– Как это ужасно. Но почему?

– Не знаю. Я уверен, что копия совершенно идентична оригиналу, атом к атому. Никаких видимых повреждений. Вскрытия подтверждают это.

– Ты мог бы спросить, проконсультироваться… — Я умолкла под его взглядом. И тут же решила про себя больше не давать советов, пока меня не попросят. По опыту я знала, что всю славу за открытие получит соавтор.

Ланселот криво усмехнулся:

– Я спрашивал. Вскрытия делали опытные биологи и ничего не обнаружили. Конечно, они не знали, откуда взялись эти животные. И, естественно, я постарался забрать их прежде, чем что-то случится и возникнут подозрения. Боже, даже мои у помощники не знают, что я сделал.

– Но почему тебе надо держать все это в таком секрете? Почему?

– Именно потому, что я не могу вернуть мышей живыми. Видимо, какие-то тонкие молекулярные нарушения мешают этому. Стоит мне опубликовать результаты, как тут же кому-то еще может прийти в голову, как этого избежать. Добавив это «чуть-чуть» к моему фундаментальному открытию, он достигнет славы. Славы во сто крат большей, чем моя, потому что сможет вернуть живого человека с информацией о будущем.

Ланселот был прав. Я отчетливо все представила. И зря он сказал «может прийти в голову». Наверняка придет. Неизбежно. И неважно, что сделал он, Ланселот. В любом случае он потеряет славу и признание. Я была уверена в этом.

– И тем не менее, — продолжал он скорее для себя, чем для меня, — я не могу ждать. Но я должен объявить свое открытие таким способом, чтобы оно навсегда оказалось неразрывно связано с моим именем, всегда ассоциировалось только со мной. Для этого ему должна сопутствовать драма, его надо так драматизировать, что при любом упоминании о путешествии во времени просто нельзя было бы не вспомнить обо мне, что бы ни сделал кто-то другой. Я собираюсь сыграть эту драму, и тебе в ней отведена роль.

– Чего ты хочешь от меня, Ланселот?

– Ты будешь моей вдовой.

Я вцепилась ему в рукав.

– Ланселот! Ты… — Я не сумела бы проанализировать клубок противоречивых чувств, возникших во мне в тот момент.

Он резко высвободился.

– Только на время. Я не собираюсь кончать самоубийством. Я хочу всего лишь перенести себя на три дня в будущее и вернуться.

– Но ты вернешься мертвым.

– Только тот «я», который вернется. Настоящий «я» будет жить, как раньше. Как эта мышь, — его глаза скользнули по щиткам приборов. А-а-а, нуль-время. Осталось несколько секунд. Следи за вторым контейнером с мышью.

На моих глазах с тем же звуком ящичек исчез.

– Куда он подевался?

– В никуда, — сказал Ланселот. — Это была лишь копия. Стоило нам поравняться с моментом, которому она, эта копия, принадлежала, как она естественным образом исчезла. Потому что дальше в будущем ее просто нет. Оригинал — это первая мышь. И она невредима. То же будет и со мной. Мой дубликат вернется мертвым. Оригинал, то есть я, останется живым. Через три дня мы с тобой доживем до того мгновения, из которого мой дубликат был перенесен назад во времени уже мертвым. Как только этот момент наступит, мой мертвый двойник исчезнет. Останется только один «я», живой. Ты поняла?

– Это очень опасно.

– Но почему?! Раз появляется мой труп, врач регистрирует мою смерть. Газеты сообщают, что я умер. Похоронное бюро готовится к похоронам. Тут я воскресну цел и невредим и объясню, как мне это удалось. Как только это случится, я стану намного больше, чем просто человек, открывший способ путешествовать во времени. Я стану человеком, который воскрес из мертвых. Путешествие во времени и Ланселот Стеббинс — об этом будут кричать все газеты. Мое открытие и я станут настолько неразрывны, что уже ничто не вытравит моего имени из любого упоминания о путешествии во времени.

– Ланселот, — тихо сказала я, — но почему нельзя просто заявить о твоем открытии? Ты придумал очень сложный путь. Твое открытие и так сделает тебя достаточно знаменитым, и тогда мы смогли бы уехать в город и, может быть…

– Ты когда-нибудь прекратишь эти штучки? Делай, что тебе говорят!

Я не знаю, сколько времени обдумывал и придумал ли он все это до того некролога в газете. Или только некролог окончательно натолкнул его на эту мысль. Я ни в коем случае не хочу сказать, что он был не умен. Несмотря на то, что ему постоянно так не везло, в его талантливости и уме никогда не возникало сомнения.

Своим помощникам перед отъездом он сказал, что собирается в их отсутствие провести химические эксперименты. Они это засвидетельствуют, и никому не покажется странным, что он работал с ядами и отравился, по всей видимости, нечаянно.

– Об этом ты позаботишься. Полиция должна немедленно связаться с моими помощниками. Ты знаешь, где их разыскать. И чтобы никаких разговоров об убийстве или самоубийстве! Простой несчастный случай, и только! Надо быстро получить свидетельство о смерти и так же быстро дать сообщения в газеты.

Тут я спросила:

– Ланселот, а что, если они найдут тебя настоящего?

– С чего вдруг? — огрызнулся он. — Если перед тобой лежит труп, с какой стати ты броситься искать его живую копию? Такое и в голову не может прийти. Я спокойно просижу это время в той комнатке. Там есть туалет, а бутербродами я запасусь. — И с сожалением в голосе он добавил: — Придется обойтись без кофе. Запах кофе ни к чему, если предполагается, что я умер. Ну да ерунда. Вода там есть, а три дня можно ради такого случая и потерпеть.

Я нервничала:

– Ну а если тебя все-таки обнаружат? Ты живой и ты мертвый…

Не его, себя пыталась я успокоить, и утешить, и подготовить к неизбежному провалу.

Он закричал на меня:

– Нет! Совсем не то же самое! Все превратится в дешевую я неудавшуюся мистификацию! Я прославлюсь, но только лишь как дурак!

– Но, Ланселот, — осторожно произнесла я, — всегда что-нибудь да срывается.

– Не на этот раз!

– Ты всегда говоришь «не на этот раз», и всегда что-нибудь…

У него побелели от ярости глаза. Он схватил меня за локоть и сжал его с дикой силой, но я не решилась кричать.

– Только одно может сорваться, — прошипел он. — Это ты! Если ты проболтаешься, не сыграешь так, как надо, если ты точно не выполнишь всего, что я скажу тебе, я, я… — он, казалось, судорожно подыскивал мне кару. — Я убью тебя!!

В ужасе я пыталась высвободиться. Но он не отпускал. Удивительно, каким сильным становился он в ярости.

– Слушай! Ты принесла мне несчастье. Оно в тебе самой, понимаешь? Но тут я виню только себя, во-первых, за то, что женился на тебе, во-вторых, что не развелся с тобой вовремя. Но сейчас наконец пришел мой час, наступило время, когда вопреки тебе я смогу сделать свою жизнь легендой. А если ты мне и здесь подгадишь, я действительно убью тебя! Это не пустые слова, поверь мне!

Я не сомневалась, что он убьет.

– Я все сделаю, как ты скажешь, — прошептала я, и он отпустил мою руку.

Целый день он возился со своими аппаратами.

– Никогда не посылал больше ста граммов, — пояснил он спокойно и задумчиво.

Я промолчала, но с замиранием сердца подумала: «Не получится».

На следующий день он так все подготовил, что мне оставалось всего лишь щелкнуть выключателем. Он заставил меня проделать это вхолостую, без тока, бесконечное число раз.

– Теперь ты понимаешь? Понимаешь, что от тебя требуется?

– Да.

– Тогда включай, как только загорится лампочка. И ни секундой раньше!

«Господи, что-нибудь да сломается», — думала я со страхом.

– Да, — сказала я вспух.

Он молча занял свое место. Стоял твердо, не шевелясь. Поверх лабораторной куртки у него болтался резиновый фартук.

Лампочка вспыхнула, и… тренировка не прошла даром. Я как автомат щелкнула выключателем, щелкнула раньше, чем успела подумать, остановиться или чуть задержаться…

На одно мгновение передо мной очутились рядышком два Ланселота одинаково одетые, только второй был чуть взъерошен. Потом второй вдруг обмяк и повалился.

– Отлично! — закричал живой Ланселот и вышел из очерченного на полу квадрата. — Помоги мне. Возьми его за ноги!

Я поразилась Ланселоту: как без малейшей гримасы или тени на лице мог он нести свой собственный труп, свое собственное тело! Но он ухватил его под мышки и волновался не больше, чем если бы тащил мешок с картошкой.

Я взяла второго Ланселота за ноги. Внутри у меня все перевернулось от этого прикосновения: он был еще теплый. Смерть только что наступила. Мы вдвоем проволокли тело по коридору, потом вверх по лестнице, и еще через один коридор в комнату. Ланселот здесь приготовил все заранее.

В странного вида реторте булькал раствор. Вокруг в беспорядке громоздилось химическое оборудование. Без сомнения, беспорядок был тщательно продуман. Так, чтобы было видно, как здесь шел эксперимент. Склянка с ярким, бросающимся в глаза ярлычком «Цианистый калий» стояла на столе, резко выделяясь среди других.

На поверхности стола валялось несколько кристалликов.

Ланселот уложил труп так, словно тот упал со стула. Насыпал немного кристалликов в левую ладонь, на фартук, два или три пристроил на подбородке.

– Они поймут, в чем дело, — пробормотал он. Затем он бросил вокруг последний взгляд. — Ну вот и все. Иди в дом и вызови врача. Ты ему скажешь, что принесла сюда бутерброды, потому что я заработался, и… вот об этом. — Он показал мне на разбросанные по полу бутерброды, на разбитую тарелку, которую я по замыслу будто бы несла и уронила. Немного поплачь, но не переигрывай.

Поплакать для меня не составило ни малейшего труда. Все эти дни я была на грани истерики. И теперь я с облегчением позволила вылиться накопившемуся.

Врач повел себя точно так, как предсказал Ланселот. Склянку с цианидом заметил сразу. Нахмурился.

– Боже мой, миссис Стеббинс, он был слишком беззаботным химиком.

– Наверно, — сказала я сквозь рыдания. — Ему нельзя было самому этим заниматься. А его помощники в отпуске.

– Когда с цианидом обращаются как с поваренной солью… — тут врач назидательно и угрюмо покачал головой. — А теперь, миссис Стеббинс, я должен вызвать полицию. Отравление случайное, но смерть все равно насильственная, и полиция…

– О да, да, вызовите их, — я чуть не укусила себя за губу. Моя поспешность могла показаться подозрительной.

Полиция приехала со своим полицейским врачом, который лишь с отвращением что-то промычал, увидев кристаллы цианида в руке, на фартуке и на подбородке. Полицейские остались совершенно равнодушны к происшедшему. У меня спросили только самые необходимые сведения. Имя, фамилию, возраст… Спросили, в состоянии ли я похоронить за свой счет. Я сказала «да», и они уехали. Тогда я позвонила в газеты и в два пресс-агентства. Я просила, если они будут в публикациях цитировать протоколы, не подчеркивать, что муж проявил неосторожность при эксперименте. Сказала это тоном человека, который хочет, чтобы ничего дурного о покойном не говорилось. В конце концов, продолжала я, он был в основном физиком-ядерщиком, а не химиком. И потом у меня было какое-то ощущение, сказала я, что с ним творится что-то неладное, и я будто предчувствовала беду…

Здесь я точно следовала указаниям Ланселота. И на это клюнули: «Физик-ядерщик в беде! Шпионы? Вражеские агенты?»

Репортеры валом валили. Я дала им портрет Ланселота в молодости. И фотографы тут же его пересняли. Я провела их через главную лабораторию, чтобы еще были снимки. Никто, ни полиция, ни репортеры, не заинтересовались запертой на висячий замок комнатой. И даже, кажется, не заметили ее.

Я дала репортерам материалы о жизни и научном творчестве «покойного», которые Ланселот заготовил на этот случай, и рассказала несколько историй, придуманных Ланселотом с целью показать, как сочетались в нем человечность и гениальность. Я старалась исполнить все точно, однако уверенности все-таки не чувствовала. Что-то все же могло сорваться. Должно сорваться. А случись такое, он во всем обвинит меня. Я это знала. На этот раз он обещал убить меня.

На следующий день я принесла ему газеты. Снова и снова он перечитывал их. Глаза его сияли. В «Нью-Йорк таймс» ему отвели целую колонку на первой странице внизу слева. «Таймс» не делала тайны из его смерти. Так же поступили и агентства. Но одна бульварная газетенка через всю первую страницу разразилась пугающим заголовком: «Таинственная смерть ученого-атомщика?»

Он хохотал, читая все это, а просмотрев газеты до конца, вновь вернулся к началу.

Потом он поднял голову и пронзительно взглянул на меня:

– Не уходи. Послушай, что они тут пишут.

– Я уже все прочитала, Ланселот.

– Все равно послушай…

И он прочел все заметки вслух, громко, особо останавливаясь на похвалах покойному. Затем, сияя от удовольствия, он сказал:

– Ну что, ты и сейчас еще думаешь, что может сорваться?

Я неуверенно спросила его, что, мол, будет, если полиция вернется и поинтересуется, почему мне казалось, что у него неприятности…

– Ну, об этом ты говорила довольно туманно. А им скажешь, что тебе снились дурные сны. К тому времени как они решат продолжить расследование, если они вообще решат, будет слишком поздно.

В самом деле, все шло как по маслу, но мне не верилось, что так пойдет и дальше. Странная штука человеческий разум. Он упорствует и надеется даже тогда, когда надежды нет и не может быть.

Я сказала:

– Ланселот, а когда все это кончится и ты станешь по-настоящему знаменит, тогда ты ведь можешь и отдохнуть, верно? Мы поехали бы в город и жили бы там…

– Ты свихнулась. Неужели ты не понимаешь, что, коль скоро меня признают, я просто обязан буду продолжать начатое? Молодежь ринется ко мне. Моя лаборатория превратится в гигантский Институт Темпоральных Исследований. Еще при жизни станут слагать обо мне легенды. Имя мое так прославится, что в сравнении со мной лучшие будут выглядеть всего лишь интеллектуальными пигмеями…

При этих словах он вытянулся и приподнялся на цыпочки. Глаза горели, будто он уже видел пьедестал, на который его вознесут современники.

Последняя моя надежда рухнула. Надежда на клочок личного счастья, пусть даже крошечного.

Я тяжело вздохнула.

Я попросила агента из похоронного бюро не вывозить тело и гроб из лаборатории до самых похорон в фамильном склепе Стеббинсов на Лонг-Айленде. Попросила не бальзамировать его, сказав, что буду держать гроб в большой комнате-холодильнике с температурой около нуля.

Агент исполнил мою просьбу с явным неудовольствием. Без сомнения, он что-то заподозрил, и в частную хронику это подозрение все же просочилось. Мое объяснение, будто я хочу последние дни побыть рядом с мужем и будто мне хочется, чтобы его помощники смогли проститься с телом, звучало не очень убедительно.

Но Ланселот настаивал именно на этом объяснении. Все это были его слова.

Когда труп уложили в гроб и посторонние покинули лабораторию, я пошла проведать Ланселота.

– Ланселот, — сказала я, — агент был очень недоволен. Боюсь, он заподозрил нечистое.

– Превосходно, — удовлетворенно промычал Ланселот.

– Но…

– Осталось ждать всего один день. Из-за простого подозрения ничто не изменится до завтра. А завтра утром труп исчезнет, во всяком случае, должен исчезнуть…

– Ты считаешь, он может и не исчезнуть?

Так я и думала!..

– Может произойти задержка, или исчезнет чуть раньше. Я никогда еще не посылал таких тяжелых предметов и не знаю, насколько точны мои вычисления. Чтобы проверить их, я и решил оставить тело здесь, а не отправлять его в похоронный дом. Это одна из причин.

– Но там оно исчезло бы на глазах у свидетелей.

– Боишься, что заподозрят обман?

– Конечно.

Его, видимо, развеселило мое высказывание.

– Думаешь, скажут: «Почему это он отослал помощников? Почему, проводя опыты, которые под силу и ребенку, он все же умудрился отравиться? Почему труп исчез без свидетелей?» А потом добавят: «Вся эта история с путешествиями во времени — чушь! Он принял наркотики, впал в каталептическое состояние, что ввело в заблуждение врача».

– Да, — без особой уверенности согласилась я. (Как он быстро соображал, однако!)

– И наконец, — продолжал он, — когда я буду настаивать на том, что все же решил проблему путешествий во времени, что меня признали мертвым, потому что я на самом деле был мертв, а потом на самом деле ожил, тогда ортодоксы с негодованием отвергнут меня, обозвав обманщиком и мистификатором. Ну что ж, за одну неделю я стану притчей во языцех по всей земле. Все только об этом и станут говорить. Я же предложу продемонстрировать опыт перед любой группой компетентных ученых. Одновременно опыт можно транслировать по межконтинентальному телевидению. Общественное мнение вынудит ученых присутствовать на демонстрации опыта. А телевидение наверняка согласится: ему наплевать, что показывать — чудо или экзекуцию. Если я выиграю — это будет чудо, проиграю — экзекуция. В любом случае зрителей окажется в избытке. А это для них главное. И тут я раскроюсь!.. Разве что-нибудь подобное встречалось когда-нибудь в жизни или в науке?

На мгновение меня ослепила эта картина. Но что-то косное, привычное во мне шептало: «Слишком длинный путь, слишком сложно! Наверняка сорвется!»

Вечером приехали его помощники и старались изо всех сил проявить печаль по усопшему. Еще два свидетеля присягнут, что они видели Ланселота мертвым. Еще два свидетеля внесут сумятицу и помогут событиям выстроиться в стройную пирамиду его апофеоза.

С четырех утра мы оба, кутаясь в пальто, сидели в холодильной комнате и ждали нулевого момента.

Ланселот, очень возбужденный, непрерывно проверял приборы, что-то там делал с ними. Его настольный компьютер все время работал, хотя уму непостижимо, как удавалось Ланселоту застывшими, негнущимися от холода пальцами набирать нужные цифры.

Я чувствовала себя совсем несчастной. Холодно. Рядом, в гробу, труп, и абсолютная неизвестность впереди.

Казалось, прошла вечность, а мы по-прежнему сидели и ждали. Наконец Ланселот сказал:

– Все в порядке. Исчезнет, как я и рассчитывал. В крайнем случае, на пять минут раньше или позже. Отличная точность для массы в семьдесят килограммов!

Он улыбнулся мне, и так же мило он улыбнулся трупу.

Я обратила внимание, что его куртка, которую он не снимал последние три дня (в ней он и спал), была вся измята, словно изжевана. Такой она выглядела и на втором Ланселоте, мертвом, в момент его появления.

Ланселот, казалось, почувствовал, о чем я думала, или поймал мой взгляд, потому что быстро посмотрел вниз, на своего двойника, и произнес:

– А, это… надо надеть фартук. Мой двойник был в фартуке, когда появился.

– А что, если ты не наденешь его? — спросила я.

– Нет, непременно надо это сделать, это необходимо. Мы должны походить друг на друга во всем, вплоть до мелочей. Иначе не поверят, что он и я это один и тот же человек. — У него гневно сузились глаза: — Ну что, ты и сейчас думаешь, что сорвется?

– Не знаю, — промямлила я.

– Боишься, что труп не исчезнет, а вместо него исчезну, например, я?

И, не получив ответа, он принялся кричать:

– Не видишь, что ли, что все переменилось? Не видишь, что все идет, как задумано? Я стану величайшим ученым из всех живущих на земле!.. Нагрей-ка воды для кофе, — неожиданно успокоился он. — Когда мой дубль сгинет и я вернусь к жизни, мы отпразднуем это событие стаканчиком кофе. — Он передал мне банку с растворимым кофе. — После трех дней воздержания и такой сойдет.

Замерзшими пальцами я неуклюже возилась с плиткой. Ланселот отстранил меня и ловко поставил на нее мензурку с водой.

– Надо подождать немного, — сказал он, поворачивая тумблер в положение «макс.». Он посмотрел на часы, потом на разные щитки на стене. — Двойник исчезнет раньше, чем закипит вода. Подойди ко мне и смотри.

Он встал над гробом.

Я медлила.

– Иди! — приказал он.

Я подошла.

Он смотрел вниз, на двойника, с бесконечным наслаждением и ждал. Мы оба ждали, не отрывая глаз от трупа.

Раздался звук «пффт», и Ланселот закричал:

– Минута в минуту!

Мгновенно мертвое тело исчезло. В открытом гробу осталась пустая одежда. Костюм был, конечно, не тем, в котором двойник появился. Это была настоящая одежда, не копия. Она и осталась. Вся теперь там и лежала. Нижнее белье внутри брюк и рубашки, на рубашке — галстук, и все это — внутри пиджака. Башмаки опрокинулись. Из них болтались носки.

А тело исчезло.

Я услышала, как кипит вода.

– Кофе! — приказал Ланселот. — Прежде всего кофе. Потом мы позовем полицию и газетчиков.

Я сделала кофе ему и себе. Ему положила обычную порцию сахара, одну ложку не с верхом, но полную. Даже тогда, в тот момент, когда я была совершенно уверена, что для него это совсем неважно, привычка взяла свое.

Я сделала глоток. Я пью кофе без сливок и без сахара. Это тоже привычка. Удивительно приятное тепло разлилось по телу.

Он поднял свою чашку:

– Ну вот, — сказал он тихо, — я и дождался наконец того, чего ждал всю жизнь.

С торжествующим видом он поднес к губам чашку кофе и глотнул. Это были его последние слова.

Как только все случилось, на меня напало какое-то исступление. Я раздела его, надела на него то, что осталось в гробу. Как мне удалось поднять его и положить в гроб, не знаю. Руки я сложила на груди так, как и было раньше. Потом я смыла тщательно все следы кофе в раковине и в комнате. Заодно я вымыла и чашку с сахаром. Я полоскала все до тех пор, пока от цианида, который я добавила в сахар, не осталось и следа.

Его куртку и все остальное я отнесла в мусорный ящик, куда раньше я выбросила такую же одежду двойника. Теперь она исчезла, на ее место я положила настоящую.

И стала ждать.

К вечеру, когда я была уверена, что труп остыл, я позвала похоронного агента. С какой стати ему было удивляться? Они ожидали увидеть мертвое тело, они его и увидели. То же самое мертвое тело. Действительно то же самое. В нем даже цианид был так же, как по замыслу он должен был быть в первом.

Думаю, что разницу между умершим двенадцать часов и три с половиной дня назад могли бы заметить, несмотря на холодильник. Но кому это было надо?

Никто и не заметил. Заколотили гроб. Вынесли из дома и похоронили.

Это было безукоризненное убийство.

Впрочем, можно ли считать это убийством в полном смысле этого слова? Ведь когда я дала Ланселоту яд, он уже был официально признан мертвым. Само собой разумеется, за разъяснениями к юристам я не собираюсь обращаться.

Теперь моя жизнь течет тихо и спокойно. Мне такая жизнь по душе. У меня нет недостатка в деньгах. Я хожу в театр. У меня появились друзья. И живу я без всяких угрызений совести. Откровенно говоря, Ланселот все равно никогда не получил бы признания за открытие путешествий во времени. Движение во времени еще откроют, но никто не вспомнит имени Ланселота Стеббинса, оно так и останется неизвестным. Как я и предсказывала. Какие бы планы он ни строил, слава ему была заказана. Если бы я не убила его, наверняка случилось бы что-нибудь еще и все бы ему напортило, и тогда он убил бы меня.

Нет, я живу, не испытывая угрызений совести.

Я все простила Ланселоту, все, кроме плевка мне в лицо. И все же я рада за него: пусть недолго, но он был счастлив перед тем, как умер. И какова ирония судьбы — здесь я тоже оказалась права: ему удалось то, что недоступно никому из живущих, и он насладился этим в полной мере: он прочитал свой собственный некролог.

 

 

Звездный свет

Star Light (1962)

Перевод: В. Гольдич, И. Оганесова

 

Артур Трент прекрасно их слышал. Энергичные, сердитые слова доносились до него из приемника:

- Трент! Тебе не удастся сбежать. Мы пересечем твою орбиту через два часа, а если ты окажешь сопротивление, мы просто вышвырнем тебя из космоса.

Трент улыбнулся, но ничего не сказал. У него не было никакого оружия, потому что он не собирался ни с кем сражаться. Пройдет гораздо меньше двух часов, прежде чем его корабль совершит Скачок через гиперпространство, и тогда ищи ветра в поле… Ему удалось заполучить почти килограмм криллиума, а этого достаточно для того, чтобы обеспечить мозгами тысячи роботов; кроме того, на любой планете Галактики он сможет получить за него миллионы кредитов — и никто не станет задавать лишних вопросов.

Спланировал все старина Бренмейер. На подготовку ушло целых тридцать лет или даже больше. Это было делом всей его жизни.

- Мы сбежим, молодой человек, — сказал он Тренту. — Именно за этим вы мне и нужны. Вы знаете, как оторвать корабль от земли и направить его в космос. Я на это не способен.

- В космосе нам нечего делать, мистер Бренмейер, — возразил Трент. — Нас моментально поймают.

- Вовсе нет, — с довольным видом сказал Бренмейер, — потому что мы совершим Скачок. Что произойдет, если мы промчимся сквозь гиперпространство и окажемся где-нибудь в нескольких световых годах отсюда?

- Чтобы спланировать Скачок, нужно полдня, но даже если у нас и будет достаточно времени, полиция успеет предупредить все звездные системы.

- Нет, приятель, нет, — рука старика легла на руку Трента, Бренмейер дрожал от возбуждения. — Не все звездные системы; только те, что находятся поблизости. Галактика велика, и колонисты за последние пятьдесят тысяч лет потеряли связь друг с другом.

Он рисовал яркие, живые картинки. Сейчас Галактика похожа на родную планету человека — они называли ее Земля, — какой она была в доисторические времена. Люди жили на разных континентах, каждая отдельная группа была хорошо знакома только со своими соседями.

- Совершив Скачок в неопределенном направлении, — сказал Бренмейер, — мы можем оказаться где угодно, возможно, на расстоянии многих тысяч световых лет от родного дома -разве реально найти определенный камешек в метеоритном облаке?

- А сами мы себя найдем? — покачав головой, спросил Трент. — Мы же не будем иметь ни малейшего представления о том, как добраться до какой-нибудь населенной планеты.

Бренмейер быстро огляделся по сторонам. Рядом никого не было, но старик все равно понизил голос до шепота:

- Вот уже тридцать лет я собираю сведения обо всех населенных планетах Галактики. Изучил архивные записи. Пролетел тысячи световых лет, побывал дальше, чем любой космический пилот. Так что теперь расположение всех населенных миров внесено в память самого лучшего компьютера в мире.

Трент изобразил вежливое удивление.

- Я занимаюсь созданием компьютеров, — пояснил Бренмейер, — и, естественно, имею в своем распоряжении самые лучшие. Кроме того, я рассчитал точное местоположение каждой испускающей излучение звезды спектрального класса F, В, А и О — это я тоже занес в память моего компьютера. Как только мы совершим Скачок, компьютер произведет спектральный анализ окружающих светил и сравнит полученные результаты с имеющейся у него картой Галактики. Как только он определит, где мы находимся — а рано или поздно он это обязательно сделает, — корабль автоматически совершит следующий Скачок в сторону ближайшей населенной планеты.

- Звучит слишком сложно.

- Тут не может быть никаких проколов. Я работал над этой проблемой целую жизнь, все получится. Мне осталось лет десять, которые я смогу прожить, как миллионер. Вы молоды — у вас впереди долгие годы, наполненные самыми разнообразными удовольствиями.

- Совершая Скачок в неопределенном направлении, существует шанс попасть внутрь звезды.

- Ни в коем случае, Трент! Конечно, мы можем оказаться так далеко от всех известных звезд, что компьютер не найдет аналога в своей программе. Или мы прыгнем всего на один или два световых года, и полиция сядет нам на хвост. Впрочем, эта вероятность пренебрежимо мала. Если вам охота найти повод для беспокойства, почему бы не представить себе, что во время старта у вас случится сердечный приступ. Это, кстати, вполне реально.

- Для вас, мистер Бренмейер. Вы же гораздо старше.

- Я не в счет, — пожав плечами, сказал Бренмейер. — Компьютер сделает все сам, автоматически.

Трент кивнул, он запомнил эти слова. Однажды в полночь, когда корабль был готов к отлету и Бренмейер прибыл с чемоданчиком, в котором был криллиум — тут у него не возникло никаких проблем, потому что ему всецело доверяли, — Трент взял у него чемоданчик одной рукой, а другая сделала быстрое уверенное движение.

Нож по-прежнему оставался самым надежным оружием, он действовал так же быстро, как и молекулярный деполяризатор, был столь же смертоносным, но производил гораздо меньше шума. Трент оставил нож в теле, не позаботившись даже о том, чтобы стереть отпечатки пальцев. В этом не было никакой необходимости. Полиция его все равно не достанет.

Сейчас, находясь в глубоком космосе, зная, что его преследуют, Трент ощущал, как нарастает напряжение — так всегда бывало перед Скачком. Еще ни один физиолог не смог объяснить это чувство, известное любому пилоту.

На один короткий миг показалось, будто все вокруг вывернуто наизнанку: Трент и его корабль попали в не-космос и в не-время, превратились в не-материю и не-энергию — а потом, почти сразу, все снова вернулось на свои места, корабль стал единым целым, уже в другой части Галактики.

Трент улыбнулся. Он был жив. Ни одна из звезд не находилась слишком близко, но тысячи располагались совсем рядом. Расположение светил показалось Тренту незнакомым; значит, совершив Скачок, он попал достаточно далеко. Какие-то из этих звезд наверняка принадлежат к спектральному классу F, может быть, здесь даже найдется что-нибудь и получше. Компьютер без проблем справится с задачей, у него в памяти наверняка есть все, что необходимо. Много времени на это не уйдет.

Он устроился поудобнее в кресле и принялся наблюдать, как меняется рисунок звездного сияния — корабль, разумеется, вращался. Трент увидел яркую звезду — по-настоящему яркую. Звезда находилась всего в нескольких световых годах от корабля, опыт подсказал, что это живая звезда, прекрасная и горячая. Компьютер возьмет ее за основу и станет искать среди своей огромной базы данных нужную информацию. И снова Трент подумал, что компьютеру не понадобится на это много времени.

Однако он ошибся. Проходили минуты. Прошел час. Компьютер по-прежнему деловито урчал, моргая огоньками.

Трент нахмурился. Почему проклятый ящик не в состоянии определить, куда они попали? В памяти компьютера наверняка хранятся данные об этой части Галактики. Бренмейер показывал, во что вылились долгие годы его кропотливой работы. Он не мог пропустить какую-нибудь звезду или ошибочно поместить ее в другое место.

Конечно же, звезды рождаются и умирают, и передвигаются в космическом пространстве, но все это происходит очень медленно, медленно. Миллионы лет. данные Бренмейера не могли.

Неожиданно Трента охватила паника. Нет! Не может быть! Вероятность настолько мала. скорее можно предположить, что попадешь внутрь звезды.

Он подождал, пока яркая звезда не оказалась снова у него перед глазами, и дрожащими руками навел на нее телескопическое увеличение. Настроил на максимум. и вокруг яркого пятна увидел едва различимую дымку — турбулентные газы, застывшие в самый разгар движения.

Сверхновая!

Прятавшаяся в неизвестности звезда вспыхнула ярким светом — может быть, всего месяц назад. Раньше она принадлежала к спектральному классу, на который компьютер не обратил бы внимания, зато теперь он не мог не принять ее в расчет.

Однако эта сверхновая не была внесена в память компьютера, потому что Бренмейер ее туда не поместил. Ее просто не существовало, когда он собирал свои данные — по крайней мере в виде звезды такой яркости.

- Плюнь на нее! — взвыл Трент. — Оставь в покое!

Но он обращался к машине, которая будет сравнивать расположение звезд с теми данными, что внесены в память, не найдет ничего похожего и продолжит свои поиски, снова и снова пытаясь решить задачу. и так до тех пор, пока не кончится запас энергии.

Воздух кончится гораздо раньше. Жизнь Трента кончится гораздо раньше.

Он безвольно откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с мерцающих звезд и приготовившись к долгому, мучительному ожиданию смерти.

Если бы только он не поспешил пустить в ход нож.

 

 

Ключ

The Key (1955)

Перевод: С. Авдеенко

 

Этот рассказ написан при исключительно приятных обстоятельствах. Джозеф и Эдвард Ферманы, отец и сын, издатели «Журнала фэнтези и научной фантастики» решили выпустить специальный посвященный мне номер.

Я сделал вид, что меня одолевает скромность, но на самом деле это тешило мое тщеславие и покорило меня. Когда они сказали, что для этого номера им нужен совершенно новый рассказ, я немедленно согласился.

И вот я сел и написал четвертый рассказ о Уэнделле Эрте, ровно через десять лет после третьего. Так приятно снова оказаться в упряжи, приятно видеть и вышедший специальный номер. Эд Эмшуиллер, несравненный иллюстратор фантастики, выполнил мой портрет для обложки и совершил невероятный tour de force[5], заставив меня на портрете выглядеть одновременно и похожим, и красивым. Если я смогу уговорить «Даблдей» поместить этот же портрет на суперобложке этой книги, вы сами убедитесь[6].

Карл Дженнингс знал, что умирает. У него еще несколько часов жизни, а сделать нужно очень много.

Отсрочки смертного приговора не будет, он на Луне, и связь не действует.

Даже на Земле остается несколько мест, где без исправного радио человек погибнет, и ему не поможет рука другого человека, его не пожалеет сердце другого человека и даже взгляд другого человека не упадет на его труп. Здесь же, на Луне, мало других мест.

Земляне, конечно, знают, что он на Луне. Он участник геологической экспедиции – нет, селенологической экспедиции! Странно, как ориентированный на Землю ум настаивает на этом «гео-».

Работая, он с усилием заставлял себя размышлять. Он умирает, но по-прежнему в мыслях его искусственно установленная ясность. Он беспокойно осмотрелся. Ничего не видно. Он во тьме вечной тени северного края стены кратера; чернота здесь изредка прерывается только вспышками фонарика. Он зажигает фонарик лишь изредка, частично опасаясь истратить всю энергии, частично боясь, что его увидят.

Слева, на юге, вдоль близкого горизонта Луны тянется полумесяц яркого белого солнечного сияния. За горизонтом, невидимый, лежит противоположный край кратера. Солнце никогда не поднимается так высоко, чтобы заглянуть за край кратера и осветить поверхность непосредственно у его ног. По крайней мере радиации он может не опасаться.

Он копал старательно, но неуклюже, обливаясь потом в космическом скафандре. Ужасно болел бок.

Пыль и обломки не имеют здесь внешности «волшебного замка», характерной для тех районов Луны, где они подвержены смене света и тьмы, холода и жары. Здесь, в вечном холоде, медленно обрушивающаяся стена кратера просто нагромоздила груду неоднородных обломков. Частицы падали с характерной для Луны неторопливостью и в то же время с видимостью огромной скорости, потому что не было сопротивления воздуха, не было туманной дымки, мешающей видеть.

Дженнингс на мгновение зажег фонарик и отбросил в сторону камень.

У него мало времени. Он все глубже закапывался в пыль.

Еще немного, и он сможет положить Аппарат в яму и забросать его. Штраус его не найдет.

Штраус!

Второй член экспедиции. Участник открытия. Претендент на славу.

Если бы Штраусу нужна была только слава, Дженнингс не возражал бы. Открытие важнее любого тщеславия. Но Штраусу нужно кое-что другое, нечто такое, чему Дженнингс должен помешать.

Одно из немногих, за что Дженнингс согласен умереть.

И он умирает.

Они нашли это вместе. Штраус нашел корабль, вернее, обломки корабля, или еще вернее, то, что, возможно, когда-то было обломками чего-то аналогичного кораблю.

– Металл! – сказал Штраус, подбирая нечто неровное, почти аморфное. Его глаза и лицо были едва видны сквозь толстое свинцовое стекло визора, но резкий грубый голос ясно звучал в наушниках скафандра.

Дженнингс тут же подплыл со своего места в полумиле отсюда. Он сказал:

– Странно! На поверхности Луны нет свободного металла.

– Не должно быть. Но вы хорошо знаете, что исследована небольшая часть поверхности Луны. Кто знает, что еще на ней можно найти?

Дженнингс согласно хмыкнул и протянул руку в перчатке к находке.

Да, верно, на поверхности Луны можно обнаружить что угодно. Их экспедиция первая неправительственная на Луне. До сих пор тут были только финансируемые правительством группы, выполнявшие одновременно множество заданий. Признак наступления космической эры – Геологическое общество смогло послать двух человек на Луну исключительно для изучения селенологии.

Штраус сказал:

– Похоже, поверхность когда-то была полированной.

– Вы правы, – согласился Дженнингс. – Может, есть еще что-нибудь.

Они нашли еще три куска, два небольших и третий побольше, со следами шва.

– Отнесем их на корабль, – сказал Штраус.

Они вернулись на своей маленькой скользящей лодке к кораблю. На борту сбросили скафандры, Дженнингс всегда радовался этому. Он начал яростно чесать ребра и тереть щеки, пока его светлая кожа не покраснела.

Штраус презрел такие слабости и сразу принялся за работу. Лазерный луч выжег в металле небольшое углубление, и пары отразились в спектрографе. В основном титановая сталь, немного кобальта и молибдена.

– Да, он искусственный, – сказал Штраус. Его широкоскулое лицо, как всегда, было суровым и жестким. Никакого оживления на нем не было, хотя сердце самого Дженнингса готово было выпрыгнуть из груди.

Может, это возбуждение и заставило Дженнингса начать.

– С такой находкой стали мы с вами богаче стали… – он чуть подчеркнул слово «стали», чтобы показать игру слов.

Однако Штраус поглядел на Дженнингса с ледяным отвращением, и попытка поиграть в каламбуры захлебнулась.

Дженнингс вздохнул. У него она почему-то никогда не получается. Никогда! Он вспомнил, как в университете… Ну, неважно. Их находка заслуживает гораздо лучшего каламбура, чем он в состоянии сочинить, несмотря на все спокойствие Штрауса.

А может, Штраус не понимает ее значения, – подумал Дженнингс.

Кстати, он почти ничего не знает о Штраусе, кроме его репутации селенолога. Он читал статьи Штрауса, и полагал, что Штраус читал его статьи. Их пути могли пересечься еще в университете, но они никогда не встречались, пока не приняли участие в конкурсе и не были утверждены членами экспедиции.

Всю неделю пути Дженнингс постоянно сознавал присутствие крупной фигуры своего спутника, его песочного цвета волос и голубых глаз, привык к тому, как работают мышцы его челюсти, когда он ест. Сам Дженнингс, гораздо меньше ростом и изящней, тоже голубоглазый, но темноволосый, старался уйти подальше от тяжелых проявлений силы и настойчивости своего спутника.

Дженнингс сказал:

– В архивах нет упоминаний о посадке корабля в этой части Луны. Ни один корабль не разбивался здесь.

– Если бы это были части корабля, – ответил Штраус, – они были бы ровными и полированными. Эти подверглись эрозии, а атмосферы здесь нет, значит они многие годы бомбардировались микрометеорами.

Итак, он все-таки видит значение. Дженнингс торжествующе сказал:

– Это не человеческий артефакт. Неземные создания некогда посещали Луну. Кто знает, как давно?

– Кто знает? – сухо повторил Штраус.

– В отчете…

– Подождите, – повелительно сказал Штраус. – Отчет отправим, когда будет в чем отчитываться. Если это корабль, то должно быть еще что-нибудь.

Но сейчас продолжать поиски они не могут. Они уже много часов на ногах, нужно поесть и поспать. Заняться работой лучше со свежими силами, тогда можно будет посвятить ей многие часы. Молча, без обсуждения они согласились на этом.

Земля низко висела над восточным горизонтом, почти в полной фазе, яркая и голубая. Дженнингс смотрел на нее за едой, как всегда, испытывая острую тоску по дому.

– Выглядит она так мирно, – сказал он, – но на ней шесть миллиардов человек.

Штраус оторвался от каких-то своих мыслей и ответил:

– Шесть миллиардов человек уничтожают ее.

Дженнингс нахмурился:

– Надеюсь, вы не ультра?

Штраус сказал:

– Какого дьявола вы толкуете?

Дженнингс почувствовал, что краснеет. Он легко краснел, при малейшем расстройстве или смене эмоций. И это его крайне смущало.

Не отвечая, он продолжал есть.

Уже целое поколение население Земли остается постоянным. Нельзя позволить дальнейшее увеличение. Это признают все. Но есть и такие, которые говорят, что просто «не выше» недостаточно; население должно сократиться. Дженнингс сам разделял эту точку зрения. Разросшееся человечество поглощает Земной шар живьем.

Но как сократить население? Убеждая сокращать рождаемость, но добровольно. Однако позже начали раздаваться голоса, что нужно не просто сокращение, а отбор: выжить должны лучшие, при этом самозваные лучшие сами выбирали критерии выживаемости.

Дженнингс подумал:

– Я его, наверно, обидел.

Позже, когда он уже засыпал, ему пришло в голову, что он ничего не знает о характере Штрауса. Что если тот собирается сам отправиться на поиски, чтобы присвоить себе всю славу и…

Он в тревоге приподнялся на локте, но Штраус дышал ровно; Дженнингс прислушивался, и тут дыхание Штрауса перешло в храп.

Следующие три дня они упорно искали обломки. Нашли несколько. И еще кое-что. Участок, покрытый слабым свечением лунных бактерий. Эти бактерии достаточно распространены, но никто не находил их в таких количествах, чтобы они испускали видимый свет.

Штраус сказал:

– Здесь, возможно, когда-то находилось органическое существо или его останки. Оно погибло, но микроорганизмы в нем выжили. И в конце концов поглотили его.

– И, возможно, расселились, – подхватил Дженнингс. – Может быть, это вообще источник появления лунных бактерий. У них не лунное происхождение, они просто приспособились – эпохи назад.

– Но можно сделать и другой вывод. Поскольку эти бактерии абсолютно и фундаментально отличны от любых видов земной жизни, значит существо, на котором они паразитировали, – если оно их источник – тоже должно было фундаментально отличаться. Еще одно указание на неземное происхождение.

След кончился у стены небольшого кратера.

– Тут потребуются большие раскопки, – сказал Дженнингс, и сердце его упало. – Надо доложить и вызвать помощь.

– Нет, – серьезно возразил Штраус. – Может, помощь ни к чему. Кратер мог образоваться через миллион лет после крушения корабля.

– И при этом все испарилось, осталось только то, что мы нашли?

Штраус кивнул.

Дженнингс сказал:

– Ну, давайте все равно попробуем. Немного покопать мы можем. Если мы проведем прямую через места всех находок и продолжим ее…

Штраус работал неохотно и равнодушно, и подлинную находку сделал Дженнингс. Конечно, это важно! Пусть первые куски металла нашел Штраус, зато Дженнингс нашел сам артефакт.

Да, это был артефакт, он лежал на глубине в три фута под неправильной формы камнем. Падая, этот камень не полностью соприкоснулся с поверхностью, закрыв собой углубление. В нем и пролежал миллионы лет артефакт, защищенный со всех сторон от радиации, микрометеоров, смены температур, так что оставался новым и нетронутым.

Дженнингс разу нарек его Аппаратом. Он не был даже отдаленно похож на какой-нибудь инструмент, но почему ему быть похожим?

– Никаких резких краев нет, – сказал Дженнингс. – Должно быть, он не сломан.

– Возможно, чего-нибудь не достает.

– Может быть, – согласился Дженнингс, – но в нем как будто нет подвижных частей. Он сплошной и неуравновешенный. – Он сам заметил, что опять у него игра слов: «неуравновешенный» можно понять двояко. – Именно это нам и нужно. Обломок изъеденного металла или участок с бактериями – это лишь материал для предположений и споров. А вот это настоящее – Аппарат явно внеземного происхождения.

Аппарат стоял между ними на столе, и оба серьезно рассматривали его.

Дженнингс сказал:

– Все же пора отправить предварительное сообщение.

– Нет! – резко и энергично возразил Штраус. – Дьявол, нет!

– Почему нет?

– Потому что если мы это сделаем, все перейдет в руки Общества. Сюда слетятся толпы, и нас в лучшем случае упомянут в примечании. Нет! – Штраус выглядел почти лукаво. – Давайте сделаем все, что сможем, прежде чем слетятся гарпии.

Дженнингс думал об этом. И не мог не признать, что тоже хочет, чтобы слава открытия не была у него украдена. Тем не менее…

Он сказал:

– Мне не хотелось бы рисковать, Штраус. – Впервые он подумал, не назвать ли собеседника по имени, но подавил это желание. – Послушайте, Штраус, – сказал он, – ждать нельзя. Если у него неземное происхождение, значит он из другой планетной системы. В Солнечной, кроме Земли, нет места, где могут существовать развитые формы жизни.

– Это еще не доказано, – ответил Штраус, – но что с того?

– Это значит, что эти существа умели летать меж звездами и далеко превзошли нас технологически. Кто знает, что расскажет Аппарат об их технологии? Возможно, это ключ… кто знает к чему? Ключ к невообразимой революции в науке.

– Это романтический вздор. Если он продукт далеко зашедшей технологии, мы ничего от него не узнаем. Воскресите Эйнштейна и покажите ему микропротодеформатор, что он о нем подумает?

– Мы не можем быть уверены, что ничего не узнаем.

– Ну а если даже так? Чему помешает небольшая задержка? Мы только удостоверимся, что у нас не отнимут славу открывателей.

– Но Штраус… – Дженнингс был почти на грани слез в стремлении передать свое ощущение важности Аппарата, – а если мы с ним разобьемся? Не доберемся до Земли? Нельзя им рисковать. – Он погладил Аппарат, как будто влюбился в него. – Надо сообщить немедленно, и пусть пришлют за ним корабль. Он слишком ценен…

Он испытывал сильное чувство, и Аппарат как будто потеплел у него под рукой. Часть его поверхности, полускрытая под металлом, засветилась.

Дженнингс судорожно отдернул руку, и Аппарат потемнел. Но было уже достаточно: это мгновение бесконечно много прояснило ему.

Он, задыхаясь, сказал:

– Как будто в вашем черепе распахнулось окно. Я видел сквозь него ваши мысли.

– А я ваши, – ответил Штраус, – читал их, испытывал их, как угодно. – Он, сохраняя холодное, замкнутое спокойствие, коснулся Аппарата, но ничего не произошло.

– Вы ультра, – гневно заявил Дженнингс. – Когда я касаюсь… – И он коснулся. – Вот снова. Я это вижу. Вы с ума сошли? Неужели вы в самом деле считаете, что нужно уничтожить большинство человечества, сократить его многосторонность и разнообразие?

Он снял руку с Аппарата, испытывая отвращение к тому, что увидел, и Аппарат снова потемнел. Опять его осторожно коснулся Штраус, и снова ничего не произошло.

Штраус сказал:

– Ради Бога, не будем спорить. Эта штука облегчает коммуникацию – это телепатический усилитель. Почему бы и нет? У клеток мозга свой электрический потенциал. Мысль можно рассматривать как колеблющееся электромагнитное поле исключительно малой напряженности…

Дженнингс отвернулся. Он не хотел разговаривать со Штраусом. Он сказал:

– Мы сообщим немедленно. Наплевать на славу. Берите ее всю. Я хочу избавиться от этой штуки.

Штраус продолжал о чем-то думать. Потом сказал:

– Это больше чем коммуникатор. Он откликается на эмоции и усиливает их.

– О чем вы говорите?

– Вы весь день держали его, и только сейчас он дважды отозвался. А когда я его трогаю, он не отзывается.

– Ну и что?

– Он реагирует, когда вы в состоянии сильного эмоционального напряжения. Таков механизм приведения его в действие. И когда вы бесновались насчет ультра, я почувствовал ваши мысли.

– И что же?

– Послушайте, вы уверены, что правы? Любой мыслящий человек на Земле понимает, что было бы гораздо лучше иметь население в миллиард, чем в шесть миллиардов. Если бы мы полностью использовали автоматизацию – сейчас толпы не дают нам сделать это, – у нас была бы эффективная и пригодная к жизни Земля с населением, скажем, не больше пяти миллионов. Послушайте, Дженнингс. Не отворачивайтесь.

Жесткость почти исчезла из голоса Штрауса в его стремлении говорить убедительно.

– Но демократическим путем невозможно сократить население. Вы это знаете. Дело не в сексуальном стремлении: внутриматочные вложения давно с этим справились. И это вы знаете. Дело в национализме. Каждая нация хочет, чтобы сначала сократили свою численность другие, и я с ними согласен. Я хочу, чтобы моя этническая группа, наша этническая группа преобладала. Я хочу, чтобы земля принадлежала элите, таким людям, как мы. Только мы подлинные люди, а толпы полуобезьян сдерживают и уничтожают нас. Они все равно обречены на смерть, но почему бы не спастись нам?

– Нет, – упрямо ответил Дженнингс. – Ни одна группа не обладает монополией на человечество. Ваши пять миллионов зеркальных отражений, лишенные разнообразия, умрут от скуки, и туда им и дорога.

– Эмоциональный вздор, Дженнингс. Вы сами в это не верите. Вас просто приучили так думать ваши проклятые эгалитаристы. Послушайте, этот Аппарат – то, что нам нужно. Даже если мы не сумеем понять, как он работает, и повторить его, он один справится. С его помощью мы получим власть над ключевыми людьми и мало-помалу навяжем свой взгляд на мир. Организация у нас уже есть. Вы это знаете, потому что заглянули в мой мозг. Она лучше подготовлена, у нее лучшая мотивация, чем у любой другой организации на Земле. К нам ежедневно присоединяются лучшие умы человечества. Почему бы не присоединиться и вам? Этот инструмент ключ, но не просто к знаниям. Это ключ к окончательному решению главной проблемы человечества. Присоединяйтесь к нам! Присоединяйтесь к нам! – Он достиг такого возбуждения, какого Дженнингс никогда у него не видел.

Рука Штрауса опустилась на Аппарат, который на мгновение вспыхнул и тут же погас.

Дженнингс невесело улыбнулся. Он понял смысл происходящего. Штраус отчаянно пытался ввести себя в состояние эмоционального возбуждения, чтобы сработал Аппарат, но не сумел.

– У вас он не действует. – сказал Дженнингс. – У вас, как у проклятого сверхчеловека, слишком сильный самоконтроль, вы не можете его убрать. – Он взял Аппарат в дрожащие руки, и тот мгновенно засветился.

– Тогда вы работайте с ним. И вам будет принадлежать вся слава спасителя человечества.

– Ни за что, – ответил Дженнингс, тяжело дыша от охвативших его чувств. – Я немедленно отправляю сообщение.

– Нет, – ответил Штраус. Он взял со стола один из ножей. – Нож достаточно острый.

– Не нужно так заострять вопрос, – ответил Дженнингс, даже в такой момент сознавая игру слов. – Я вижу ваши планы. С этим аппаратом вы можете всех убедить, что я никогда не существовал. Сможете привести ультра к победе.

Штраус кивнул.

– Вы правильно прочли мои мысли.

– Но у вас ничего не получится, – выдохнул Дженнингс. – Пока я держу эту штуку. – И он пожелал, чтобы Штраус застыл.

Штраус судорожно дернулся и покорился. Нож в его дрожащей руке замер, он не мог приблизиться ни на шаг.

Оба сильно вспотели.

Штраус сказал сквозь сжатые зубы:

– Вы… не сможете… держать его… весь день.

Ощущение совершенно отчетливое, но Дженнингс не был уверен, что мог бы словесно описать его. Как будто удерживаешь очень сильное скользкое животное, которое непрерывно вырывается. Дженнингсу пришлось напрягаться на ощущении неподвижности.

Он не привык к Аппарату. Не умеет им пользоваться. Можно ли ожидать от человека, никогда не видевшего шпаги, искусства фехтовальщика?

– Совершенно верно, – сказал Штраус, читавший мысли Дженнингса. И сделал неуверенный шаг вперед.

Дженнингс знал, что не справится с одержимостью Штрауса. Они оба знали это. Нужно бежать. С Аппаратом.

Но у Дженнингса не могло быть тайн. Штраус видел его мысли. Он старался встать между ним и скользящей лодкой.

Дженнингс удвоил свои усилия. Не неподвижность, а бессознательность. Спи, Штраус, отчаянно подумал он. Спи.

Штраус опустился на колени, его глаза закрылись.

С бьющимся сердцем Дженнингс бросился вперед. Если он сможет ударить его чем-нибудь, перехватить нож…

Но мысли его отвлеклись от сосредоточенной направленности на сон, и рука Штрауса ухватила Дженнингса за лодыжку, дернула со страшной силой.

Штраус не стал колебаться. Дженнингс споткнулся, а рука, державшая нож, поднялась и опустилась. Дженнингс ощутил резкую боль, страх и отчаяние.

Именно эти эмоции превратили свет Аппарата в яркое сияние. Мозг Дженнингса посылал волны страха и гнева. Рука Штрауса разжалась.

Он откатился с искаженным лицом.

Дженнингс неуверенно встал и попятился. Он не смел ничего сделать, сосредоточился на том, чтобы держать Штрауса в бессознательном состоянии. Любая попытка действий блокирует силу его воздействия: он не может эффективно воспользоваться собственной мыслью.

Он попятился к скользящей лодке. На борту он сможет… бинты…

* * *

Скользящая лодка не предназначена для продолжительных поездок.

Дженнингс тоже – в своем состоянии. Его правый бок, несмотря на повязку, скользок от крови. Кровь запеклась внутри скафандра.

Ни следа корабля за ним, но рано или поздно он появится. Корабль гораздо мощнее его лодки; и его детекторы легко засекут облако заряженных частиц, которое оставляет ионный двигатель.

Дженнингс отчаянно пытался связаться с Лунной Станцией по радио, но ответа не было, и он прекратил попытки. Его сигналы только помогут Штраусу в преследовании.

Он должен добраться до Лунной Станции, но вряд ли ему это удастся. Его перехватят раньше. Он умрет, разобьется. Ему не добраться. Надо спрятать Аппарат, спрятать безопасно, а потом уже попытаться дойти до Лунной Станции.

Аппарат…

Правильно ли он поступает? Аппарат может уничтожить человечество, но он же может оказаться огромной ценностью. Уничтожить его? Ведь это единственное наследие внеземной цивилизации. В нем тайны далеко ушедшей вперед технологии; это инструмент науки, постигнувшей все тайны мозга. Какой бы ни была опасность, но если подумать о его ценности, его потенциальной ценности…

Нет, он должен так спрятать его, чтобы можно было найти. Но найти должны умеренные в правительстве, а не ультра.

Лодка огибала внутреннюю стену кратера. Дженнингс знает, какой это кратер. Аппарат можно спрятать здесь. И если не удастся добраться до Лунной Станции, по крайней мере нужно будет уйти подальше от этого места, далеко уйти, чтобы не выдать это место. И оставить какой-то ключ к его находке.

Ему казалось, что он мыслит с неземной ясностью. Может, это воздействие Аппарата? Неужели Аппарат стимулирует его мышление и дает возможность найти решение? Или это просто галлюцинации умирающего? И поймет ли кто-нибудь смысл его ключа? Он не знал, но выбора у него не было. Придется попытаться.

Потому что Карл Дженнингс знал, что умирает. У него осталось несколько часов и очень много дел.

* * *

Сетон Дейвенпорт из американского отделения Земного Бюро Расследований с отсутствующим видом потер звездообразный шрам на левой щеке.

– Я понимаю, сэр, что ультра опасны.

Начальник отделения М.Т.Эшли пристально взглянул на Дейвенпорта. На его худом лице появилось неодобрительное выражение. Он отказался от курения, и его пальцы постоянно теребили пакетик жевательной резинки. Эшли развернул резинку и сунул ее в рот. Он стареет, становится раздражителен. Короткие седые усы заскрипели, когда он потер их костяшками пальцев.

Он сказал:

– Вы себе не представляете, насколько опасны. Не думаю, чтобы кто-нибудь представлял. В целом их немного, но много среди влиятельных людей, которые склонны считать именно себя элитой. И никто точно не знает, кто они и сколько их.

– Даже Бюро не знает?

– Бюро сдерживают. Мы сами не свободны от заразы. А вы?

Дейвенпорт нахмурился.

– Я не ультра.

– Я не говорю, что вы ультра, – сказал Эшли. – Я спрашиваю, свободны ли вы от заразы. Думали ли вы над тем, что происходит на Земле в последние два столетия? Никогда не приходило вам в голову, что сокращение населения не так уж и плохо? Не думали, что хорошо бы избавиться от недостаточно умных, неспособных, нечувствительных и оставить только лучших? Я иногда думаю.

– Я тоже виновен в подобных мыслях – иногда. Но просто думать о чем-нибудь – одно дело, а действовать наподобие Гитлера – совсем другое.

– Расстояние от желания до действия не так уж велико, как вы думаете. Достаточно убедить себя, что результат все оправдывает, что опасность слишком велика, и средства станут казаться все менее нежелательными. Ну, поскольку Стамбульский кризис разрешен, я хочу вас ввести в курс этого нового дела. И Стамбул по сравнению с ним неважен. Вы знали агента Ферро?

– Того, что исчез? Не лично.

– Ну, так вот, два месяца назад на Луне отыскали переставший откликаться на вызовы корабль. Он производил селенографические исследования, финансировалась экспедиция неправительственными источниками. Русско-Американское геологическое общество заявило об утрате связи, и корабль без труда был найден недалеко от того места, откуда посылал последний отчет.

– Корабль не поврежден, отсутствовала скользящая лодка с одним членом экипажа. По имени Карл Дженнингс. Второй член экипажа, Джеймс Штраус, оказался жив, но бредил. Никаких следов физических повреждений у Штрауса не было, он просто спятил. И до сих пор в таком состоянии, что весьма важно.

– Почему? – спросил Дейвенпорт.

– Потому что исследовавшие его медики сообщили о беспрецедентных нейрохимических и нейроэлектрических аномалиях. Ничего подобного они никогда не видели. Ни один человек не мог сделать этого.

Тень улыбки появилась на серьезном лице Дейвенпорта.

– Вы подозреваете вторжение инопланетян?

– Может быть, – ответил собеседник, не улыбаясь. – Позвольте мне продолжить. Поиски в окрестностях корабля не обнаружили ни следа лодки. Тут Лунная станция сообщила о слабых сигналах неизвестного происхождения. Они приходили с западного края моря Имбриум, но не было установлено их искусственное происхождение; к тому же в том направлении не было никаких кораблей. Поэтому на сигналы не обратили внимания. Но когда стало известно о лодке, поисковый отряд направился в море Имбриум и обнаружил ее там. На борту находился Дженнингс, мертвый. Ножевая рана в боку. Поразительно, что он прожил так долго.

– Тем временем медики приходили во все большее возбуждение из-за болтовни Штрауса. Они поставили в известность Бюро, и два наших человека на Луне – одним из них оказался Ферро – прибыли на корабль.

– Ферро изучил записи бреда. Задавать вопросы было бессмысленно, потому что невозможно установить контакт со Штраусом. Между ним и вселенной непроходимая стена – возможно, навсегда. Но его бред, хоть и повторяющийся и искаженный, имел определенный смысл. Ферро составил из него связный рассказ, как собирают из деталей головоломку.

– Очевидно, Штраус и Дженнингс нашли некий предмет, который они считали древним, неземного происхождения, артефакт, остатки давно разбившегося корабля. По-видимому, он может каким-то образом влиять на человеческий мозг.

Дейвенпорт прервал:

– И это он изувечил мозг Штрауса? Так?

– Совершенно верно. Штраус был ультра – мы можем сказать «был», потому что он теперь жив только в техническом смысле, – и Дженнингс не хотел отдавать ему этот предмет. И был совершенно прав. Штраус бормочет о «самоликвидации», как он говорит, с его помощью недолюдей. Он хотел добиться численности населения в пять миллионов. Произошла схватка, в которой, очевидно, только Дженнингс мог воспользоваться этой мозговой машиной, а у Штрауса, однако, оказался нож. Дженнингс, раненый, покинул корабль, а у Штрауса мозг оказался навсегда искалечен.

– А где эта мозговая машина?

– Агент Ферро действовал решительно. Он снова обыскал корабль и всю окружающую местность. Ничего такого, что не было бы естественным лунным образованием или продуктом человеческой технологии, не оказалось. Ничего такого, что могло бы быть мозговой машиной. Тогда он снова обыскал лодку и ее окрестности. И опять ничего.

– Но, может, первый отряд, тот, который ничего не подозревал, унес с собой что-нибудь?

– Клянутся, что нет, и нет оснований им не верить. Тогда партнер Ферро…

– А кто это был?

– Горбанский, – ответил начальник отделения.

– Я его знаю. Мы с ним работали вместе.

– Это мне известно. Что вы о нем думаете?

– Он способный и честный человек.

– Хорошо. Горбанский кое-что нашел. Не чуждый артефакт. Напротив, чисто человеческое. Обычный листочек три на пять, свернутый и засунутый в безымянный палец правой перчатки. Предположительно, Дженнингс написал это перед смертью и, опять-таки предположительно, в нем заключается ключ к тому, где он спрятал этот предмет.

– Почему вы считаете, что он его спрятал?

– Я ведь сказал, что мы его нигде не нашли.

– Ну, я хочу сказать, вдруг он его уничтожил, боясь оставить такую опасную вещь?

– Весьма сомнительно. Если прочесть восстановленный разговор между ним и Штраусом – а Ферро восстановил его слово за словом, без всяких швов, – Дженнингс считал эту мозговую машину очень важной для человечества. Он называл ее «ключом к невообразимой революции в науке». Он не стал бы ее уничтожать, скорее спрятал бы, чтобы она не досталась ультра, и постарался бы передать в руки правительства. Иначе зачем ему оставлять ключ к ее местоположению?

Дейвенпорт покачал головой.

– У вас получается замкнутый круг, шеф. Вы считаете, что он оставил ключ, потому что есть спрятанный предмет, и вы же думаете, что есть спрятанный предмет, потому что он оставил ключ.

– Согласен. Все здесь сомнительно. Имеет ли смысл бред Штрауса? Правильна ли реконструкция Ферро? Действительно ли это ключ Дженнингса? Существует ли вообще мозговая машина, или Аппарат, как Дженнингс ее называл? Нет смысла задавать такие вопросы. Мы должны действовать на основе предположения, что такая машина существует и ее можно найти.

– Из-за исчезновения Ферро?

– Совершенно верно.

– Похищен ультра?

– Вовсе нет. Листок исчез вместе с ним.

– Ага… понятно.

– Ферро подозревался в том, что он тайный ультра. Не он один в Бюро под подозрением. Доказательства не позволяли открытые действия, мы не можем действовать только по подозрению, иначе перевернем все Бюро с головы до ног. Он был под наблюдением.

– Кто наблюдал?

– Естественно, Горбанский. К счастью, Горбанский переснял листок и отправил изображение в штаб-квартиру на Землю, но он признается, что считал его всего лишь чем-то непонятным и включил в отчет из желания соблюдать правила. Ферро – вероятно, он соображает лучше, – понял значение этого листка и сразу стал действовать. Он заплатил дорогую цену: выдал себя и ликвидировал свою будущую полезность ультра, но существует вероятность, что эта его будущая полезность вообще не нужна. Если ультра получат в своё распоряжение Аппарат…

– Может Аппарат уже у Ферро?

– Не забудьте, он находился под наблюдением. Горбанский клянется, что Аппарат не был найден.

– Горбанский не сумел помешать Ферро уйти с листком. Может, не сумел помешать ему незаметно найти и унести Аппарат.

Эшли беспокойно, в неровном ритме постучал пальцами по столу. Наконец он сказал:

– Не хочу так думать. Если мы отыщем Ферро, узнаем, много ли ущерба он принес. А пока нужно искать Аппарат. Если Дженнингс его спрятал, он должен был постараться уйти от этого места. Иначе зачем ему оставлять ключ? Аппарат был бы найден поблизости.

– Он мог не прожить долго, чтобы далеко уйти.

Эштон снова постучал по столу.

– Лодка проделала долгий путь и в конце чуть не разбилась. Это подтверждает, что Дженнингс пытался как можно дальше уйти от того места, где он спрятал Аппарат.

– Можно ли определить, с какого направления он двигался?

– Да, но вряд ли это поможет. По состоянию выходных отверстий двигателей лодки ясно, что он много раз поворачивал.

Дейвенпорт вздохнул.

– Вероятно, у вас есть с собой копия листка?

– Да. Вот она. – Он протянул Дейвенпорту листок размером три на пять. Дейвенпорт некоторое время разглядывал его. Вот что было на листке:

Дейвенпорт сказал:

– Не вижу тут никакого смысла.

– Я тоже вначале не видел, и консультанты тоже. Но подумайте. Дженнингс, должно быть, считал, что Штраус его преследует; он не знал, что Штраус выведен из строя, на время, если не навсегда. Он смертельно боялся, что ультра найдут его раньше умеренных. И не смел оставлять слишком понятный ключ. Это, – и начальник отделения указал на листок, – представляет ключ, казалось бы, непонятный, но для изобретательного ума совершенно ясный.

– Можем ли мы на это рассчитывать? – с сомнением спросил Дейвенпорт. – В конце концов это умирающий, испуганный человек, сам подвергшийся воздействию этой мозговой машины. Он не мог думать ясно. Например, почему он не попытался достичь Лунной Станции? Он чуть ли не окружность описал. Свихнулся и не мог ясно думать? Стал настолько параноиком, что даже Станции не доверял? Но они поймали его сигналы, значит сначала он пытался с ними связаться. Вот что я хочу сказать: этот листок, внешне исписанный бессмыслицей, на самом деле исписан бессмыслицей.

Эштон, как колоколом, покачал головой из стороны в сторону.

– Он был в панике, да. И, вероятно, ему не хватило хладнокровия, чтобы направиться в сторону Станции. Им владела только мысль о бегстве. И все же это не бессмыслица. Слишком все сходится. Каждая запись на листке имеет смысл, но все вместе ничего не значит.

– Где в таком случае смысл? – спросил Дейвенпорт.

– Вы видите, что в левой стороне листка семь отдельных записей или рисунков, в правой – два. Рассмотрим левую строну. Третья запись сверху похожа на знак равенства. Что еще напоминает вам знак равенства?

– Алгебраическое уравнение.

– Ну, это в общем смысле. А что-нибудь особое?

– Нет.

– Предположим, здесь изображены параллельные линии.

– Пятый постулат Эвклида? – наугад предположил Дейвенпорт.

– Хорошо! На Луне есть кратер Эвклид, это греческий математик.

Дейвенпорт кивнул.

– Я понимаю, к чему вы клоните. В таком случае F/А означает силу, деленную на ускорение, это определение массы, данное Ньютоном во втором законе движения…

– Да, и на Луне есть кратер Ньютон.

– Да, но подождите, нижний рисунок – это астрономический символ планеты Уран, а на Луне, насколько мне известно, нет кратера – и никакого другого объекта с таким названием.

– Вы правы. Но Уран был открыт Уильямом Гершелем (Herschel), и Н в этом символе – начальная буква его фамилии. Кстати, на Луне есть и кратер Гершель, точнее, даже три: второй назван в честь Керолайн Гершель, его сестры, и третий – в честь Джона Гершеля, его сына.

Дейвенпорт немного подумал и сказал:

– РС/2 – давление на половину скорости света. Я не знаком с таким уравнением.

– Попробуйте кратеры. Р – Птолемей, С – Коперник (Copernicus).

– А что значит половина? Середина расстояния между Птолемеем и Коперником?

– Я разочарован, Дейвенпорт, – сардонически сказал Эшли. – Я считал, что вы лучше знаете историю и астрономию. Птолемей разработал геоцентрическую картину Солнечной системы с Землей в центре, а Коперник – гелиоцентрическую, с Солнцем в центре. Один астроном предложил компромисс, среднее между системами Птолемея и Коперника…

– Тихо Браге! – воскликнул Дейвенпорт.

– Верно. Кратер Тихо – самая заметная деталь на поверхности Луны.

– Ну, хорошо. Попробуем остальное. С-С – обычный способ изображения химической связи, и мне кажется, есть кратер Бонд[7].

– Да, в честь американского астронома. Уильяма Кренча Бонда.

– Верхнее изображение, XY в квадрате. Гмм. XYY. Один икс и два игрека. Подождите! Альфонсо Х. Королевский астроном в средневековой Испании, прозванный Альфонсо Мудрый. Х Мудрый. ХYY. Кратер Альфонс.

– Очень хорошо. Как насчет SU?

– Тут я в тупике, шеф.

– Расскажу вам одну теорию. SU – это Советский Союз (Soviet Union), прежнее название Российского Района. Советский Союз первым сделал карту обратной стороны Луны, и, может, это кратер на той стороне. Например, Циолковский. Итак, символы на левой стороне можно истолковать как обозначающие кратеры: Альфонс, Тихо, Эвклид, Ньютон, Циолковский, Бонд, Гершель.

– А как же символы на правой стороне?

– Это тоже совершенно ясно. Разделенный на четыре четверти круг – астрономический символ Земли. Стрела, показывающая на Землю, означает направление вверх.

– Ага, – сказал Дейвенпорт, – Синус Медии, Срединный залив, над которым Земля всегда в зените. Это не кратер, поэтому он в правой стороне листка.

– Хорошо, – сказал Эшли, – все надписи имеют смысл, или мы считаем, что они имеют смысл. Поэтому есть неплохая вероятность, что это не ерунда, что тут нам стараются что-то сказать. Но что? Упоминаются семь кратеров и один некратер, ну и что? Очевидно, Аппарат может быть только в одном месте.

– Ну, – в раздумье сказал Дейвенпорт, – кратер нелегко обыскать. Даже если предположить, что Дженнингс прятался от солнечной радиации в тени, все равно нужно в каждом обыскать долгие мили. Предположим, стрелка к символу Земли вычеркивает ближайший кратер, с которого Земля ближе всего к зениту.

– Об этом уже подумали, старина. Остаются еще семь пунктов на всей территории Луны. Но который из семи?

Дейвенпорт хмурился. Пока он не придумал ничего, о чем не подумали до него.

– Нужно обыскать все, – резко сказал он.

Эшли коротко рассмеялся.

– Все прошедшие недели мы именно это и делали.

– И что вы нашли?

– Ничего. Ничего не нашли. Конечно, мы продолжаем поиски.

– Очевидно, один из символов истолкован неправильно.

– Очевидно!

– Вы сами сказали, что есть три кратера Гершель. Символ SU, если он означает Советский Союз и обратную сторону Луны, может соответствовать множеству кратеров на той стороне: Ломоносов, Жюль Верн, Жолио Кюри – любому из них. Кстати, символ Земли может означать Атлас, поскольку в мифах он держит на плечах Землю. А стрела может означать Прямую Стену.

– Об этом не нужно спорить, Дейвенпорт. Но даже если мы знаем правильную интерпретацию, как отличить ее от неправильных? Или от правильных интерпретаций не тех символов? Где-то здесь находится ключ, совершенно ясный, который сразу дает возможность отличить нужный символ от отвлекающих внимание. Мы этот символ не увидели, и нам нужен свежий ум. Что вы видите, Дейвенпорт?

– Могу вам кое-что сказать, – неохотно начал Дейвенпорт. Мы могли бы проконсультироваться… О, Боже! – Он привстал.

Эшли мгновенно насторожился.

– Что вы увидели?

Дейвенпорт чувствовал, как дрожат его руки. Он спросил:

– Скажите, а прошлое Дженнингса проверяли?

– Конечно.

– Где он учился?

– В Восточном университете.

Дейвенпорта охватила радость, но он сдержался. Этого недостаточно.

– Он прослушал курс экстратеррологии?

– Конечно. Это обычно для геологической специализации.

– Ну, хорошо, а знаете, кто читает экстратеррологию в Восточном университете?

Эшли щелкнул пальцами.

– Этот чудак. Как его? Уэнделл Эрт.

– Совершенно верно, этот чудак, который к тому же исключительно умный человек. Чудак, который в нескольких случаях консультировал Бюро, и всегда с прекрасными результатами. Чудак, к которому я хотел предложить обратиться, когда заметил, что как раз это и предлагает нам листок. Стрела указывает на символ Земли. Ребус, в котором написано «Идите к Эрту», придуманный человеком, который учился у Эрта и который его знает[8].

Эшли смотрел на листок.

– Клянусь Господом, это возможно. Но что может нам сказать Эрт такого, чего мы не видим сами?

Дейвенпорт с вежливым терпением ответил:

– Я предлагаю спросить его самого, сэр.

* * *

Эшли с любопытством осматривался, оглядываясь по сторонам. Ему показалось, что он в каком-то заброшенном антикварном магазине, затемненном и опасном, в котором на них в любое мгновение может с криком наброситься какой-то демон.

Кабинет тускло освещен и полон теней. Стены кажутся далекими, они с пола до потолка уставлены книгофильмами. В углу объемное изображение Галактики, за ним смутно различимые звездные карты. В другом углу карта Луны, а может, Марса.

Только стол в середине комнаты ярко освещен направленной лампой. Он завален бумагами и раскрытыми печатными книгами. Небольшой проектор заряжен, на стене приглушенно и весело стучат часы со старомодным круглым циферблатом.

Эшли трудно было представить, что снаружи день, ярко светит солнце. Здесь вечная ночь. Ни следа окон, и ясно ощутимая вентиляция не избавляет от клаустрофобического ощущения.

Он почувствовал, что старается держаться поближе к Дейвенпорту, который, по-видимому, не испытывал никаких неудобств.

Дейвенпорт негромко сказал:

– Он сейчас будет, сэр.

– У него всегда так? – спросил Эшли.

– Всегда. Он никогда не покидает этого места, насколько я знаю, выходит только в кампус и на занятия.

– Джентльмены! Джентльмены! – послышался пронзительный высокий голос. – Я рад вас видеть. Рад, что вы пришли.

Круглая фигура показалась из соседней комнаты, вынырнула из тени и оказалась на свету.

Человек, улыбаясь, прилаживал круглые очки с толстыми стеклами, чтобы смотреть сквозь них. Как только он убрал пальцы, очки снова соскользнули и заняли опасное положение на конце его курносого носа.

– Я Уэнделл Эрт, – сказал он.

Редкая седая вандейковская бородка на пухлом круглом подбородке ни в малейшей степени не придавала достоинства этому улыбающемуся лицу и полному эллипсообразному телу.

– Джентльмены! Я рад, что вы пришли, – повторил Эрт, усаживаясь в кресло, так что его ноги находились в целом дюйме от пола. – Мистер Дейвенпорт, вероятно, помнит, что для меня очень важно… гм… оставаться здесь. Я не люблю путешествовать; прогулок по кампусу с меня вполне хватает.

Эшли в замешательстве продолжал стоять, и Эрт тоже с растущим замешательством смотрел на него. Он достал платок, протер очки, снова водрузил их на нос и сказал:

– О, я вижу, в чем трудность. Вам нужны стулья. Да. Ну, что ж, берите. Если на них что-нибудь лежит, снимите. Сбросьте. Садитесь, пожалуйста.

Дейвенпорт снял с одного стула книги и осторожно положил на пол. Стул он подвинул к Эшли. Потом снял со второго стула человеческий череп и поставил на стол Эрта. Плохо подвязанная челюсть откинулась, и теперь череп смотрел на них, широко разинув рот.

– Неважно, – вежливо сказал Эрт, – он нам не повредит. А теперь скажите, что вам нужно, джентльмены.

Дейвенпорт немного подождал, не заговорит ли Эшли, затем с облегчением начал сам.

– Доктор Эрт, помните ли вы студента, по фамилии Дженнингс? Карл Дженнингс?

Улыбка Этра мгновенно исчезла в усилиях припомнить. Его слегка выпуклые глаза замигали.

– Нет, – сказал он наконец. – Не помню.

– Специальность геология. Несколько лет назад он прослушал ваш курс экстратеррологии. У меня есть фотография. Она, возможно, поможет.

Эрт с близорукой сосредоточенностью изучил снимок, но по-прежнему выглядел сомневающимся.

Дейвенпорт продолжал.

– Он оставил загадочное послание, которое является ключом к очень важному делу. Мы не сумели понять его. Поняли только, что в нем нас отсылают к вам.

– Правда? Очень интересно! И с какой целью вы пришли?

– Попросить совета в интерпретации послания.

– Можно взглянуть?

Эшли молча протянул листок Уэнделлу Эрту. Экстратерролог небрежно взглянул на него, перевернул и некоторое время смотрел на пустую сторону. Потом спросил:

– Где говорится, что нужно обратиться ко мне?

Эшли удивленно взглянул на него, но Дейвенпорт поторопился объяснить:

– Стрелка указывает на символ Земли. Это кажется ясным.

– Ясно, что стрелка указывает на символ планеты Земля. Возможно, это буквально означает «Отправляйтесь на Землю», если найдено на другой планете.

– Найдено на Луне, доктор Эрт, и возможно и такое значение. Однако указание на вас кажется ясным, если вспомнить, что Дженнингс был вашим студентом.

– Он слушал здесь в университете курс экстратеррологии?

– Да.

– В каком году, мистер Дейвенпорт?

– В восемнадцатом.

– Ага. Загадка решена.

– Вы поняли значение послания? – спросил Дейвенпорт.

– Нет, нет. Послание для меня не имеет смысла. Я хочу сказать, загадка того, что я его не помнил. Теперь вспомнил. Очень тихий парень, застенчивый, постоянно стремился стушеваться – такого редко запоминают. Без этого, – он указал на листок, – я бы никогда его не вспомнил.

– А почему карточка изменила положение? – спросил Дейвенпорт.

– Обращение ко мне – это игра слов. Earth – Urth. Не очень тонко, конечно, но таков Дженнингс. Его недостижимой радостью и мечтой были каламбуры. Я помню только отдельные его попытки. Мне нравятся каламбуры. Я восхищаюсь игрой слов. Но Дженнингс – да, теперь я вспоминаю его хорошо – был ужасен. Либо отвратительно, либо абсолютно понятно. У него не было таланта к игре в слова, но он так к ней стремился…

Неожиданно его прервал Эшли.

– Все это послание представляет собой игру слов, доктор Эрт. По крайней мере мы так считаем. И это совпадает с тем, что говорите вы.

– Ага! – Эрт приладил очки и снова всмотрелся через них в карточку и написанные на ней символы. Поджал полные губы и жизнерадостно сообщил: – Я тут ничего не понимаю.

– В таком случае… – начал Эшли, сжимая руки в кулаки.

– Но если вы расскажете мне, что к чему, – продолжал Эрт, – возможно, что-нибудь пойму.

Дейвенпорт быстро сказал:

– Позвольте, сэр? Я уверен, что этому человеку можно доверять… и он может помочь.

– Давайте, – сказал Эшли. – Да и чем это сейчас может повредить?

Рассказ Дейвенпорта был краток и передавался четкими ясными телеграфного стиля предложениями. Эрт внимательно слушал, потирая толстыми пальцами матово-белую поверхность стола, как будто убирал невидимый сигарный пепел. К концу рассказа он подобрал ноги и сидел, поджав их, как добродушный Будда.

Когда Дейвенпорт кончил, Эрт немного подумал, потом сказал:

– Нет ли у вас с собой записи разговора, реконструированного Ферро?

– Есть, – ответил Дейвенпорт. – Хотите посмотреть?

– Пожалуйста.

Эрт поместил ленту микрофильма в сканнер и быстро просмотрел, в некоторых местах губы его неслышно начинали двигаться. Потом он постучал пальцем по загадочному посланию.

– И это, вы говорите, ключ ко всему делу? Главный ключ?

– Да, мы так считаем, доктор Эрт.

– Но это не оригинал. Репродукция.

– Оригинал исчез вместе с Ферро, и мы считаем, что он в руках ультра.

– Очень возможно.

Эрт покачал головой, выглядел он встревоженным.

– Все знают, что я не симпатизирую ультра. Я стал бы бороться с ними любыми средствами, поэтому не хотелось бы, чтобы вы подумали, будто я вас сдерживаю, но… а существует ли вообще эта мозговая машина? У вас только бред сумасшедшего и ваши сомнительные предположения на основе загадочных знаков, которые могут не иметь никакого смысла.

– Да, доктор Эрт, но мы не можем рисковать.

– Уверены ли вы, что эта копия правильна? А что если в оригинале есть что-то еще, что-то такое, без чего послание теряет смысл?

– Мы уверены в точности копии.

– А обратная сторона? На обратной стороне репродукции ничего нет. А на обратной стороне оригинала?

– Агент, снявший копию, утверждает, что на обратной стороне оригинала ничего не было.

– Люди ошибаются.

– Мы считаем, что он не ошибся, и должны основываться на этом предположении. Пока не найдем оригинал.

– Итак, вы утверждаете, – сказал Эрт, – что любая интерпретация послания должна основываться на том, что мы видим здесь.

– Мы так думаем. Мы уверены в этом, – сказал Дейвенпорт, хотя уверенность его убывала.

Эрт продолжал выглядеть встревоженным. Он сказал:

– Почему бы не оставить инструмент в покое? Если ни одна из групп не найдет его, тем лучше. Я не одобряю любое вмешательство в работу мозга и не стал бы помогать таким попыткам.

Дейвенпорт удержал руку Эшли, чувствуя, что тот собирается говорить. А сам сказал:

– Позвольте заметить, доктор Эрт, что вмешательство в деятельность мозга – это не единственный аспект Аппарата. Предположим, земная экспедиция на какой-то отдаленной примитивной планете потеряла старомодный радиоприемник; предположим также, что туземцы уже знают электричество, но еще не открыли вакуумные лампы.

– Туземцы могут установить, что если подключить радио к электричеству, какие-то стеклянные предметы внутри него разгораются и начнут светиться, но, конечно, никакой разумной речи они не услышат; разве что гудение и треск. Однако если они поместят радио в ванну с водой, человек в ванне будет убит током. Могут ли жители этой гипотетической планеты заключить, что найденный ими предмет предназначен исключительно для убийства людей?

– Я понимаю аналогию, – сказал Эрт. – Вы считаете, что взаимодействие с мозгом – лишь побочная функция Аппарата.

– Я в этом уверен, – энергично ответил Дейвенпорт. – Если мы установим его истинное назначение, земная технология продвинется на столетия.

– Значит вы согласны с Дженнингсом, когда он говорит, – тут Эрт сверился с микрофильмом. – Это может быть ключ к невообразимой революции в науке?

– Абсолютно!

– Но все же аспект вмешательства в мозг присутствует, и он очень опасен. Какова бы ни была цель радио, оно может убить человека.

– Поэтому мы и не должны позволить ультра получить его.

– Может, правительству тоже?

– Но я должен заметить, что есть разумный предел осторожности. Люди всегда жили рядом с опасностью. Первый кремневый нож в каменном веке; первая деревянная дубина, которой можно убить. Они позволили подчинять слабых более сильным угрозой насилия, то есть тоже были формой вмешательства в мозг. Важен не сам Аппарат, доктор Эрт, как бы опасен он ни был, а намерения людей, использующих его. Ультра объявили свое намерение уничтожить 99,9 процента человечества. Правительство же, в чем бы его ни обвиняли, не имеет таких намерений.

– А каковы намерения правительства?

– Научное изучение Аппарата. Даже аспект вмешательства в мозг может принести пользу. Помогать образованию, дать нам физические основы деятельности сознания. Мы сможем лечить душевные болезни, сможем исправить ультра. Человек сможет научиться развивать мозг.

– Как мне поверить, что такой идеализм будет претворен в жизнь?

– Я в это верю. Подумайте, вы рискуете, помогая нам, но гораздо больше рискуете, не помогая нам и тем самым помогая ультра.

Эрт задумчиво кивнул.

– Возможно, вы правы. Но я попрошу у вас одолжения. У меня есть племянница, которая меня очень любит. Она очень расстраивается из-за того, что я не поддаюсь безумию путешествий. Она заявляет, что не успокоится, пока я не буду сопровождать ее в поездке по Европе, или Северной Каролине, или по какой-то другой чужой местности…

Эшли наклонился вперед, отбросив удерживающую руку Дейвенпорта.

– Доктор Эрт, если вы поможете нам найти Аппарат и он будет работать, заверяю вас, мы избавим вас от вашей фобии к путешествиям и сможете отправиться со своей племянницей куда угодно.

Выпуклые глаза Эрта расширились, а сам он, казалось, уменьшился в размерах. Он дико осмотрелся, будто попал в ловушку.

– Нет! – выдохнул он. – Нет! Никогда!

Голос его перешел на хриплый шепот.

– Позвольте объяснить сущность моей платы. Если я помогу вам, если вы отыщете Аппарат и узнаете, как он работает, если сведения о моей помощи станут известны, моя племянница набросится на правительство как фурия. Она ужасно упрямая женщина, она организует общественные протесты и демонстрации. Ее ничто не остановит. Но вы не должны отдавать меня ей. Не должны! Вы должны сдержать любое давление. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, именно так, как я живу сейчас. Это мое абсолютное и минимальное условие.

Эшли вспыхнул.

– Да, конечно, поскольку вы этого хотите.

– Даете слово?

– Даю.

– Не забудьте, пожалуйста. Я надеюсь на вас, мистер Дейвенпорт.

– Все будет, как вы хотите, – успокаивал его Дейвенпорт. – А теперь, пожалуйста, не вернуться ли к надписям?

– К надписям? – переспросил Эрт: по-видимому, ему было трудно снова сосредоточиться на листочке. – Вы имеете в виду эти значки, икс игрек в квадрате и прочее?

– Да. Что они означают?

– Не знаю. Ваши интерпретации не хуже любых других.

Эшли взорвался.

– И весь ваш разговор о помощи – вздор? Что вы тогда тут болтали о плате?

Уэнделл Эрт выглядел растерянным и озадаченным.

– Я бы хотел вам помочь.

– Но вы не знаете, что значат эти надписи?

– Не… не знаю. Но я знаю, каково значение послания.

– Знаете? – воскликнул Дейвенпорт.

– Конечно. Оно совершенно ясно. Я заподозрил это еще во время вашего рассказа. И убедился в этом окончательно, когда прочел реконструкцию разговора Дженнингса со Штраусом. Вы тоже поняли бы это, джентльмены, если бы перестали раздумывать.

– Послушайте, – раздраженно сказал Эшли, – вы говорите, что не знаете, что означают эти знаки.

– Нет. Я сказал, что знаю смысл послания.

– Но ведь послание состоит из этих знаков? Это разве не сообщение, Бога ради?

– Да, в некотором роде.

– Вы имеете в виду невидимые чернила или что-то в этом роде?

– Нет! Почему вам так трудно понять самим? Вы ведь на самом пороге.

Дейвенпорт близко придвинулся к Эшли и негромко сказал:

– Сэр, позвольте мне разговаривать.

Эшли фыркнул и ответил:

– Валяйте.

– Доктор Эрт, – сказал Дейвенпорт, – не сообщите ли нам свое мнение?

– Ага! Хорошо. – Маленький экстратерролог уселся в кресло и вытер вспотевший лоб рукавом. – Давайте задумаемся над посланием. Если принять разделенные на четыре части круг и стрелку как указание на меня, остается семь групп знаков. Если это действительно указание на семь кратеров, шесть из них приведены просто для отвлечения, поскольку Аппарат определенно может быть только в одном месте. В нем нет подвижных частей, он не разбирается – он сплошной.

– Далее, ни одна группа не содержит прямого указания. SU, в соответствии с вашей интерпретацией, может означать любое место на противоположной стороне Луны, что по площади равна Южной Америке. Опять-таки PC/2 может означать «Тихо», как говорит мистер Эшли, или «на полпути между Птолемеем и Коперником», как думает мистер Дейвенпорт, или, кстати, «на полпути между Платоном и Кассини (Cassini)». Разумеется, XY в квадрате может означать „Альфонсо“ – весьма изобретательная интерпретация, – но это может быть изображением некоей координатной системы, где У представляет собой квадрат координаты Х. Аналогично С-С может означать „Бонд“, а может „на полпути между Кассини и Коперником“. F-А может означать „Ньютон“, а может „между Фабрицием и Архимедом“.

– Короче, эти знаки настолько многозначны, что становятся бессмысленными. Даже если один из них имеет значение, его невозможно выделить среди остальных, так что единственное разумное предположение: все эти знаки даны для отвлечения внимания.

– В таком случае необходимо определить, что в этом послании абсолютно недвусмысленно, полностью ясно. Ответ таков: это послание, это ключ к укрытию. Это единственное, в чем мы уверены, так?

Дейвенпорт кивнул и осторожно сказал:

– Мы думаем, что это так.

– Ну, вы сами назвали это послание ключом ко всему делу. Вы действовали так, словно это важнейший ключ. И Дженнингс отзывался об Аппарате как о ключе. Если мы увяжем серьезность этого дела со страстью Дженнингса к игре в слова, страстью. возможно, обостренной воздействием на его мозг Аппарата… Поэтому позвольте кое-что рассказать вам.

– Во второй половине 16 столетия в Риме жил немецкий иезуит. Он был математиком и известным астрономом и помогал папе Георгию XIII реформировать в 1582 году календарь, он провел все гигантские необходимые расчеты. Этот астроном восхищался Коперником, но не принял гелиоцентрическую систему. Он склонялся к старому представлению о том, что Земля – центр вселенной.

– В 1650 году, почти через сорок лет после смерти этого астронома, итальянским астрономом, тоже иезуитом, Джованни Баттиста Риццоли была составлена карта Луны. Он назвал кратеры именами великих астрономов прошлого, и так как он тоже отвергал Коперника, самые большие и заметные кратеры он назвал именами тех, кто помещал Землю в центре вселенной: именами Птолемея, Гиппарха, Альфонсо Х, Тихо Браге. Самый большой известный ему кратер он приберег для своего немецкого предшественника.

– Этот кратер на самом деле второй по величине на видимой стороне Луны. Больше него только кратер Бейли, но он на границе лунного лимба, и поэтому с Земли его разглядеть трудно. Риццоли вообще не обратил на него внимание, и он был назван в честь астронома, жившего столетие спустя и казненного во время Французской революции.

Эшли во время всего этого беспокойно ерзал.

– Но какое отношение это имеет к посланию?

– Самое прямое, – удивленно ответил Эрт. – Разве вы не назвали послание ключом ко всему делу? Разве это не главный ключ?

– Да, конечно.

– Есть ли какое-нибудь сомнение, что мы имеем дело с ключом к чему-то?

– Нет, – сказал Эшли.

– Ну, тогда… Немецкого иезуита, о котором я говорил, звали Кристоф Клау. Разве вы не видите игру слов: Клау – ключ[9]?

Все тело Эшли обвисло от разочарования.

– Слишком натянуто, – пробормотал он.

Дейвенпорт с тревогой сказал:

– Доктор Эрт, на Луне, насколько мне известно, нет объекта, названного Клау.

– Конечно, нет, – возбужденно ответил Эрт. – В том-то все и дело. В тот период истории, во второй половине 16 столетия, европейские ученые латинизировали свои имена. И Клау поступил так же. Вместо «у» он взял эквивалентную латинскую букву «v». Потом добавил –ius, что типично для латинских имен, и таким образом Кристоф Клау стал Кристофером Клавиусом. Я полагаю, всем вам известен гигантский кратер Клавдий.

– Но… – начал Дейвенпорт.

– Никаких «но». Позвольте также заметить, что по-латыни «clavis» означает «ключ». Теперь вы видите двойную, билингвистичную игру слов? Klau – clue, Clavius – clavis – «ключ». За всю жизнь Дженнингсу не удавалось создать двойной, двуязычный каламбур. Без Аппарата он и не смог бы. А теперь смог, и я думаю, не была ли его смерть в таких обстоятельствах торжеством? И он направил вас ко мне, потому что знал, что я помню его страсть к каламбурам и потому что сам их люблю.

Двое из Бюро смотрели на него широко раскрытыми глазами.

Эрт серьезно сказал:

– Я предлагаю вам обыскать затененный район Клавдия в том пункте, где Земля ближе всего к зениту.

Эшли встал.

– Где ваш видеофон?

– В соседней комнате.

Эшли бросился туда. Дейвенпорт задержался.

– Вы уверены, доктор Эрт?

– Абсолютно уверен. Но даже если я ошибаюсь, это не имеет значения.

– Что не имеет значения?

– Найдете вы его или нет. Если Аппарат найдут ультра, они, вероятно, не смогут им пользоваться.

– Почему вы так думаете?

– Вы спросили, был ли моим студентом Дженнингс, но не спрашивали о Штраусе, тоже геологе. Он был моим студентом через год после Дженнингса. Я хорошо его помню.

– Ну, и что?

– Неприятный человек. Очень холодный. Таковы все ультра, я думаю. Они не могут сочувствовать, иначе не говорили бы об убийстве миллионов. У них ледяные эмоции, они поглощены собой, не способны преодолеть расстояние между двумя людьми.

– Мне кажется, я понимаю.

– Я уверен в этом. Разговор, реконструированный из бреда Штрауса, показывает, что он не мог воспользоваться Аппаратом. Ему не хватало необходимых эмоций. Я думаю, все ультра таковы. Дженнингс, не ультра, мог управлять Аппаратом. Я подозреваю, что всякий способный к этому одновременно не способен на сознательную хладнокровную жестокость. Этот человек может ударить в панике или страхе, как Дженнингс пытался ударить Штрауса, но никогда не сделает этого расчетливо, как Штраус ударил Дженнингса. Короче, если прибегнуть к банальности, я думаю, что Аппарат может приводиться в действие любовью, а не ненавистью, а ультра только на ненависть и способны.

Дейвенпорт кивнул.

– Надеюсь, вы правы. Но тогда… почему вы так подозрительно отнеслись к правительству? Ведь плохой человек не сможет управлять Аппаратом.

Эрт пожал плечами.

– Я хотел проверить, умеете ли вы убеждать. Ведь вам придется иметь дело с моей племянницей.

 

 

Бильярдный шар

The Billiard Ball (1967)

Перевод: В. Тельников

 

Джеймс Присс – пожалуй, мне бы следовало сказать профессор Джеймс Присс, хотя каждому, наверное, и без этого титула ясно, о каком Приссе идет речь, – всегда говорил медленно.

Это я точно знаю. Мне довольно часто случалось брать у него интервью. Величайший был ум после Эйнштейна, но срабатывал всегда медленно. Присс и сам признавал это. Возможно, дело было в том, что Присс обладал таким гигантским умом, который просто не мог быстро работать.

Бывало, Присс что-нибудь скажет в медлительной рассеянности, затем подумает, затем добавит что-то еще. Даже к самым тривиальным вопросам его огромный ум подступался нерешительно, касался одной стороны проблемы, потом – другой.

«Встанет ли завтра солнце? – представлял я ход его размышлений. – А что мы подразумеваем под словом „встанет“? Можно ли с уверенностью сказать, что „завтра“ наступит? Не является ли в этой связи „солнце“ понятием двусмысленным?»

Добавьте к его манере речи вежливое выражение лица, довольно бледного, с глазами, взгляд которых не выражал ничего, кроме нерешительности, седые волосы – жидкие, но аккуратно причесанные, деловой костюм всегда старомодного покроя и вы получите полное представление о профессоре Джеймсе Приссе – человеке, склонном к уединению и совершенно лишенном личного обаяния.

Вот почему никому и в голову не пришло заподозрить его в убийстве. И даже я сам не очень-то уверен. Как бы там ни было, он действительно думал медленно, всегда думал слишком медленно. Можно ли предположить, чтобы в один из критических моментов он вдруг ухитрился подумать быстро и сразу привести мысль в исполнение?

Впрочем, это неважно. Если он и совершил убийство – ему удалось выйти сухим из воды. Теперь уже поздно ворошить это дело, и я бы вряд ли сумел чего-нибудь добиться, даже несмотря на то, что решил опубликовать этот рассказ.

Эдвард Блум учился с Приссом на одном курсе и, так уж сложились обстоятельства, постоянно с ним сотрудничал. Они были ровесниками и в равной мере убежденными холостяками, но зато во всем остальном являли собой полную противоположность.

Блум – стремительный, яркий, высокий, широкоплечий, с громовым голосом, дерзкий и самоуверенный. Мысль Блума, как метеор с его внезапностью и неожиданностью полета, била в самую точку. В отличие от Присса Блум не был теоретиком – для этого ему недоставало ни терпения, ни способности сосредоточить напряженную работу ума на изолированной абстрактной проблеме. Он это сам признавал и, даже больше того, похвалялся этим.

Чем он действительно обладал, так это сверхъестественной способностью увидеть возможности практического применения теории. В холодной гранитной глыбе науки он умел увидеть – казалось, без малейшего усилия – сложную схему удивительного изобретения. Глыба распадалась, и оставался шедевр человеческой мысли.

Это всем известно, и не будет преувеличением сказать, что все созданное Блумом всегда работало, патентовалось и приносило прибыль. К тому времени, когда ему исполнилось сорок пять лет, он стал одним из богатейших людей в мире.

При всей многогранности талантов Блума-Практика, пожалуй, ярче всего его фантазия воспламенялась идеями Присса-Теоретика. Самые выдающиеся изобретения Блума были построены на величайших откровениях мысли Присса, и, в то время как Блум утопал в богатстве и имел мировую славу, имя Присса пользовалось феноменальным признанием лишь среди его коллег.

И естественно, нужно было ожидать, что, когда Присс создал теорию Двух Полей, Блум немедленно приступил к созданию первой в мире антигравитационной установки.

Мое задание состояло в том, чтобы найти в теории Двух Полей интересное для простых смертных подписчиков «Теле-Ньюс пресс», а этого можно добиться, лишь имея дело с живыми людьми – не с абстрактными теориями. Задача была не из легких, поскольку мне предстояло брать интервью у профессора Присса.

Само собой разумеется, что я собирался задавать вопросы о возможностях применения антигравитации – это интересовало весь мир, – а не о теории Двух Полей, которую никто не мог понять.

– Антигравитация? – Присс поджал свои бледные губы и задумался. – Я не вполне уверен, что это возможно или когда-нибудь окажется возможным. Я еще не… добился окончательного результата, который меня бы удовлетворил. Пока не могу сказать, имеет ли уравнение Двух Полей определенное решение, хотя, несомненно, оно должно было бы его иметь, если бы… – И он погрузился в размышления.

Пришлось слегка кольнуть его.

– Блум заявил, что считает вполне возможным создать антигравитационную установку.

Присс кивнул головой.

– Да, и это очень любопытно. До сих пор Эд Блум проявлял фантастическую способность увидеть далеко не очевидное. У него необыкновенный ум. Вот что сделало его весьма богатым человеком.

Присс принимал меня у себя дома. В таких квартирах живут люди среднего достатка. Я не мог не поглядывать по сторонам. Богатым Присс не был.

Не думаю, чтобы он читал мои мысли. Просто он перехватил мой взгляд. Мне кажется, он и сам подумал о том же.

Богатство редко бывает наградой настоящего ученого. И он об этом не особенно жалеет.

Возможно, так оно и есть, подумал я. Присс имел свою награду – особую. Он третий человек за всю историю, кто получил две Нобелевские премии, и пока единственный, кому удалось их получить за достижения в области науки без соавторов. Ему здесь не на что жаловаться. И хотя он не был богатым, бедным его тоже не назовешь.

Но в голосе Присса не чувствовалось удовлетворения. Возможно, не только потому, что его раздражало богатство Блума; причиной могло быть и то, что слава Блума обошла весь мир, и то, что, куда бы Блум ни приехал, его чествовали повсюду, в то время как Присс вне стен научных конференц-залов и университетских клубов был мало кому известен.

Не знаю, можно ли было прочесть эти мысли в моих глазах или догадаться о них по тому, как я морщил лоб, но только Присс продолжал:

– Однако, как вам, наверно, известно, мы с ним друзья. Раз, а то и два в неделю мы сходимся за бильярдным столом. И каждый раз я его обставляю.

(Это заявление я опустил из текста интервью. На всякий случай я обратился за уточнением к Блуму, который в ответ разразился пространным контрзаявлением, начинавшимся словами: «Иногда он обыгрывает меня в бильярд. Этот старый осел…», и далее Блум совсем перешел на личности. Ни один из них не был новичком в этой игре. Мне как-то довелось присутствовать на одной из их партий – это было после заявления и контрзаявления, – и я могу сказать, что оба они орудовали киями с профессиональным апломбом. Более того, они сражались «насмерть», и во время игры я не заметил и намека на дружеские отношения.)

– Не откажите в любезности сделать предсказание относительно того, удастся ли Блуму создать антигравитационную установку?

– Вы, по-видимому, хотите, чтобы я поставил свое имя на карту? Гм-гм. Ну что ж, давайте подумаем вместе, молодой человек. Только что мы подразумеваем под антигравитацией? Наша концепция гравитации основана на общей теории относительности Эйнштейна, которой вот уже сколько лет, но которая тем не менее в своих пределах остается незыблемой. Для наглядности…

Я вежливо слушал. Мне уже приходилось выслушивать его рассуждения на эту тему, но, если я хотел выудить для себя что-нибудь ценное, нужно было не мешать ему самому пробраться сквозь дебри теории.

– Для наглядности, – сказал он, – представим себе вселенную в виде абсолютно плоского, не имеющего толщины листа сверхгибкой и сверхпрочной резины. Если определить массу как нечто взаимосвязанное с весом – подобно тому, как это имеет место на поверхности Земли, то тогда нужно ожидать, что любая масса, оказавшаяся на листе резины, продавит в нем лунку. Чем больше масса, тем больше будет такая лунка.

В реальной вселенной, – продолжал он, – бесконечное множество всевозможных масс, и наш резиновый лист, соответственно, должен быть весь испещрен лунками разной глубины. Любой объект, катящийся по нашему листу, на своем пути будет постоянно проваливаться в эти лунки и, выскакивая из них, менять скорость и направление движения. Эти изменения мы можем интерпретировать как демонстрацию существования гравитационных сил. Если путь движущегося объекта проходит достаточно близко от центра лунки, то при достаточно малой скорости объект как бы окажется в ловушке и начнет вращаться в лунке по эллипсу. При отсутствии трения он будет там вращаться вечно. Другими словами, то, что Исаак Ньютон считал силой, Альберт Эйнштейн определил как геометрическое искривление пространства.

Здесь Присс сделал паузу. Он говорил довольно гладко – для себя, пока речь шла о том, что ему уже не раз приходилось объяснять. Но теперь он точно начал продвигаться наощупь.

– Итак, – сказал он, – пытаясь создать антигравитацию, мы тем самым пытаемся изменить геометрию вселенной. Или, если вернуться к нашей метафоре, пытаемся разгладить лунки на резиновом листе. Допустим, что нам удалось забраться под некую массу и, подняв ее над собой, удерживать в таком положении, чтобы не дать ей выдавить лунку. Если таким образом разгладить наш резиновый лист, будет создана вселенная – или хотя бы часть ее, где гравитация не существует. Катящийся объект на своем пути мимо массы, которая не образует лунки, уже не изменит направления своего движения, и в этом случае мы могли бы сказать, что масса не создает гравитационных сил. Для того чтобы создать антигравитацию на Земле, нам пришлось бы найти массу, равную массе Земли и, так сказать, подвесить эту массу над головой.

Я перебил его:

– Но согласно вашей теории Двух Полей…

– Совершенно верно. Общая теория относительности не дает нам указаний на то, как свести гравитационное и электромагнитное поля к единой системе уравнений. На эту систему, которая позволила бы создать универсальную теорию поля, Эйнштейн потратил полжизни и ничего не добился. Неудача постигла и всех его последователей. Я же начал с предположения, что эти два поля не могут быть сведены в единую систему, и пришел к выводам, которые я и попытаюсь вам объяснить – разумеется, в грубом приближении – с помощью все той же метафорической вселенной.

Наконец, хотя я не был в этом уверен, мы добрались до того, чего мне еще не приходилось слышать.

– Ну и как она будет выглядеть? – спросил я.

– Допустим, что вместо того, чтобы поднимать массу, мы уплотним резину, сделаем ее менее эластичной. Она бы сжалась – во всяком случае, на ограниченном участке – и стала бы ровнее. Гравитационные силы тогда стали бы меньше, и то же самое произошло бы с массой, поскольку в нашей модели вселенной и масса и гравитация являются одним и тем же феноменом. Если бы нам удалось разгладить весь резиновый лист, гравитация тотчас бы исчезла вместе с массой.

При определенных условиях электромагнитное поле могло бы противодействовать гравитационному и тем самым вызвать эффект уплотнения ткани вселенной, покрытой лунками. Электромагнитное поле гораздо сильнее гравитационного, и, следовательно, первое могло бы возобладать над вторым.

– Но, как вы сказали, – неуверенно проговорил я, – при определенных условиях. Можно ли создать такие условия?

– А вот этого я как раз и не знаю, – медленно и задумчиво ответил Присс. – Если бы вселенная действительно была листом резины, ее плотность, чтобы она могла нейтрализовать действие массы, должна выражаться бесконечно большой величиной. И если это справедливо и для реально существующей вселенной, понадобилось бы электромагнитное поле, напряженность которого также выражается бесконечно большой величиной, а это означало бы, что антигравитация невозможна.

– Но Блум утверждает…

– Да, конечно, я могу себе представить, что утверждает Блум. Он надеется, что достаточно и электромагнитного поля, напряженность которого выражается конечной величиной, если только использовать напряженность должным образом. Но каким бы искренним ни был Блум, – губы Присса дрогнули в легкой усмешке, – его нельзя считать непогрешимым. Он… по окончании колледжа он даже не сумел защитить диплома – вам это известно?

Я было собрался ответить, что мне это известно. Наверное, все знали. Но в голосе Присса прозвучало такое воодушевление, что я взглянул на него и, надо сказать, сделал это вовремя: его глаза светились от восторга, словно он впервые поведал эту новость. И я многозначительно кивнул, как будто собирался приберечь эти ценные сведения на будущее.

– То есть вы хотите сказать, профессор, – я снова поддел его, – что Блум, по-видимому, не прав и создать антигравитацию невозможно?

Помедлив, Присс кивнул и ответил:

– Разумеется, мне представляется возможным ослабить гравитацию, но если под антигравитацией понимать лишь поле с нулевой гравитацией, то есть отсутствие гравитации в любом сколь угодно большом участке пространства, – как я подозреваю, антигравитация, что бы там ни говорил Блум, невозможна.

До некоторой степени это было тем, за чем я пришел.

Месяца три после этого мне не удавалось попасть к Блуму, и, когда я, наконец, увидел его, он был в скверном настроении. Как только стало известно заявление Присса, Блум пришел в ярость. Он тут же заверил общественность, что непременно пригласит Присса на демонстрацию антигравитационной установки, когда она будет создана, и даже попросит его принять участие в самой демонстрации. Нескольким репортерам – меня, к сожалению, среди них не было – удалось где-то настичь Блума, и они попросили его дать дополнительные разъяснения.

– Я не сомневаюсь, что создам антигравитационную установку, – сказал он. – Может быть, уже скоро. Вы тоже получите возможность там присутствовать, как и любой, кого пресса сочтет нужным прислать. И профессор Джеймс Присс тоже там будет – как представитель теоретической науки, и после демонстрации ему представится удобный случай приспособить теорию для объяснения совершившегося факта. Я уверен, что он это сделает мастерски и убедительно покажет, почему меня совершенно случайно не постигла неудача. Он мог бы заняться этим сейчас, чтобы не терять времени, но, как я полагаю, сейчас он не станет этим заниматься.

Все было сказано достаточно вежливо, но в быстром потоке его слов слышалось рычание.

И тем не менее они с Приссом продолжали время от времени сражаться за бильярдным столом и при встречах оба держались с исключительным достоинством. По их отношению к представителям прессы можно было безошибочно судить о том, насколько успешно продвигалась работа Блума. Он отвечал отрывисто и даже становился раздражительным, в то время как Присс пребывал в прекрасном расположении духа.

Когда в ответ на мои многочисленные просьбы Блум, наконец, согласился дать интервью, я подумал, что это может означать лишь одно: перелом в настроении Блума. Признаться, я мечтал о том, чтобы он мне первому объявил о своей окончательной победе.

Мои предположения оказались ошибочными. Он принял меня у себя в кабинете при «Блум Энтерпрайзис» на севере штата Нью-Йорк. Это был восхитительный уголок, расположенный достаточно далеко от населенных районов, с культурным ландшафтом, а сами корпуса по занимаемой площади ничуть не уступали промышленному предприятию довольно крупных размеров. Эдисон, даже находясь в зените славы, не добивался таких феноменальных успехов, как Блум.

Но Блум не был в хорошем настроении. Он буквально ворвался в кабинет – с опозданием на десять минут, рыкнул, проходя мимо стола своей секретарши, и едва удостоил меня кивком. Его рабочий пиджак был расстегнут.

Стремительно бросившись в кресло, он сказал:

– Очень сожалею, что заставил вас ждать, но в моем распоряжении оказалось гораздо меньше времени, чем я надеялся.

Блум был прирожденным актером и прекрасно знал, как важно уметь завоевать расположение прессы, но я чувствовал, что в эту минуту ему приходилось делать огромное усилие, чтобы не нарушить свой принцип.

Я высказал очевидное предположение:

– Как я догадываюсь, сэр, ваши последние опыты окончились неудачей?

– Кто вам это сказал?

– Мне кажется, что это общеизвестно, сэр.

– Нет, это не так. Никогда не говорите таких вещей, молодой человек. Не существует общеизвестного, когда речь идет о том, что происходит в моих лабораториях и мастерских. Вы сослались на мнение профессора, не так ли? Я имею в виду профессора Присса.

– Нет, просто я…

– Вы, конечно, вы. Разве не вам одному он заявил, что антигравитация невозможна?

– Его утверждение не было столь категоричным.

– Его утверждения никогда не кажутся категоричными, но для него оно было достаточно категоричным, хотя и не таким гладким, каким я сделаю его проклятый резиновый лист – умру, но сделаю.

– Не означают ли ваши слова, мистер Блум, что вы уже близки к успеху?

– А вы что, не знаете? – в его голосе заклокотала ярость. – Должны были бы сами знать. Разве на прошлой неделе вы не присутствовали на демонстрации моей опытной установки?

– Я присутствовал.

Значит, дела у Блума не слишком хороши – он бы не стал на это ссылаться. Установка работала, но до мировой сенсации было далеко. Ему удалось создать зону пониженной гравитации между полюсами магнита.

Сделано это было очень искусно. Для исследования пространства между полюсами Блум использовал весы Мессбауэра. Если вам никогда не приходилось видеть работу этого прибора, представьте себе интенсивный моно-хроматичный пучок гамма-лучей, проходящих через поле пониженной гравитации. Под воздействием гравитационного поля частота гамма-излучения изменится – на незначительную величину, но ее можно измерить – и тогда, если каким-либо образом менять напряженность поля, соответственно будет меняться частота. Это чрезвычайно тонкий метод изучения гравитационного поля, и он себя великолепно оправдал. Не осталось никаких сомнений в том, что Блуму удалось уменьшить тяжесть.

Но… все это уже было сделано другими. Правда, Блум придумал схему, которая в высшей степени упростила получение такого эффекта, – его изобретение, как всегда, оказалось гениальным и было должным образом запатентовано, – и утверждал, что с помощью его метода антигравитация из предмета, представляющего чисто научный интерес, станет практическим делом с промышленным применением.

Возможно. Однако работа еще не была завершена, и в таких случаях Блум не имел обыкновения подымать шум. Он бы и теперь не изменил своему правилу, если бы его не подстегнуло заявление Присса.

– Насколько я понял, – сказал я, – вам удалось уменьшить ускорение свободного падения до 0,82 g, что значительно превышает результат, достигнутый прошлой весной в Бразилии.

– И это все? А вы сравните затраты энергии в Бразилии и здесь, у меня, и переведите разницу в уменьшении гравитации на киловатт-час. Вы будете поражены.

– Но ведь все дело в том, чтобы добиться нулевого «g» – нулевого поля тяготения. Вот что профессор Присс считает невозможным. Все согласны, что простое уменьшение напряженности поля не такой уж великий подвиг.

Блум стиснул кулаки. По-видимому, в этот день главный эксперимент окончился неудачей, и Блум был раздосадован сверх всякой меры. Он терпеть не мог, когда ему затыкают рот теорией.

– От этих теоретиков можно рехнуться, – проговорил он. Это было сказано тихим, бесстрастным голосом, точно у Блума вымогали такое признание, пока он, наконец, не сдался, и теперь ничего не оставалось, как высказаться начистоту, к каким бы последствиям это ни привело. – Присс получил двух Нобелей за возню с несколькими уравнениями, но как он их использовал? Никак! А я уже кое-чего добился с их помощью и добьюсь еще большего, нравится это Приссу или нет. Люди будут помнить меня. И мне достанется слава. А он пусть себе носится со своим чертовым званием профессора, двумя премиями и университетскими почестями. Он мне смертельно завидует, завидует всему, что я получаю за претворение своих замыслов. Он может только мечтать об этом. Как-то я сказал ему – вы знаете, мы с ним играем в бильярд.

Вот тут-то я и процитировал ему заявление Присса по поводу бильярда и сразу же получил контрзаявление Блума. Оба эти заявления я не стал опубликовывать. Ведь это такие мелочи!

– Мы играем в бильярд, – сказал Блум, когда не много поостыл, – и я нередко выигрываю. У нас довольно дружеские отношения. Мы же, черт подери, приятели по колледжу, хотя как нам удалось пройти через все эти муки, ума не приложу. Конечно, в физике и математике Присс был силен, ничего не скажешь, но все гуманитарные предметы, помнится мне, он сдавал по нескольку раз – пока над ним не сжалятся.

– Но ведь в конце концов вы оба защитили диплом, да, мистер Блум?

С моей стороны это была явная провокация. Я наслаждался его неистовством.

– Я забросил защиту, чтобы заняться делом, будь он проклят, этот диплом! В колледже я успевал по второму разряду, причем это был сильный разряд – не думайте! Вы слышите меня? А к тому времени, когда Присс получил доктора, я уже трудился над своим вторым миллионом.

– Как бы то ни было, – в голосе Блума явно слышалось раздражение, – мы играем в бильярд, и однажды я сказал ему: «Джим, простым людям никогда не понять, почему вы дважды лауреат Нобелевской премии. Ведь это я добился практических результатов. Так зачем вам нужны обе премии? Отдайте мне одну!» Присс помолчал, натер кий мелом и ответил, как всегда жеманясь, тихим голосом: «У вас два миллиона, Эд. Отдайте мне один». Как видите, деньги для него важны.

– Я понимаю это так, что и вы не против Нобелевской премии? – спросил я.

Мне показалось, что он прикажет вышвырнуть меня вон, но этого не произошло. Он захохотал, размахивая руками так, словно перед ним стояла доска и он что-то стирал с нее.

– Ну, давайте забудем все, что я сказал. Это придется опустить из интервью. Да, так вам нужно мое заявление? Прекрасно. На сегодня дела обстоят неважно, и я малость вышел из себя, но скоро все прояснится. Мне кажется, я знаю, где ошибка. А если нет – узнаю. Итак, вы можете сказать, что, по моему мнению, электромагнитное поле бесконечно большой напряженности не потребуется. Мы разгладим этот лист резины. Мы добьемся нулевой гравитации. А когда это будет сделано, я устрою демонстрацию – потрясающую, какой еще никто и никогда не видел – исключительно для прессы и для профессора Присса. Вы лично тоже получите приглашение. И можете добавить, ждать осталось недолго. Договорились?

– Договорились!

После этого я встречался с ними еще несколько раз. Мне даже удалось поприсутствовать на их партии в бильярд. Как я уже говорил, оба они были классными игроками.

Но приглашение на демонстрацию еще долго не приходило. Я получил его почти через год, но, пожалуй, было бы несправедливо за это упрекать Блума.

Я получил особое приглашение с тиснеными буквами, в программе которого первым пунктом стоял час коктейлей. Блум ничего не делал наполовину, и он собирался полностью расположить к себе всех репортеров. Была также заказана трансляция по стереовидению. Очевидно, Блум не испытывал никаких сомнений: во всяком случае, он был в себе уверен настолько, что отважился на трансляцию эксперимента по всей планете.

Я позвонил профессору Приссу, чтобы удостовериться, что и он получил приглашение. Он его получил. Наступила пауза, лицо профессора на экране видеотелефона выражало мрачную озабоченность.

– Балаган не место для рассмотрения серьезных научных проблем. Я не одобряю этой затеи Блума.

Я опасался, что он намерен отклонить приглашение, а без Присса вся ситуация оказалась бы гораздо менее драматичной. Но затем он, по-видимому, решил, что ему нельзя позволить себе сыграть труса на глазах у всего мира. С явным отвращением он сказал:

– Впрочем, разве можно считать Блума настоящим ученым? Не стоит лишать его праздника. Я приду.

– Считаете ли вы, что мистеру Блуму удалось добиться нулевой гравитации, сэр?

– Гм… Мистер Блум прислал мне копию чертежа своей установки… и я не… вполне уверен… Возможно, ему удалось… гм… если… он говорит, что удалось. Конечно… – последовала долгая пауза. – Я думаю, мне будет очень любопытно увидеть это собственными глазами.

Это было очень любопытно и мне и многим другим.

Постановка была безупречной. Под нее отвели целый этаж главного здания «Блум Энтерпрайзис» – того самого здания, которое стоит на вершине холма. Там были и обещанные коктейли, и восхитительный набор изысканных закусок, и праздничная иллюминация, и приглушенная музыка, а сам Блум – безукоризненно одетый, веселый и даже озорной в меру приличия – являл собой радушного хозяина, в то время как гостей обслуживали вежливые и ненавязчивые лакеи. Это было торжество веселой добросердечности.

Джеймс Присс опаздывал, и я видел, что Блум, то и дело поглядывавший на дверь, начал понемногу мрачнеть. Но тут появился Присс, который точно электромагнит создавал вокруг себя поле бесцветности и уныния, не поддающееся воздействию веселого шума и абсолютного великолепия. (У меня не нашлось более точных слов – их просто невозможно было найти, хотя, впрочем, это могло быть и из-за того, что во мне самом полыхали две порции мартини.)

При виде Присса Блум мгновенно расцвел. Он стрелой промчался через толпу, схватил Присса за руку и буквально поволок его к борту.

– Джим! Рад вас видеть. Что будете пить? Черт, я уже совсем собрался все отложить. Ведь нам не обойтись без вас, звезды первой величины! – Он стиснул руку Присса. – Всеми своими успехами мы обязаны вашей теории. Мы, простые смертные, и шагу ступить не могли бы без вас, совсем немногих, чертовски немногих, которые указывают нам путь.

Блум говорил с энтузиазмом, он источал признательность, потому что теперь он мог себе это позволить. Он возносил Присса до небес.

Присс пытался отказаться от выпивки и что-то пробормотал себе под нос, но в его руку уже втиснули стаканчик, и Блум возвысил свой громовой голос до предела:

– Джентльмены! Минуточку внимания! Я поднимаю тост за профессора Присса, за этот величайший ум со времен Эйнштейна, дважды лауреата Нобелевской премии, создателя теории Двух Полей и вдохновителя эксперимента, который нам сейчас предстоит увидеть, хотя профессор и считал, что установка работать не будет, и имел мужество заявить об этом публично.

На его лице промелькнула усмешка, а Присс стал мрачнее, чем можно себе вообразить.

– Но теперь, когда профессор Присс здесь, с нами, – продолжал Блум, – и мы подняли наш тост, перейдем к делу. Прошу за мной, джентльмены!

Помещение для демонстрации было выбрано еще удачнее, чем в прошлый раз. Лаборатория находилась на последнем этаже. В антигравитационной установке использовались различные магниты – готов поклясться, еще меньших размеров, – и насколько я мог судить, перед нами были все те же весы Мессбауэра.

Но по крайней мере одна вещь была совершенно новой, и она больше, чем что бы то ни было, притягивала к себе всеобщее внимание. Она потрясла нас всех. Это был бильярдный стол, над которым находился один из полюсов магнита. Другой полюс находился под столом. В самом центре стола было сквозное отверстие диаметром в фут, и, по-видимому, предполагалось, что зона нулевой гравитации, если только она будет создана, пройдет через отверстие.

Несомненно, этот сюрреалистический прием предназначался для того, чтобы подчеркнуть полноту победы над Приссом. Это была еще одна версия их вечной борьбы за бильярдным столом, и Блум собирался выиграть.

Не знаю, правильно ли поняли значение этого символа другие репортеры, но насчет Присса я не сомневался. Я оглянулся и увидел, что он все еще держал стаканчик, который ему насильно вручили. Присс почти никогда не пил, но сейчас он поднес стаканчик к губам и осушил его в два глотка. Затем он уставился на бильярдный шар, и мне не нужно было обладать даром ясновидца, чтобы почувствовать, что он отнесся к этому так, словно Блум щелкнул перед его носом пальцами.

Блум подвел нас к двадцати креслам, которые окружали стол с трех сторон – четвертая должна была служить рабочей площадкой. Присса вежливо усадили на особое кресло, откуда было видно лучше всего. Он бросил быстрый взгляд на стереотелекамеры – они уже работали. По-видимому, у него мелькнула мысль о том, чтобы немедленно встать и уйти, но он тут же взял себя в руки, понимая, что теперь, при полном блеске наведенных на него телеглаз планеты, это невозможно.

В сущности, сам эксперимент был простым, и всех волновал только результат. На видном месте стояли большие диски со шкалой, на которой замерялся расход энергии. Было еще несколько счетчиков, которые преобразовывали показания весов Мессбауэра так, чтобы всем было видно. Блум предусмотрел решительно все для удобства наблюдателей.

Сердечным голосом Блум объяснял каждый свой шаг, изредка делая паузы, при которых он обращался к Приссу за подтверждением, и оно тут же следовало. Блум не делал этого слишком часто, чтобы никто из репортеров не заметил подвоха, но достаточно часто, чтобы Присс чувствовал себя так, словно его не спеша насаживают на вертел. Со своего кресла я отлично видел и то, что происходило на столе, и лицо Присса, который сидел напротив меня.

Он походил на человека, вдруг угодившего в ад.

Всем известно, что Блуму удалось добиться своего. Весы Мессбауэра, по мере того как повышалась напряженность электромагнитного поля, фиксировали постепенное – уменьшение тяжести. Когда красная стрелка шагнула за отметку 0,52 g, раздались аплодисменты.

– Если вы помните, – уверенным голосом сказал Блум, – 0,52 g – рекордное достижение предыдущего эксперимента. Но, по сути дела, мы уже превзошли это достижение, если учесть расход энергии, который составляет менее десяти процентов аналогичных затрат предыдущего эксперимента. А теперь мы пойдем дальше.

Блум – я думаю, умышленно, чтобы сделать напряженное ожидание еще более волнующим, – замедлил продвижение стрелки к концу шкалы, и стереотелекамеры заметались в выборе объекта между отверстием в столе и счетчиками, наглядно воспроизводившими показания весов Мессбауэра.

– Джентльмены! В сумке, по правую руку на каждом кресле, вы найдете черные защитные очки. Пожалуйста, наденьте их. Как только будет создана антигравитация, возникнет свечение, сопровождающееся интенсивным ультрафиолетовым излучением.

Он надел очки, и тут же в зале послышалось легкое шуршание: остальные последовали примеру Блума.

Последнюю минуту, пока красная стрелка медленно подбиралась к нулю, все сидели затаив дыхание. Стрелка замерла, и в ту же секунду между полюсами магнита вспыхнул световой цилиндр.

Двадцать человек одновременно перевели дыхание.

– Мистер Блум, чем вызвано свечение?

– Это характерно для нулевой гравитации, – спокойно сказал Блум, что, конечно, не было удовлетворительным ответом.

Репортеры уже вскочили со своих мест и толпились вокруг стола. Блум замахал на них руками.

– Джентльмены, станьте подальше!

И только Присс продолжал сидеть в своем кресле. По-видимому, он полностью ушел в себя, в собственные мысли, и, я совершенно уверен, за черными очками уже таилась возможность того, что произошло потом. Я не видел выражения его глаз. Не мог видеть. Но кому в этот момент было дело до того, что созревало там, за этими очками, в голове Присса? Впрочем, и не будь очков, мы бы все равно не догадались, хотя кто может это знать наверняка?

Блум снова возвысил голос:

– Внимание! Демонстрация еще не кончилась. До сих пор мы только повторяли то, что уже делалось мною раньше. Я доказал возможность получения нулевой гравитации и показал, как это сделать практически. А теперь я хочу продемонстрировать вам одну из возможностей применения нулевой гравитации. То, что мы сейчас увидим, еще никогда и никому – в том числе и мне – не приходилось видеть. Я не проводил экспериментов в этом направлении, как мне того ни хотелось, ибо считал, что честь это сделать по праву принадлежит профессору Приссу.

Присс резко взглянул на него.

– Сделать что? – переспросил он.

– Профессор Присс, – сказал Блум, широко улыбаясь, – я бы хотел, чтобы вы осуществили первый эксперимент, цель которого установить результат взаимодействия твердого тела с антигравитационным полем. Прошу всех обратить внимание на то, где находится зона нулевой гравитации – посреди бильярдного стола. Всему миру, профессор, известно ваше феноменальное мастерство игры в бильярд – талант, который уступает разве что вашим же поразительным способностям в области теоретической физики. Прошу вас пробить шар так, чтобы он пересек зону нулевой гравитации.

И он нетерпеливо протянул профессору кий и шар. Глаза Присса, невидимые под защитными очками, уставились на оба предмета, затем он медленно, очень неуверенно взял их в руки.

Хотел бы я знать, что в этот момент выражали его глаза. И еще, в какой мере решение заставить Присса «сыграть» в бильярд было вызвано обидой Блума, нанесенной ему заявлением Присса – тем самым, которое я уже приводил. И нет ли и моей доли вины в том, что произошло через несколько минут?

– Пожалуйста, профессор, подойдите к столу и уступите мне ваше место. С этой минуты эксперимент проводите вы. Действуйте!

Блум сел в кресло, но продолжал говорить, и голос его с каждым мгновением все больше походил на орган.

– Как только бильярдный шар попадет в зону нулевой гравитации, он тотчас окажется вне действия гравитационного поля Земли. Он останется неподвижным, в то время как Земля продолжит свое вращение вокруг оси и вокруг Солнца. На нашей широте в это время суток – мною проделаны соответствующие расчеты – Земля, если можно так выразиться, уйдет вниз из-под шара. Мы будем двигаться вместе с Землей, шар останется в той же точке пространства. Нам покажется, что шар подскочит вверх. Внимание!

Присс застыл перед столом, словно его вдруг парализовало. Было это изумление? Или восторг? Не знаю. И не узнаю никогда. Сделал ли он движение, чтобы, наконец, прервать разглагольствования Блума, или он просто страдал от мучительного нежелания играть позорную роль в игре, которую ему навязал соперник?

Присс повернулся к бильярдному столу, посмотрел на шар, затем оглянулся на Блума. Все репортеры столпились вокруг – близко, как только могли, чтобы получше все разглядеть. И лишь один Блум сидел в кресле – с непричастным видом улыбаясь. Он, конечно, не следил ни за столом, ни за шаром, ни за зоной нулевой гравитации. Насколько я мог видеть – с поправкой на очки – он следил за Приссом.

Присс снова повернулся к столу и поставил шар на сукно. В этом спектакле ему предстояло поднять занавес перед последним действием, которое принесет окончательный и драматический триумф Блуму, а его, Присса, человека, который утверждал, что это невозможно, сделает посмешищем на веки веков.

Наверное, он почувствовал, что у него нет никакого выхода. А может быть…

Уверенным ударом он привел шар в движение. Шар катился не быстро, и все следили за ним не отрываясь. Он ударился о борт и срикошетировал. Теперь шар катился еще медленнее, словно Присс умышленно драматизировал ситуацию, чтобы сделать триумф Блума еще блистательнее.

Мне было все отлично видно: я стоял у самого края стола, почти рядом с Приссом. Я видел, как шар приближался к светящемуся столбику воздуха, и видел сидевшего Блума, вернее, то, что проглядывало за световым цилиндром.

Шар достиг границы зоны нулевой гравитации, на какое-то мгновение повис над краем отверстия в столе и исчез с ослепительной вспышкой и ужасающим грохотом, оставив после себя неожиданный запах жженой тряпки.

Мы завопили. Мы все завопили.

Потом вместе со всем миром я видел эту сцену на экране стереовидения. Я видел себя в фильме, запечатлевшем эти пятнадцать секунд всеобщего замешательства, и не мог узнать своего лица.

Пятнадцать секунд!

Затем мы вспомнили о Блуме. Он по-прежнему сидел в кресле, скрестив руки, но в его туловище была дыра размером с бильярдный шар: пробив лежавшую на груди руку, шар прошел навылет. Большая часть сердца, как было установлено при вскрытии, оказалась выбитой и притом совершенно аккуратным кружком.

Выключили установку. Вызвали полицию. Унесли Присса, который находился в состоянии коллапса. По правде говоря, я и сам был ненамного лучше, и, если кто-нибудь из присутствовавших репортеров будет говорить, что он оставался хладнокровным наблюдателем, знайте, что он просто хладнокровный лгун.

Я встретился с Приссом лишь спустя несколько месяцев. Он слегка похудел, но выглядел вполне хорошо. На лице Присса играл румянец, и во всем его облике появилась решительность. Так роскошно одетым я его еще никогда не видел.

– Теперь-то мне понятно, что произошло, – сказал он. – Будь у меня там время подумать, я бы и тогда все знал. Но я тугодум, а бедному Эду так не терпелось по скорее устроить этот спектакль, да еще он его так хорошо поставил, что увлек и меня за собой. Я, конечно, всячески стараюсь возместить часть того ущерба, невольным виновником которого я стал.

– Но вам не вернуть Блума к жизни, – бесстрастно сказал я.

– Конечно, нет, – ответил он не менее бесстрастно. – Но ведь надо позаботиться и о «Блум Энтерпрайзис». То, что произошло во время демонстрации на глазах у всего мира, – самая скверная реклама нулевой гравитации, и мне представляется крайне важным внести полную ясность в эту историю. Вот почему я и пригласил вас.

– К вашым услугам, сэр.

– Не будь я тугодумом, я бы и тогда сообразил, что Блум нес чистый вздор, когда говорил о том, как шар поднимается в зоне нулевой гравитации. Этого не могло быть. Если бы Блум так не презирал теорию и не бахвалился своим невежеством, он бы и сам это прекрасно знал.

Движение Земли, – продолжал Присс, – далеко не единственное движение, имеющее отношение к такому эксперименту, молодой человек. Солнце само движется по гигантской орбите вокруг центра Млечного Пути. И наша Галактика тоже движется по пока еще не установленной траектории. Помещая шар в зону нулевой гравитации, нужно было учитывать, что на шар не будет влиять ни одно из этих движений и что, следовательно, он внезапно окажется в состоянии абсолютного покоя – в то время как абсолютного покоя не существует. – Присс медленно покачал головой. – Беда Блума, как мне кажется, была в том, что думал о невесомости, которая существует в космическом корабле, когда космонавт парит в кабине. Потому-то Блум и ожидал, что шар поплывет в воздухе. Но ведь на космическом корабле нулевая гравитация вовсе не означает отсутствия гравитации – это всего лишь результат взаимодействия двух объектов: корабля и находящегося в нем человека, у которых одна и та же скорость свободного падения, соответствующая гравитационному полю Земли, так что и корабль и человек неподвижны по отношению друг к другу.

В случае же нулевой гравитации, которой удалось достичь Блуму, произошло полное разглаживание резинового листа вселенной на данном участке, что означает исчезновение массы. Все, что бы ни оказалось в этом поле, включая и захваченные им молекулы воздуха, и бильярдный шар, который я загнал в него, мгновенно утрачивает массу. Объект, не имеющий массы, может обладать лишь одним движением. – Присс сделал паузу, как бы приглашая задать ему вопрос.

– Что же это за движение, профессор?

– Движение со скоростью света, – ответил он. – Любой объект, не имеющий массы, как, например, нейтрино или фотон, будет двигаться со скоростью света до тех пор, пока он существует. И действительно, свет движется с такой скоростью только потому, что он состоит из фотонов. Едва бильярдный шар оказался в зоне нулевой гравитации, он тут же исчез со скоростью света.

– Но разве шар не должен был снова обрести свою массу сразу же, как только он окажется за пределами зоны нулевой гравитации?

– Конечно, так и случилось, он сразу оказался подверженным действию гравитации и начал терять скорость из-за трения о поверхность бильярдного стола. Но попробуйте себе представить, какой огромной должна быть сила трения, чтобы затормозить объект с массой бильярдного шара, несущийся со скоростью света. В тысячную долю секунды шар прошел сквозь толщу атмосферы в сотни миль, и я сомневаюсь, чтобы при этом его скорость уменьшилась более чем на несколько миль в секунду – всего лишь на несколько из 186 282 миль. Пронесясь через бильярдный стол, шар легко пробил борт, пронзил бедного Эда и вылетел в закрытое окно, оставив на стекле аккуратный кружок, потому что за столь ничтожное время соседние частицы стекла не могли прийти в движение.

К счастью, мы находились на верхнем этаже здания да еще в ненаселенном районе. Если бы мы были в городе, шар пробил бы множество зданий и мог убить уйму людей. В настоящий момент этот шар – в космосе, далеко за пределами солнечной системы, и он будет продолжать свое движение почти со скоростью света до тех пор, пока не встретит на своем пути препятствие – достаточно большое, чтобы остановить его. И тогда произойдет ужасающий взрыв, который оставит после себя гигантский кратер.

Я поиграл своим воображением и не могу сказать, чтобы это мне понравилось.

– Но как это может быть? – спросил я. – Бильярдный шар, когда он подкатился к полю нулевой гравитации, уже почти совсем останавливался. Я это видел сам. А вы утверждаете, что он исчез, неся в себе невероятный запас кинетической энергии. Откуда же она взялась?

Присс пожал плечами.

– Да ниоткуда! Закон сохранения энергии остается в силе только в границах применимости общей теории относительности, то есть на резиновом листе, покрытом лунками. Где бы нам ни удалось разгладить лист, теория относительности теряет смысл, и тогда можно как создавать, так и уничтожать энергию. Этим и объясняется радиация вдоль цилиндрической поверхности зоны нулевой гравитации. Причину радиации, как вы помните, Блум не объяснил, и боюсь, что это ему было не под силу. Если бы он сперва сам поставил этот эксперимент, он бы не только не проявил столь глупую беспечность с устройством спектакля…

– Чем же вызывается эта радиация, сэр?

– Молекулами воздуха, оказавшимися в поле. Каждая из них мгновенно обретает скорость света и уносится прочь. Но ведь это всего лишь молекулы – не бильярдные шары, и они останавливаются сопротивлением воздуха, а их кинетическая энергия превращается в радиацию. Радиация не прекращается ни на одно мгновение, потому что в любой бесконечно малый отрезок времени в зону нулевой гравитации попадают все новые молекулы и, обретя скорость света, превращаются в свечение.

– Значит, энергия создается непрерывно?

– Совершенно верно. Именно это и необходимо разъяснить широкой публике. В первую очередь антигравитационная установка не аппарат для запуска космических кораблей и не революция в механике. Скорее, это источник бесконечного запаса свободной энергии, поскольку часть произведенной энергии можно использовать для поддержания поля, которое сохраняет плоским данный участок вселенной. Сам того не зная, Эд Блум построил не только антигравитационную установку, но и первый успешно работающий вечный двигатель первого рода – тот, который создает энергию из ничего.

– Этот бильярдный шар мог убить любого из нас? – спросил я. – Я вас правильно понял, профессор? Он, по-видимому, мог избрать любое направление?

– Что касается не имеющих массы фотонов, испускаемых каким-либо источником света, то они действительно разлетаются в произвольных направлениях, – вот почему свеча посылает свет во всех направлениях. Лишившиеся массы молекулы воздуха тоже разлетаются из зоны нулевой гравитации во всех направлениях, чем и объясняется радиация сплошной цилиндрической формы. Но бильярдный шар – один. Он мог бы двинуться в любом направлении, но он должен выбрать какое-то одно-единственное направление, случайное, и вот на этом-то случайном пути и оказался Эд.

Вот как это было. Все знают, что произошло потом. Генеральным директором «Блум Энтерпрайзис» был избран Присс, и в скором времени он стал таким же богатым и знаменитым, каким когда-то был Блум. И сверх того, у Присса было две Нобелевские премии.

Только…

Я продолжаю размышлять над тем, что сказал Присс. Фотоны, испускаемые источником света, разлетаются во всех направлениях, потому что они возникают случайно и для них, так сказать, нет большей причины избрать одно направление, а не другое. Молекулы воздуха разлетаются из зоны нулевой гравитации тоже во всех направлениях, поскольку они и попадают в него со всевозможных направлений.

Но как должен себя повести бильярдный шар, который попадает в зону нулевой гравитации, двигаясь по определенной траектории? Сохранит ли он направление своего движения или оно изменится?

Я весьма осторожно задавал такие вопросы, но физики-теоретики, по-видимому, и сами не имеют уверенности на этот счет. Не удалось мне и найти каких-либо сведений о том, чтобы «Блум Энтерпрайзис» – единственное на Земле учреждение, которое занимается исследованиями нулевой гравитации, проводило подобные эксперименты. Кто-то из этого учреждения сказал мне, что принцип неопределенности гарантирует случайность направления вылета для любого объекта, попавшего в зону по любой траектории. Но тогда почему бы им не поставить такой эксперимент?

А что, если…

А что, если один раз в жизни мозг Присса сработал быстро? Не могло ли так случиться, что уже совсем было загнанного в угол Присса вдруг осенило? Он сосредоточил свое внимание на свечении, окружавшем зону нулевой гравитации. Он мог догадаться о причине радиации и сообразить, что любой предмет, попавший в эту зону, мгновенно обретет скорость света.

Но тогда почему же он ничего не сказал?

Одно для меня несомненно. Ничто из того, что делал Присс за бильярдным столом, не могло быть случайным. Он специалист в этой игре, и бильярдный шар мог повести себя только так, как пожелает Присс. Я стоял рядом. Я видел, как он быстро взглянул на Блума, а потом на стол, словно прикидывая нужный угол.

Я следил за тем, как он пробил шар. Я видел, как шар отскочил от борта и вошел в зону нулевой гравитации, двигаясь по заданному направлению.

Потому что, когда пробитый Приссом шар катился к зоне нулевой гравитации – телевизионный стереофильм только лишний раз убедил меня в этом, – он был нацелен в самое сердце Блума!

Несчастный случай? Совпадение?

…Убийство?

 

 

Примечания

1. Cony – по-английски «кролик», silicony можно перевести как «глупый кролик».

2. Предлагаемый вниманию читателя рассказ написан в 1956 г., когда еще не были уточнены периоды вращения Меркурия вокруг своей оси и его обращения вокруг Солнца, позже стало известно, что каждая часть поверхности планеты в тот или иной момент времени освещается Солнцем.

3. В оригинале фамилия «Квентин» начинается с буквы Q «кью». С этой буквы в английском языке начинается мало слов.

4. В английском языке существует неопределенный артикль а — перед гласными an. Фицсиммонс произнес «anoptikon», а герои решили — «an optikon».

5. tour de force – Дело необыкновенной трудности, подвиг, (фр.)

6. Речь идет о первом издании в твердом переплете. – Прим. авт.

7. Bond – по-английски «связь»

8. По-английски Earth «Земля» произносится точно так же, как фамилия героя Urth – «Эрт»

9. По-английски фамилия Klau и слово clue «ключ» похожи

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.