Кристева Юлия. Жест: практика или коммуникация?

 Если ты недоступен для нашего языка и не внемлешь нашим доводам, тогда говори
нам своими варварскими жестами, без голоса.

Эсхил. Агамемнон.

 Используя жест, он остается в границах вида, а значит, мира феноменов, но посредством звука он разлагает мир феноменов в его первичной целостности… обычно всякому жесту соответствует некий параллельный  звук; язык образуется посредством теснейшего и обыкновеннейшего единения особого рода символической мимики и звука.
Ницше. Дионисийская концепция мира. (Лето 1870 г.).

Наряду с культурой слов ведь есть и культура жестов.
В мире существуют и другие языки, помимо нашего западного языка, который предпочитает обнажать и иссушать идеи, и тогда идеи предстают перед нами в своей инертности, не способные попутно привести в движение всю систему естественных аналогий, как это бывает в восточных языках.

Арто. Письма о языке, I. (15 сентября 1931 г.).

 

1. От знака к анафоре


Приведенные размышления мы решили использовать в качестве эпиграфа не только для того, чтобы подчеркнуть постоянный интерес «антинормативной» мысли к жестовости — интерес, особенно обострившийся после эпистемологического перелома, произошедшего в Х1Х-ХХ вв., когда, обратившись к Марксу, Ницше и Фрейду и особого рода текстам, именуемым поэтическими (Лотреамон, Малларме, Руссель), эта мысль попыталась выпутаться из сетей «логоцентрической» рациональности (с её «субъектом», дискурсом, коммуникацией). Мы поступили так скорее для того, чтобы показать некоторую противоречивость (этих высказываний), вернее, (их) взаимодополнительность, которую вынуждена учитывать современная лингвистика на пороге своего обновления.

    В самом деле, когда наша культура пытается постичь самое себя в своих собственных основаниях — в слове, в понятии, в речи, одновременно она стремится оторваться от этих основ и встать на иную точку зрения, внеположную ее собственной системе. В этом движении современной мысли, обращенной на семиотические системы, обнаруживаются две тенденции.
С одной стороны, литература, философия и наука (в том числе в их наименее платонических проявлениях, о чем свидетельствуют цитаты из Эсхила и Ницше), исходя из принципов греческой философии, в которой звук рассматривается в качестве пособника идеи, а следовательно, в качестве главнейшего средства мыслительной деятельности, отстаивают примат словесного дискурса, рассматриваемого как голосовой инструмент выражения «мира феноменов», «волеизъявления» или «идеи» (смысла). В очерченной таким образом области значения и коммуникации не находится места понятию семиотической практики, а потому любая жестовость представляется как нечто механическое, дополнительное к говорению, как иллюстрация-удвоение устной речи, следовательно, она мыслится скорее как визуализация, а не действие, как «побочная репрезентация» (Ницше), а не процесс. Маркс не принял этой фундаментальной предпосылки западной мысли, суть которой заключается в том, чтобы сводить любую практическую деятельность (жестовость в том числе) к (зрительной, слуховой) репрезентации. Процесс, предстающий в виде коммуникации (системы обмена), он исследует как производство (труд=обмен продуктами труда), причем капиталистическую систему он анализирует как некий «механизм», используя понятие Darstellung «представление, репрезентация», иными словами, понятие самоорганизующийся инсценировки, которую нужно воспринимать не как зрелище, а как безличную, пермутирующую жестовость, лишенную автора (субъекта), а стало быть, и зрителя (адресата, получателя) и актеров, ибо каждый является своим собственным «актантом» и уничтожает себя как такового, будучи одновременно собственной сценой и собственным жестом 1. Таким образом, переживая ключевой момент развития западной мысли, утверждающей себя через свое собственное оспаривание, мы наблюдаем попытку выйти за пределы сферы значения (субъекта, репрезентации, дискурса, смысла), с тем чтобы на ее место поставить ее иное: производство, рассматриваемое как жест и, стало быть, как нетелеологическая деятельность, поскольку оно ведет к уничтожению «вербализма» (этим термином мы обозначаем фиксацию того или иного смыcла/той или иной структуры в качестве замкнутого культурного пространства нашей цивилизации). Однако семиотика до сих пор не извлекла из марксистского подхода всех тех выводов, которые позволили бы осуществить ее перестройку.

    С другой стороны, все более утверждается тенденция привлекать к рассмотрению иные, по сравнению со словесными языками, типы семиотической практики; одновременно растет интерес к изучению неевропейских цивилизаций, несводимых к нашим культурным схемам 2, к семиотической практике животных, «чаще всего носящей аналогический характер», в то время как в случае человеческой речи часть коммуникации осуществляется на основе принципа бинарности 3, а также к незвуковым разновидностям семиотической практики (письмо, графика, поведение, этикет). Многие исследователи, занимающиеся изучением различных аспектов жестовости, были вынуждены констатировать несводимость жеста к устной речи и попытались представить это его качество в формализованном виде. «Мимическая речь — это не просто речь, это еще и действие и причастность к действию и даже к вещам», — пишет известный специалист по жестовости Пьер Олерон, который доказал, что грамматические, синтаксические и логические категории неприменимы к жестовости, ибо они основаны на жестких подразделениях 4. В современных исследованиях, наряду с признанием необходимости использовать лингвистические модели на начальном этапе изучения подобных видов семиотической практики, наблюдается стремление избавиться от базовых схем лингвистики, построить новые модели на основе анализа нового корпуса данных и в конечном счете расширить возможности тех же лингвистических методов анализа (а значит, пересмотреть само понятие человеческой речи, понимаемой уже не как процесс коммуникации, а как процесс производства).

    По нашему мнению, именно в этом аспекте может представить интерес исследование жестовости. Ее анализ полезен с философской и методологической точек зрения и имеет первостепенное значение для построения общей теории семиотики, поскольку он позволяет прорвать в двух важнейших точках ту сеть понятий, которая была разработана в современной лингвистике на основе корпуса языковых данных и навязана семиотике; нередко эту понятийную сеть считают одним из неустранимых пороков структурализма 5.

1. Жестовость в гораздо большей степени, чем (фонетический) дискурс или (визуальный) образ, поддается анализу как деятельность в смысле затраты сил, производства, которое предшествует возникновению продукта, а следовательно, предшествует репрезентации как феномену значения, присутствующему в коммуникативном кругообороте; отсюда появляется возможность изучать жестовость не как репрезентацию, которая есть «побудительная причина действия, но никоим образом не затрагивает его природу» (Ницше), а как деятельность, предшествующую репрезентированному и репрезентируемому сообщению. Разумеется, жест передает некое сообщение в рамках данной группы людей, и лишь в этом смысле его можно назвать «речью»; однако жест есть не столько готовое, наличное сообщение, сколько процесс его выработки (процесс, который он сам же и позволяет проследить); жест есть работа, предшествующая созданию знака (смысла) в ходе коммуникации. Исходя из этого, то есть принимая во внимание практический характер жестовости, можно считать, что задача семиотики жеста заключается в том, чтобы проникнуть сквозь структуры кода-сообщения-коммуникации и прийти к такому способу мышления, последствия которого сейчас трудно представить.

    2. Жестовость, чрезвычайно скудно представленная в нашей цивилизации слова, отличается богатством форм в культурах, находящихся вне плотных границ греко-иудейско-христианского мира6. Анализ жестовости с привлечением моделей, позаимствованных у тех самых цивилизаций, где она широко распространена, позволит нам по-иному осмыслить нашу собственную культуру. Поэтому, чтобы «выйти за пределы слова», необходимо тесное сотрудничество антропологов, историков культуры, философов, писателей и семиологов.

    Наметив общую перспективу исследований, в данной работе мы остановимся на двоякого рода радикальном изменении, которое привносится в рефлексию по поводу семиотических систем при осмыслении жестовости как практики. Мы имеем в виду, во-первых, определение основной функции жеста (заметьте, мы не говорим об основной его «единице»), во-вторых, различение понятий практика — продуктивность/коммуникация — значение.

    Для этого мы позаимствуем ряд примеров из антропологии, но не в качестве вещественных доказательств, а как материал для размышления. Насколько нам известно, в антропологии анализ семиотических систем так называемых «первобытных» племен всегда исходит из хорошо известного (платоновского) философского принципа, согласно которому семиотическая практика представляет собой выражение идеи или понятия, предшествующих их знаковой манифестации. Современное языкознание, руководствуясь тем же принципом (мы имеем в виду разложение языкового знака на означающее и означаемое), не замедлила ввести такое представление в рамки теории информации. Однако, как нам кажется, данные, приводимые антропологами (имеются в виду «примитивные» объяснения, даваемые информантами по поводу функционирования семиотических систем), могут быть истолкованы в соответствии с иными принципами. Ограничимся несколькими примерами: «Вещи были обозначены и названы молча, до того, как они начали существовать, и они были вызваны к существованию с помощью их имени и их знака» (курсив наш. — Ю. К.). «Когда (вещи) были расположены и обозначены потенциально, другой элемент отделился от glã и осел на них, чтобы их познать: то была ступня человека (или «крупица ступни») как символ человеческого сознания»7. Ср. также: «Согласно теории речи, бытующей у догонов, произнесение точного имени существа или предмета равноценно символическому указыванию на него…»8 (курсив наш. —Ю. К.). Тот же автор, говоря о символическом значении шпильки для волос у догонов как о «свидетельстве сотворения мира Аммой», объясняет его «ассоциацией этого предмета по форме с вытянутым пальцем» и толкует его как «указательный палец, вытянутый, чтобы что-то показать»; отсюда и «палец Аммы, который творит мир, показывая на него»9 (курсив наш. — Ю. К.}. С другой стороны, в некоторых исследованиях по нефонетическим (письменным) семиотическим системам настоятельно подчеркивается взаимодополнительность двух принципов семиотизации: репрезентации и указания. Так, хорошо известны шесть принципов древнекитайского письма лишу (403-247 гг. до Р.Х.): 1) изобразительное представление предметов; 2) указание на действие; 3) сочетание идей; 4) сочетание изобразительных и фонетических элементов; 5) смещение смысла; 6) заимствование; сюда же относится деление китайских иероглифов на вэнь (иероглифы, стремящиеся к изобразительности) и цзен (сложные иероглифы с тенденцией к указательности)10.

    Во всех приведенных рассуждениях предполагается, что семиотическая система предшествует «расчлененной действительности» в синхронном плане; однако вызывает удивление тот факт, что, вопреки объяснениям этнологов, речь идет не о предшествовании понятия звуку голоса (означаемое — означающее), а о предшествовании жеста как показа, обозначения, указания на действие по отношению к «сознанию», к идее. До всякого знака (мы имеем в виду предшествование в пространстве, а не во времени) и до всякой проблематики значения 11 (а стало быть, и знаковых структур), возникла мысль о практике обозначения, о жесте, который указует не для того, чтобы что-то означать, а для того, чтобы включить в единое пространство (без проведения дихотомии между мыслью и словом, означаемым и означающим), можно даже сказать, в один и тот же семиотический текст, «субъект», «объект» и практику. При таком подходе «субъект», «объект» и практика не могут мыслиться сами по себе, как независимые сущности; они становятся элементами пустого отношения (жест=указание) указательного, а не знакового типа, которое приобретает значение лишь «после», на этапе (фонетического) слова и образуемых им структур.

    Известно, что современное языкознание сложилось как наука на основе исследований в области фонологии и семантики; теперь, надо полагать, настало время, когда, опираясь на фонологические и семантические модели, то есть на структуру, следует попытаться приблизиться к пониманию того, что структурой  не является, что не сводимо к ней или полностью ей чуждо. Разумеется, проникнуть в эту иную область, отличную от фонетико-семантической структуры, возможно лишь через саму структуру. По этой причине базовую функцию (указательную, реляционную, пустую) семиотического текста в целом мы будем называть анафорой, имея в виду как значение этого термина в структурном синтаксисе 12, так и его этимологию. Анафорическая, а значит, реляционная функция — функция трансгрессии по отношению к вербальной структуре, через которую мы эту функцию по необходимости изучаем, имеет в качестве коннотации раскрывание, распространение (знаковой системы, «последующей» по отношению к анафорической функции, однако именно эта система и позволяет нам размышлять задним числом над данной функцией). Сказанное подтверждается в этнологических исследованиях (у догонов Амма — имя божества, творящего мир путем указания на него, — значит собственно «раскрывание», «распространение», «растрескивание плода»).

    С другой стороны, анафорическая функция семиотического текста в целом (теперь мы можем употреблять этот термин в качестве синонима жестовой функции) составляет тот фон (а может быть, промежуточное звено?), на котором совершается некий процесс — процесс семиотического производства; последнее может быть воспринято в виде фиксированного, репрезентированного смысла лишь на стадии устной речи или письма. До звука голоса или до начертания и за ними наличествует анафора — указующий жест, который устанавливает связи и элиминирует сущности. Удалось доказать наличие связи между иероглифическим письмом и жестовостью 13. В основе семиотической системы догонов, которая в конечном счете оказывается скорее письменной, чем устной, семантической системой, также лежит указание; для догонов научиться говорить — значит научиться указывать посредством начертаний. О первостепенной роли указания в семиотике племени догонов свидетельствует тот факт, что каждое «слово» имеет своего двойника, который на него указывает, но не репрезентирует его. Этим двойником, или анафорическим элементом, может быть как графическая основа, так и естественный или специально изготовленный предмет, а также жесты, указывающие на четыре стадии выработки семиотической системы (такова, например, «речь мужчин, у которых регулы»)14*.

* Имеются в виду мужчины, раскрашивающие красной краской праздничные
маски, и мальчики, подвергающиеся обряду обрезания. — Прим. пер.

Понимание жестовости как анафорической практики сужает значимость анализа жестов на основе знаковой модели (то есть спривлечением категорий грамматики, синтаксиса и логики) и открывает возможность их изучения с помощью категорий математики, связанных с понятием функции.

    Наши размышления по поводу анафоры заставляют вспомнить высказывания Гуссерля о природе знака. Когда он определяет «двоякий смысл термина знак», он проводит различие между знаками-выражениями, которые желают что-то сказать, и указателями (Аnzeichen), которые «ничего не выражают» и лишены поэтому «желания сказать»*. Это различие, проанализированное в книге Ж. Деррида «Голос и феномен», по-видимому, является признаком нового подхода в рамках системы Гуссерля, впрочем, тут же оставляемого, когда слово означать более не употребляется в смысле «желать сказать»; речь идет о поле указания. «Мотивация устанавливает между актами суждения, в которых конституируются для мыслящего субъекта указующие и указуемые положения вещей, дескриптивное единство, которое не следует понимать как какое-то «структурное качество» (Gestaltqualität), имеющее своим основанием акты суждения; в этом единстве и заключена суть указания» 15. Кроме такого качества, как неструктурированность, Гуссерль подчеркивает неочевидность указателя. Однако он говорит об отношении указания как о мотивации, объективным коррелятом которой является «потому что», иначе говоря, он усматривает в нем наличие каузальности.

  Итак, брешь, пробитая в выразительном означаемом выражения, быстро затыкается каузальностью, которая лежит в основе указателя Гуссерля и наделяет его «желанием сказать».

    Все же Гуссерль подчеркивает различие между двумя способами означивания и полагает, что указание реализуется и даже «зарождается» в «ассоциации идей» (когда «отношение сосуществования формирует отношение принадлежности»).

    Что касается категории выражений, то она должна включать в себя «любой дискурс и любую часть дискурса».

    Однако из числа указателей, равно как и из числа выражений, «мы исключаем мимику лица и жесты», ибо «такого рода «выражения», собственно говоря, не имеют значения», и если другой человек и наделяет их значением, то лишь в той мере, в какой он подвергает их истолкованию; но даже в этом случае «они не имеют значения в том смысле, в каком его имеет языковой знак; их значение подобно значению указателей».

* В данном случае Ю. Кристева следует толкованию терминов Э. Гуссерля bedeuten и Bedeutung в книге Ж.Деррида «Голос и феномен», где эти термины, не имеющие точных эквивалентов во французском языке, приравниваются к английским to mean ‘иметь в виду’, ‘хотеть сказать’, ‘значить’ и meaning ‘значение’. — Прим. пер.

Итак, различение, проведенное Гуссерлем между указателем и выражением, не затрагивает сферу производства жестов, даже если истолкование жестов уподобляет их указателям. Не имея желания сказать и не мотивируя причину, не являясь ни выражением, ни указателем, жест очерчивает собой свободное пространство, в котором производится нечто, что можно помыслить в качестве указателя и/или выражения. И указатель, и выражение составляют внешние границы этого иного пространства; в конечном счете они образуют одну границу — ту, на которой зарождается знак. Этим мы хотим сказать, что то, что нам удается разглядеть за жестом, не имеет отношения ни к выражению, ни к указанию (ибо производство жестов происходит вовсе не на плоскости систематизации знаков).

  Здесь необходимо сделать одно предостережение: мы вовсе не придержи-ваемся обычной для определенного рода исследований точки зрения, согласно которой происхождение языка следует искать в жестовости. Хотя мы рассматриваем анафоричность в качестве основной функции семиотического текста, мы не считаем ее изначальной и не утверждаем, что жест предшествует в диахронии звучанию голоса или письму. Мы просто хотим, исходя из несводимости жеста к звуку голоса (то есть к значению, коммуникации), определить общую особенность семиотического текста как корреляционной, пермутационной и аннигилирующей практики — особенность, которая в коммуникативных теориях языка остается в тени. Тем самым мы хотели бы подчеркнуть необходимость установления тесной взаимосвязи между общей семиотикой, с одной стороны, и теорией производства и некоторыми положениями, разрабатываемыми в исследованиях по бессознательному (смещение субъекта), — с другой. Вполне возможно, что анализ жестовости может послужить основой такого сотрудничества.

  Рассмотрение анафорической функции семиотического текста, предшествующей значению, понуждает нас ввести в очерчиваемое ею поле рефлексии ряд понятий, возникающих в любой цивилизации, в которой достигнут высокий уровень семиотизации жестовости. Прежде всего это понятие интервала — промежутка, пустоты, скачка; он не противопоставляется «материи», то есть акустической или визуальной репрезентации, а тождествен ей. Интервал представляет собой не поддающееся толкованию сочленение, необходимое для пермутации единого семиотического текста; это сочленение поддается алгебраической записи, но оно внешнее по отношению к пространству информации. Далее, это понятие негативности 16, аннигиляции тех или иных элементов семиотической практики (рассматриваемой с точки зрения ее анафоричности); последняя представляет собой непрерывный процесс производства, но в то же время она сама себя уничтожает и может быть прекращена (обездвижена) лишь а ройепоп, посредством напластования слов. Сам жест являет собой пример непрерывного производства смерти. В пространстве жеста индивид не может конституировать себя, ведь жест — это безличный способ деятельности, ибо это способ производства без продукции. Жест пространствен, он выходит за границы «кругооборота» и «плоскости» (каковой является топология коммуникации) и требует формализации иного типа — пространственной. Будучи анафоричным, семиотический текст не требует обязательного наличия структурной (логической) связи с образцом-типом; он есть постоянная возможность отклонения, некогерентности, разрыва, а тем самым создания других семиотических текстов. Поэтому анализ жестовости как производства можно рассматривать в качестве подготовительного этапа исследования всех субверсивных и «Отклоняющихся» видов практик в данном обществе.

    Иными словами, при анализе жестовости как практики проблема значения отступает на второй план. Поэтому наука о жесте, если она стремится внести свой вклад в общую семиотику, не должна обязательно придерживаться моделей, разработанных в лингвистике; она обязана выйти за ее пределы, расширить их, а для этого прежде всего необходимо взглянуть на «смысл» как на указание, а на «знак» — как на «анафору».

    Все эти соображения по поводу особенностей жестовой функции преследуют одну цель — наметить возможный подход к жестовости как к деятельности, не сводимой к знаковой коммуникации. Совершенно очевидно, что при этом подвергаются сомнению философские основы современного языкознания, и возникающие проблемы могут быть разрешены лишь путем создания некой аксиоматизированной методологии. Мы постарались лишь показать, что если лингвистика, по словам Якобсона, долго боролась за «аннексию звуков речи… и инкорпорирование языковых значений»17 (курсив наш. — Ю. К.), то теперь, видимо, пришла пора аннексировать жесты и инкорпорировать процесс производства в семиотическую науку.

    Современная наука о жестовости, представленная в своей наиболее разработанной форме американской кинесикой, далека от такого понимания. Тем не менее она представляет для нас определенный интерес, поскольку в ней обнаруживается стремление к независимости от схем вербальной лингвистики, хотя мы и не можем утверждать, что она сделала решающий шаг в сторону построения общей семиотики.

 

 

II. Кинесика в трудах американских исследователей

«Кинесика как методология изучает коммуникативные аспекты заученных и структурированных телодвижений как части человеческого поведения»18, — пишет американский кинесиолог Рей Бердуистел, на чьи работы мы будем ссылаться в дальнейшем. В его определении заложены существенные характеристики — и ограничения — новой науки, находящейся на стыке теории коммуникации и бихевиоризма. Ниже мы увидим, какие идеологические последствия имеет для кинесики ее связь с названными областями исследований. Но вначале мы поговорим о ее истории и постараемся дать общее представление о ее понятийном аппарате и методах.

Рождение кинесики

Как считают кинесиологи, у истоков «коммуникативного» анализа телодвижений стоял Дарвин. Его книга «Выражение эмоций у человека и животных» (1873) часто упоминается как исследование, положившее начало современной кинесике, хотя и делается оговорка, что у Дарвина отсутствует «коммуникативный» (социологический) подход к изучению жестовости. Рождение собственно американской кинесики связано с работами Франца Боаса; известно, какое внимание уделял выдающийся этнолог жестикуляции у индейских племен северо-западного побережья США; известно также, что именно по совету Боаса Д. Эфрон занялся изучением различий в жестикуляции итальянских и восточноевропейских евреев 19.Однако определяющее влияние на развитие современной кинесики оказал антрополого-лингвистический метод Эдварда Сепира, в частности, его положение о том, что жестикуляция есть код, который необходимо выучить, чтобы успешно осуществлять коммуникацию 20. В последовавших затем исследованиях американских психиатров и психоаналитиков акцент был сделан на относительном характере жестикуляции: Уэстон Ла Бар 21 проиллюстрировал конкретными примерами понятие «фатической» коммуникации, введенное Малиновским, и собрал материал по «псевдоязыкам», которые предшествуют словесному дискурсу.

Особенно сильный толчок развитию кинесики дал, по нашему мнению, «микрокультурный анализ», представленный прежде всего в исследованиях Маргарет Мид 22, которая пользовалась кинокамерой и особое внимание уделяла культурным детерминантам поведения.

Итак, к 50-м годам XX в. в результате объединенных усилий американских антропологов, психоаналитиков и психологов была намечена новая сфера исследований: жестовое поведение как код особого рода. Возникла необходимость создания специальной дисциплины с целью истолкования и объяснения этого дотоле неизученного кода, используемого в коммуникации особого рода. Новая наука о жестовости, стремясь стать структурной наукой, в поисках своих моделей обратилась к той разновидности американской лингвистики, что представлена в трудах Блумфилда 23, но прежде всего Сепира24, Трейджера и Смита 25. Результатом этих поисков явилась опубликованная в 1952 г. книга Рея Бердуистела «Введение в кинесику»; она знаменовала собой начало структурного анализа телодвижений. Известно, что концепции речевой деятельности Сепира присущи психологизм и эмпирический социологизм; противопоставление «личности» в себе и окружающей ее «культуры» обусловило механистическое и малопонятное различение «социальной точки зрения» и «индивидуальной точки зрения» при анализе «языкового факта», причем Сепир отдавал предпочтение «личной» точке зрения 26. Такой подход, который вряд ли оправдан сегодня (после того как в теории Фрейда и, шире, в теории психоанализа произошло расщепление «личности», выступающей как субъект=«единица» взаимодействия), и лег в основу кинесических методов исследования. Особенно это касается положения Сепира о том, что речь следует изучать как ряд «уровней», анализируемых по отдельности, чтобы иметь возможность «точно указать пальцем на то место в речевом комплексе, которое побуждает нас делать то или иное суждение о личности» 27. Тот же Сепир признает важную роль жестикуляции в процессе коммуникации и подчеркивает ее тесную связь с некоторыми уровнями речи; как мы убедимся позже, это положение в дальнейшем стало одной из основных тем исследований в кинесике.

    К тому же «личностному» направлению американской лингвистики, занимавшейся проблемами лексики (Сепир: «Особенности личности в значительной мере отражаются в подборе слов»)28 и стиля (Сепир: «Идивидуальные способы группировки слов и формирования из них более крупных единиц, как бы слабо они ни были разработаны, имеют место всегда»)29, относятся исследования Зеллига Хэрриса по структуре дискурса как сферы межличностного поведения 30, однако его дистрибутивные модели имели то преимущество, что позволили специалистам по кинесике выйти за пределы единиц и их сочетаний, ставших каноническим предметом исследования в традиционной лингвистике.

    Наряду с лингвистическими корнями кинесики следует указать на психолингвистические исследования Б. Уорфа 31 и Ч. Осгуда 32; их анализ роли речевой деятельности как модели мышления и практической деятельности ориентировал кинесику на исследование проблемы «связи между коммуникацией и другими системами культуры как носителями культурных и личностных особенностей».

Итак, нетрудно убедиться в том, что кинесика, зародившись в точке пересечения ряда дисциплин и попав в зависимость от бихевиористских и коммуникативных схем, испытывает огромные трудности при вычленении собственного предмета и метода исследований и легко соскальзывает на путь смежных дисциплин, в которых строгость отбора материала сочетается с громоздкой методикой и философской наивностью истолкований. Расширяя область своих исследований, американские кинесиологи сталкиваются с проблемой смысла жестового поведения и пытается решить ее, опираясь на исследования, проводимые в рамках этнологии жестовости 33, и на анализ специализированных жестов, характерных для тех или иных социальных групп34; эти исследования оказываются косвенным образом связанными с кинесикой, поскольку доставляют ей свой материал, который она анализирует собственными методами. Подобным же образом соотносится с кинесикой и другая отрасль бихевиористских исследований, носящая название «контекстуальный анализ»; она дает богатый социологический, антропологический и психоаналитический материал для «последующего систематического описания логической структуры межличностной деятельности в конкретной социальной среде» 35. Отметим, что в последнее время произошло дальнейшее расширение исследований жестовости в русле бихевиоризма; речь идет о возникновении проксемики, которая исследует, каким образом субъект жестикуляции организует свое пространство, предстающее как система, кодируемая в процессе коммуникации 36. Все эти варианты анализа телодвижений как сообщений (коммуникации) различаются между собой разной степенью смелости и результативности и образуют совокупность базовых данных, которую кинесика, выступающая в качестве разновидности лингвистической антропологии, упорядочивает и истолковывает как некий специфический код.

    Перед кинесикой, находящейся в стадии своего становления в качестве отдельной науки, встают две основные проблемы: 1) возможные способы использования лингвистических моделей; 2) определение своих собственных единиц и их комбинаций.

Кинесика и лингвистика

Напомним, что в первых исследованиях по жестовой речи последняя вовсе не сводилась к коммуникации и уж тем более к словесной речи. Это позволяло придерживаться принципа, согласно которому все разновидности несловесной речи (предзнаменования, гадания, различного рода символика, мимика и жестикуляция и т. п.) более универсальны, чем словесная речь, распадающаяся на множество отдельных языков. Было предложено распределить знаки жестовой речи по трем категориям: 1) «коммуникация без коммуникативного намерения и без обмена мыслями»; 2) «коммуникация с коммуникативным намерением, но без обмена мыслями»; 3) «коммуникация с коммуникативным намерением и с об-меном мыслями»37. Несмотря на наивность подобной семиологии жеста, в ней все же обращалось внимание на тот аспект, который впоследствии оказался в небрежении, а именно: жестовое поведение необходимо изучать как практику, не пытаясь навязывать ему коммуникативные структуры. В некоторых работах, посвященных соотношению словесной и жестовой речи, отстаивается автономность последней по отношению к говорению и показывается, что жестовая речь довольно хорошо передает различные модальности дискурса (приказ, сомнение, просьба), но плохо грамматические категории (существительные, глаголы, прилагательные); была также продемонстрирована неопределенность значения жестового знака, его полисемия; оказалось, что «нормальный» порядок слов «субъект — объект — предикат» может варьироваться, не мешая собеседникам воспринимать смысл жеста; в жестовой речи обнаружилось сходство с детской речью (ориентация на конкретное и на наличное в данный момент, антитетичность, конечная позиция отрицательных и вопросительных слов), а также с речью «первобытных людей»38. Жестовую речь рассматривали также как «истинное» средство выражения, способное помочь выявлению общелингвистических законов, в свете которых словесная речь предстает как всего лишь более поздняя и ограниченная манифeстация жестовой речи; в филогенетическом плане «мимика» якобы постепенно преобразовалась в словесную, и одновременно произошел переход от записи жестов (мимографии) к записи звуков (фонографии). С этой точки зрения в основе человеческой речи лежит мимизм (в комбинации жестов, производимой индивидом, находят отражение глазные «мимемы»), выступающий в двух видах: фономимизм и кинемимизм. Детская жестикуляция относится к кинемимизму, в ней преобладает ручной мимизм («язык рук»), который упорядочивается на более поздней стадии (стадии игры), когда ребенок превращается в «мимодраматурга»; в конце концов он овладевает «жестом»-предложением взрослого человека 39.

Совсем иная перспектива открывается в кинесических исследованиях. Опираясь на эмпирический психологизм, американские кинесиологи рассматривают процесс коммуникации с использованием жестового кода как «многоканальную структуру». «Коммуникация есть система взаимозависимых кодов, передаваемых по каналам, имеющим сенсорную основу и влияющим друг на друга»40. В такой структуре устная речь есть не единственная коммуникативная система, а лишь один из инфракоммуникативных уровней. Таким образом, отправной точкой анализа жестового кода является признание автономности жестового поведения в рамках коммуникативной системы и признание возможности его описания, не прибегая к моделям звучащей речи. Лишь на основе этого исходного постулата возможно сотрудничество кинесики с лингвистикой, которая продвинулась гораздо дальше в систематизации своего корпуса данных. Теперь становится ясно (и ниже мы попытаемся показать это еще нагляднее), что при подобном взгляде на соотношение между лингвистикой и кинесикой последняя обретает определенную независимость от лингвистики звучащей речи, но вместе с тем кинесика обязана принять те фундаментальные предпосылки, которые лежат в основе лингвистических исследований, а именно коммуникативный принцип, согласно которому центральная роль отводится индивиду, хотя он и вводится в кругооборот обмена (и даже если его поведение подразделяется на «эмотивное» и «когнитивное»). Поэтому кинесика вовсе не должна порывать с моделями звучащей речи, она всего лишь позволяет выявлять новые разновидности, подкрепляющие общее правило.

    Итак, задача кинесики, как и задача антропологической лингвистики, заключается в поиске «повторяющихся элементов» в коммуникативном потоке, в их абстрагировании и в изучении их структурной роли. Сначала необходимо выделить минимальные значащие элементы той или иной позы или телодвижения, с помощью анализа по оппозициям установить их соотношение с элементами более широкой структуры и, повторяя эту процедуру, реконструировать код, состоящий из иерархизированных элементов. На данном уровне исследования смысл определяется как «структурное значение элемента в структурном контексте»41.  Можно даже выдвинуть гипотезу, что структурные элементы жестового кода в целом характеризуются такой же вариативностью семантической функции, что и слово 42.

Жестовый код

Из аналогии между словом и жестом, лежащей в основании кинесики, прежде всего проистекает необходимость выделять различные уровни жестового кода; это могут быть уровни, которые соот-ветствуют уровням, выделяемым в лингвистике языка, или уровни, которые позволяют исследовать взаимозависимости между речью и жестом.

    Вёглин, работая в первом направлении и используя системy нотации, сходную с той, что употребительна в хореографии, выявил в жестовой речи некоторое число различительных признаков, примерно равное числу фонем в языке; из этого он сделал вывод, что жестовую речь можно анализировать по двум уровням, аналогичным фонемному и морфологическому уровню в языке43. Другую таксономию жестов предложил Стокоу 44. Базовые элементы жестов он назвал «херемами»; каждая жестовая морфема (=наименьшая единица, обладающая смыслом) состоит из трех херем — структурных точек позы, конфигурации и движения, называемых соответственно tabula (tab), designatum (dez) и signation (sig). Анализ жестовости, по Стокоу, происходит по трем уровням: анализ херем (cherology), анализ сочетания херем (morphocheremics), морфология и синтаксис (morphemics). Другие же исследователи полагают, что в жестовой речи невозможно обнаружить единицы, соответствующие фонемам; по их мнению, анализ должен ограничиваться уровнем единиц, соответствующих морфемам 45.

    Обращаясь к другому направлению исследований, следует остановиться на некоторых положениях теории Рея Бердуистела, одной из наиболее разработанных в американской кинесике. Хотя он и считает, что жестовость избыточна, поскольку она дублирует словесное сообщение, тем не менее суть ее этим не ограничивается; у нее есть свои особенности, придающие коммуникации поливалентность. Отсюда проистекают сходства и различия между речью и жестами. Бердуистел не решается проводить слишком явную параллель между жестами и звучащей речью. «Вполне возможно, что мы втискиваем данные, полученные из исследования телодвижений, в некую псевдолингвистическую структуру»46. Если он все же проводит такую параллель, то поступает так скорее из соображений (идеологической) полезности, вовсе не будучи убежденным в целесообразности такого подхода.

    В терминологии Бердуистела минимальная единица жестового кода, соответствующая звуку и фонеме словесной речи, называется кине и кинемой соответственно 47. Кине — это мельчайший воспринимаемый элемент телодвижения, например поднимание и опускание бровей (bÙÚ); это же движение, повторенное несколько раз как единый сигнал, за которым следует возвращение в (исходную) позицию О, образует кинему. Кинемы сочетаются между собой и присоединяются к другим формам кинесики, которые функционируют наподобие префиксов, суффиксов, инфиксов и трансфиксов; в результате образуются единицы высшего порядка: кинеморфы и кинеморфемы. Кине «движение брови» (bbÙ) может быть аллокиничной по отношению к кине «покачивание головой» (hÙ), «движение руки» (/Ù) или по отношению к ударениям и т. д., объединяясь с ними в кинеморфы. Сочетания кинеморфем, в свою очередь, образуют комплексные кинеморфические конструкции. Таким образом, структура жестового кода сравнима со структурой словесного дискурса с его «звуками», «словами», «предложениями», «фразами» и даже «абзацами»48 (движения бровей могут означать сомнение, вопрос, требование и т. п.).

    Где же начинаются различия между словесной речью и жестовостью?

    В кинесическом кругообороте внимание Бердуистела привлекли прежде всего следующие два типа явлений.

  Явления первого типа имеют место как при словесной, так и несловесной коммуникации и носят название макрокинесических данных. Макрокинесика изучает структурные элементы комплексных кинеморфических структур, то есть те формы жестового кода, которые сравнимы со словами, предложениями, фразами и абзацами.

    Явления второго типа связаны исключительно с потоком речи и называются супрасегментными кинеморфемами. Бердуистел считает, что легкие движения головы, мигание, сморщивание губ, подергивания подбородком и плечами, движения кистями рук образуют четырехчастную кинесическую систему акцентуации. Супрасегментные кинеморфемы этой системы акцентуации выполняют функцию синтаксического типа: они маркируют особые сочетания прилагательных и существительных, наречий и слов, называющих действие, и даже участвуют в организации предложений или же связывают отдельные предложения во фразы со сложным синтаксическим строением. Супрасегментные кинеморфемы коннотируют следующие четыре вида ударений: главное ударение, второстепенное ударение, отсутствие ударения, потеря ударения 49.

В последующих исследованиях был отмечен еще один тип явлений, не обладающих структурными свойствами макрокинесических или супрасегментных элементов; их особенностью является то, что они связаны с конкретными классами конкретных лексических единиц. Элементы этого третьего уровня жестового кода, именуемые кинесическими маркерами, следует отличать от «жеста» в обычном смысле слова. Бердуистел уточняет, что «жест» представляет собой «связанный морф», а это значит, что жестовые формы лишены автономности и для их отождествления требуется учет функции кинесического поведения, выступающего в роли инфикса, суффикса, префикса или трансфикса. Жесты представляют собой нечто вроде «трансфиксов», ибо они неотделимы от словесной коммуникации 50. Также и кинесические маркеры приобретают определенное значение, лишь вступая в связь с теми или иными произносимыми синтаксическими единицами с той, однако, разницей, что, в противоположность жестам, кинесические маркеры, так сказать, привязаны к конкретному фонетическому контексту. Как справедливо замечает Бердуистел, введение в анализ жестового кода понятия «кинесический маркер» представляет собой компромисс между двумя точками зрения; согласно первой из них, данный тип поведения определяется как макрокинесический, согласно второй, он наделяется супралингвистическим или супракинесическим статусом в рамках семиотической системы. Классификация кинесических маркеров производится в соответствии с теми классами лексических единиц, с которыми они вступают в связь, а это вновь ведет к признанию приоритетного положения лингвистических структур в построении жестового кода. Кинесические маркеры характеризуются четырьмя общими особенностями: 1) их артикуляторные свойства могут быть представлены в ъиае противопоставленных классов; 2) кинесические маркеры фигурируют в различном синтаксическом окружении (лексемы, с которыми они вступают в связь, принадлежат к разным синтаксическим классам); 3) имеются ситуационно обусловленные артикуляторные противопоставления (они позволяют уменьшить опасность смешения сигналов); 4) если различение единиц невозможно по артикуляторным признакам, оно происходит в зависимости от противопоставлений, представленных в синтаксическом окружении. Таким образом, кинесический маркер можно определить как ряд противопоставлений различных типов поведения в конкретном контексте 51. Бердуистел проанализировал несколько разновидностей кинесических маркеров. К ним относятся, например, местоименные кинесические маркеры (kp), сочетающиеся с местоимениями (или их субститутами) и образующие противопоставление дальнее/близкое расстояние: he, she, it, those, they, that, than, there, any, some / I, me, us, we, this, here, now. Тот же жест, но с большей амплитудой, играет роль множественного числа местоименного кинесического маркера; в результате мы получаем маркеры плюрализации (kpp), которые соотносятся с we, we’s, we’uns, they, these, those, them, our, you (pl), you all, you’uns, yourse, their. Выделяются также вербоидные (глагольные) маркеры, сочетающиеся с kp без перерыва в телодвижении; среди них важную роль играют маркеры времени (kt). Отметим также пространственные маркеры (ka), сопровождающие глаголы действия и связанные с on, over, under, by, through, behind, in front of; маркеры образа действия (km) сочетаются с выражениями типа а short time «недолго», а long time «долго», slowly «медленно», swiftly «быстро». Спорной представляется категория маркеров предъявления, показа (kd).

    Необходимо подчеркнуть важность данного уровня кинесического анализа. Хотя кинесические маркеры жестового кода обнаруживают аналогию с прилагательными и наречиями, с местоимениями и глаголами, их нельзя рассматривать как нечто производное от устной речи. Выделение кинесических маркеров — это первая попытка изучения жестового кода как системы, независимой от речи, хотя и рассматриваемой сквозь нее. Примечательно, что стремление избежать фонетизма при исследовании кинесических маркеров неизбежно ведет к использованию не «звуковой», а «графической» терминологии: Бердуистел говорит о маркере, то есть метке, как говорят о «следе» или «грамме». Жест, выступающий в качестве маркера, или, быть может, маркер, выступающий в качестве жеста, — вот исходные рассуждения философского характера, которые еще предстоит развить, чтобы придать новый импульс кинесике как семиотической науке не исключительно лингвистического характера и чтобы ясно показать, что лингвистическая методология, разработанная применительно к системам словесной коммуникации, является всего лишь одним из возможных подходов, вовсе не всеохватным и даже не самым главным, к тому единому тексту, который, кроме звучания голоса, включает в себя также различные виды производства, такие, как жест, письмо, экономика. Американские кинесиологи, по-видимому, осознают, какие перспективы открывает анализ жестовости, независимый отсхем лингвистики: «На ином уровне анализа кинесические и языковые маркеры могут быть алломорфами, то есть структурными вариантами по отношению друг к другу»52. Однако эта тенденция,хотя и позволяет сделать понятие коммуникации более гибким, все же не выходит за его пределы (Бердуистел считает, что «пересмотр теории коммуникации так же важен, как и признание тогофакта, что нейтральные, циркулярные и даже метаболические процессы являются внутрипсихологическими системами»53).

    К стратифицированной таким образом кинесике следует сделать одно добавление: исследование паракинесического поведения,обычно относимое к макрокинесическому уровню анализа. В таком случае паракинесика составляет жестовую параллель к паралингвистике, за создание которой ратовал Сепир; последняя изучает побочные явления, сопровождающие устную речь и артикулированный дискурс в целом 54. Паракинесические эффекты характеризуют индивидуальное поведение в том социальном процессе, каковым, с точки зрения кинесики, является жестоваякоммуникация, и, наоборот, они делают возможным описание социально детерминированных элементов индивидуальной системы средств выражения. Паракинесические эффекты становятсяочевидными после выделения макрокинесических элементов, когда обнажается то, что пронизывает собой и модифицирует кинесический обмен, придавая ему социальную окраску. В состав «паракинесического материала» входит следующее: квалификатор движения, модифицирующие краткие последовательности кинических или кинеморфических феноменов; модификаторы деятельности, с помощью которых описывается телодвижение в целом или структура телодвижений взаимодействующих субъектов; наконец, это set-quality activity 55, многоплановое жестовое поведение, пока плохо изученное; сюда относятся телодвижения, наблюдаемые в играх, при отгадывании шарад, в танцах, театральных представлениях и т. д.

    Однако Бердуистел, как и другие исследователи 56, полагает, что между кинесическими и паралингвистическими явлениями возможна аналогия и даже субституция; каждый индивид, в зависимости от своих идиосинкретических решений (их изучение — задача психолога), сопровождает свою речь голосовыми или кинесическими манифестациями.

    Так, несмотря на то, что развитие собственной методологии кинесических исследований тормозится психологией, эмпирической социологией и ее сообщницей — теорией коммуникации, а также моделями лингвистики, кинесике удалось придать большую гибкость фонетическому структурализму.

    Следуя за предрассудками позитивистской социологии, кинесиологи строят свою науку на основе таких понятий, которые в результате развития самой лингвистики (а также психоанализа и семиотики «вторичных моделирующих систем») находятся на стадии изживания: «субъект», «восприятие», «сенсорное» подобие или различие, «человеческое существо», «истинность» сообщения, общество как интерсубъективность и т. д. Подобная идеология, неразрывно связанная с обществом, где господствует обмен, имеющий «коммуникативную» структуру, навязывает лишь одно из возможных толкований семиотической практики («семиотическая практика есть коммуникация») и тем самым способствует сокрытию самого процесса становления этой практики. Анализ этого процесса предполагает выход за рамки идеологии обмена и, следовательно, за рамки философии коммуникации с тем, чтобы разработать аксиоматику жестовости как семиотического текста на стадии его производства, не заблокированного замкнутыми структурами языка. Подобная транслингвистика, в становление которой может внести свой вклад и кинесика, нуждается, еще до создания своего собственного понятийного аппрата, в пересмотре базовых моделей фонетической лингвистики. Без такой работы — а американская кинесика, несмотря на свои усилия освободиться от влияния лингвистики, свидетельствует о том, что эта работа даже не началась, — невозможно покончить с «интеллектуальным подчинением языку, обнаруживая смысл новой и более глубокой интеллектуальности, которая кроется за жестикуляцией» (Арто) и за любой другой семиотической практикой.

 

 

Примечания

1 Ср. толкование этого понятия Л.Альтюссером в кн.: Althusser L., Balibar E. Lire le Capitale. T. 2. P.: Maspero, 1968. P. 170-171.

2 См. труды советских семиологов в сб.: Труды по знаковым системам, II. Тарту: Изд-во Тартуского гос. ун-та, 1965.
3 Важнейшие труды по этой проблематике принадлежат Т. А. Себеоку; см. прежде всего его статью Sebeok Th.A. Coding in the evolution of signaling behaviour // Behaviorial science. 7 (4). 1962. P. 430-442.
4 Oleron P. Etudes sur Ie langage mimique des sourds-muets // Annee psychologique, 1952. T. 52. P. 47—81. О несводимости жестовости к речи см. Kleinpaul R. Sprache ohne Worte. Idee einer allgemeinen Wissenschaft der Sprache. Leipzig: Verlag von Wilhelm Friedrich, 1884. 456 p.; Leroi-Gourhan A. Le Geste et la Parole. P.: Albin
Michel, 1974.
5 Жан Дюбуа показал, что структурная лингвистика, заблокированная коммуникативными схемами, может приступить к рассмотрению проблемы производства речи лишь посредством повторного введения старого понятия интуиции говорящего субъекта, а это, с точки зрения современного мышления, означает движение вспять (Dubois J. Structuralisme et linguistique // La Pensee. Oct. 1967. P. 19—28).
6 См.: Granet M. La pensee chinoise. P.: Albin Michel, 1934, ch. II et III; eгo жe Ladroite et la gauche en Chine // Etudes sociologiques sur la Chine. P.: P.U.F., 1953. См.также работы Арто о племени тараумара (La dance du peyoti) и его комментарии к балийскому театру: Zeami. La tradition secrete du N6. Trad. et commentaires de Rene Sieffert. P.: Gallimard, 1960; ср. также с индийской театральной традициейкатхакали (Cahiers Renaud-Barrault, mai-juin, 1967).
7 Dieterlen G. Signe d’ecriture bambara; работа цитируется в кн.: Calam-Griaule G.Ethnologic et langage: la parole chez les Dogons. P.: Gallimard, 1965. P. 514, 516.
8 Calame- Griaule G. Op. cit. P. 363.
9 Ibid. P. 506.
10 См. докторскую диссертацию Tchang Tcheng-Ming. L’ecriture chinoise et le gestehumain. P., 1937.
11 Р. Якобсон верно замечает, что «показать пальцем» не имеет никакого точногозначения, однако его возражение отнюдь не лишает интереса понятие указания,ориентации (ниже мы будем говорить об анафоре) с точки зрения ревизии семантических теорий; по-видимому, такова была цель сообщения Хэрриса и Вёглина на Конференции антропологов и лингвистов, организованной Университетом Индианы в 1952 г. (см.: Results of the Conference of Anthropologists and Linguistics // Supplement to International Journal of American Linguistics. Vol. 19. N9 2. April. 1953; 8, 1953).
12 См.: Tesniere L. Esquisse d’une syntaxe structurale. P.: Klincksieck, 1953. (Ср. Теньер Л. Основы структурного синтаксиса. М.: Прогресс, 1988. — Прим. пер.).
13 Tchang Tcheng-ming. Op. cit.
14 Calame-Griaule G. Op. cit. P. 237.133
15 HusserlE. Logische Untersuchungen. Bd. 2. Teil I. Tubingen: Max Niemeyer Verlag,1968. S. 25.
16 Л. Мялль говорит о зерологии, то есть сведении к нулю денотатов и даже представляющих их знаков в данной семиотической системе; ср. Tel Quel, 32.
17 Jakobson R. Essais de linguistique generale. P.: Ed. de Minuit, 1963. P. 42.
18 Birdwhistell R. Paralanguage: 25 Years after Sapir // Lectures in ExperimentalPsychiatry, ed. by Henry W. Brosin, Pittsburg: P. Univ. ofPittsburg Press.
19 Efron D. Gesture and Environment. N.Y.: Kings Crown Press, 1941.
20 Sapir E. Selected Writings of Edward Sapir. Berkeley and Los Angeles: Univ. ofCalifornia Press, 1949.
21 La Barre W. The Cultural Basis of Emotions and Gestures // The Journal of Personality. 16. 1947. P. 49-68; The Human Animal. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1954.
22 Mead M. On the Implications for Anthropology of the Geselling approach toMaturation // Personal Character and the Cultural Millieu, ed. by D. Hairing, SyracuseUniv. Press, 1956; Mead M. and Bateson H. C. Balinese Character // Mead M. andCooke Fr. Macgregor. Growth and Culture. N.Y.: G.P. Putnams Sons, 1952.
23 Bloomfield L. Language. N. Y.: Holt, 1933. (Рус. пер.: Блумфилд Л. Язык. М.: Прогресс, 1968).
24 Sapir E. Language. An Introduction to the Study of Speech. N.Y.: Harcourt Brace and
Co., 1921. (Рус. пер.: Сепир Э. Язык // Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии. М.: Прогресс, 1993).
25 Trager G.L. and Smith H.L. An Outline of English Structure. Washington: Americancouncil of learned soc., 1957.
26 Sapir E. Selected Writings. P. 533-543, 544-559.
27 Сепир Э. Избранные труды по языкознанию… С. 286 (перевод П.Б.Паршина);цитируется Р. Бердуистелом в указ. соч.
28 Там же. С. 295.
29 Там же. С. 296.
30 Harris Z. Methods in Structural Linguistics. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1951.
31 Whorf B. L. Language, Thought and Reality. Cambridge (Mass.): The TechnologyPress of Mass. Inst. of Technology, 1956.
32 Osgood Ch. E. Psycholinguistics. A Survey of Theory and Research Problems //Supplement to the International Journal of American Linguistics. Vol. 20. No 4. Oct. 1954, mem. 10. Baltimore: Waverly Press, 1954.
33 B pa6oTe Hewes G. Word Distribution of Certain Postural Habits // AmericanAnthropologist. Vol. 57, 2, 1955 приводится подробный перечень положений телв различных культурах.
34 Saitz R. L. and Cervenka E. J. Colombian and North American Gestures, a contrastiveInventory. Bogota: Centre Colombo Americane, Correro 7, 1962. P. 23—49.
35 Ibid.
36 Hall Edw. T. A System for Notation of Proxemic Behaviours // American Anthropologist. Vol. 65, 5, 1963.
37 R. Kleinpaul. Op. cit.
38 Witte 0. Untersuchungen uber die Gebardensprache. Beitrage zur Psychologic derSpache // Zeitschrift fur Psychologie, 116, 1930. P. 225-309.
39 Jousse M. Le mimisme humain et 1′anthropologie du langage // Revue anthropologique, Juill.-Sept. 1936. P. 101-225.
40 Birdwhistell R. Conceptual Bases and Applications of the Communicational Sciences.The Univ. of California. April. 1965.
41 Ibid. P. 75.
42 Birdwhistell R. Body, Behaviour and Communication // International Encyclopediaof the Social Sciences. Dec. 1964.
43 Voegelin C. F. Sign language analysis: one level or two? // International Journal ofAmerican Linguistics. 24. 1958. P. 71—76. .
44 Stokoe W. C. Sign language structure: an outline of the visual communication system of the American deaf// Studies in Linguistics: occasional papers, no 8. Department ofAnthropology and Linguistics, Univ. of Buffalo, 1960. P. 78. Rec.: Landar H. // Language. 37. 1961. P. 269-271.
45 KroeberA. L. Sign Language Inquiry // International Journal of American Linguistics.24. 1958. P. 1—19 (исследование жестов у индейцев).
46 Birdwhistell R. Conceptual Bases…
47 Birdwhistell R. Op. cit. 1952; eго жe Some Body motion elements accompanyingspoken American English // Communication: Concepts and Perspectives. Ed. by LeeTrager. Washington D.C.: Spartan Books, 1967.
48 Ibid.
49 Birdwhistell R. Communication without words, 1964. На этом уровне анализа также вводятся два внутренних кинесических юнктора: кинесический юнктор «плюс» (+) используется для изменения места главного кинесического ударения; юнктор примыкания (hold juncture, Ç) связывает вместе два или несколько главных ударений или одно главное и одно второстепенное.
50 Ibid.
51 Birdwhistell R. Some body…
52 Ibid. P. 38.
53 Ibid.
54 Trager G. L. Paralanguage: a first approximation // Studies in Linguistics. Vol. 13. № 1-2. Univ. of Buffalo, 1958. P. 1-13.
55 Birdwhistell R. Paralanguage …
56 Mahl F., Schuy G. Psychological research in the extralinguistic area // Sebeok T. A.,Hayes A. J., Bateson H. C. (eds.). Approaches to Semiotics. Cultural Anthropology,Education, Linguistics, Psychiatry, Psychology. Transactions of the Indians Univ. Conf. On Paralinguistics and Kinesics. The Hague: Mouton & Co., 1964.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.