Нижинская Кира. Нижинский и легенда.

Перевод Галины Погожевой

Воспоминание детства, Анна Павлова, все еще и теперь волнует меня. Мне было девять лет, когда я увидела ее Умирающего Лебедя на сцене. Эти биения крыльев, голова ее, увенчанная короной из белых перьев, ее пуанты, рассыпавшие по сцене свое жемчужное ожерелье, белый газ, окутывавший ее как облако, соединили в моей памяти в одно балерину и лебедя. Благодаря этому совершенному видению я поняла, что волшебная сказка, легенда в танце могут соприкоснуться с реальностью. И прав был Андерсен, когда он заколдовывал своих принцев и превращал их в лебедей. С самого раннего детства, в своих мечтах и воспоминаниях, я причисляла моего отца к стихии полета. Для меня он принадлежал миру небесных птиц, природе. Во время прогулок, глядя на луга, живую изгородь, дали, я говорила себе, что он мог бы преодолеть их, как ветер или же как Икар. Однажды я чуть не наступила на трупик воробышка, и помню, как я рыдала. В другой раз я увидела в Энгадине большого ворона, распростертого с раскинутыми крыльями на скалах, и сердце мое сжалось от внезапного испуга. Все природные стихии — ветры, молнии, трепетание листьев на деревьях — казалось, участвуют в неком танце, и я знала, что мой отец их изучал, любил их, потому что он так великолепно воплощал движение. Образ отца в моем воображении приближался к духу Ариэля. Ведь Ариэль был свободен, независим, и все земные пределы были ему доступны в один миг.

Эти мысли не мешали мне считать моего отца реальным существом, ответственным за мои поступки в жизни. Болезнь помрачила его рассудок, но когда я приближалась к нему, его легкая улыбка, его нежность ободряли меня. Несмотря ни на что, мой отец был со мной, его мысль вовсе не отсутствовала, как многие часто утверждали. Конечно, отец больше не летает как человек-птица, но он сделался еще более загадочным. Мысли его витают в неведомом царстве, он ускользает от меня, грезя и улыбаясь, и парит под сводами незнакомых небес. Ребенком я созерцала его болезнь с почтением, с уважением относясь к этой отрешенности, к этому отсутствию рассудка, и я любила в нем достоинства его сердца. Кстати, отец никогда не забывал показать ближним свою признательность и любовь. В доме от занимал мало места и почти ничего не требовал. А в минуты буйства я видела перед собой сцены мучительной борьбы. Один раз отец швырнул в меня куклой и попал прямо в голову, но я хорошо понимала, что это он пытается защититься от зловещего видения, ужасно мучившего его. Эти припадки быстро проходили, и я никогда их не боялась, зная, что даже и в помрачнении он никогда не перестанет оберегать своего ребенка.

Я воспринимала его болезнь как таинственный взлет, трамплином которому был танец. Его чарующий публику прыжок — появление на сцене в “Видении розы”, полет Голубой птицы, дугообразные скачки Фавна, биение ног Арлекина под дождем танцующих букв Шумана, сладострастие и звериное веселье негра в Шехеразаде, его движения, ползучие, вжимающиеся в землю, чтобы затем взвиться в воздух, обвиваясь, как бич, вокруг себя самого, смерть негра, подобного дельфину, внезапно взлетающему из воды, чтобы плашмя рухнуть на берег, все эти рассказы обогащали мою душу и воспламеняли воображение. Мир Русского балета казался мне волшебной рамой, заключившей в себе образы Павловой, Карсавиной, моего отца.

Позднее, я делилась своими воспоминаниями с пожилыми растроганными дамами. “Да, я помню Нижинского и его знаменитый полет в «Видении розы», говорили они — каждый вечер в театре на Елисейских Полях публика вскакивала с мест в этот момент, с долгим восхищенным «а-ах» и забрасывала сцену розами. Потом требовалось по крайней мере двадцать минут, чтобы убрать со сцены эту груду цветов”. Однажды, после очередного рассказа такого рода, какая-то дама вдруг зарыдала. Я очень удивилась, потому что она была мне едва знакома. “Представьте себе, сказала она мне, этот момент из «Видения розы» я знаю со слов одной подруги, и подумать только, что мне ни разу не привелось присутствовать при этом чуде”. Рассказ ее все больше пестрел дифирамбами, и слезы снова полились.

И все же многие сегодня, когда разговор заходит о Нижинском, спрашивают: “Кто это — Нижинский? Ах, танцор… Это ведь было давно, но говорят, он был великолепен, не правда ли?” И разговор чаще всего продолжается в том же духе. Но бесспорно, Нижинский продолжает и теперь поражать воображение, он интригует его, будоражит и заставляет творить образы из давних воспоминаний. В танце Нижинский умел, благодаря исключительному дару, создавать атмосферу, насыщенную поэзией. Его болезнь как бы усугубляет странность его образа, поскольку она также участвует в выборе, который он сделал во время своей творческой жизни. Его хореографические идеи, так резко отрывающиеся от общепринятых концепций, его система балетной нотации, его замыслы относительно облагораживания танца, чтобы он мог играть такую же важную роль, как и музыка, были провозвестническими. Если я объединяю слова “Нижинский” и “легенда”, то это затем, чтобы показать, сколько живых образов и поэзии породил он в сердцах людей. Я ни за что не скажу, что он остался популярным, но — что память о нем вечна. От него не осталось почти никаких следов, ни одного фильма, а статуя, которую так хотел создать Роден, так и не была начата, так что же остается? Выставки его рисунков время от времени, книги, несколько докладов… память и фотографии. И все-таки Икар не умирает, и будущее, наверно, добавит к его таланту тысячи воплощений, невероятных и удивительных. Икар воскресает, он преодолевает падение и смерть, чтобы стать символом взлета летающего человека. Его смерть тоже участвует в его порыве и продлевает его в бесконечность; пробежавший марафон падает замертво, достигнув цели. Так и душевное расстройство омрачает рассудок Нижинского, таинственно скрывая его от нас. Внезапный обрыв в апогее творчества, затем утрата рассудка заставляют нас глубоко задуматься.

Нижинский олицетворяет собой танец и его самую сокровенную сущность. Это был феномен, случайность! Человеку не дано избегнуть его вовсе, это было бы нарушение порядка вещей. Этот странный феномен промелькнул очень быстро и увлек за собой свой объект. Не будем же жалеть об этом столь совершенном образе! Нам дано утешение, потому что, кажется, Нижинский, жертва своей судьбы, вновь участвует во взлете танца и в возвращении его откровения.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.