Клинг О. Футуризм и «старый символистский хмель».

Влияние символизма на поэтику раннего русского футуризма

 

Хотя вопрос о взаимоотношениях футуризма и символизма возник почти одновременно с появлением русского футуризма, в начале 1910-х годов, на раннем этапе существования русского футуризма (когда еще не было в ходу и самого понятия «русский футуризм») он не стоял остро. Это проявилось в первом выпуске «Садка судей» (СПб., 1910), в котором «футуризм» пребывал в латентном состоянии. Никак не объяснялся принцип объединения участников альманаха. Отсутствовал манифест. О некоей существующей, но не декларированной позиции по отношению к текущему искусству свидетельствовали лишь два момента 1. Первый на уровне книжного знака необычной «внешности» альманаха. Функцию будущих скандальных манифестов футуристов в первом «Садке судей» исполняло книжное оформление. Всем своим видом альманах резко противопоставлялся символистской книжной продукции особенно роскошным «скорпио новским» изданиям. Это (помимо материальных трудностей) предопределило установку на необычное типографское исполнение альманаха. Обложка (точнее, ее отсутствие в привычном смысле слова, как и отсутствие шмуцтитула, а также других титульных обозначений), обойная бумага было проявлением спора с устоявшимися типографскими канонами, культивируемыми символистами 2. Необычно компози ционное решение типографского листа обращение к библейско-евангельским элементам: автор и название произведения отпечатаны на правом поле страницы в столбик 3. Стихотворения в авторских подборках даны без пробелов и пронумерованы: 1… 2… 3 и т. д.

Вторым проявлением полемики с символистами была публикация иронической драмы В. Хлебникова «Маркиза Дэзес», в которой пародируются не только символистские литературные круги, но и этика и эстетика символизма. Правда, этот выпад против символистов уравновешивался поэмой Хлебникова «Зверинец» с посвящением «В. И.» Вячеславу Иванову.

Если оставить в стороне оформление книги, то, за исключением Хлебникова, авторы (Вас. Каменский, Е. Гуро, Н. Бурлюк, Д. Бурлюк, К. Мясоедов) первого «Садка судей» в значительной степени были ориентированы на символизм и неоромантизм. В этом отношении показательно стихотворение Каменского «Жить чудесно», открывающее «Садок судей». Учитывая, что в альманахе не было (вопреки традиции у символистов и позже у футуристов) предисловия, стихотворение Каменского «Жить чудесно», открывающее книгу, невольно (вкупе с ее оформлением) несет на себе функцию манифеста. Необычными в нем были провинциализм и элементы деформированного языка, причем деформированного, вероятно, не в силу эксперимента, а в силу необработанности индивидуального поэтического языка Каменского, например, «недовиденный сон»; непривычны и попытки обновления своего поэтического языка за счет «грамматических» неологизмов: «росинки радостинки «; «грусточки «, «шелесточки листочки «4. Следует упомянуть неологизм «чернолапы», образованный с помощью соединения двух корней через «о». Можно попытаться увидеть в призыве «Жить чудесно» спор с символизмом, но воспевание радости бытия было прежде и у Бальмонта.

Новыми, наверное, были два слова: «журчеек чурлит», совпадающие с хлебниковскими приемами (или восходящие к ним) перестановки микрочастей одного слова в другое.

Каменский дорожит этой находкой и, отталкиваясь от нее, помещает в первом «Садке судей» стихотворение (ор. 5), так и названное «Чурлю Журль»: его внутренняя и внешняя тема, смысловая и звуковая нагрузка заключены в самом факте использования «неологизма» «Чурлю Журль». Сходное опора всего стихотворения на одном-единственном слове-фундаменте («Звенидень») в ор. 2 «Звенидень» 5.

На досимволистскую романтическую поэзию ХIХ века ориентирована поэма Н. Бурлюка «Самосожжение», произвольно разбитая на опусы. Представляет интерес, однако, отсылка Н. Бурлюка: «Стихи В. Брюсова» (в примечании) к цитате из Брюсова в первой строке стихотворения «Стансы»:

«Пять быстрых лет»

И детства нет:

Разбит сосуд лияльный

Обманчивости дальней.

Давид Бурлюк компенсировал отсутствие новизны намеренным случаем деформации языка («Щастье циника») и отказом от пунктуации в названном опусе. Правда, отказ от пунктуации не до конца последовательный: в некоторых случаях появляются (может быть, по вине наборщиков) точки в конце предложения. В остальном следование ар-
хаике:

Скользи своей стезей алмазный

Неиссякаемый каскад

На берегу живу я праздный

И ток твой возлюбить я рад (.)

Давно принял честную схиму

И до конца каноны треб

Постигши смерть с восторгом приму

Как враном принесенный хлеб…

Вслед за «током» каскада, почерпнутым еще из поэзии ХVIII века, сходная архаическая лексика: «вериги», «вежды», «выя».

Можно увидеть перекличку с Блоком в стихотворениях из первого «Садка судей» Е. Гуро в теме света «фонаря» и «звезды»:

А еще был фонарь в переулке

Неожиданно ясный,

Неуместно чистый как Рождественская

Звезда!

И никто, никто прохожий не заметил

Нестерпимо наивную улыбку Фонаря.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И фонарь в переулке светит

Как звезда.

Ср. с ремаркой Блока к началу «второго видения» из лирической драмы «Незнакомка»: «За мостом тянется бесконечная, прямая, как стрела, аллея, обрамленная цепочками фонарей…», за которой последует монолог

Звездочета:

Восходит новая звезда.

Всех ослепительней она.

В поэтических и прозаических произведениях Е. Гуро, помещенных в первом «Садке судей», наиболее зримо проявились и связь с символизмом, и обращение (и в живописи и в литературе) к импрессионистским способам изобразительности хотя бы во фрагментарности, эскизности, «незаконченности» текстов 6.

Первая попытка оформить эстетическую программу будущего футуризма предпринята в сборнике «Студия импрессионистов» (СПб., 1910), в котором было напечатано знаменитое хлебниковское «Заклятие смехом» и который открывался статьей-манифестом редактора сборника Н. Кульбина «Свободное искусство как основа жизни». Однако и в статье Кульбина нет еще резкого противостояния символистам. Заявляя, что «совершенная гармония смерть», и прибегнув к эпатирующей формулировке «Нета нет», Кульбин, обращаясь к «Поэме экстаза» Скрябина, выдвигал свой главный тезис: «…великие художники уже пользовались смелыми диссонансами и гармонией последовательности» 7. В качестве примеров Кульбин называет имена Софокла, Шекспира, а также «Слово о полку Игореве», обращением к которому незадолго до того в первом «Садке судей» закончил свою поэму Зверинец» Хлебников.

Далее вслед за Брюсовым Кульбин выдвигает идею о необходимости создания «теории художественного» и конспективно формулирует теорию с помощью категории символа: «Идеология. Символ мира. Наслаждение. Красота и добро. Любовь тяготение. Процесс красоты. Искусство искание богов. Творчество мифа и символа» 8.

В этом фрагменте представлен целый спектр символистских воззрений (искусство как способ познания высшей реальности, неомифологизм и т. д.), частично восходящих к брюсовским «Ключам тайн» и одновременно к предсимволистскому романтическому пониманию искусства как служение красоте. Новым было то, что к традиционному у символистов (идущему от Ницше) пониманию нераздельности слова и музыки Кульбин добавил пластику: «Единое искусство слово, музыка и пластика». Следует подчеркнуть, однако, что символистская поэзия в начале 1900-х годов тоже была связана с новой живописью «мирискуснической» и уже в журнале «Мир искусства» произошло сопряжение словесного и пластического, которое у футуристов приобрело особое значение.

В еще большей степени стремились к диалогу и взаимопроникновению с символизмом петербургские эгофутуристы. Примечателен в этом отношении альманах «Оранжевая урна» (издание газеты «Петербургский глашатай», СПб., 1912), посвященный памяти Фофанова. В нем помимо эгофутуристов принял участие В. Брюсов. А вступительную статью Грааль-Арельского (С. С. Петрова) можно рассматривать и как один из первых манифестов эгофутуристов. В ней декларируются положения общеромантической и символистской эстетики с налетом ницшевского (взятого через вторые символистские руки) аморализма: «Во вселенной нет нравственного и безнравственного, есть красота мировая гармония и противоположная ей сила диссонанса» 9. (Здесь не столько полемика с символизмом, сколько с кульбинским положением о роли в «новом» искусстве диссонансов.)

И. Игнатьев (за подписью Казанский) в статье

«Первый год эгофутуризма», опубликованной в альманахе «Орел над пропастью» (СПб., 1912), придал особое значение в становлении русского футуризма «Оранжевой урне»: «Оранжевая урна» с участием Валерия Брюсова открывает собою новую эру в жизни «Петербургского Глашатая» из газеты он превращается в Издательство, в которое охотно, словно в новые страны, идут авторитеты».

Игнатьев подчеркивает «объединительную» платформу петербургских футуристов: «…у нас объединены такие контрасты, как г. Леонид Афанасьев (альманах «Стеклянные Цепи») и г. Федор Сологуб, г. А. Скалдин (из «Аполлона») и г. Валерий Брюсов»10.

Брюсов и прежде внимательно следил за творчеством
И. Северянина и был одним из первых серьезных критиков, кто обратил внимание на нового поэта. В обзоре поэзии за 1911 год для «Русской мысли» (статья вторая) Брюсов особо выделил среди всех авторов стихотворных книг Северянина: «Г. Северянин прежде всего старается обновить поэтический язык, вводя в него слова нашего создающегося бульварного арго, отважные неологизмы и пользуясь самыми смелыми метафорами, причем для сравнения выбирает преимущественно явления из обихода современной городской жизни, а не из мира природы»11 . Тем не менее Брюсов констатировал (с опаской) и плодовитость поэта, иногда идущую в ущерб уровню творчества Северянина, и его просчеты в создании неологизмов, отборе слов. Тем не менее в отклике на книгу Северянина «Электрические стихи» (Брюсов считал это название «нелепым») критик писал: «…есть в стихах г. Северянина какая-то бодрость и отвага, которые позволяют надеяться, что со временем его творчество найдет свои берега и что его мутный плеск может обратиться в ясный и сильный поток»12. Рецензируя в том же году антологию издательства «Мусагет», Брюсов сетует на то, что в нее не включены стихи Северянина: «…тот, по крайней мере, впечатления скуки не производит, он странен, часто нелеп, порой вульгарен, но самостоятелен» 13.

Сочувственные отзывы о Северянине в печати и послужили толчком к переписке между Северяниным и Брюсовым: в 1911 году Северянин первым обращается к Брюсову с письменным посланием: «Светлый Валерий Яковлевич! Человек, создавший в поэзии эру, не может быть бездарным: я ценю Вас, как в свое время новатора.

Ваши поэмы, вроде сонаты «Возвращение», не могут мне не нравиться. Правда, я не причисляю себя к восторженным Вашим поклонникам, но читаю Вас всегда внимательно и с удовольствием: Вы свежий и интересный, стиль Ваш изысканно-прост, у Вас острые и волнующие ассонансы, ледяная пылкость. И Вы гордый и мудрый. С радостью послал Вам имеющиеся у меня книжки. Буду признателен, если Вы пришлете мне. У меня имеется только т. III «Путей и перепутий». «Бюро газетных вырезок», где я состою абонентом, доставило мне Вашу заметку о «Элект<рических> стихах» («Русская мысль», № 7, 1911 г.). Других заметок и статей я, к сожалению, не читал»14.

Стремление к диалогу футуризма с символизмом характерно было не только для эгофутуристов, но и для Брюсова. В обзоре «Сегодняшний день русской поэзии (50 сборников стихов 19111912 гг.)», опубликованном в № 7 за 1912 год в «Русской мысли», критик весьма доброжелательно отозвался о петербургских футуристах. Сразу после разбора новых книг С. Городецкого, Вяч. Иванова, Блока, Бальмонта и Гумилева Брюсов заявил: «В то время как поэты старшего поколения охотно повторяют сами себя, в то время как многие молодые начинают с того, что удачно пишут «под Бальмонта» или «под Блока», есть небольшая группа дебютантов, которые во что бы то ни стало хотят сказать «новое слово»… Я имею в виду наших «эго-футуристов» 15. Не принимая всерьез в отличие от других критиков эпатирующее начало в футуризме, Брюсов видит у авторов «Петербургского глашатая» то, что является, по давнему убеждению символиста, отличительным признаком новой школы и поэзии: «Сколько мы понимаем задачу, поставленную себе нашими футуристами, она ближайшим образом сводится к выражению души современного человека, жителя большого города, одной из всесветных, космополитических столиц»16 . Нетрудно увидеть в этом определении задач эгофутуризма подчеркивание сходства с тем, что делал в поэзии конца ХIХ начала ХХ века сам Брюсов. Когда-то он примерно такими словами характеризовал задачу символистской поэзии. Брюсов признает право на существование эстетической реальности, воссозданной эгофутуристами: «Самая «обстановка» поэзии футуристов иная, нежели та, которая со времен романтиков продолжает считаться единственно поэтической: не море и скалы, не весенние цветы и закатная тишь, даже не трагизм и противоречия верхарновского города, но «желтая гостиная из серого клена», «будуар нарумяненной Нелли», «шале березовый, совсем игрушечный», «моторный лимузин», «карета куртизанки», и в соответствии с этим «блестящий файв-о-клок», «крем-де-мандарин», «коктебли», «конфетти» 17. Брюсов признает устремления футуристов обновить поэтический язык («Меняется самый словарь, так как новое отношение к миру и к жизни требует и новых слов…»). Подчеркивая «законность их общего замысла», Брюсов особо выделяет И. Северянина «мэтра» новой школы и называет его «настоящим поэтом, поэзия которого все более и более приобретает законченные и строгие очертания» 18.

Благосклонное внимание Брюсова к эгофутуристам дало в 1912 году основание Игнатьеву оповестить: «В июле же сторону эгофутуризма приняла «Русская мысль». Таким образом права нового литературного государства были признаны могущественнейшим из держав Слова».

И лишь в связи с упреками критиков в неоригиналь ности «Доктрины вселенского эго-футуризма», особенно ее первого пункта («Признание Эгобога (объединение двух контрастов)»), Игнатьев вступил в спор с Н. Минским: «По поводу первого пункта доктрин нам приходилось слышать и указания на то, что еще г. Минский, сравнительно давно и сравнительно подробно, вдавался в вопрос о том, что душа балансирует между двумя контрастами, например, Добром и Злом. Но считаясь особенно с г. Минским, заметим, что эго-футуризм есть квинтэссенция всех школ»19.


Примечания
1 В своих воспоминаниях В. Каменский, стоявший у истоков первого «Садка судей», подчеркивал полемическую направленность против символизма: «На фоне скучного, бесцветного, малокровного символизма,
как молния, ярко блеснула наша книга «Садок судей»…» (цит. по:
Н. Л. С т е п а н о в, Василий Каменский. В кн.: Василий К а м е н- с к и й, Стихотворения и поэмы, изд. 2-е, М.Л., 1966, с. 9).
2 В воспоминаниях «Путь энтузиаста» (Пермь, 1968) Каменский писал: «Мы великолепно понимали, что этой книгой кладем гранитный камень в основание «новой эпохи» литературы, и потому постановили:
1) разрушить старую орфографию выкинуть осточертевшие буквы ять и твердый знак; 2) напечатать книгу на обратной стороне комнатных дешевых обоев это в знак протеста против роскошных буржуазных изданий; 3) выбрать рисунок обоев бедных квартир и этот рисунок оставить чистым на левых страницах, как украшение…» (с. 95).

3 Например:
Каменский

Василий.

Жить

Чудесно.

4 Это было общим свойством многих футуристов. Но если Б. Пастернак в новых редакциях своих стихотворений избавлялся от огрехов, например, в редакции 1928 года меняет «оденут» на «наденут» в стихотворении «Все наденут сегодня пальто…», то А. Крученых вслед за Хлебниковым культивировал аграмматизм.

5 Неологизм Каменского тем не менее вошел в историю футуризма. Послание 1918 года «Василию Каменскому» Игорь Северянин закончил обращением: «Мой звонкоструйный Журчеек!»

«Даже его бесчисленные неологизмы, подчас очень смелые, читатель понимает без труда…» отмечал Н. Гумилев (Н. С. Г у м и л е в, Письма о русской поэзии, Пг., 1923, с. 112).

6 Характеристику творчества Е. Гуро см.: Н. Х а р д ж и е в, Маяковский и Елена Гуро. Заметки о Маяковском. В кн.: Н. Х а р д ж и е в, В. Т р е н и н, Поэтическая культура Маяковского, М., 1970;
З. Г. М и н ц, Футуризм и «неоромантизм» (к проблеме генезиса и структуры «Истории бедного рыцаря» Ел. Гуро). «Функционирование русской литературы в разные исторические периоды. Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение. Ученые записки Тартуского гос. ун-та», вып. 822, Тарту, 1988; Л. В. У с е н к о, Импрессионизм
в русской прозе начала ХХ века, Ростов-на-Дону, 1988, с. 43126;
В. Н. Т о п о р о в, Миф о воплощении юноши-сына, его смерти и воскресении в творчестве Елены Гуро. В кн.: «Серебряный век в России. Избранные страницы», М., 1993.

«За пределами литературы» на страницах «Русской мысли» оставил первый выпуск «Садка судей» Брюсов, отметив в нем «мальчишеские выходки дурного вкуса», стремление к эпатажу (Валерий Б р ю с о в, Среди стихов. 18941924. Манифесты. Статьи. Рецензии, М., 1990,
с. 336). Н. Гумилев, отметив разного рода «фокусы» альманаха, назвал тем не менее его на страницах «Аполлона» кульминационной точкой дерзания в этом (1910) году. Если Брюсов нашел «недурные образы» у В. Каменского и Н. Бурлюка, то Гумилев назвал подлинно дерзающими того же Каменского и Хлебникова (Н. С. Г у м и л е в, Письма о русской поэзии,
с. 111).

7 Цит. по: В. М а р к о в, Манифесты и программы русских футуристов, Мюнхен, 1967, с. 15, 17.

8 Т а м ж е, с. 21
9 Цит. по: В. М а р к о в, Манифесты и программы русских футуристов, с. 24.

10 Т а м ж е, с. 29.

11 Валерий Б р ю с о в, Собр. соч. в 7-ми томах, т. 6, М., 1975, с. 369.

12 Т а м ж е.

13 Т а м ж е, с. 371.

14 РГБ, ф. 386, ед. хр. 102, карт. 25. В последующие годы между Брюсовым и Северяниным произойдет отчуждение. Это связано с тем,

что Северянин стал одним из авторов самого грубого выпада против символистов (манифест «Идите к черту») в сборнике «Рыкающий Парнас», ставшего результатом сближения Северянина с «гилейцами». В статье 1915 года «Игорь Северянин» Брюсов, с одной стороны, признается: «Да, Игорь Северянин поэт, в прекрасном, в лучшем смысле слова, и это в свое время побудило пишущего эти строки, одного из первых, в печати обратить на него внимание читателей и в жизни искать с ним встре-
чи», а с другой стороны, писал: «Однако самое название «поэт», в каждом отдельном случае, требует пояснений и определений» (т. 6, с. 444). В названной статье Брюсов задается вопросом: «Чего же недостает Игорю Северянину, чтобы не только быть поэтом, но и стать поэтом «значительным», а может быть, и «великим»? (т а м ж е, с. 451). Ответ же Брюсова таков: «Игорю Северянину недостает вкуса, недостает знаний» (т а м
ж е, с. 458). И далее: «Для нас истинный поэт всегда vates римлян, пророк. Такого мы готовы увенчать и приветствовать; других много, и почтить их стоит лишь «небрежной похвалой». Тот же, кто сознательно отказывается от открытых перед ним прекрасных возможностей, есть «раб лукавый», зарывающий свой «талант» в землю» (т а м ж е). В примечании
к статье «Игорь Северянин» Брюсов особо остановился на причинах
расхождения с эгофутуристом, отвергая обвинения Северянина в за-
висти.

15 Валерий Б р ю с о в, Среди стихов, с. 365.

16 Т а м ж е, с. 366.

17 Валерий Б р ю с о в, Среди стихов, с. 366.

18 Т а м ж е, с. 366, 367.

19 Цит. по: В. М а р к о в, Манифесты и программы русских футуристов, с. 30.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.