Хэк Ричард. Герцогиня cмерти. Биография Агаты Кристи.

Пролог
Таинственное происшествие в Ньюлендз-Корнере

 

– Ты прекрасна, ты волшебно прекрасна. Обещай мне, что навсегда останешься прекрасной.

– Но ты ведь так же будешь меня любить, даже если не останусь?

– Нет, не так. Не совсем так. Обещай же. Скажи, что всегда будешь прекрасна.

Агата Кристи. Неоконченный портрет

 

3 ДЕКАБРЯ 1926. Отодвинув тяжелую бархатную портьеру, Агата Кристи старательно всматривалась в темноту. Над дорогой клубился столь обычный для декабрьского Саннингдейла туман, подползал к парковочной площадке. Агата ненавидела туман, ненавидела неодолимую назойливость, с какой он обволакивал знакомые силуэты, придавая им зловещий, угрюмый вид. Она зябко поежилась и снова тщательно расправила портьеру, чтобы в спальню не проникла вечерняя промозглая сырость. Был десятый час, и Агата знала, что ее муж больше никогда сюда не вернется.

После двенадцати лет замужества миссис Агата Мэри Кларисса Миллер Кристи, тридцати шести лет от роду, автор нескольких детективных романов, была знаменита и одинока. Конечно, она находилась не одна в этом притихшем кирпичном особняке по имени Стайлз, таком огромном. В соседней комнате спала Розалинда, ее семилетняя дочь, а внизу завершала обычные хлопоты горничная Лили, тоже собиравшаяся лечь. Примерно через час из Лондона должна была приехать Шарлотта Фишер на последней электричке. Это ее секретарь и гувернантка Розалинды, человек весьма пунктуальный. Она прибудет скорее всего уже через сорок минут.

Обычно Агата с радостным нетерпением ждала Шарлотту, самую близкую свою подругу. Еще вчера вечером они с Шарлоттой (по-домашнему – Карло) танцевали чарльстон, по крайней мере, пытались танцевать, неподалеку от дома, в Эскоте, где вместе занимались в танцевальной студии. Милая Карло. Преданность за почасовую оплату.

Непременно нужно оставить Карло записку, объяснить, на что она уже почти готова решиться. Но как объяснить, что твоя жизнь кончена? Как объяснить, что тебе уже невмоготу пустота одиночества?

Подойдя к письменному столу, Агата взяла почтовую карточку и самописку, вывела “Дорогая Карло”, но никак не могла сообразить, что же писать дальше. Писательница, у которой нет слов. Даже в эту минуту она не удержалась от ироничной усмешки. Агата выпустила восемь книг, но по-прежнему писание давалось ей с трудом. Сюжеты придумывала легко, играючи. Зато потом, когда надо было все логически выстроить, свести концы с концами, начиналась каторжная работа.

Первую книгу не удавалось опубликовать несколько лет, однако, когда она в конце концов стала продаваться во всех магазинах, тридцатилетняя Агата и не помышляла о писательской карьере. Муж тоже тогда не принимал ее увлечение всерьез. Считал ее детективные истории дамской забавой вроде вышивания или разведения цветов. Ну да, ерундовые “пустячки”, такие же нелепые, какой казалась ему теперь и сама жена.

А ведь когда-то их отношения были совсем другими. В том декабре 1914 года, когда Агата Миллер сбежала из дому с Арчибальдом Кристи, она была бесконечно счастлива, ее грезы о сказочной, невероятной любви стали явью. Он, высокий красавец под стать киногероям, бравый летчик из Королевского летного корпуса. Арчи ухаживал за Агатой два года, и все это время она не могла думать ни о ком другом. В ту пору кожа ее была безупречно гладкой, рыжие кудрявые волосы были роскошно длинными. Высокая, статная (тогда худосочные девицы еще не были эталоном), она мечтала остаться с Арчи навсегда. По правде говоря, суженый ее с самого начала не любил разговоров о будущем, она же упорно не желала замечать, что его волнует не столько долговечность брака, сколько долговечность красоты жены. “Обещай мне, что навсегда останешься прекрасной”, – процитирует его позже Агата в одном из своих романов.

Всецело доверившись мужу, она тем не менее никогда не показывала ему свои опусы, да он и не стремился их читать. Такой уж Арчи человек. Когда бравый летчик стал начинающим финансистом, то все его мысли сосредоточились лишь на собственной карьере, и робкие надежды Агаты хотя бы на улыбку или комплимент терялись в сумраке равнодушия. С каждым годом Арчи отдалялся от нее все больше, вечерами предпочитал торчать в лондонском клубе, а выходные проводил в гольф-клубе. Агате катастрофически не хватало его внимания и поддержки. Но чем старательней она налаживала отношения, тем сильнее ее муж рвался прочь. Однако же она вопреки обидам и печалям кропала книгу за книгой, и благодаря гонорарным отчислениям (хоть и не ахти каким) наладилось семейное финансовое благополучие, впрочем, в данный момент опять возникли трудности…

“Так вот к чему все пришло”, – подумала она, осматривая неуютно тихую комнату. Почувствовав у ног легкую возню, она протянула руку вниз, чтобы погладить своего любимца, жесткошерстного терьера Питера, в ответ пес благодарно лизнул ее пальцы. Но хозяйка почти не почувствовала прикосновения влажного горячего язычка, ее сознание словно было окутано несколькими слоями ваты, мысли путались. Бог с ними, с мыслями, пора уже покончить со всем этим, и быстрее, пока разумные доводы не охладили ее решимость.

Стянув с пальца кольцо, Агата положила его в шкатулку, стоявшую на столе из красного дерева, там его сразу найдут. С опущенной головой, будто ее мучил стыд, Агата медленным, но уверенным шагом направилась в комнату дочери. Зайдя внутрь, молча посмотрела на Розалинду, которая мерно дышала во сне, по-детски крепком и спокойном. Агата поцеловала дочь в лоб, обычный вечерний ритуал, точно так же когда-то целовала Агату ее мать. Агата вышла из комнаты и только тогда позволила себе вспомнить запах фиалкового одеколона, которым веяло, когда мама наклонялась над подушкой. Агата утерла слезы, вмиг подступившие к глазам.

Восемь месяцев назад все было иначе. Была еще жива мать Агаты, Клара, которая жила в Эшфилде, это их фамильное поместье в Торки. Вот она знала бы, как нужно действовать. Клара всегда была уверена: она точно знала, что и как нужно делать.

Она была властной и несговорчивой. И все равно тогда, в апреле двадцать шестого, внезапная смерть семидесятидвухлетней матери ввергла Агату в жесточайшую депрессию, лишила ее обычного жизнелюбия и стойкости. Боль приглушали лишь серые мутные струи отрешенности. “Иногда так хочется покинуть свое тело, – однажды сказала ей Клара, все чаще болевшая. – Так хочу вырваться из этой тюрьмы”. И Агата, как ни странно, понимала ее.

В моменты испытаний на помощь Арчи рассчитывать не приходилось. Он панически боялся бед, так честно и говорил, “терпеть не могу болезней, смертей и прочих неприятностей”. И ни малейшего желания хотя бы посочувствовать, Арчи предпочитал все переводить на шутливый тон. Буквально сразу после смерти Клары он предложил съездить в Испанию. Там “будет весело”, так и сказал. Это путешествие хорошо Агату “отвлечет”.

Отвлечет? Но Агата не хотела отвлекаться. “Я хотела побыть со своим горем, переболеть им”, – говорила она. Муж остался в Лондоне, Агата одна поехала в Торки (три часа пути), ей самой пришлось закрывать дом, тихую, волшебную гавань своего детства. Невыносимо. Стоило тогда подняться на крыльцо, как боль налетела, словно буря. Агата, сжав зубы, пробивалась сквозь этот натиск, еле держась на ногах, шаркая домашними тапочками. Хотела побыть в Торки несколько недель, а не месяцев. В результате пробыла полгода.

Арчи заявил, что ездить на выходные в Эшфилд – это жуткая морока, предложил отправиться в августе в Италию, в Алассио, тихий курортный город на берегу Генуэзского залива. Агата тут же согласилась в надежде, что путешествие возродит былую любовь, она вцепилась в эту мысль. И когда Арчи все же прикатил на машине четвертого августа в Эшфилд, то обнаружил, что жена его уже упаковала чемоданы, приготовившись к двухнедельному курсу минеральных ванн и косметических процедур. Она что-то возбужденно бормотала, она не утихала, словно потревоженный пчелиный рой. Уж лучше бы молчала.

Арчи показалось, что его благоверная не совсем в себе, да и вид у нее был удручающе болезненный. В письмах она действительно писала, что не может спать, что нет аппетита, что ее одолевает отчаяние, но только когда она торопливо выбежала его встречать, он осознал, до какой степени это все серьезно. Совершенно потрясенный, Арчи стал говорить о каких-то ненужных пустяках, был светски любезен, и только…

Его холодное равнодушие огорошило Агату “То, что я в этот момент почувствовала, напоминало давно забытый кошмар, – писала она потом в своей “Автобиографии”. – Когда ты сидишь за чайным столом со своим возлюбленным, смотришь на него и вдруг понимаешь, что перед тобой чужой, не знакомый тебе человек”.

То, чего она не желала замечать ни тогда, ни позже: на лице мужа не отражалось даже тени любви. Ее сияющие глаза тут же погасли, а его старательно смотрели в сторону, ибо в них таилось предательство. Вымученная беседа в какой-то момент сменилась тягостным, растерянным молчанием, и тут Арчи не выдержал, признался. Заставив себя посмотреть Агате в глаза, он сообщил, что полюбил другую женщину и хотел бы немедленно получить развод.

Развод… Агата не поверила собственным ушам, лицо ее покрылось красными и белыми пятнами, изумление сменилось гневом. Это невозможно, этого просто не может быть!

“Ее зовут Нэнси Нил, – сказал Арчи. – Ты, разумеется, ее помнишь. Она бывала у нас дома”.

Все произошло так быстро, так неожиданно… его слова ударились о стену неверия, неужели все ее грезы о счастливом воссоединении были напрасны?

Накатила тошнота, так желудок реагировал на едкую горечь обиды и унижения. Она просила Арчи повременить, она станет другой, все будет иначе. Донельзя потрясенная, она вымолила три месяца отсрочки, Арчи согласился на четыре. Шестнадцать недель изощренной вежливости, окольных путей, дежурных реплик, совершенно никчемных. Он мастерски уходил от главного, вел свою игру, выжидал, когда завершатся оговоренные недели, расчетливо выжидал.

В пятницу, третьего декабря, утро в Саннингдейле началось как обычно. Кухарка поставила на стол яйца, фасоль, сосиски и помидоры, типичный английский завтрак. Агата заговорила первой, сказала, что в выходные хочет съездить в йоркширскую деревушку, всласть поваляться в кровати, выходить разве что к завтраку, езды туда всего три часа, она предложила Арчи составить ей компанию. Выяснилось, что он уже собрался на выходные к своим друзьям Джеймсам, у них коттедж в Хартморе, в окрестностях Годалминга. От обиды Агата потеряла голову. Она сорвалась на крик, у нее теперь не было иного оружия. Бессмысленные укоры, напрасная, как выяснилось, угроза. А угроза была такова: если Арчи не останется на выходные, то, когда вернется, ее не будет дома.

Арчи ее слова не тронули, будто он заранее приготовился к скандалу. Самое ужасное, что он оставался совершенно спокойным. И чем громче кричала его жена, тем проще ему было отмалчиваться. Но высказаться начистоту Арчи все же пришлось. И он это сделал, не повышая голоса, очень доходчиво. Он ждал достаточно долго, он устал от спектакля, который они друг перед другом разыгрывают. Он уходит из дома, уходит от нее.

Агата зажмурилась от боли или просто пыталась удержать слезы. Она закрыла лицо ладонями и в этот момент услышала: он все равно добьется развода, вне зависимости от ее согласия. Высказавшись, он схватил газету и удалился из комнаты. Все решилось в одну секунду. Этот приступ ярости, и потом – ничего.

Как Арчи выходил, она не видела, но знала, что он уехал: по звуку мотора “дилейджа” на подъездной дорожке и по хрусту шлака под колесами.

Она взъерошила волосы, убирая их со лба, привычный жест в моменты сильного волнения, потом накрутила на палец локон и уставилась в пространство, будто это могло помочь ей определиться с дальнейшим. Так, в состоянии отрешенности, Агата провела несколько часов, пока вдруг не зазвонил телефон. Она вздрогнула от неожиданности.

Она решила, что это он, Арчи. Но звонила ее неугомонная соседка, миссис Десильва, приглашала на чай и партию бриджа. Агата отказалась, не слишком убедительно сославшись на срочное дело, хотя была абсолютно свободна. Несколько дней назад они вдвоем ездили в Лондон, прогулялись по магазинам на Албемарл-стрит, голова кружилась от азарта и удовольствия. Агата купила тогда шелковую ночную сорочку, белую, красоты необыкновенной. Теперь можно было очаровывать мужа, что и намечалось на выходные. Агата знала, что выглядеть в ней будет восхитительно. И наконец-то вернется утраченная любовь. Какими глупыми сейчас казались эти надежды, утренней ссорой их вымело прочь, будто грубой метлой.

Первый безотчетный порыв – помчаться в понедельник в Лондон, вымолить у Арчи прощение. Но потом ей вспомнился последний его взгляд, брошенный поверх накрытого к завтраку стола, взгляд, источавший ненависть, даже страшно вспоминать. Конечно, Арчи был расстроен и оскорблен, но может быть, она преувеличивает? Узнать бы, что на самом деле он чувствовал и действительно ли их разлад уже непреодолим? В тот же день Агата тщательно укутала дочь и, сунув ей в руки любимого мишку, посадила в машину, они покатили в Доркинг, к матери Арчи, двадцать пять миль пути. К своей свекрови, Пег Хемсли, Агата относилась с прохладцей, но Арчи всегда был очень близок с матерью. И конечно же Пег точно знала, как обстоят дела.

Пег обрадовалась неожиданной встрече с внучкой, к чаю подали свежие ячменные лепешки и крыжовенный джем из дорогого лондонского магазина. Пег любила себя побаловать. Увы, Агата почти не чувствовала вкуса угощения; чуть наклонившись вперед, она вслушивалась в монотонную болтовню, а свекровь жужжала и жужжала, словно муха, попавшая в ловушку. Миссис Хемсли бездумно перелетала с одной темы на другую, зачем – непонятно: казалось, ее завораживает звук собственного голоса.

Так ничего и не вызнав, Агата вернулась домой, ужинать ей пришлось в одиночестве. В мыслях снова и снова прокручивалась ужасающая утренняя сцена с завершившей ее оскорбительной угрозой.

Уже ни на что не рассчитывая (но в глубине души все же надеясь спасти семейное благополучие), Агата стала изобретать хитроумный план, достойный ее детективных романов. Сюжет был выстроен чрезвычайно искусно, но те, кто знал, где следует искать улики, могли просчитать возможный исход. Только на этот раз финал истории был отдан в распоряжение судьбы.

Агата положила в саквояж несколько платьев, новую ночную сорочку, два шелковых шарфика и две пары туфель, отнесла его к входной двери, потом снова поднялась в спальню, все еще надеясь. Арчи все-таки вернется, надо подождать. Глупая мечта, мечта женщины, не желающей расстаться с иллюзией. Ближе к десяти часам Агата окончательно смирилась с тем, что чуда не произойдет.

Не зажигая света в холле, она положила на инкрустированный столик два письма, одно для Карло, другое для Арчи. Потом стала одеваться: любимая ондатровая шуба, велюровая шляпка, кожаные перчатки. Наспех посмотревшись в зеркало, приказала себе забыть про попранную гордость. Не удержавшись, обняла на прощанье своего верного пса, схватила саквояж и, не оборачиваясь, покинула уютный, надежный дом и свой привычный мир.

Ночное небо было ясным и черным. Морозный воздух холодил щеки, которые, впрочем, тут же заполыхали румянцем от усилия: саквояж оказался довольно увесистым. От учащенного дыхания изо рта беглянки вырывались облачка пара. Гравий под ногами хрустел, будто гренок под лезвием ножа, пока она медленно приближалась к своему авто, тускло поблескивавшему “моррису каули”. К счастью, мотор завелся сразу. Про машины Агате было известно только одно: сидеть самой за рулем – сплошная нервотрепка. “А теперь будь что будет”, – подумала она и, преодолев страх, нажала на педаль газа. Буквально через несколько секунд “моррис каули” растворился в темноте.

На следующее утро по ньюлендз-корнерской дороге беспечно шагал пятнадцатилетний Джек Бест, тощий как жердь, с копной светло-каштановых волос, строптиво торчавших надо лбом и затылком. Этот улыбавшийся во весь рот цыганенок направлялся в деревню Олбани. Приятно было пройтись по морозцу и полюбоваться живописными видами Норт-Даунса, но больше всего он радовался случаю подработать. Сегодня во владениях герцога Нортумберлендского устраивают охоту. Огромные луга и пастбища, до самого горизонта, изредка перемежались ясеневыми рощами и островками из кленов, которые здорово разрослись в окрестностях Гилдфорда.

В этой части Ньюлендз-Корнера было много еще не мощенных дорог, которые вдруг переходили в тропинки, петлявшие среди колючих зарослей ежевики и густого подлеска. Тут были целые мили нетронутых земель, до которых не добрался городской комфорт. Но именно это дикое место в данный момент было для Джека Беста домом.

В стороне от обочины он увидел сквозь кусты вроде бы какую-то машину и, уступив жгучему любопытству, свернул на колеистую тропу, проложенную в трехстах ярдах от шоссе. “Прямо у мелового карьера я заметил пролом в изгороди из кустов и крышу автомобиля, – рассказывал он после. – Я глянул внутрь, на полу, смотрю, одежда, и никого. Машина вся уж заиндевела, а колеса застряли в кусте. Я побежал на дорогу и все сказал полицейскому”. Неподалеку от полицейского поста, в заведении Альфреда Луланда, неспешно завтракал механик Фредерик Дор, работавший на автозаводе в городе Теймз-Диттон. Проезжая несколько минут тому назад по дороге, он тоже заметил автомобиль, но ничто его не смутило. Но теперь, услышав взволнованные крики Джека Беста, Дор, забыв про овсянку, бекон и помидорные ломтики с сахаром, ринулся к меловому карьеру, а на подступах продирался сквозь чащобу, чтобы самолично осмотреть брошенный кем-то “моррис каули”. “Смотрю – над кустами лобовое стекло, – вспоминал он, – и фары и габаритные огни не горят. Кончился ток, но когда машину оставили, думаю, фары были включены, темно же было, ночь. Да, похоже, с холма машина катилась уже пустой, поскольку на склоне нет никаких следов от торможения, они всегда остаются, когда жмут на тормоза”, – сообщил он после газетчикам.

По деревне сразу покатился взволнованный шепоток, и к тому моменту, когда Дор снова выбрался на шоссе, там уже собралась толпа зевак. Потом он помчался в гостиницу на Клэндон-роуд, оттуда позвонил в полицейский участок, досконально описал авто и разбросанные в салоне вещи.

Через два часа, то есть примерно в половине одиннадцатого, в Ньюлендз-Корнер приехала бригада полицейских из управления суррейского графства, которое находилось в Гилдфорде. Весть о необыкновенном происшествии уже долетела до деревень Олбери и Шалфорд. Жизнь там была тихая, без ярких событий, поэтому все только и говорили о брошенном на произвол судьбы авто. Помимо самой машины полиция запротоколировала наличие в ней некоторого количества предметов: шуба, две пары черных туфель, серый джемпер, вечернее платье и просроченные водительские права на имя миссис Агаты Кристи, проживающей в Саннингдейле.

Очень скоро двое полицейских прибыли в особняк Стайлз побеседовать с супругами Кристи. Но побеседовать удалось лишь с измученной неведением Карло, ни мистера, ни миссис дома не оказалось. Мистер Кристи, сказала Карло, вероятно, сейчас в Годалминге, а миссис Кристи внезапно куда-то уехала на машине.

«Удивительное дело, не всегда самые тревожные события оказываются самыми печальными. Промаявшись всю ночь без сна в страхе за Агату, теперь Карло с еще большим страхом ждала, что скажут полицейские. Неизвестно, что она ожидала услышать, но наверняка не про застрявший в кустах на краю мелового карьера автомобиль и не про то, что владелица его бесследно исчезла. Побелев от ужаса, Карло неловко опустилась в кресло, даже не заметив, как со спинки соскользнула выцветшая накидка из Дамаска.

Трясущимися руками она извлекла из кармашка платья оставленную ей записку.

“Сегодня вечером меня не будет дома, – писала Агата. – Завтра сообщу тебе, где я”. Агата просила, чтобы Карло отменила ее поездку в йоркширскую деревушку Беверли, куда она собиралась в выходные. Несколько часов назад Карло послала в гостиницу телеграмму, через Эскотский телефонный узел: “Приехать, к сожалению, не смогу. Кристи”.

А в нескольких милях от Стайлза хозяева харт-морского коттеджа, мистер и миссис Джеймс, собирались приступить к ланчу. И тут вдруг раздался стук в дверь, негромкий, но настойчивый. Спустя минуту их дворецкий, Уиллз, шепнул на ухо мистеру Джеймсу, что в гостиной ждут полицейские. “Полиция ведь просто так не приходит, – заметил он потом в разговоре с репортером “Дейли мейл”, – огорчились мы невероятно, когда узнали, что пропала миссис Кристи”.

И как только прозвучала печальная новость, в гостиную вошел Арчи, держа за руку Нэнси Нил. На нем был костюм для гольфа: куртка и короткие шерстяные брюки. Полицейские поднялись с дивана, приветствуя эту парочку, Нэнси сразу вырвала руку из руки своего кавалера. Узнав, что в Ньюлендз-Корнере нашли едва не рухнувший в меловую яму автомобиль его супруги, Арчи не сказать что испугался. Скорее был раздосадован тем, что ему помешали наслаждаться отдыхом.

Он заявил, что понятия не имеет, где может находиться его жена, и не знает даже, как она собиралась провести выходные. Потом добавил, что в последнее время Агата была очень подавлена, поскольку человек она “весьма впечатлительный” и имеет обыкновение доводить себя до “нервозного состояния”. Принять участие в поисковой операции у деревни Норт-Даунс Арчи согласился. Но попросил у представителей власти отсрочку, он подъедет чуть позже, должен же он поблагодарить людей за гостеприимство, извиниться, что вверг их в такую историю, объясниться, наконец.

Надо сказать, к месту происшествия Арчи Кристи отправился отнюдь не чуть позже. Все свидетели сообщали, что сначала он наведался в Стайлз, где подробнейшим образом расспросил о случившемся Шарлотту. Горничная Лили, открывшая хозяину дверь, не без опаски приняла у него шляпу и пальто. Оно и понятно: в доме уже побывала полиция, местные сплетники горячо обсуждали произошедшее, пророчили всякие злодейства, а прислуга всегда готова поверить в самое худшее.

Мисс Фишер Арчи нашел в кабинете, в полном отчаянии.

Мистер Кристи никогда не вызывал у нее симпатии, эгоист, которому нет никакого дела до своих близких. Он часто бывал чем-то раздражен или разгневан, что лишь подтверждало справедливость ее неприязни.

Исчезновение жены не особо его встревожило, похоже, он воспринимал это как фарс, разыгранный отчаявшейся женщиной. На лице Карло застыли скорбь и страх, но Арчи это не трогало, он продолжал злиться, ведь выходные пошли насмарку. И записка, которую Агата ей оставила, мало его интересовала. Но от равнодушия не осталось и следа, как только Карло протянула Арчи запечатанный сургучом конверт с его именем.

Ей очень хотелось узнать, что Агата написала мужу, в письме наверняка изложена причина ее таинственного исчезновения. Он нетерпеливо, как голодный хищник, вскрыл конверт, предусмотрительно повернувшись к Карло спиной. Она поняла только, что письмо вызвало вспышку ярости, судя по тому, что мистер Кристи тут же швырнул его в камин. Ей оставалось лишь вместе с ним смотреть, как пламя пожирает столь важное для расследования свидетельство. Покачав головой, он буркнул: “Ничего существенного”.

“Ничего существенного? – подумала Шарлотта. – Тогда зачем было сжигать?”

Когда Арчи, прихватив с собой Карло, явился наконец в Ньюлендз-Корнер, у того места, где машина Агаты съехала с дороги, уже толпилась дюжина полицейских. Его встретил заместитель главного констебля Уильям Кенуард, тучный, уже в летах, офицер полиции. Он надеялся, что расследование исчезновения Агаты Кристи обеспечит ему быстрое продвижение по службе, а потом, глядишь, и мировую славу.

Два года назад, в двадцать четвертом, этого служаку уже удостоили почестей за усердие, проявленное при задержании Жан-Пьера Вакье, дело было в Байфлите. Вакье (кстати, вылитый Эркюль Пуаро, бельгийский сыщик из книжек Агаты Кристи, бывают же совпадения) обвиняли в отравлении. Этот щеголь подсыпал стрихнина Альфреду Джонсу, хозяину паба “Синий якорь”, поскольку крутил шуры-муры с его женой Элси. Этот случай тогда получил грандиозную огласку. Мистеру Кенуарду очень хотелось снова покрасоваться в газетах, и он начал измышлять эффектную интригу для истории с машиной, брошенной в лесной чаще у деревни Норт-Даунс.

Неподалеку от гаража (на Эпсон-роуд), куда поместили авто, которое пришлось втаскивать вверх по холму, начались поиски его владелицы. Кенуард приказал обследовать таинственный Тихий пруд, воспетый лордом Теннисоном (“тот черный молчаливый пруд”). По слухам, над ним иногда видели призрак – некой средневековой девушки, которую утопил король Иоанн. Но тела Агаты Кристи в нем не нашли. Разочарованный Кенуард не желал сдаваться, он приказал снова обшарить дно.

Арчи сказал, что жена его могла уехать в свой родной Торки, и местной полиции было приказано наведаться в Эшфилд. Но визит этот был напрасным: в фамильном доме Агаты Кристи никого не оказалось. “На крыльце лежала огромная груда опавших листьев, ставни на окнах были закрыты, в саду на тропинках никаких отпечатков ног, а на подъездной аллее никаких следов от шин”.

Настало воскресенье. Арчи по-прежнему томился в заточении, обреченный торчать в Стайлзе вместе с дочерью и ее гувернанткой. А Кенуард, возглавивший поиски, призвал добровольцев (их набралось довольно много) прочесать ближние и дальние окрестности.

К вечеру резко похолодало, почти до двадцати градусов, и пруд кое-где схватился льдом, пришлось разбивать его толстыми сучьями. Но писательницу так и не обнаружили. Школьники, радуясь неожиданному развлечению, рыскали по полям, мечтая найти улики, не замеченные полицией, то тут, то там раздавалось мелодичное эхо их хохочущих голосов. Когда в небе запылал золотисто-оранжевый закат, Кенуард вернулся в управление, в свой рабочий кабинет, наметив на завтра очередную вылазку, только теперь нужно будет забросить в пруд большую сеть.

А еще заместитель главного констебля разослал в соседние полицейские участки, в сорок восемь точек, уведомление о том, что пропала такая-то. Потребовав у Карло фото миссис Кристи и подробное описание ее внешности, Кенуард заинтриговал лондонских газетчиков, всячески намекая, что финал истории может оказаться роковым.

Документ, составленный Кенуардом, гласил:

РАЗЫСКИВАЕТСЯ

проживавшая в особняке Стайлз (Саннингдейл)

миссис Агата Мэри Кларисса КРИСТИ

(супруга полковника А. Кристи)

35 лет[1], рост 5 футов 7 дюймов.

Волосы темно-рыжие (стрижка “фокстрот”), зубы натуральные, глаза серые, здоровый цвет лица, сложение нормальное.

Была одета:

юбка серая, средней длины, зеленый джемпер, кардиган серый, с темно-серой отделкой, зеленая шляпка из велюра. Возможно, имеется сумочка с несколькими банкнотами достоинством в пять или десять фунтов.

3 декабря в 21.45 вышеназванная дама покинула дом на четырехместном авто марки “моррис каули”. Оставила записку, в которой было сказано, что она собирается уехать. Утром 4 декабря эта машина была найдена в районе Ньюлендз-Корнера, деревня Олбери (графство Суррей).

Разумеется, среди местных жителей сразу обнаружилось множество очевидцев, кто-то искренне хотел помочь следствию, кто-то мечтал прославиться. Фюэ, носильщик со станции Милфорд (это в южной части Годалминга), доложил в воскресенье утром, что некая дама, точь-в-точь миссис Кристи, спросила у него, когда будет следующий поезд до Портсмута. В тот же самый день Агату видела миссис Китчинг, но в Малом Лондоне[2]. Джон Бакнер приметил ее в чайной города Питершам, близ Ричмонда. Ральф Браун хотел подвезти ее на машине, это было в Баттерси; “по-моему, она не замечала ничего вокруг и сама не понимала, куда идет!” – с чувством добавил он. Однако дама отказалась от его предложения.

Наиболее достоверным сочли показание Эрнеста Кросса, рабочего с фермы. В субботу ранним утром он помог одной женщине завести “каули моррис”. “В половине седьмого шел я на работу и увидел неподалеку от гостиницы “Ньюлендз-Корнер” даму, очень она была расстроенная, – дав присягу, сообщил Кросс, – стонала, плакала, обхватив голову руками, и зубы у бедной стучали от холода. В одном платье и в туфельках, и без шляпы. И фары горят, и габаритные огни… ну я и подумал: спрошу, не надо ли чего”.

Заметив, что Кросс направляется к ней, дама громко, чуть не рыдая, окликнула его, молила помочь, машина ее окончательно заглохла. Кросс галантно отдал свою куртку замерзшей женщине, потом крутанул два раза ручку, и мотор завелся как миленький.

Кросс помог даме забраться в машину, та горячо его поблагодарила и отдала куртку, после чего он развернулся и отправился дальше.

“Я послушал, мотор работал ровно, ну и со спокойной душой ушел, – сказал он полицейским, – а было еще темно, ну, удивился, конечно, что дама в такую рань на улице и без пальто, но мало ли, может, сбилась с дороги, да еще мотор заглох, как тут не расстроиться. И последнее вот что я заметил: поехала она по дороге через Ньюлендз-Корнер, в сторону деревни Шир”.

Этому свидетелю Кенуард поверил и тут же выстроил версию: миссис Кристи настолько устала, что съехала с дорожного полотна вбок. Потом выбралась наружу, даже не подумав о том, что с машиной может что-то случиться. Пешком двинулась к гостинице, а машина вдруг покатилась вниз по склону, случайно врезавшись в кусты у самого края мелового карьера. Версия, что и говорить, довольно спорная, но поскольку Кенуард сам ее сочинил, то она тут же была принята.

“Она, вероятно, пыталась выйти на нужную дорогу, но заблудилась в темноте и забрела в лес, с той поры никто ее не видел и ничего о ней не слышал”.

К понедельнику таинственное исчезновение Агаты Кристи обсуждалось уже в газетах Франции, Германии, Испании. Даже солидная “Нью-Йорк тайме” на первой полосе крупными буквами напечатала сенсационную новость: “Английская писательница Агата Кристи исчезла из собственного дома при загадочных обстоятельствах”.

Миссис Десильва тоже дала показания – уговорили партнерши по бриджу, ведь Агата звонила ей как раз перед исчезновением. Чувствовалось, что миссис Десильва очень трепетно относится к своей соседке, она назвала ее “прекрасной, замечательной женщиной”.

Миссис Кристи необыкновенно милая, общительная женщина, редкого обаяния. Однако люди, хорошо ее знавшие, сразу замечали, что свои эмоции и проблемы она предпочитает держать при себе, не обременяя ими других. Думаю, Агата слишком много работала и однажды обмолвилась, что ей уже месяца трине удается придумать новый сюжет, она ни строчки не написала за это время.

Полагаю, самым тяжким испытанием стала смерть матери, в начале года, Агата очень ее любила.

Горе выбило ее из колеи, но Агата старалась не раскисать. Врач настоятельно рекомендовал ей отдохнуть, говорил, тогда все будет восприниматься иначе, станет легче.

Несколько месяцев назад, в июне или в июле, она уезжала, потом вернулась в Саннингдейл, ей нужно было что-то делать с мебелью матери, как-то ее размещать. Она зашла ко мне, выглядела ужасно, я тут же отправила ее в постель. Наутро у нее был вполне свежий вид, она, помнится, сказала: “Вы вернули меня к жизни”. Бедняжка еще долго не могла оправиться, но в последнее время ей стало намного лучше.

Неделю назад, в прошлый понедельник, мы с ней даже снова играли в гольф, она провела отличную партию, и в теннис, и на машине проехались. А в среду съездили вместе в Лондон. Она говорила, что хочет снять там дом, обставленный уже, мечтала больше времени проводить с мужем. А Стайлз собиралась сдать внаем, тоже прямо с мебелью.

В Лондоне мы встретились с друзьями и все вместе отправились на ланч в “Карлтон”, там обсуждали, как бы съездить на несколько недель в Португалию, в начале года. Миссис Кристи сказала, что до Рождества ей никак не вырваться, из-за дочурки, потому решили поехать в начале января. У моего мужа есть дом в Португалии, собирались пожить там месяц. Миссис Кристи очень понравилась эта идея.

Ну вот, в среду днем мы ходили с ней по магазинам, а к вечеру расстались, ночевать она должна была в клубе “Форум”, ее пригласили туда на званый обед.

Миссис Десильва наслаждалась, приятно ведь оказаться в центре внимания. Своим придворным, завсегдатаям ее дома “Линдсей-Лодж”, она с чуть наигранной скорбью рассказывала: “В пятницу я ей позвонила, пригласила на чай и на партию бриджа, – томно ворковала она, – но получила отказ; насколько я поняла, ей нужно было куда-то ехать или она ждала кого-то. Это был последний наш разговор. А потом узнаю, что она пропала, какой кошмар. Уверена, это все из-за предельной, невыносимой усталости, организм не выдержал, и у бедной миссис Кристи вдруг случилась потеря памяти, что-то в таком роде”.

Днем раньше и муж Агаты, пытаясь объяснить странное поведение жены, тоже ссылался на загадочную потерю памяти. Вот его слова из беседы с репортером “Вестминстер газетт”: “Ни в коем случае не берусь ничего утверждать, на чем-то настаивать. Могу только предположить, что исчезновению моей жены предшествовал нервный срыв, и как следствие этого – потеря памяти”.

Звучало это вполне убедительно. Если бы Арчи удалось убедить в сказанном и самого себя…

В понедельник утром они с Карло отправились в Лондон, Арчи всю дорогу о чем-то думал, угрюмо молчал. А ехали они в Скотленд-Ярд, надеялись уговорить столичных инспекторов подключиться к расследованию. Позже Шарлотта скажет, что ее спутник “витал в своих мыслях”. В Скотленд-Ярде их приняли благосклонно и, признав версию Кенуарда неубедительной, решили действовать, не дожидаясь официального запроса местной полиции.

Посадив Карло на поезд, отправившийся обратно в Саннингдейл, Арчи неприкаянно бродил по лондонским улицам, размышляя о своей не очень-то заладившейся жизни. Он вспоминал о войне, ему хотелось снова летать. К слову сказать, и в гражданском костюме бравый летчик был неотразим, но сейчас ему вдруг все стало не мило.

Предрождественская суета лишь усиливала унылое отчаяние. Эти толпы в магазинах, эти весельчаки, орущие хором рождественские гимны, этот бодрящий зимний искристый воздух Арчи воспринимал как издевательство. Он ведь мечтал о том, как будет предвкушать праздник вдвоем с Нэнси. Кто же знал, что его втянут в нелепую, дикую историю! Сейчас Арчи чувствовал особенно остро, насколько дорога ему та, с кем он не смеет встречаться, не смеет из-за фокусов опостылевшей жены.

Они с Нэнси не виделись с субботы, два дня, для влюбленных целая вечность. Нэнси вернулась в родительский дом под Лондоном, в Кроксли-Грин, и теперь они общались только по телефону. Встречаться было опасно. Если пронюхают про их свидания, сразу сделают выводы: к этой душераздирающей драме причастен неверный муж.

Арчи старался уберечь Нэнси от дотошных газетчиков, но хорошо понимал, что его отношения с двадцатишестилетней красоткой для многих давно не тайна. Они часто вместе ездили в Сандвич, в гольф-клуб, и обедали вдвоем в лондонских ресторанах. Но самой опасной была сейчас Пег Хемсли. Маменька поощряла сына, закрутившего роман на стороне. Она обожала скандалы и сплетни и, как только газетные стервятники попросили рассказать что-нибудь достойное внимания, тут же выложила все, что знала.

“Моя невестка была крайне удручена тем, что у нее не ладилась работа, – поведала миссис Хемсли специальному корреспонденту “Дейли мейл”, который отловил ее в Доркинге в надежде вызнать подробности чаепития в ту роковую пятницу, – она имела в виду книгу, которую в тот момент писала”.

Она часто вспоминала о матери, которая умерла весной, ясно было, что бедняжка никак не может оправиться от этого удара. Несколько дней после похорон миссис Кристи пребывала в тяжелой депрессии, она порой даже не помнила, где была и что делала.

Был, например, такой случай. Отъезжая от дома приятельницы, она нечаянно сбила своего любимого песика Питера. Она подняла его и положила в машину в полной уверенности, что Питер мертв. Она рассказывала, что буквально обезумела от горя и даже не помнила, как добралась до дома. Ехала ничего и никого не замечая и в таком состоянии преодолела значительное расстояние.

И вот что любопытно: когда она приехала, служанка увидела на заднем сиденье преспокойно сидящего пса, в полном здравии. Но миссис Кристи сообщила ей, что их дорогой Питер умер. И когда служанка, вытащив Питера из машины, предъявила его хозяйке, та не поверила собственным глазам.

Мне кажется, нет, я даже уверена, что и в пятницу произошло нечто в том же роде, что-то ее потрясло. Она была очень привязана к мужу и к дочери и никогда бы ОСОЗНАННО их не покинула.

Полагаю, произошло вот что. Моя невестка, чем-то страшно подавленная, не понимая, где она, куда идет и что делает, доехала до Ньюлендз-Корнера, а там вышла в какой-то момент из машины и стала бродить по округе.

“Когда Агата от меня уезжала, вроде бы настроение у нее немного улучшилось, – отметила Пег Хемсли, – но, сев за руль, она долго что-то обдумывала, а когда наконец двинулась в путь, взгляд у нее был отрешенный”.

Чтобы читатели не утратили интерес к цирковому представлению, устроенному из исчезновения Агаты Кристи, “Дейли ньюс” пообещала сотню фунтов “тому, кто первым предоставит информацию, которая поможет найти писательницу – если она, конечно, жива”.

Благодаря предприимчивости Кенуарда поиски обрели грандиозный масштаб: в небе кружили бипланы, по земле рыскали ищейки, сотня полицейских прочесывала загородные просторы, разбив их на квадраты. Кенуард упорно твердил, что пропавшая наверняка тут, в Норт-Даунсе, у какого-нибудь из прудов или в зарослях ежевики. Но внезапно всплыла одна подробность, спутавшая все его карты. Выяснилось, что брат Арчи, Кэмпбелл Кристи, получил письмо, отправленное в субботу из центра Лондона. На штемпеле значилось время – 9.45, то есть его отослали через три часа после того, как в кустах был найден “моррис каули”. Письмо было от Агаты Кристи.

Кэмпбелл со спокойной душой оставил его на кабинетном столе, в вулвичской Королевской военной академии. Агата писала про обычные житейские дела. Писала, что неважно себя чувствует и собирается на выходных в Йоркшир, немного отдохнуть и попить минеральной воды. О том, что невестка его пропала, Кэмпбелл узнал только в понедельник из газеты. Кстати, письмо куда-то подевалось, но он нашел конверт с почтовым штемпелем и отослал его Арчи, а тот сразу переслал конверт Кенуарду.

Доблестный полицейский понял, что, скорее всего, миссис Кристи жива и здорова и к тому же находится в Лондоне, то есть вне зоны его полномочий..

Во вторник Кенуард призвал в свой офис ясновидящую, мисс Райс-Джонсон, их приватная беседа длилась почти все утро. Сведения, полученные мисс из параллельных миров, были таковы: миссис Кристи найдут “в глухих зарослях у заброшенного пруда”. Вооружившись этой информацией, Кенуард решился устроить пресс-конференцию, где, опираясь на имеющиеся временные ориентиры, описал весьма затейливый маршрут, проделанный пропавшей.

… Миссис Кристи выехала из дома примерно в 22 часа; прибыв в Лондон, сразу или немного погодя отослала письмо своему деверю, капитану Кристи, на почтовом штемпеле означено время отправки: 9.45, то есть утро субботы.

Потом она буквально через несколько часов вернулась в Суррей, через деревню Шир выехала на шоссе Доркинг-Гилдфорд, на некотором расстоянии от Ньюлендз-Корнера. Там ее увидел… водитель, ехавший в западном направлении, в 3 часа утра.

В конце концов она достигла Ньюлендз-Корнера, где и оставила свой автомобиль, чтобы отправиться дальше пешком, и – заблудилась.

Во вторник в Ньюлендз-Корнер съехались корреспонденты, лондонские и местные, “Таймс”, “Дейли мейл”, “Дейли экспресс”, “Вестминстер газетт”, суррейская “Эдвертайзер”, “Дейли скетч”. Для них разбили специальную палатку, дабы пресса не мокла под моросящим дождем. Несколько десятков репортеров десантировались в Беркшире, в непосредственной близости от дома четы Кристи, соседи все громче возмущались: совсем не стало покоя от галдящих толп и машин.

Старший инспектор беркширской полиции, Чарльз Годдард, чья штаб-квартира располагалась в ближайшем округе «Мэркингем, приказал расставить посты подальше от Стайлза, а допрашивать Арчи (прямо в доме) он поручил сыщику в гражданском костюме. В отличие от своего суррейского коллеги Годдард с некоторым скепсисом относился к происходящему, как к затянувшемуся спектаклю. Он не сомневался в том, что пропавшая жива, просто даме захотелось на какое-то время расстаться с мужем.

Однако же бдительности Годдард не терял. Он терпеливо наблюдал за Арчи, отмечая и его нарастающую нервозность, и нарочитую дерзость. Видимо, такова была реакция на незатихавшие, бурлящие сплетни. Кто-то из добровольцев-искателей неподалеку от Тихого пруда нашел туфлю, “похожую на те, которые были на миссис Кристи”. Поговаривали, будто у пропавшей был пистолет и, возможно, она покончила с собой. Кроме того, не нашли ее паспорт, и обнаружилось, что с ее счета была снята крупная сумма. Но для Арчи ужаснее было то, что на первой странице “Вестминстер газетт” среди множества обстоятельств, связанных с исчезновением миссис Кристи, один из репортеров отметил: “Полковник Кристи в пятницу вечером находился в Хартмуре (sic!), в уединенном уютном коттедже мистера и миссис Джеймс (в двух милях от Годалминга), там присутствовала еще одна гостья, мисс Нильд (sic!), молодая женщина, которая часто бывает у них дома”.

Как говорится, черным по белому, и теперь каждый мог это прочесть. Шрифт был мелким, но Арчи казалось, что сообщение сразу бросается в глаза, будто огромный хлесткий заголовок., вот он, первый намек на его незаконную связь. Раздвинув пальцем полоски жалюзи, полковник смотрел на толпу, собравшуюся за воротами, глазеющую, топочущую, непредсказуемую. А самым удручающим было даже не то, что он не знал, что именно успели нарыть писаки, а то, что он не мог просчитать, что они напишут.

Предвидя, что газетчики потребуют от него объяснений, Арчи сделал письменное заявление и попросил детектива в штатском передать сей документ представителям прессы. “От жены моей никаких вестей так и нет”, – писал он, присовокупив, что крайне вымотан и очень переживает. Он заверил, что у его жены никогда не было пистолета и она никогда не говорила о том, что хочет свести счеты с жизнью. Еще Арчи уточнил, что паспорт Агаты дома, на месте, и что денег с ее счетов никто не снимал – ни в Саннингдейле, ни в Торки.

Утром в среду Кенуард усилил поисковую группу тремя сотнями полицейских, в том числе опытными следопытами, “они, выстроившись в шеренгу, прощупывали длинными шестами густо заросшие вересковые пустоши, были там и собаки. Иногда полицейские окликали друг друга сквозь промозглый туман, клубы которого окутали вершины пологих холмов, а над головами искателей тарахтели самолеты, кружа над исследуемыми участками”.

Корреспондент из “Дейли кроникл”, узнав про письмо, полученное Кэмпбеллом Кристи, отправился в Йоркшир и стал обходить курортные гостиницы Харрогейта. Он потратил на поиски целый день, но никаких сведений о писательнице так и не добыл.

В четверг же, по подсчетам журналистов, уже человек пятьсот вытаптывали растительность, рыская по округе. Но их усердие оказалось напрасным. Тем не менее Кенуард стоял на своем: “Разгадка тайны обнаружится в окрестностях Ньюлендз-Корнера, там, где миссис Кристи оставила свою машину”.

Арчи тайком присоединился к поисковой партии, взяв с собой пса Питера, который обнюхивал землю, пытаясь снова обрести свою хозяйку, но, увы, стараниями одного репортера обрел только новую кличку. “Сегодня в Ньюлендз-Корнер привезли любимого пса миссис Кристи, чтобы Пэтси (sic!) принял участие в поисках пропавшей хозяйки”, – писала “Дейли кроникл”.

Едва ли Пэтси догадывался, зачем его привезли сюда, он весело резвился на сельских просторах. Полковник Кристи присоединился к заместителю главного констебля Кенуарду и в течение трех часов помогал искать. Они вместе с Пэтси начали с того места, где была обнаружена машина Агаты Кристи, и тщательно обследовали берега Тихого пруда.

Очень немногие знали, что полковник Кристи тоже там, среди искателей, и что на поводке у него любимый терьер пропавшей.

Большие надежды возлагались именно на сегодняшнюю операцию, в которой было задействовано множество людских и технических ресурсов. Два аэроплана кружили над обыскиваемой территорией на предельно низкой высоте. Сквозь непроходимые заросли кустов и чащоб пробивался трактор, а искатели двигались по болотистым участкам, осматривали каждую впадину, каждую расселину. Но – никаких следов, никаких свидетельств того, что тут побывала миссис Кристи.

Вернувшись в Стайлз, Арчи обреченно бродил по этому огромному особняку, ему казалось, что он угодил в ловушку, газетчики не давали ему прохода и все чаще говорили о том, что это из-за него, такого-сякого, Агата Кристи покинула дом. Горничная Лили в подробностях описала этим стервятникам ту проклятую утреннюю ссору, а потом еще все прочитали его раздраженное письменное заявление, которое, по их мнению, свидетельствовало о виновности Арчи, а не о тревоге за жену. К тому же Лили упомянула второе письмо, адресованное мужу, то самое, которое он уничтожил и о существовании которого полиция даже не подозревала.

В четверг вечером в полицейский участок Бэгшота прибыли мистер Кенуард и представитель старшего инспектора Годдарда, мистер Сидни Фрэнк Батлер. А спустя час туда был доставлен Арчи Кристи, которому был учинен допрос. Полковник был возмущен и отчаянно пытался объяснить, почему уничтожил письмо, которое теперь воспринималось как улика. Но чем усерднее он старался прояснить ситуацию, тем меньше стражи закона верили в его непричастность к случившемуся.

“Письмо ее касалось сугубо личных моментов, ни малейших намеков на то, что она задумала уйти из дому, – твердо сказал он. – Она должна была кое-что мне сказать, но я не могу и не стану это обсуждать. Уверен, что она написала его задолго до того, как собралась уйти из дому, до того, как обдумала этот уход”.

У выхода из участка Арчи обступили газетчики, не ведавшие о том, каким напряженным было его общение с представителями закона. Отогнав жестом назойливых корреспондентов, он сказал только одно: Кенуард обнародует его заявление. Однако же обычно словоохотливый служака категорически отказался комментировать только что состоявшийся разговор.

В пятницу, 10 декабря, лондонская “Дейли кро-никл” опубликовала заявление Арчи, сделанное, как там было написано, “от чистого сердца”.

“Не было никакой ссоры, – уверял мистер Кристи, надеясь пресечь сплетни о своих семейных раздорах. – Никаких обид и недоразумений относительно моих знакомых, она всех их отлично знала. В коттедже Джеймсов, в гости к которым я приехал в те выходные, я был до этого месяца три назад. Агата прекрасно знала, к кому я еду”.

О да, еще бы ей не знать, подумалось ему. Он постарался, чтобы она узнала. Его приговор их отношениям назревал постепенно, слова вырвались наружу, когда молчать уже не было сил. Пора было нажать на кнопки, свернуть в сторону, пока их брак не стал совсем жалким и унылым.

“Все у нас было нормально, никаких недоразумений”, – повторил он в заявлении то же самое, но несколько иначе, будто бы это могло прибавить его лжи достоверности. Однако, старательно убеждая, сам Арчи выглядел все менее убедительным. Полковнику Кристи важнее было не уронить себя в глазах общества, чем говорить правду, и это чувствовалось. В газетной вотчине на Флит-стрит умели добывать и анализировать факты, а факты подводили к мысли об убийстве.

“У меня в голове не укладывается, что миссис Кристи могла, находясь в здравом уме, уехать от своей малышки, от Розалинды, которую она обожает, – недоумевала приятельница Агаты, беседуя с корреспондентом. – А если она действительно потеряла память и где-то там бродила, то почему никто ее не видел? Любой человек, и здоровый, и страдающий амнезией, нуждается в пище, и ему нужно где-то ночевать, сейчас все-таки зима”.

Лондонский бизнесмен Себастиан Эрл, сотрудник Арчи, работавший с ним в “Рио Тинто Билдинг”[3], сообщил, что они как-то вместе ехали на лифте и коллега его был в ужасном настроении. “Он пожаловался, что полицейские следили за ним всю дорогу до офиса, а теперь стоят снаружи. “Они считают, что я убил свою жену”, – сказал он”.

Эдгар Уоллес, автор бесчисленных триллеров (который спустя шесть лет напишет сценарий для фильма “Кинг-Конг”), считал, что у происшествия есть вполне объяснимая подоплека. “Похоже, исчезновение было преднамеренным, – писал он в статье для “Дейли мейл”. – Такова была кульминация затяжной депрессии, возникшей отнюдь не из-за спада в работе. Типичный образец “психологического давления” на кого-то, кто причинил ей боль. Грубо говоря, ей прежде всего хотелось насолить неведомому обидчику, которому ее исчезновение наверняка принесет массу неприятностей”.

Дороти Сэйерс, автор популярных детективов, видевшаяся иногда с Агатой, тоже выстроила свою собственную теорию, приведя все возможные причины происшествия в интервью для “Дейли ньюс”:

В случаях, подобных этому, можно выявить четыре причины: потеря памяти, намеренный розыгрыш, самоубийство или добровольное исчезновение.

Вариант первый, потеря памяти. Допущение весьма сомнительное, ибо в нашем распоряжении нет никакой существенной причины, “мотива” для подобного оборота событий. Принцип любого расследования таков: ищи улики, исходя из мотива. Теперь о добровольном исчезновении. Оно, знаете ли, вполне может быть искусной инсценировкой, а напустить таинственности и всех сбить с толку и со следа писательнице, мозг которой постоянно измышляет ловушки для читателя, не так уж сложно.

Дороти Сэйерс приехала в Ньюлендз-Корнер, по этому поводу грянули фанфары восхищения. Глянув на Тихий пруд, на окрестные холмы, по которым рыскали двуногие и четвероногие ищейки, Сэйерс с пророческой уверенностью изрекла: “Ее тут нет”.

Нашлись и не согласные с ее мнением, среди них был наш доблестный служака Кенуард. Он никак не желал расставаться с версией убийства, наоборот, удвоил силы искателей, призвав на помощь общественность, ибо предстояло осмотреть еще триста акров диких зарослей и пустошей.

Двенадцатого декабря, под заголовком “Сегодня все ищут миссис Кристи”, газета “Санди пикториал” описывала это грандиозное действо. Казалось, огромная компания явилась на пикник, причем компания удивительно разношерстная: начиная от прислуги и заканчивая важными персонами. Тысячи любопытствующих откликнулись на мольбы Кенуарда, одетые как для загородной прогулки, в грубых башмаках, вооружившиеся тросточками.

“Дейли мейл” насчитала пять тысяч людей, а “Дейли кроникл” – все пятнадцать. Эта цифра была напечатана жирным шрифтом на первой полосе, а под ней строчка: “Добровольцев доставили на трех тысячах авто”.

Под покровом тумана бродили тысячи людей, и мужчины и женщины, многие производили осмотр, сидя верхом на лошадях.

Шестеро псов-ищеек помогали следопытам. Но кроме этих, так сказать, профессионалов в поисках принимали участие и представители других пород. Немецкие овчарки, колли, терьеры и даже крохотные моськи пробирались вместе с хозяевами сквозь густой подлесок и сквозь бурые разросшиеся папоротники, брели по диким пустошам, карабкались по холмам и спускались к долинам, плутали в тумане и во мраке чащоб. Суррейская полиция у же потратила на поиски тысячу фунтов.

Сэр Артур Конан Дойл, подаривший миру Шерлока Холмса, пламенный проповедник спиритизма, попросил прислать ему перчатку Агаты Кристи, надеясь, что ее вещь поможет определить, где она. В 1902 году Конан Дойл был удостоен почетной должности помощника мирового судьи (лорд-лейтенаната) в графстве Суррей. Спиритизмом он увлекся после того, как умерла его первая жена и погиб на войне старший сын. Сэр Конан Дойл вместе со своим медиумом Хорэсом Лифом ездил по миру с лекциями о спиритизме.

Мистеру Лифу дали перчатку Агаты и попросили узнать, где сейчас пропавшая: на том свете или на этом. В письме в редакцию лондонской “Морнинг пост” Конан Дойл сообщил: Лиф считает, что Агата найдется, и очень скоро. “Я отдал ему перчатку, но не сказал, чья она, и не сказал, что именно хочу узнать; медиум никогда не видел эту перчатку раньше. Я положил ее на стол непосредственно перед сеансом, он знать не знал, что меня интересует что-то, связанное с исчезновением миссис Кристи. Это опознание проводилось в последнее воскресенье. Мистер Лиф сразу назвал имя Агата”.

“Этот предмет говорит о некой тревожной ситуации, – пророчествовал Лиф. – Его обладательница в активном состоянии, но сознание ее несколько затуманено. Однако она не умерла, как многие думают. Она жива. Вы узнаете, где она, полагаю, в ближайшую среду”.

В понедельник, тринадцатого декабря, свои услуги предложили аквалангисты из фирмы “Сиб Горман и компания”, производящей оборудование для подводников. Они вызвались исследовать все окрестные пруды, Кенуард, разумеется, ухватился за это предложение. Одлерский клуб мотоциклистов тоже рвался помочь, восемь его членов готовы были бесплатно прочесать на своих мотоциклах близлежащую территорию. За неимением существенных новостей Кенуард был рад предложить журналистам на очередной пресс-конференции хотя бы эту информацию.

Результаты воскресной “большой охоты” были смехотворны: перепачканные грязью ботинки и казус с одним пожилым следопытом, который едва не утонул в трясине, – вот и все события. Разочарованные журналисты, призвав на помощь воображение, стали плести новую интригу. Придумали, что Агата скрывается от уважаемой публики, переодевшись в мужской костюм или в какой-нибудь еще, чтобы ее не узнали. Но было очевидно, что устраивать подобный маскарад глупо и вряд ли писательница на такое пошла бы.

Потом обнаружили на далекой пустоши некий “охотничий домик”, который тут же был представлен как “загадочный волшебный домик, точь-в-точь зловещее лесное пристанище гриммовских Гензеля и Гретель, только затеряно оно среди суррейских холмов”. У этого бунгало с тремя комнатами имелся владелец, майор Уильям Эллис, имелось и название, “Степлдаун”, но журналистам вздумалось объявить домик идеальным укрытием для потерявшейся писательницы. На первой странице “Вестминстер газетт” корреспондент подробно описывал обнаруженные в этой хижине “свидетельства пребывания”.

“Пустой пузырек синего цвета на двадцать унций, надпись на ярлычке: “яд, свинец и опиум”. Почтовая открытка (содержание нам неизвестно – ВГ). Женское велюровое пальто, отороченное мехом. Пудреница. Кусок батона. Картонная коробка с адресами в городах Клэндон и Твайфорд. Детские книжки “Солнечный луч” и “Плюшевый заяц”. Обуглившиеся поленья в камине и прочие приметы того, что в доме совсем недавно кто-то жил”. Явно несколько преувеличивая, автор заметки добавил: “Во всем Суррее не найти более глухого места и более надежного убежища, к нему ведет лабиринт из еле заметных лесных тропок, настолько запутанных, что человеку, не знающему хорошо дороги, туда не добраться”.

Кенуард без всяких на то оснований продолжал твердить: “Миссис Кристи точно не в Лондоне. Ее найдут здесь, на территории Даунса. Это не голословная версия. Я исхожу из того, что мне известно”.

Но какие бы убедительные слова ни произносил этот пышноусый слуга закона, он и сам не слишком в них верил. Предстояло прозондировать еще несколько десятков акров пустующей земли, однако Кенуард прекрасно понимал, что самые вероятные для страшной находки участки уже тщательнейшим образом осмотрены. А тут еще позвонил старший инспектор Гилберт Макдауолл, из Западного подразделения конной полиции, сказал, что миссис Кристи, кажется, нашли.

Надо сказать, сообщение о том, что миссис Кристи обнаружена, суррейской полиции было не в новинку, иногда за день звонили человек двенадцать. Например, вчера утром ее увидела одна дама, ехавшая на поезде из Ватерлоо в Эгхем. “Подозреваемую” вызвали; оказалось, что волосы у нее светло-русые, а не рыжие, что ей двадцать два, а не тридцать шесть, что рост у нее пять футов и пять дюймов – пять, а не семь. Мейбл Краст, дочь местного лавочника. Молодая особа была возмущена и грозилась подать в суд на полицейских города Раннимида за незаконное преследование.

В общем, когда Макдауолл попросил помочь опознать очередную миссис Кристи, Кенуард отнесся к этому спокойно, как к чему-то несерьезному.

Заместитель главного констебля уже привычно наслаждался славой, настолько яркой, что он уже даже не помышлял о том, что придется с кем-нибудь ее делить. Да-да, он и вообразить не мог, что с ним будут соперничать какие-то прикурортные полицейские из Северного Йоркшира.

А там, в городке Харрогейт, произошло вот что. Однажды саксофонист Боб Лиминг и ударник Боб Таппин, подрабатывавшие по вечерам в Танцевальном оркестре Гарри Кодда, заметили в толпе постояльцев знакомое лицо. Играли они в тот вечер в танцевальном зале гостиницы “Гидро” при городской водолечебнице. Признав в одной из дам Агату Кристи, два Боба тут же позвонили в Западную конную полицию, надеясь получить сто фунтов, обещанные газетой “Дейли ньюс”.

Известный еще с шестнадцатого века своими целительными серными источниками, Харрогейт был излюбленным местом отдыха богачей и знаменитостей. Эти баловни судьбы и общества весьма ревностно оберегали свою частную жизнь, не терпели вторжения в нее. Испугавшись возможной ошибки, которая привела бы к неминуемому скандалу, Макдауолл попросил Кенуарда оказать содействие. Но только после второго звонка коллеги, утром четырнадцатого декабря, Кенуард решился потревожить звонком Карло Фишер, и та тут же позвонила Арчи Кристи в его лондонский офис.

Полковника уговорили поехать в Харрогейт на поезде, который в час сорок отходил от вокзала Кингс-кросс. Арчи прибыл в город, когда только-только зашло солнце, огромные щеголеватые сады вокруг солидного и уютного здания гостиницы “Гидро” погрузились в розовато-лиловые зимние сумерки. На станции мистера Кристи встретил старший инспектор Макдауолл и препроводил в гостиницу. Арчи вошел в роскошный стильный вестибюль, с пальмами в кадках и бельгийским ковром. Он уселся в дальнем углу, раскрыв газету, которая почти целиком загородила его лицо. Он глянул на первую страницу, и над верхней губой проступили капельки пота… там было фото женщины, которую искали.

На лестнице раздалось легкое шуршание: по широким ступеням спускалась высокая рыжеволосая дама. На ней было легкое платье из нежно-розового, с янтарным оттенком, креп-жоржета. На голые плечи была накинута шелковая шаль, дама шла уверенной походкой, ни от кого не прячась, грациозная, как юная девушка, впервые оказавшаяся на балу. Она была прекрасна, совсем как в былые времена. Окинув взглядом вестибюль, Агата сразу заметила мужа.

Арчи поднялся, и она двинулась прямо к нему, ловко лавируя среди толпы постояльцев, направлявшихся в обеденный зал.

“Привет, – сказала Агата, протягивая ему руку. – Моя фамилия Нил. Миссис Тереза Нил”.

 

 

 

Глава первая

У миссис Миллер родилась вторая дочь

 

Думаю, счастливое детство – одна из самых больших удач в нашей жизни.

У меня было очень счастливое детство.

Агата Кристи. Автобиография

 

21 ФЕВРАЛЯ 1890. Когда миссис Фредерик Эльва Миллер (для друзей просто Клара) обнаружила той зимой, что беременна, то сразу приказала кухарке подавать сливки к каждой трапезе. Клара знала, что требуется женщине в интересном положении. Одиннадцать лет назад она произвела на свет Маргарет, которую называла Мэдж. Через год родился Луис Монтан, Монти. Она и тогда облегчала себе тяготы беременности сливками, они упреждали и всякие осложнения, так ей казалось. А сейчас ей уже тридцать шесть, она женщина опытная. Да, пусть на столе всегда будут сливки.

Ее собственная мать, Мэри Энн, родила пятерых: четырех сыновей и одну-единственную дочку. Отец Клары, Фредерик Бомер, капитан армии, умер, когда ей было всего девять лет, расшибся насмерть, упав с лошади. Средств у семьи почти не было, и вдова отправила дочь к богатой родственнице, тете Маргарет, старшей сестре своей матери. Жила тетя в Бейсуотере, это западный пригород Лондона.

Маргарет в то время только что вышла замуж за пожилого вдовца Натаниеля Фрэри Миллера. Этот удачливый американский бизнесмен переехал в Англию и обосновался в Чеширском графстве, ближе к южной границе с Манчестером, в огромном доме. У мистера Миллера был собственный, взрослый уже, сын Фред, оставшийся в Америке. Потому он обрадовался, что в доме снова появится ребенок, и принял Клару как родную дочь.

В девять лет непросто переносить столь резкие перемены. Бедная девочка оказалась в чужом доме, с незнакомцем-дядей, да и с тетушкой она прежде виделась довольно редко. Что и говорить, дом был роскошным, но Клара скучала по родным, по привычному и теплому мирку, до которого теперь было целых двести миль. Тогда довольно часто детей отсылали к более обеспеченным родственникам, чтобы проще было сводить концы с концами. Разумеется, девочке оттого, что “все так делают”, было не легче. Шли годы, Клара чувствовала себя одинокой и незащищенной и поэтому старалась прятаться от действительности в мечтах, а воображение у нее было пылкое.

Но случались и в реальной жизни счастливые моменты, особенно когда приезжал на каникулы Фредерик, сынок дяди Натаниеля. Фред был старше Клары на девять лет, весельчак, каких поискать, неистощимый на выдумки повеса. Так и сыпал забавными историями. Кузен был хорош собой, и столько в нем было огня, живости, что Кларе он казался сказочным принцем. Он рассказывал про свою нью-йоркскую жизнь, про Калифорнию, про озорной, искрометный Париж, рассказывал с очаровательной юношеской беспечностью и самоуверенностью, ведь принцу было всего семнадцать.

Учился Фред Миллер в Швейцарии, в закрытой школе. Закончив ее, вернулся в манхэттенский дом, к деду с бабкой. Его пригласили стать членом весьма престижного клуба, “Юнион-клаб”, где ему, между прочим, доводилось насладиться сигарой в обществе Уильяма Астора (отпрыска крупнейшего миллионера), равно как и в обществе прочих представителей элиты. Трудолюбием он не отличался, однако был честолюбив и чрезвычайно гордился тем, что попал в “Светский альманах”[4]. У него были мускулистые, как у фермера, руки, хотя спортом он почти не занимался, атлетическую фигуру Фред унаследовал от предков. Спал допоздна, остаток дня проводил в приятном безделье. В викторианской Англии так сибаритствовали все его сверстники, которым посчастливилось родиться в богатой семье.

Молодые люди из его окружения не думали о завтрашнем дне, их полностью обеспечивала родня, снабжала деньгами и для насущных нужд, и для развлечений, джентльмену работать не полагалось. У светской жизни свой распорядок, свои обычаи. Сегодня одна вечеринка, завтра другая, гостевые домики, загородные коттеджи. К шестнадцати годам молодой Миллер обзавелся четырьмя смокингами. В семнадцать повстречался с первой своей возлюбленной, молоденькой дебютанткой, что не мешало ему неделями гостить в загородном имении “Бэтгейт”, у “короля Уолл-стрит” Леонарда Джерома, у этого ворочавшего миллионами финансиста, и не просто гостить, но и ухаживать за его дочерью Дженни. За той самой красавицей, которая впоследствии станет женой герцога Рэндольфа Черчилля и матерью герцога Уинстона Черчилля.

Незаметно пролетали годы, но Фред с неизменной теплотой относился к юной кузине, жившей за океаном, и однажды прислал ей в подарок томик стихов Роберта Саути с надписью: “Кларе в знак любви”. Любви. Это слово заставило ее сердце биться сильнее, она, как и всякая девочка, надеялась, что ее когда-нибудь полюбят, пылко и преданно. О такой любви пишут в книгах, именно о такой она мечтала. Получив подарок, Клара завела особую тетрадку, куда записывала все невысказанные изъявления сердечной нежности, объектом которой был mon cousin merveilleux[5]. Семь лет ее тайная влюбленность прорывалась в стихах и сонетах. Время от времени она переплетала листочки с виршами, делала нарядные обложки, на которых золотыми буквами писала заветное имя, “ФРЕДЕРИК”.

А он радовался жизни в далекой Америке, флиртовал с девушками из высшего общества, все искусней очаровывал светских приятелей своими забавными рассказами. Только в двадцать два года Фред впервые осознал, что пора бы остепениться, и то лишь после откровенного разговора с отцом, у которого к тому времени начались серьезные нелады с сердцем. Но пройдет еще восемь лет, прежде чем он в конце концов предложит Кларе Бомер стать его женой. Свершилось это в сентябре 1877 года. Клара сразу испуганно выпалила “нет”, убежденная, что она “слишком скучная особа”, совсем не пара гуляке и дамскому угоднику. Так и сказала.

“Как жаль, что я не красавица”, – подумала тогда Клара. Ей очень хотелось ответить “да” и крепко обнять этого мужчину, о котором она мечтала целых двенадцать лет. Но – лишь пожала ему руку и ушла в свою комнату и там уже дала волю слезам.

Фред был растерян и удивлен, но отказ только сильнее разжег его пыл и упрямство. Он предпринял еще несколько довольно неуклюжих попыток добиться ее руки. Наконец Клара согласилась, убедившись, что Фредерик действительно ею дорожит и что можно верить его обещанию “любить и беречь свою единственную”.

Поженились они в апреле 1878-го, в Чешире, медовый месяц провели в Швейцарии, несколько месяцев пробыли у овдовевшей к тому времени Маргарет, ну а потом началась самостоятельная семейная жизнь. Они сняли меблированную квартиру в Торки. Это весьма известный морской курорт на южном побережье, прозванный Британской Ривьерой. Благодатное место для скучающих аристократов и состоятельных иностранцев, желавших транжирить время и деньги в престижном и завидном антураже.

Редьярд Киплинг в одном письме своему другу, профессору Чарльзу Элиоту Нортону (который преподавал в Гарварде историю искусства), как-то обмолвился: “Торки такое место, которое просто провоцирует на дерзкие выходки. Хорошо бы, скажем, пройтись по нему, нацепив на себя очки, и ничего больше. Виллы, подстриженные живые изгороди, выбритые газоны. Дебелые пожилые дамы в респираторах, восседающие в обширных ландо. Рядом с ними сам Всемогущий Господь будет выглядеть беспутным вертопрахом”.

Супруги потом всю жизнь будут тепло вспоминать свой первый дом, и с особой нежностью узенькую застекленную веранду, выходившую на бухту Торбей. Веранда была невелика, больше похожа на лоджию, но там помещались несколько кадок с пальмами и кресла-качалки. Клара полюбила этот уголок, подолгу там сиживала, пока ее муж играл с друзьями в вист в Королевском яхт-клубе.

На свет появилась Мэдж, которую Фредерик иногда дразнил Маджулей-грязнулей, а через несколько месяцев Клара поняла, что опять беременна, и стала уговаривать мужа свозить ее в Америку. Надо же было наконец познакомиться с новыми родственниками и взглянуть на недвижимость, которую Фред получил в наследство от отца, а получил он обширные владения. Манхэттен показался Кларе “очень шумным, и дома там какие-то ненормальные”. Зато великолепные магазины на “Дамской миле”[6] очень ей нравились. В огромной, крытой железом мансарде магазина “Лорд энд Тейлор” можно было перекусить, Клара ела огромные сэндвичи, прослоенные кресс-салатом. Приятели Фреда были в восхищении: какая молодчина! У нее маленькая дочь, она ждет второго ребенка, и еще остаются силы на магазины. Редкую выносливость и житейскую хватку молоденькая миссис Миллер в полной мере продемонстрировала позже, когда семейство в сентябре 1880-го вернулось в Торки, уже с младенцем Монти.

Вернулись, и почти сразу Фредерику пришлось снова уехать в Нью-Йорк: призывали дела. Кларе самой пришлось спешно подыскивать новое жилье, поскольку в прежних апартаментах поселилась известная русская оперная певица вместе со своим застенчивым и скромным мужем.

Из Манчестера примчалась на поезде тетя Маргарет, они вдвоем с Кларой осмотрели почти сорок домов, но везде что-нибудь было не так. Приглянулся лишь Эшфилд на улице Бартон-роуд, расположенной высоко над портом.

Эта большая вилла из дерева, покрытого штукатуркой, принадлежала семье квакеров, Браунам. Они прожили там не один десяток лет, но, когда дети выросли и разъехались, супруги надумали продать свой Эшфилд и перебраться в Лондон. Брауны запросили две тысячи фунтов, Клара тут же согласилась и выплатила всю сумму, воспользовавшись деньгами, оставленными ей дядюшкой Натаниелем. Мужу она решила ничего не говорить, а поставить его перед свершившимся фактом: дом куплен, нравится это ему или нет.

“Дорогая моя, я счастлива, что здесь будете жить вы и ваши дети”, – сказала Кларе миссис Браун. Новая хозяйка Эшфилда была на седьмом небе, услышав такие слова.

Дом стоял в стороне от дороги, вокруг аккуратные аллеи, пологие лужайки, за ними ясеневая роща. Рядом с рощей теннисный корт и площадка для игры в крокет. В саду множество вазонов с тюльпанами, нарциссами и бархатцами, расставленных на гравиевых площадках. Высокое крыльцо надежно укрыто от полуденного солнца вьюнком “ползучая смоковница” с чрезвычайно плотными и густыми листочками. Вдоль одной стены огромная веранда, к другой примыкала теплица, чуть меньше веранды, ее в основном использовали как сарай, а сажали там что-то от случая к случаю.

Кроме основной гостиной имелась и малая, библиотека, столовая, бильярдная комната, бальная зала. На нижнем этаже кладовка для вещей, кладовка для съестных припасов, кухня (весьма просторная, даже по викторианским понятиям). На кухне главной была Джейн Роу. Джейн оказалась истинным сокровищем. Мало того что она безропотно готовила еду на восемь – десять человек, но еще умела изобрести что-то необыкновенное, знала множество рецептов. Печь топили углем, на ней помещалось сразу шесть кастрюль, еще у плиты имелся бойлер для нагрева воды и духовка. В этой духовке хорошо пропекались “камешки” – печенье, и впрямь похожее на камни, но восхитительно нежное и рассыпчатое.

Как только Фредерик Миллер вернулся в Торки, жена предъявила ему сюрприз: теперь у него имелась собственная просторная спальня и собственная гардеробная. Там же, наверху, были детские спальни, и у Монти, и у Мэдж. Внизу, рядом с холлом, игровая комнатка, совсем небольшая, поэтому классная комната с пианино, на третьем этаже, постоянно превращалась либо в крепость, либо во дворец, смотря какая на повестке дня бывала игра.

Самая большая спальня безоговорочно была отдана Кларе. Спустя десять лет она проведет тут две недели в ожидании знаменательного события. Из Лондона тогда снова примчалась на поезде верная тетя Маргарет помочь с приготовлениями, которыми руководила акушерка миссис Шелтон-Прайс. Согласно квитку об оплате, за свои услуги она получила крону и десять шиллингов, после того как в понедельник, 15 сентября 1890 года, в 14.14 появилась на свет Агата Мэри Кларисса Миллер. Имя Кларисса было дано новорожденной в честь самой Клары, Мэри – в честь матери Клары, Агата – в честь героини книги Дины Марии Мьюлок. В ту пору ее роман “Муж Агаты” был у миссис Миллер самым любимым.

Дети отнеслись к появлению сестренки довольно сдержанно и даже настороженно, зато отец их ликовал и устроил пышное торжество. Двери были распахнуты для всех. В доме собрались и соседи, и местные “отцы церкви”, и несколько директоров частных школ, на тот момент самых лучших в Торки.

Пухленькая светловолосая крошка с голубоватосерыми глазами сразу стала любимицей Клары. Она так ее обожала, что целых полтора месяца не желала брать няню, хотя в их кругу, в кругу зажиточного среднего класса, это было делом обыкновенным.

Когда Агате исполнилось два месяца, в дом все же была приглашена Няня. Теперь Клару избавили почти от всех хлопот по уходу, но в три часа она обязательно шла в детскую поиграть с малышкой. Ритуал, строго соблюдавшийся на протяжении пяти лет. Клара очень дорожила этими минутами общения с дочкой, пожалуй, с каждым годом все сильнее.

Но Клара появлялась в детской уже днем, и большую часть времени девочка проводила, разумеется, с Няней. Когда Агата научилась ходить и стала энергично осваивать неведомое пространство, при ней неотлучно бывала ее круглолицая морщинистая наставница в накрахмаленном батистовом чепце. Вместе с Няней она, сладко замирая от страха, бегала по напоминающим детскую “горку” пологим лужайкам Эшфилда. Бегала, конечно, только Агата, а страдавшая ревматизмом Няня сидела в сторонке, не сводя с подопечной своего зоркого, все подмечавшего взгляда. Подопечная подрастала, превращаясь из пухлого карапуза в высокую тоненькую девчушку. Агате повезло. Вокруг было приволье, благословенный мир природы, даривший каждый день какие-то открытия: дупло на дереве, первые летние цветы, кусочек кожицы с черепашьего хвоста, оброненный во время линьки.

В двенадцать лет Мэдж отправили на учебу в Брайтон, в школу-пансион мисс Лоуренс. А одиннадцатилетнего Монти отвезли в Лондон, в престижнейшую закрытую школу “Харроу”. Так Агата осталась одна, но в этом, оказывается, имелись и некоторые преимущества. Одиноко ей совсем не было, ее обожали слуги, ее обожали родители. Клара умела придумывать замечательные истории. И когда Агата научилась говорить, то, естественно, стала соавтором этих историй. Мать и дочь экспромтом изобретали всякие чудеса и дальнейшие перипетии, мелочей в столь важном деле не существовало. А после Агата как бы приняла у матери эстафету. Когда ей приходилось впоследствии оставаться одной, она уже сама стала придумывать сказки.

Дети часто утешают себя обществом воображаемых друзей. Агата исхитрялась нафантазировать целые семейства. Первыми из тех персонажей, которые ей запомнились, были “Котята”, у каждого было человечье имя и вполне человечьи замашки. Потом появились гладиаторы, похожие на викингов, дальше – рыцари Круглого стола, впрочем, иногда рыцари были вынуждены довольствоваться и обычным квадратным столом.

В этих историях были задействованы и домашние животные. Первым актером в разыгрываемых спектаклях стал ярко-желтый кенарь Голди, который был наречен “господином Дики”. Второй театральной звездой был Джордж Вашингтон, четырехмесячный йоркширский терьер, подарок от папы на пять лет. Но вообще-то все называли его просто Тони. Терьера наряжали то в ленты и банты, то в шляпы и “шлемы”, в зависимости от того, куда благородный рыцарь держал путь: на бал или на битву.

В бильярдной стояла низенькая круглая емкость с карпами, которых Агата воспринимала скорее как украшение, чем что-то живое. Она называла всех их сразу миссис Фиш, видимо, ей трудно было в сгрудившейся стае различать отдельных рыб, то их бывало много-много, то почти все куда-то вдруг исчезали.

Всеобщим любимцем был денди-динмонт-терьер Скотти, хозяином его числился Монти. Этот смешной кудлатый пес часто разгуливал по большой гостиной, лапы короткие, шерсть длинная, заодно протирал ею пыльный пол: комнатой редко пользовались. Агата родилась, когда Скотти было десять лет, а еще через пять он угодил под опрокинувшуюся повозку продавца горшков и щеток. Безутешный Монти похоронил его на заднем дворе, где покоились все жившие когда-то в Эшфилде звери. Агата горевала даже сильнее Монти и требовала, чтобы все слуги надели траурные повязки.

За год до трагедии Фредерик попросил местного художника Н.Х.Дж. Бэрда нарисовать Скотти. Агата настояла, чтобы этот портрет завесили черной тканью. Позже Бэрд напишет портреты всей семьи, в том числе и Нянин. Но портрет Скотти так и останется для Агаты особым. Это символ утраты любимого существа. Напоминание о первой на ее веку семейной трагедии. Портрет-память.

А потом девочку вдруг стали одолевать кошмары: ей постоянно снился незнакомец с ледяными голубыми глазами, он загадочно улыбался, и в руке у него был пистолет. Она так его и называла: “Человек с пистолетом”. Этот злодей так бедняжку запугал, что она просила Няню не гасить газовую лампу и оставлять окно приоткрытым, чтобы можно было глотнуть свежего воздуха, когда от страха перехватывало горло.

В тот же период Агата полюбила моменты, которые называла потом “моментами уединенья”, это когда ей разрешали одной гулять в саду, где можно было дать волю своей фантазии. Отважные детские шалости были не в ее духе, она предпочитала постигать вещи, а не ломать их. Залезть на ветку какого-нибудь высокого дерева и о чем-нибудь поразмышлять – вот что ей нравилось. Кстати, самой любимой была огромная пихта, “дерево Мэдж”, так его назвала когда-то сама Мэдж. Был на этой пихте удобно изогнутый сук, широкий, как скамейка, устланный опавшей хвоей, надежно защищенный ветками с гроздьями шишек.

Укрывшись за роскошной живой завесой, Агата неутомимо придумывала умопомрачительные приключения, где героям приходилось, рискуя жизнью, покорять неведомые земли. То, что пространство ее жизни ограничивалось пределами Торки, значения не имело. Главное, что сам образ жизни маленькой Агаты способствовал развитию воображения, к ее услугам был целый мир волшебства, где она была королевой. Чудесный мир, созданный ее матерью.

Выше упоминалось уже, что Агате сызмальства рассказывали замечательные истории, какие-то из жизни, чаще выдуманные, но в каждой прямо или косвенно утверждалось, что добро непременно побеждает зло.

Няня тоже знала сказки, но у нее в запасе было примерно полдюжины, и она повторяла их снова и снова, на прогулках или укладывая Агату спать. А вот у Клары сказки всякий раз бывали новыми. Правда, она их мгновенно забывала, но ей ничего не стоило придумать очередную, сюжеты и вдохновение дарила сама жизнь. В повествование тут же попадал паук, пробежавший по столу, и свеча на окне… да что угодно, мышь, апельсин, дверь, которая, оказывается, умела читать чужие мысли!

Агата, затаив дыхание, ловила каждую фразу, точнее, каждое слово, потому что мама иногда умолкала на середине предложения, ведь приходилось на ходу придумывать сюжет. Агата дергала ее за юбку, умоляя рассказать, что же было дальше. К тому моменту, когда история наконец завершалась, Агату уже обуревало множество вопросов и собственных предположений, которые потом помогали ей сочинить иную, более полную версию маминой сказки; разумеется, сие таинство происходило в “момент уединения” под ветвями великанши-пихты.

Старшие брат и сестра учились в других городах, ровесников, товарищей для игр, по соседству не оказалось. Поэтому единственным утешителем, другом и собеседником маленькой Агаты стало ее собственное воображение. И еще она продемонстрировала необыкновенные способности: в свои пять лет научилась читать, сама, без всякой помощи!

Почему вдруг Клара решила, что не стоит младшую дочку учить чтению раньше восьми лет? Об этом домашние предания умалчивают. Известно только, что миссис Миллер всегда руководствовалась своей интуицией, уверенная в собственной правоте. Теперь ей казалось, что чтение испортит ребенку глаза. И переубедить ее было невозможно, хотя старших детей она приобщила к чтению, едва те научились держать в руках книгу.

Запрет на чтение был не единственным. Когда Клара лежала в гостиной на кушетке, набираясь сил после родов, ее порой озаряли и другие истины. Например, эта: нельзя отдавать ребенка в руки учителей, которые нещадно муштруют своих несчастных питомцев. А еще она распорядилась, чтобы Агату обували в высокие, туго зашнурованные ботинки (чтобы ножки были прямыми), платья, напротив, были свободными, чтобы не мешали росту, а на улицу ее выводили непременно в соломенной шляпке или в панаме, солнце ведь такое коварное.

Итак, Няне был дан строгий наказ: книги убирать подальше, чтобы Агата не могла до них добраться. Легко сказать, ведь в Эшфилде было море книг, кругом полки, полки, да еще целая библиотека, в основном с античной литературой, которую Фредерик очень любил. И вот однажды Агата забрела в тесную кладовку при классной комнате, где и обнаружила книжку, то есть восхитительный запретный плод: “Ангел любви” детской писательницы Л.T. Мид, эту историю для юных барышень Монти подарил в 1885 году Мэдж на Рождество.

Спрятав добычу под длинным шерстяным жилетом, Агата прошмыгнула мимо классной, спустилась в холл, тихонечко прошла мимо комнаты, где прилегла поспать Клара, потом юркнула в дверь рядом с буфетной и на цыпочках прокралась к выходу. А оттуда – уже бегом на поляну, к “дереву Мэдж”. Свидетелем преступления был только терьерчик Тони, весело несшийся следом, уверенный, что хозяйка придумала для него новую игру. Но как только Агата расположилась на ветке и раскрыла толстую, в двести страниц, книжку, все игры были забыты. Она водила пальцем по строчкам, пытаясь осилить слова.

Ее “страшную тайну” еще долго бы никто не узнал, но месяца через два-три Няня зачем-то подошла к этой пихте и услышала… голос Агаты, рассказывавшей самой себе про какую-то школьницу. Она ее окликнула, и из гущи ветвей на перепуганную нянюшку свалилась книга, а потом выпрыгнула и сама Агата. Вид у этой негодницы был виноватый, но и очень довольный. Девчушка скакала вокруг Няни с ликующими воплями:

– А я умею читать, а я умею читать!

В тот же день Няне пришлось сообщить печальную новость хозяйке.

– Боюсь, мэм, мисс Агата все ж таки выучилась читать, – скорбным голосом доложила она, протягивая Кларе изрядно потрепанную книжку.

Клара изумилась, потом подняла руки вверх, сдаваясь. И велела принести в классную комнату книги, всякие, и старые, и новые.

– Раз Агата умеет читать, пусть читает что хочет.

Мама разрешила, и пятилетняя Агата вскоре читала запоем, открывая для себя новые миры. Книг было столько, что она даже не успевала испугаться обилию незнакомых слов и понятий, главное —успеть все прочесть и постичь. Специальные книжки для малышей она вообще не раскрывала, сразу набросившись на романы Диккенса, на истории Эдгара По, на Льюиса Кэрролла и Киплинга. Агате очень полюбились книги Мэри Луизы Моулсворт, которую тогда называли “Джейн Остин для детской”, она по нескольку раз их перечитывала: “Часы с кукушкой”, “Расскажи мне сказку”, “Комната с гобеленом”, “Резные львы”.

Читать было гораздо проще, чем выводить буквы и цифры. У Агаты не хватало терпения, Няня так медленно диктовала, такие долгие делала паузы. Вскоре учительские полномочия были переданы мистеру Миллеру. Он занимался с ней по часу в день, сразу после завтрака и вечером, перед тем как отправиться в клуб. Она послушно усаживалась на широкие колени уже погрузневшего отца, касаясь затылком его бороды, пахнувшей табаком и еще почему-то мокрыми хризантемами.

Да, в конце концов, уроки чистописания и арифметики проводил отец, он сам и писал и считал отлично, к тому же умел заинтересовать Агату, используя “пособия” из реальной домашней жизни. Например, копии заполненных от руки квитанций из мебельного магазина вмиг стали подспорьем в сложении и вычитании.

По окончании школы Мэдж отправили на девять месяцев в Париж (для окончательной “шлифовки”). Оттуда она привезла сестренке учебник французского языка для начинающих Le Petit Precepteur (“Маленький учитель”). Мэдж, и прежде-то очень милая и живая, теперь обрела парижский шик и грацию. Ее преображение взбудоражило весь Торки, внимания остроумной, очаровательной Мэдж стали добиваться многие молодые холостяки.

Когда сестра вернулась домой, Агата в первый момент даже ее не узнала, но не сомневалась, что со временем обязательно и сама станет такой.

“Помню, с каким волнением я смотрела, как она выходит из кеба. В кокетливой соломенной шляпке, отделанной белой вуалью с черными мушками, она показалась мне прекрасной незнакомкой”.

Мэдж напропалую сыпала французскими словечками и остротами. Агату она стала называть ma petite poulette[7] и взялась учить ее французскому, руководствуясь привезенным учебником. Собственно, с этого и началась их дружба, на всю жизнь.

По тогдашним правилам Мэдж полагалось уже вывозить в свет, а достойное общество, считал ее папа, можно найти только в Нью-Йорке. Поездка туда стоила бешеных денег, но ради дочери Фредерик Миллер готов был на траты, поэтому в начале 1896 года часть семьи отбыла в Америку. Под руководством Клары и благодаря материальной поддержке Фредерика Мэдж вела бурную жизнь: балы, приемы, званые обеды, по вечерам опера или театр.

Агата, пока их не было, оставалась на попечении тети Маргарет, которая приходилась ей двоюродной бабушкой, поэтому она звала ее Тетушкой-Бабушкой. В 1869 году овдовевшая Тетушка-Бабушка переехала из Чешира в Илинг, который впоследствии превратится в престижный лондонский пригород. Агата подолгу гостила в ее огромном особняке – вместе с матерью, которая тревожилась за старушку, постоянно недомогавшую. Агате казалось, что время там замирает, дни незаметно сливаются в недели, монотонные, похожие один на другой, покойно-безмятежные.

Каждое утро Тетушка-Бабушка с удовольствием встречала в своей спальне Агату, появлявшуюся вместе с лучами солнца. И тогда раздвигались длинные шторки, свисавшие из-под балдахина, открывая ложе с четырьмя столбцами и горой перин и подушек. Комната была пропитана запахом лаванды, а от огромного мраморного камина тянуло застарелым дымом, повсюду лежали стопки писчей бумаги, рядом с ними теснились безделушки.

Тетин дом не очень-то годился для детских игр, но зато там было много всяких ниш, неизведанных закутков, это же замечательно! Там легко было представить, что ты в замке, а назавтра замок превращался в мощный галеон. В этом доме реальность всегда граничила с волшебством. Агата позже говорила, что он был “наполнен романтикой дальних стран”.

Тетушка-Бабушка всегда носила черные платья, приличествующие статусу вдовы: строгий фасон, ворот застегнут до самого горла, длинный подол, почти целиком прикрывавший лодыжки. Каждое воскресенье приезжала Мэри, родная бабушка Агаты, которую она называла Бабушкой Б. (то есть Бомер), перед обильным чинным обедом она тоже наряжалась в черное. Бабушка Б. с годами сильно раздалась, и от этих воскресных трапез становилась все пышнее.

“Огромный кусок запеченного мяса, вишневый торт с кремом, головка сыра и, наконец, десерт на чудесных тарелочках из праздничного сервиза” – вот некоторые блюда из воскресного меню, упомянутые в “Автобиографии”.

Обед подавали ровно в половине третьего. К этому моменту бабушки непременно завершали свои расчеты за минувшую неделю: Маргарет отдавала сестре деньги за всякие мелкие услуги и покупки. Мэри приходилось жить на скромную вдовью пенсию, потому сестра и давала ей посильные поручения, все ж таки приработок. А еще Мэри шила и рукодельничала для своих бейсуотерских соседей. Маргарет была богата, зато у Мэри была семья. Эрнест и Гарри часто приезжали вместе с ней (старший сын, Фред, находился в Индии). Они да еще Агата, компания собиралась веселая, дом наполнялся гомоном, который стихал лишь ближе к ночи, когда все разбредались по своим комнатам и мигом засыпали.

Когда приезжали родственники, Агата получала доступ к огромным парадным комнатам, уставленным тяжелой мебелью красного дерева, смотрела, как пробиваются лучи сквозь ажурные шторы из дорогого ноттингемского кружева, разглядывала разложенные на столиках вещицы, книжки всякие, фотографии в затейливых рамках и бронзовые статуэтки, купленные по случаю. Порой забредала на кухню, где повариха Ханна учила ее месить тесто и делать из сахара хрупкие карамельки.

В гостях у Тетушки-Бабушки можно было всласть побездельничать, любой ребенок тут же побежал бы на улицу играть с друзьями. Но у Агаты друзей не было, только те, которых она придумывала. А их, между прочим, становилось все больше. Они теперь с трудом помещались в детской, Агата уже не знала, кого куда уложить. Именно в эти минуты ей бывало грустно, и она постигала неведомые ей до той поры чувства: неприкаянности и заброшенности. В жизни Агаты часто будут периоды одиночества, как нечто само собой разумеющееся, тщательно скрываемое. Но порой, в самый неожиданный момент, выдержка ей изменяла.

Из Нью-Йорка родители и сестра вернулись летом, Агата встречала их в саутгемптонском порту, домой в Торки отправились на трех экипажах. В одном сами пассажиры, а два других были набиты сундуками с бальными платьями, купленными в Америке. Дамы увлеченно обсуждали предстоящий летний сезон, тогда как глава семейства был молчалив и невесел, он понимал, что прежняя вольготная жизнь ему теперь не по карману.

Он допустил несколько промашек, и теперь придется за это расплачиваться. Материальное благополучие необходимо поддерживать, а Фредерик Миллер оказался никчемным бизнесменом и финансистом. Впрочем, справедливо ли называть “никчемным” дельца, которого никто не заставлял постигать законы экономики, который никогда не интересовался тенденциями развития бизнеса? Он, как и многие из его окружения, был человеком праздным. Для того чтобы вести счет каждому пенни, взимать арендную плату, продавать недвижимость, вкладывать капиталы, существовали другие. К сожалению, те другие, которых находил отец Агаты, оказывались не намного опытнее его самого. И поездка в Америку заставила мистера Миллера в этом убедиться.

Он был партнером известной нью-йоркской бакалейной компании, но в 1885 году умер основатель этой компании, Х.Б. Чафлин, и тут же посыпались неприятности. Фирма Чафлина так “умно” распорядилась долей Фредерика Миллера, что его доходы стали неуклонно уменьшаться. Фирмачи оправдывались, приводили множество вполне объективных и уважительных причин, но от этого Фреду было не легче. Его капиталы таяли, и он оказался в весьма тяжелом положении.

Узнав об этом, коллеги его покойного батюшки посоветовали ему самому заняться делами. Это было уже слишком, о подобном варианте он никогда всерьез не задумывался. Люди его круга не созданы для работы. Выход оставался один – на год сдать в аренду Эшфилд, с мебелью и прислугой.

Нелегко покидать собственный дом, пусть даже только на год, но, когда все-таки решились на это, семейство принялось энергично готовиться к “захвату дома” чужаками. Все ценности, в том числе фарфор и серебро, были упакованы и отправлены на хранение, шкафы освобождали от одежды, книги пересчитывали, складывали в коробки, надписывали на листочках бумаги, где что лежит. Десятки сундуков и чемоданов заполняли вещами.

Клара, прирожденная фантазерка, сумела превратить сборы в увлекательную игру, говорила Агате, что это самое настоящее “приключение”. Смысл этого манящего слова шестилетняя Агата уже хорошо понимала, но истинную причину приключения улавливала смутно. Когда она в конце концов уяснила, что у папы сложности с деньгами, то сразу предложила ему свой кошелек с медными монетами и главное сокровище – кукольный домик.

Кукол у Агаты было две. Причем одна из них, Розалинда, коллекционная: из фарфора, в шелковом платье, с шелковыми бантами. Впрочем, Агату больше прельщал домик этих кукол, с которым она могла возиться часами. Он был уже полностью обставлен. Миниатюрные диваны, кровати, столы, стулья. Имелась и посуда: стаканчики, тарелочки, столовое серебро. И кухонная утварь тоже. И даже игрушечная еда. Агата очень гордилась тем, что у нее такой “всамделишный” домик. Однако же готова была расстаться с ним, чтобы помочь отцу, что свидетельствует о глубокой привязанности.

Успокаивая тогда дочку, Клара крепко прижала ее к себе и погладила по голове, пропустив сквозь пальцы длинные локоны. Для шестилетней Агаты эта ласка всегда была лучшим утешением. В Клариных объятьях она чувствовала себя защищенной. За твердым корсетом слышались мерные удары маминого сердца, это отгоняло все страхи. Мама просила не расстраиваться, домик никто забирать не станет. А раз она так сказала, то бояться нечего. Мама никогда не обманет.

Уже после того, как были подписаны бумаги об аренде (Эшфилд был выгодно сдан богатому американцу), мужественная Клара устроила несколько щедрых вечеринок и чаепитий, чтобы хоть немного заглушить боль расставания. Среди прочих гостей приглашены были только что прославившийся Редьярд Киплинг с супругой Керри и леди Макгрегор, вдова сэра Джорджа Макгрегора. Эта дама, известная в светских кругах Торки своим острым язычком, жила в роскошном особняке Гленкарнок.

Керри Киплинг и ее муж любили кататься на велосипедах, Агата видела их несколько раз на только что отстроенной в Торки велосипедной дорожке. Светские кумушки проведали, что Керри старше мужа, и теперь только о ней и говорили. Леди Макгрегор постаралась, чтобы все знали о столь ошеломительном факте. Зашел как-то на чай и друг Киплинга, Генри Джеймс. Обескуражил хозяйку дома своим требованием разделить кубик сахара. “Да еще приговаривал, чтобы ровно пополам”, – жаловалась Клара.

Среди всех этих треволнений и разговоров разыгралась еще одна драма. Няня заявила, что уходит, что поселится теперь в маленьком коттедже, который облюбовала в графстве Сомерсет. В общем-то довольно близко от Торки, но Агате казалось, что Няня уезжает в дальнюю страну. Бедняжка была безутешна, свою тоску она изливала в каждодневных письмах, ей очень не хватало Няни, долгие годы. “Дорогая Няня, – писала она. – Я ужасно по тебе скучаю. Надеюсь, у тебя все хорошо. У Тони блохи. Очень тебя люблю и целую много-много раз. Агата”.

Все книги, игрушки и обожаемый кукольный домик были уже упакованы и отвезены в хранилище. Агата теперь часто забредала в маленькую теплицу по прозвищу Кай-Кай, находившуюся на западной стороне двора. Среди густой паутины, старых крокетных молотов и сломанных садовых стульев она однажды обнаружила облезшую грязную Матильду. Эту лошадку-качалку когда-то привезли из Америки для Мэдж. Хозяйка давно про нее забыла. Она давно утратила лоск, хвост и гриву, рессоры сильно проржавели, однако лошадка была извлечена из забвенья другой юной всадницей. Матильда, по мнению Агаты, была в отличной рабочей форме, могла даже сбросить седока, если ее сильно пришпорить.

Самым универсальным подспорьем в играх был обыкновенный железный обруч, который катили специальной палочкой. “Этот обруч превращался то в коня, то в морское чудовище, то в поезд, – вспоминала Агата, – гоняя его по садовым дорожкам, я становилась то странствующим рыцарем в доспехах, то придворной дамой верхом на белом коне. А еще Кловером (он, между прочим, был одним из моих Котят), решившимся на побег из тюрьмы. Или (совсем уже никакой романтики) становилась машинистом, кондуктором или пассажиром, на трех железных дорогах, которые сама же придумала”.

Агата еще с удовольствием каталась на Верном. Так звали коня с педальной коляской, принадлежавшего Монти. Педали больше не крутились, но Агата нашла выход: втаскивала Верного на верхушку поросшего травой откоса и скатывалась вниз, набирая постепенно нешуточную скорость, важно было вовремя затормозить, чтобы не врезаться в огромную араукарию, росшую в глубине сада. Агате было и страшно и весело, она то визжала от ужаса, то смеялась. Потом, карабкаясь назад, она постепенно успокаивалась, “приходила в нормальное состояние”.

В изобилующей переменами жизни Агаты “нормальное состояние” очень часто сохранить было сложно. Вот и в 1896 году, когда Миллеры на год отправлялись за границу, выяснилось, что Тони с ними не едет, Агата горько рыдала. А сам Тони, пожалуй, рад был остаться с Фруди, их бывшей горничной, которая холила его густую шерсть, а похлебку даже подогревала на плите.

Клара и Фредерик везли с собой немыслимое количество вещей, так уж в приличном обществе полагалось путешествовать. Восемнадцать единиц багажа. Несколько огромных, высотой в четыре фута, сундуков, внутри которых были ящики и полки с откидными крышками. И все это нужно было доставить на пароход, оснащенный гребными колесами, полное название которого звучало так: “пассажирский пароход “Герцогиня Йоркская”. Отплывал он из Фолкстоуна (графство Кент).

Мэдж и Клара, обе склонные к морской болезни, запаслись “терпингидратом с морфином”. Эту микстуру аптекарь велел принимать “по две десертных ложки при первых симптомах недомогания”. Симптомы не заставили себя ждать, и обе, выпив лекарство, спустились в свои каюты, где благополучно уснули.

Агата же осталась с папой наверху, они вдвоем следили за выгрузкой багажа, проверили, все ли на месте, а потом прошли на карапасную палубу[8], где и простояли на ветру два часа, до самой Булони. Потом еще целую ночь семейство ехало на поезде до города По, на юг Франции. Там Миллерам полгода предстояло жить в гостинице “Божесур”.

По расположен в живописной горной долине, окруженной Пиренейскими горами. Курортный город, как и Торки. Но Торки морской курорт, а По – горный. Самым величественным и знаменитым зданием там был замок Chateau de Раи, где родился французский король Генрих Четвертый. Город очень популярный среди любителей горных лыж и живописных ландшафтов. Однако Агате Пиренеи совершенно не понравились. “Это было одно из самых больших разочарований в моей жизни, – напишет она спустя много лет. – Где же громады, взмывающие до самого неба?” Вместо громад она “увидела на горизонте нечто похожее на острые зубы, поднимающиеся на один-два дюйма над равниной”.

Жизнь во Франции оказалась гораздо дешевле, чем в Торки, хоть его и называли Британской Ривьерой. Мистер Фредерик Миллер даже позволял себе отвлечься от неурядиц на пирушках с друзьями, а Клара решила приобщить Агату к французскому языку, раз уж они жили во Франции. Для приобщения наняли мадемуазель Моуру, крепко скроенную и крепко надушенную уроженку Гелоса, ближней деревушки. Занятия проходили в гостиничном вестибюле трижды в неделю. Мадемуазель, в отличие от ее подопечной, нисколько не смущало, что мимо снуют туда-сюда постояльцы, она упорно добивалась верного произношения. Агата страдала. И однажды после гриппа притворилась совсем ослабевшей, лишь бы больше не встречаться с мадемуазель Моурой.

Несмотря на этот печальный опыт, миссис Миллер не отступалась от своего намерения: ее дочурка должна овладеть “языком любви”. Так сама Клара предпочитала величать французский. Познакомившись у портнихи с ее помощницей Мари Сиже, Клара поняла: вот человек, который ей нужен. И предложила девушке “тройственную” должность: учительницы, няни и портнихи. Двадцатидвухлетняя Мари волосы собирала в тугой пучок, от нее пахло розовой водой, и она совершенно не говорила по-английски, оставалось лишь догадываться, что она имеет в виду.

Между тем Агата, преодолев природную застенчивость, подружилась с сестрами Селвин, Мэри и Дороти (ее все называли Дар), их покойный отец был епископом. Видимо, именно этот флер набожности, который всегда окутывает семьи церковных служителей, придавал храбрости этим отчаянным барышням, семилетней Дар и пятилетней Мэри, бесконечными проказами они скрашивали монотонность гостиничной жизни: сыпали сахар в солонки, наряжали статуи в хитоны из туалетной бумаги – примерно все в таком роде, вполне невинные шалости.

Но однажды сестры и во всем их поддерживавшая Агата вылезли из чердачного окошка на карниз под четвертым этажом и прошлись, балансируя руками, до чьего-то открытого окна. После чего Клара отправила Агату в спальню, велев ей “хорошенько обдумать эту чудовищную, опасную выходку”. А миссис Селвин поднялась к себе добровольно, чтобы отлежаться после пережитого кошмара и объяснения с гостиничной администрацией (оказывается, это горничная заперла девочек на чердаке, устав от их фокусов).

Агата не понимала, что она такого сделала, им было просто весело и совсем не страшно. Она радовалась обретенной дружбе. Наконец-то она могла играть с настоящими, а не вымышленными подругами.

Оглядываясь назад, миссис Кристи с добрым чувством вспоминала ту зиму 1896 года, считала ее почти неправдоподобной идиллией. ‘Absolument incroyable de chaque maniere”, – с удовольствием говорила она. Конечно, возникали какие-то сложности, но, как правило, они были вызваны трудностями роста, а не провинностями. Агата как-то резко вытянулась, еще больше похудела, стала гораздо выше своих подружек, хотя все трое были почти ровесницами. Ей вечно были тесны вверху ботинки, поскольку она унаследовала от Миллеров толстые лодыжки, проклятые кнопки часто расстегивались, это было ужасно неудобно.

В июне прохладный и легкий горный воздух стал по-летнему влажным и тяжким, накрахмаленные кринолины обвисали под собственной тяжестью, небо быстро очистилось от облаков, как будто Господу Богу помогала какая-то ретивая домохозяйка. Фредерик теперь все чаще сидел вечерами на гостиничной веранде, отрешенно глядя вдаль, будто старался разобрать какие-то письмена. В последние две-три недели он неважно себя чувствовал, из-за перемены погоды, казалось ему.

По совету доктора он вместе с семейством отправился на море, в живописное местечко Аржель-сюр-Мер на берегу Лионского залива. Этот городок в народе называли “гуляй-до-упаду”. Он был наполнен веселыми зычными криками уличных торговцев, нахваливавших свой товар: сыры, рыбу, орехи, овощи. Еще они предлагали всякие поделки из дерева, вышивки, глиняную посуду.

Агата решила, что Аржель похож на Торки, только виллы тут поменьше и нет минеральных источников и чудодейственных эликсиров, которые на Британской Ривьере назначают всем. Вот Лурд, куда Миллеры прибыли через неделю, тот совсем другой.

Миллеры посетили церковь Лурдской Богоматери, рядом с которой была огромная очередь, состоявшая из верующих, страждущих и просто любопытствующих. Все заходили в базилику Непорочного Зачатия, чтобы помолиться, а потом в грот со святым родником, попить чудодейственной воды. Агата потом признавалась, что вода показалась ей “совсем обычной”, она восприняла это паломничество как обыкновенную экскурсию.

Когда-то (точнее, в 1858 году) четырнадцатилетней дочке бедного мельника, Бернадетте Субиру, явилась в этом гроте Дева Мария и потом являлась ей еще раз восемнадцать. С тех пор сюда приезжают толпы почитателей Девы Марии, в том числе и те, кто надеется, что она дарует исцеление. Фредерик Миллер тоже надеялся.

Фредерик скрывал от близких, что его мучают боли в груди. А когда начались все эти путешествия, приступы участились. Ему было уже пятьдесят лет, он был тучен, у него были серьезные житейские проблемы. Так уж вышло, что в свои солидные годы он стал чувствовать себя неудачником, и это человек, привыкший к надежному благополучию. Врачи велели ему больше отдыхать, меньше ходить – к сожалению, долгие пешие прогулки при грудной жабе опасны. Чудодейственная вода утолила жажду, но не помогла. Фредерик был разочарован и растерян, ему было страшно – и за себя, и за будущее семьи.

Далее отправились в городок Котере, в тридцати минутах езды от Лурда, этот город знаменит своими термальными водоемами. Там они – вот так сюрприз! – наткнулись на Селвинов. Шестилетняя Агата ликовала, после разлуки ей было еще слаще участвовать в проделках неугомонных сестриц.

У подножия горы Кабалирос (7600 футов) было много холмов с неисчислимыми тропами. Усевшись прямо на землю, девочки скатывались “с горки” вниз, к ужасу Мари, которой поручили присматривать за этой удалой троицей. Скатившись, шли вспять, догоняя взрослых, хохоча над их неловкостью и боязливостью, передразнивая, изображая притворный ужас, если кто-то замечал, что они вытворяют.

Но как только подружки оказывались в самом городке, шумные забавы прекращались. Котере со всех сторон был окружен дикими, нетронутыми горами, казалось, они охраняли его, словно сокровище. Время в городке тянулось медленно, “куда и зачем спешить?” – безмолвно вопрошал он. Фредерику тут было привольно и уютно, он ездил по окрестным холмам на лошади, наслаждаясь красотами природы, ее первозданным покоем.

В августе Миллеры приехали в Париж. Эйфелева башня, которой было в ту пору девять лет, оставила Агату равнодушной. Зато ее совершенно ошеломили автомобили. “Они неслись с бешеной скоростью, тарахтели, гудели, издавали ужасный запах, а за рулем сидели полные водительского азарта мужчины, в кепи и защитных очках”.

Далее, продвигаясь на север, они на несколько месяцев осели в Бретани, в Динард-Сен-Энога. Поселились в гранд-отеле, из окон которого видно устье реки Ране, как она впадает в Английский пролив (он же Ла-Манш). Там был изумительный, райский пляж, навевавший мысли о Господе. По крайней мере, именно такие мысли посещали Фредерика. Дело в том, что местный врач обнаружил у него почечную недостаточность, и мистер Миллер понимал, что неотвратимо приближается к смерти. Но вопреки неутешительному диагнозу, самочувствие его довольно скоро заметно улучшилось, такова была прихоть судьбы или борющегося организма.

Он даже с удовольствием смотрел спектакли, которые устраивала по вечерам Агата в эркере их с Кларой спальни, похожем на альков, отгороженный шторами. Дочь вдруг увлеклась театром. Маленькая актриса разыгрывала всякие сказки при содействии Мари (поэтому представление шло на французском). Самой грандиозной стала инсценировка “Золушки”, где Агата исполняла роль принца и обеих зловредных сестер.

На свои семь лет Агата получила несколько подарков: абонемент на уроки плавания и трех экзотических птичек, которым пришлось расстаться с Динардом, поскольку их новые хозяева поехали на остров Гернси (это была последняя “стоянка” на пути домой). Жили в столице острова, Сент-Питер-Порт, в эти зимние месяцы уже с волнением думали о возвращении, запасались дешевыми подарками для слуг и более основательными – для Тетушки-Бабушки и Бабушки Б. Обеим будут куплены дивные духи во флаконах из стекла “баккара”.

Самая хрупкая птичка, Кики, внезапно умерла, Агата расстроилась, но не очень сильно, она еще не успела к ней привязаться. Однако похороны были торжественными и пышными. Кики уложили в обувную коробку, которую обвязали атласной лентой. Фредерик тоже принял участие в похоронах (а место выбрали за городом, в двух милях от гостиницы), шел с гробиком во главе процессии и пел слегка переделанный гимн “Вперед, Христовы воины”[9]. Потом Агата чуть ли не каждый день говорила, что ей надо посетить могилку Кики (“visiter la tombe de Kiki”). Это превратилось в ритуал, Мари покорно ее сопровождала.

Домой в Эшфилд семейство вернулось к концу октября. Миссис Роу, несравненная их кулинарка, соорудила в честь прибытия хозяев обед из шести блюд, накануне весь день колдовала над кастрюлями.

Из Илинга специально приехала Тетушка-Бабушка. В столовой накрыли пиршественный стол, угощалось все семейство, кроме Тони. Любимец Агаты чудовищно растолстел под неусыпными заботами Фруди. Решено было безотлагательно посадить его на строгую диету.

С деньгами было туговато, но об этом больше сокрушались (обычно шепотом), чем принимали какие-то действенные меры. Приемы теперь стали более скромными, но количество их не уменьшилось. Грандиозные обеды и балы сменились чаепитиями, пикниками на траве. Обильные пиршества уступили место миниатюрным сэндвичам.

В Торки было принято устраивать садовые вечеринки, публика собиралась избранная, строго по приглашениям, столы ломились от блюд с закусками и десертом. Дамы в муслиновых платьях, отделанных лентами нежнейших расцветок, в шляпках, украшенных цветами. Мужчины в строгих тройках, прятавшие животы под тесными жилетами. Фруктовое мороженое, лимонад, это было восхитительно, а вокруг веселый летучий смех и глухое постукивание крокетных молотков по разноцветным деревянным шарам.

Такие приемы на открытом воздухе как нельзя лучше помогали девушкам в возрасте Мэдж знакомиться с достойными молодыми людьми из близлежащих городов. Хорошенькая, умная, с изящными манерами, Мэдж пользовалась бешеным успехом. В гостиной Эшфилда постоянно томились кавалеры, Клара тоже усаживалась там, в сторонке. Агате казалось, что Мэдж не торопится сделать выбор, она милостиво дозволяла своим воздыхателям сражаться за ее внимание. Агата даже завела специальный дневник, в котором записывала всех кавалеров сестры и свои соображения относительно шансов каждого на успех.

Деньги на счете главы семьи неуклонно таяли, но Клара продолжала возить Мэдж в лондонские магазины, к портнихам и прочим мастерицам, умевшим скопировать любой фасон или виртуозно перекроить платье, вышедшее из моды. Мистер Миллер опять отправился в Нью-Йорк, надеясь выправить финансовое положение. Агата в эту зиму и весну проводила много времени с Мари.

Тогда же она начала заниматься музыкой с фрейлейн Удер. Эта немецкая пианистка в свое время даже концертировала, но недолго. Теперь она жила в Торки и, “потягивая какой-нибудь бодрящий напиток”, проводила занятия лишь с “особо одаренными и трудолюбивыми учениками”. Особую одаренность и трудолюбие Агата, совсем еще малышка, продемонстрировать пока не могла, но фрейлейн охотно взялась ее учить.

Клара настояла и на уроках танцев. Каждый четверг Мари за полторы мили водила ее в танцевальную студию, которая располагалась над “Кондитерской Каллард”. Стоило только открыть дверь кондитерской, и в ноздри бил упоительный жаркий воздух, насыщенный ароматом сладостей.

У миссис Каллард Агата покупала свои любимые тянучки, две штуки, одну себе, другую Мари, которая всегда говорила: “Magnifique”[10]. Дожевав конфеты, они по боковой лесенке поднимались в зал “Атенеум”. Он был огромным, вдоль северной стены стояли деревянные стулья, сидя на одном из них, мисс Флоренс Эва Хики руководила танцорами. Вальс Агата разучивала под музыку Иоганна Штрауса-старшего, а польку – под музыку Иоганна Штрауса-младшего. Девочки танцевали друг с другом и по очереди – с самой мисс Кики. Мальчиков, похоже, не хватало, по крайней мере в “Атенеуме”.

Зато в летнюю пору, во время игр в крикет, Агата могла полюбоваться юными атлетами, “такими удалыми” в своих ослепительно-белых спортивных костюмах. После возвращения из Франции мистер Фредерик несколько лет был судьей на этих играх. Агата помогала ему подсчитывать, сколько было пропущено калиток, сколько каждой командой сделано пробежек, а для нее самой это было хорошей тренировкой в счете. Дни, проведенные с папой вместе у крикетной площадки, потом вспоминались как по-настоящему счастливые. Волнение было только спортивным, правила игры были четкими и понятными, и она вдвоем с папой, они вместе вершат праведный суд.

Весной 1899 года у Фредерика снова появились боли в груди, чаще по ночам. С апреля он даже стал записывать в специальный дневник количество сердечных приступов (в июне 1901-го он насчитает пятнадцать)…

Расстраивать жену и Агату своими недомоганиями он не хотел и теперь чаще обращался к лондонским врачам, чем к местным, в Торки. Поэтому неудивительно, что сообщение о смерти королевы Виктории (22 января 1901 года) застало мистера Миллера в Илинге, в доме Маргарет. Королева пробыла на троне шестьдесят четыре года! Дольше всех английских правителей. Народ любил Викторию, и ее похороны вызвали огромный ажиотаж. Маргарет и Мэри тут же придумали снять квартиру, из окон которой можно будет наблюдать за траурной процессией. Фредерик уведомил об этом свою “дорогую Клару”, которая боготворила королеву, теперь его женушка могла с комфортом разделить народную скорбь. В том же письме он сообщал, что закрыты все магазины и банки, правда, “в бедных кварталах их закрывать не стали”, еще писал, что посетил нового доктора, который лечит “какими-то сомнительными снадобьями”.

Фредерик надеялся, что после зимы ему станет легче, летом в Торки так хорошо. Он всегда с наслаждением вдыхал долетавший с берега ветерок, влажный, с привкусом соли. Но тем летом в дневнике не появилось ни одной строчки про море и солоноватый бриз. Там были отмечены тридцать приступов грудной жабы (между июнем и октябрем), несколько раз они застигали его на пути в Халдон-Пир, где проводилась регата, самое важное для Торки событие года. Начиная с середины девятнадцатого века август был ознаменован гонками яхт и лодок. Два дня соревнований, а для болельщиков – фейерверки, пикники, игры на воде. Завершался праздник грандиозным балом.

Во время регаты устраивали ярмарку, в тот год Мари привела Агату в шатер предсказательницы мадам Аренска, на голове которой красовался тюрбан, голубой, как перышки сойки. А еще на ярмарке был чудовищный толстяк с выбитым зубом и дама с татуировками на обеих руках. Конечно же катались вдвоем с Мари на карусели и лакомились нугой, увесистые порции от огромного куска отрезал балагур-торговец, который не умолкал ни на секунду, непонятно, как ему удавалось дышать.

Клара уговорила мужа отвезти ее на воскресный бал, не догадываясь о том, что грудь его словно бы стянуло железным обручем, невидимым под элегантным смокингом. Леденящая боль пронзила сердце, но потом постепенно отступила, уже в экипаже, на обратном пути.

В начале следующего месяца Фред вернулся в Илинг, там он посетил очередного кардиолога, мистера Сэнсома. После визита написал Кларе: “Он говорит, что сердце у меня не увеличено и с клапанами все нормально (sic!), но сердечная мышца слабая, и аритмия. Последние два дня чувствую себя гораздо лучше, а три недели было плоховато, сейчас одышки почти нет, и сплю нормально. Не знаю, что подействовало, прописанная мне микстура с дигиталином или то, что теперь совсем мало хожу”.

Он еще дважды ездил к илингскому кардиологу на консультацию. В конце ноября он поехал на ланч в лондонский клуб “Будлс”, где должен был встретиться с правительственным чиновником и поговорить насчет устройства на работу Это была очередная напрасная попытка, он, конечно, предчувствовал, что его выслушают из вежливости, а не из желания помочь. И, возвращаясь из клуба в Илинг, уже и не думал о работе, только о Кларе. О том, как сильно до сих пор ее любит и она его тоже. О том, что им здорово повезло.

Беда подкралась в виде легкого кашля, он держался пару недель, потом начался затяжной насморк, потом бронхит. К тому моменту, когда Маргарет вызвала врача, бронхит развился в пневмонию. Фредерику был назначен строгий постельный режим и отвар из мать-и-мачехи в качестве отхаркивающего.

Получив телеграмму, Клара помчалась в Илинг, ведь телеграмма могла означать только одно: ее муж в тяжелом состоянии. Да, он бредил, а простыни были мокрыми от пота, хотя в комнате было довольно прохладно. Поняв, что муж умирает, Клара вызвала дочерей…

И вот однажды днем, когда Агата стояла на лестничной площадке рядом со спальней папы, дверь распахнулась, и оттуда выбежала мама, закрыв лицо руками. За ней вышла сиделка. Увидев поднимавшуюся по лестнице Тетушку-Бабушку, сиделка произнесла:

– Все кончено.

Да, все было кончено. Фредерик Эльва Миллер умер, пятидесяти пяти лет от роду. И для его младшей дочери Агаты началась в этот миг совсем другая жизнь.

 

 

 

 

Глава вторая

На пути к взрослению

 

Я больше тебя не увижу,

но ты всегда предо мною, в этом черпаю утешение.

Клара Миллер на смерть своего супруга

 

Ноябрь 1901. Клара Миллер тяжело переносила утрату. Шторы в доме были задернуты, говорить все старались вполголоса, ходили потихоньку, словно в ее горе были повинны яркий свет и громкие звуки. Клара дни напролет лежала в постели, ей было трудно даже оторвать голову от подушки, не из-за немощи, нет. Просто теперь, когда череда дней была наполнена и придавлена смертью, а судьба уготовила миссис Миллер только скорбь и неизбывные сожаления, всякое действие и движение утратили смысл.

Агату опекала Ханна, повариха Тетушки-Бабушки, изобретала ей поручения на кухне, чтобы девчушка не видела страшных похоронных приготовлений и мертвого отца, чтобы могла поплакать, уткнувшись в ее юбку. В мамину спальню Агату не пускали, пустили только в тот вечер, когда не стало папы, а после приводили лишь на несколько минут, редко.

Клара старалась утешить Агату, но свидания эти были мучительны. Ведь на нее смотрели точно такие же, как у мужа, глаза с тяжелыми веками, и все дочкины вопросы так или иначе касались грядущей церемонии прощания. Гроб с телом Фредерика поместили в столовой под большим газовым канделябром, мягко освещавшим полированное дерево. Тетушке-Бабушке пришлось писать на специальных карточках с черным кантом о смерти пасынка и рассылать их в качестве приглашения на похороны. Она мужественно выполнила эту тяжкую миссию, сидя в своем любимом огромном кресле, которое стояло в той же комнате, что и гроб. В один из выходных дней Фредерик Эльва Миллер был похоронен на илингском кладбище, неподалеку от дома. Его мачеха проследила, чтобы все прошло на должном уровне, и сама оплатила ритуальные услуги.

Монти, человек военный и в общем-то давно отвыкший от семьи, не стал отпрашиваться у начальства, на похороны отца он не явился.

Несколько лет назад он завалил экзамены в “Харроу”, в шестнадцать ему пришлось покинуть это элитное заведение. Потом он случайно нашел работу на линкольнширской верфи, на Северном море. Обаятельный и славный молодой человек, но совершенно не приспособленный к работе, еще меньше, чем его отец. Кораблестроение для Монти тоже оказалось делом сложным и малоперспективным. И тогда он решил попытать счастья на военной стезе. Он записался в Третий Уэльский полк и в 1899 году отбыл на военном корабле в Южную Африку, на войну с бурами. У Фредерика Миллера тогда полегчало на душе: за его неудачливого сына теперь отвечали командиры.

Весть о смерти отца настигла Монти на аванпосту Де-Вильдт (ныне эта область называется Трансваалем). Ответной телеграммы он не прислал.

Клара была сломлена горем, газовый фонарь в ее спальне еле теплился. Два дня после похорон она вообще не ела, не желала никого видеть и все время перечитывала письмо, написанное незадолго до смерти.

“Ты изменила мою жизнь, – писал Фред. – Ни у кого из мужчин не было такой жены. С тех пор как мы поженились, я с каждым годом лишь сильнее тебя люблю. Благодарю тебя за преданность, любовь и понимание. Да благословит тебя Господь, моя радость, скоро мы снова будем вместе”.

В конверт с письмом она вложила несколько прядок, срезанных с головы мужа. Прочитав эти строки, она снова прятала конверт под ночную рубашку, поближе к сердцу. Еще она изъяла из мыльницы остаток душистого глицеринового мыла, выпускаемого фирмой “Пэйерс”, Фред всегда пользовался им, Клара вдыхала знакомый свежий аромат, и к глазам тут же подступали слезы. Прозрачный, как стеклышко, обмылок тоже был помещен в конверт, на котором она написала: “Я больше тебя не увижу, но ты всегда предо мною, в этом черпаю утешение”.

Дом Тетушки-Бабушки сделался обителью приглушенных голосов, которые становились словно бы еще тише от черных траурных платьев. Эти темные силуэты усугубляли уныние и чувство бессилия перед судьбой. Но для Агаты новое платье отчасти было поводом для некой игры: строгий по-взрослому наряд, траурная кружевная шляпка позволили ей ощутить себя членом сообщества избранных, связанных столь значительным событием.

Больше месяца Мэдж и Агата молча наблюдали за исхудавшей матерью, продолжавшей твердить, что у нее нет сил и желания покинуть кровать. Рождество отметили скорее для проформы, какой уж тут праздник. Чтобы уважить покинувшего этот мир Фредерика, из списка ингредиентов для готовки исключили ликер, а луковки для начинки рождественского гуся не стали томить в пиве (как полагалось по особому рецепту Ханны). В январе наконец перебрались домой, в Эшфилд, парадную дверь тут же обтянули черной тканью, и весь Торки понял, что Клара больше не принимает гостей, что она предпочитает скорбеть в одиночестве.

По совету их домашнего врача, доктора Хаксли, Клара вскоре отправилась на юг Франции, чтобы “немного окрепнуть”, в эту трехнедельную поездку ее сопровождала Мэдж. Агату оставили под приглядом кухарки, заботливой миссис Роу, которая научит Агату готовить замечательные кулинарные шедевры.

У доктора Хаксли было пять дочерей, Милдред, Сибилла, Мюриель, Филлис и Инид. Эти великодушные барышни, отчасти из жалости, уговорили Агату ходить вместе с ними на уроки пения к мистеру Крау, которые тот проводил каждый вторник. И маэстро был покорен ее “чистым гибким сопрано”. Вскоре к урокам пения добавились занятия в оркестре, по средам. Агата играла на мандолине, хотя предпочла бы банджо. Она слышала его на концертах, которые устраивали “бродячие” музыканты на пирсе. Однако среди ее знакомых в Торки не было ни одного, кто играл бы на банджо.

Среди сестер Хаксли Агата особенно сдружилась с белокурой Мюриель. Она была лишь на год старше ее самой, ужасная хохотушка, с ямочками на щеках. Агата и ее приятельницы любили прогуляться по набережной, глазея на витрины и лакомясь сладостями, что было очень даже удобно и приятно делать, поскольку дерзкие сестры не надевали перчаток. “Ох уж эти Хаксли”, – негодующе шипели окрестные няньки, завидев их голые пальцы. Какое неприличие!

По четвергам Агата продолжала заниматься танцами, настолько успешно, что ее включили в группу наиболее способных девочек, которых обучала сама мисс Кики, а не ее ассистентки. Агата была младшей, но самой рослой, гибкой и выносливой. Вальс ей нравился не очень, зато так замечательно было всем вместе отрабатывать связки и па!

В этот трудный переходный возраст случались в жизни Агаты и счастливые моменты постижения мира, она начала вести дневник, куда записывала свои мысли и открытия, и еще она записывала туда первые стихи. Ей было всего одиннадцать, когда она придумала вот эти строки:

Примуле, юной красавице,

Ее платье совсем не нравится,

Колокольчиком хочет быть

И в плаще голубом форсить.

Примуле, юной красавице,

Золотистое платье не нравится,

И тоскует она, и рыдает,

О плаще голубом мечтает.

Ребенок, который еще только учится правильно писать, – уже сочиняет стихи… Клара стала приобщать дочку к высокой поэзии, разумеется и к творчеству Элизабет Браунинг, которая когда-то несколько лет прожила в Торки, поскольку была очень болезненной. Однако же Агата предпочитала погружаться всей душой в менее изысканные, но захватывающие перипетии романа Энтони Хоупа “Пленник Зенды”. Она перечитывала его, запоминая отдельные куски наизусть. “Я по уши влюбилась не в Рудольфа Рассендила, как можно было ожидать, а в настоящего короля, заточенного и горюющего в башне”. Агата жаждала спасти этого падшего короля, представив, что она превратилась в прекрасную принцессу Флавию и что принцесса любит именно пленника.

Можно понять, почему Агату не влекли возвышенные сонеты. Лето в Торки в тот год началось рано, а с ним и нежащие вечера на веранде, и неспешное потягивание кисло-сладкого лимонада, который разливали в увесистые кувшины. Мэдж в январе исполнилось двадцать три (когда они с мамой жили во Франции), она еще больше похорошела, она очаровывала своим искренним дружелюбием и обаянием. К лету у нее набралась свита из шести преданных (кто-то более, кто-то менее) поклонников.

Агату поражало, с каким изяществом и легкостью Мэдж кружила головы.

Впрочем, она не раз убеждалась в том, что все, что делала ее сестра, в принципе давалось той легко, во всем она добивалась успеха. Например, взять хотя бы серию ее рассказов “Пустые речи”, которые напечатали в журнале “Ярмарка тщеславия”. Эти ее истории про горе-спортсменов покорили весь Торки, в свете обсуждали тогда ее талант, а теперь вот сплетничали о том, что Мэдж прибрала к рукам всех завидных местных женихов.

Джеймс Уоттс был сыном Клариной подруги детства Энни Браун, которую Агата и Мэдж знали давным-давно; кто бы мог подумать, что он сумеет произвести впечатление. Учился он в Оксфорде, держался скромно, жил с родителями в великолепном поместье Эбни-Холл, одном из крупнейших в Большом Манчестере.

Семья его состояла сплошь из творческих личностей. У брата Хамфри был собственный театр, брат Лайонел стал лондонским актером, покойный дедушка прославился ораторским даром на посту лорд-мэра Манчестера.

Но у Джеймса-младшего не было времени на артистические забавы, он унаследовал от отца любовь к бизнесу, а именно к складскому делу Офис компании W&J.Watts располагался в богато украшенном здании на Портленд-стрит, в центре Манчестера. Там были великолепные широкие лестницы и хрустальные люстры. Скорее всего, Джеймс покорил сестру Агаты не белокурой солнечной шевелюрой и не тихим ласковым голосом, а своим талантом финансиста. Со дня официального знакомства прошло меньше года, он приехал на лето в Торки и вскоре сделал Мэдж предложение. Та приняла его как нечто само собой разумеющееся и явно не собиралась тянуть со свадьбой.

В былое время Клара конечно же призвала бы дочь не торопиться. Но после смерти мужа у нее не осталось сил ни на споры, ни на мудрые советы. Ей приходилось каждый день бороться за выживание, и это было непросто при крайне ограниченных средствах. Фредерик оставил ей все свое имущество, но оно порождало больше расходов, чем прибыли. Гарантированный пенсион Клары составлял 300 фунтов в год, каждому из детей, по завещанию отца, полагалось 100 фунтов в год. В пересчете на нынешний долларовый эквивалент расклад был таков: 30 000 долларов ежегодно – Кларе и по 10 000 Мэдж, Монти и Агате.

Мэдж, разумеется, видела, как мать экономит каждый пенни, как сокращает количество еды, как закрывает целые отсеки дома, чтобы поменьше топить. Клара дала расчет садовнику, прослужившему у них пятнадцать лет. Опытных горничных сменили неумехи, потому что им можно было меньше платить. “Да, конечно да”, – ответила Мэдж Джеймсу, с облегчением сжимая его руку, радуясь так, словно сбылись давние ожидания. Джеймс был послан небом в ответ на горячие молитвы о помощи.

Поженились они в сентябре, свадьба была – насколько это возможно – скромной. Ведь семья соблюдала траур, а по обычаю он должен длиться год. Но и в викторианской Англии даже в пору печали любящим не возбранялось вступать в брачный союз. Церемония венчания происходила в старой церкви Торки. Когда Мэдж, теперь уже миссис Джеймс Уоттс, вышла из врат храма, то выглядела она восхитительно, словно приехавшая на свой первый бал дебютантка. Агате доверили роль главной подружки невесты, и, как все остальные подружки невесты, она была в белом наряде и в венке из ландышей. Клара устроила в Эшфилде свадебный завтрак, сама она оставалась в черном. На торжественном застолье присутствовали братья жениха, Лайонел (он был шафером), Хамфри, Майлз и сестра Нэн, которая слыла настоящим сорванцом, лихо лазила по деревьям и стреляла из рогатки. Еще были приглашены подруги Мэдж, Нора Ньюитт и Констанс Бойд, и сестра Джеймса, крошка Эйда, которую его родители удочерили.

В день заключения этого союза (оказавшегося счастливым и прочным) Агата обрела замечательную подругу – в лице Нэн Уоттс. По характеру они были очень разные, и взрослые твердили: “вот, Агата, бери пример с Нэн”, “вот, Нэн, бери пример с Агаты”. Однако сразу же обнаружилось и общее – страсть к проказам, обе вмиг додумались напихать рису в дорожные чемоданы молодоженов.

Наутро после свадьбы Клара прошлась по просторным помещениям Эшфилда. Раньше они казались величественными и уютными, а теперь стали хранилищем воспоминаний, мемориалом утерянного счастья. И ведь всего-то год назад все было иначе. Теперь, когда рядом не было любимого мужа, эти огромные пространства угнетали могильной тишиной.

Клара решила, что имение нужно продать, сейчас же, не только потому, что на него уходит уйма денег, но и ради собственного здоровья и душевного покоя. “Можно переехать в Эксетер, это всего в семнадцати милях отсюда, но все равно там начнется иная жизнь”, – подумала она. Пологие холмы и бодрящий воздух расположенного чуть севернее Девоншира на самом деле нравились ей гораздо больше, чем приморье. К тому же в Эксетере великолепный кафедральный собор. Соборы Клара очень любила. Эксетерский готический собор, построенный в 1400 году, поражал изумительными ажурными сводами, самыми красивыми в Англии. И наверняка по соседству найдутся подружки для Агаты. Да, решено. Эксетер.

Как только Мэжд вернулась из свадебного путешествия, Клара сообщила ей о своем намерении. Мэдж, обычно бурно реагировавшая на любую неприятность, на этот раз сохранила спокойствие, но, когда заговорила, в голосе ее звучала твердость:

– Если дело только в деньгах, может быть, Джеймс поможет. Уверена, что поможет.

А тихая и скрытная Агата, напротив, дала волю негодованию.

– Уехать из Эшфилда? Но ведь это наш дом! – воскликнула она и разрыдалась. Глаза ее были полны отчаянной мольбы. Конечно, этот бунт был проявлением детского эгоизма. Позже в своей “Автобиографии” Агата напишет, что “никогда не страдала от ощущения бездомности, отсутствия корней”. Но эти корни имел лишь один дом, единственный на свете. Ласково обняв свою младшую, Клара гнала прочь мечту о коттедже в Эксетере (разумеется, неподалеку от собора), тайком утирая не желавшие униматься слезы.

В Эшфилде произошли существенные перемены. Новую горничную рассчитали, теперь на все хозяйство была одна служанка и миссис Роу, которую просили экономнее расходовать продукты. Старой кухарке, привыкшей готовить человек на десять всякие деликатесы вроде омаров, трудно было смириться с меню, где главенствовали макароны с сыром. Она старалась, но иногда по инерции заказывала восемь рыбных филе, хотя достаточно было двух.

Несмотря на столь кардинальные меры, материальное благополучие оставалось шатким. Не проходило дня без волнений по поводу денег или здоровья. Деньги на счете были, но их хватало только на самые насущные нужды, и то лишь благодаря щедрости зятя. А здоровье у Клары было сильно подорвано жизненными невзгодами. То одно болело, то другое. Боль в груди объясняли сердечными приступами, боль в желудке – язвой. Боль в бедре одни врачи считали следствием ревматизма, другие – косвенным симптомом желчнокаменной болезни.

Став теперь для Клары единственной в доме родной душой, Агата часто спала в папиной гардеробной, по соседству от маминой спальни, чтобы, если начнется приступ, оказаться поблизости. На столике у Клары всегда были коньяк и нюхательная соль. Приступы учащались, и Агата каждый раз боялась, что случится самое страшное.

Она так писала об этом времени: “Мы не были больше семьей Миллер; просто остались вдвоем два человека: немолодая женщина и маленькая наивная девочка, еще не знавшая жизни”. Да, Агата была наивна, но не глупа, она с удвоенным рвением читала, черпая опыт из книг и рассказов окружающих.

Кстати о рассказах. Ей посчастливилось познакомиться с семейством Льюси, новые подруги Бланш, Марджи и Нуни были старше Агаты, еще у них был брат Реджи. У их двоюродного деда имелось в Уорвикшире прекрасное фамильное поместье Чарлкот с оленьим парком. А уж тем для захватывающих историй у новых знакомцев Агаты всегда было в избытке. Ведь их предки прибыли в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем. Сам Уильям Шекспир однажды тайком подстрелил оленя во владениях Льюси. Реджи клялся, что это выдумки, но легенда, конечно, хороша, признавал он.

Марджи и Нуни научили Агату (они звали ее Эгги) кататься на роликовых коньках. Кататься можно было на пирсе, где имелась концертная эстрада с деревянным полом, которая все равно зимой пустовала. За два пенса можно было ездить и по эстраде, и по мощеной дорожке вокруг нее. Соленый ветер трепал кудри Агаты, развеивал тяжесть на душе, отвлекал от страха за маму.

А еще ей нравились музыкальные представления. Сестры Хаксли задумали поставить одну из оперетт Гилберта и Салливана, “Телохранитель короля”, где тринадцатилетней Агате доверили играть полковника Ферфакса. Главную роль! Маленькой девочке предстояло изобразить джентльмена Елизаветинской эпохи, настоящего вояку (не важно, что он пел нежнейшим сопрано). Это был ее первый настоящий спектакль, самодельные пьесы, которые она когда-то разыгрывала вместе с Мари, разумеется, не шли ни в какое сравнение со знаменитой опереттой. Агата имела бешеный успех, она наслаждалась восхищением публики и почти не робела на сцене, хотя в обычной жизни всегда страдала от чрезмерной застенчивости. Конечно, помогло то, что выступала она перед друзьями. Едва ли она решилась бы так отважно лицедействовать перед незнакомой аудиторией.

В общем, Агата потихоньку прилаживалась к жизни. К ним наезжала Мэдж, теперь хозяйка имения Чидл-Холл, которое свекор подарил им с Джеймсом на свадьбу. И, выходя однажды из экипажа, она небрежным тоном сообщила потрясающую новость. Она ждет ребенка и надеется, что это будет сын. Клара страшно разволновалась: у нее появится внук! Ребенок – это прекрасно, это самое волшебное в нашей жизни чудо. Агата, мало что понимавшая в детях, тем не менее сразу пообещала быть “лучшей в мире теткой”.

В августе Мэдж родила. Действительно сына, и Агата действительно стала замечательной тетушкой.

Появление Джека Уоттса разбудило в душе Агаты материнские чувства. Она чмокала племянника в щечки, она теребила его подбородок, она восторженно агукала и лепетала что-то на тарабарском языке, понятном лишь Джеку и самой Агате.

На Рождество Агата и Клара отправились в Чешир, где находилось фамильное имение Уоттсов, Эбни-Холл. Этот викторианский особняк, построенный в 1847 году, сэр Джеймс Уоттс-старший основательно расширил. Стиль и убранство дома были готическими. На стенах изображения гербов и скрещенных мечей соседствовали с картинами эпохи Ренессанса и со старинными рисунками. Массивные широкие лестницы из огромного холла вели ввысь, к десяткам спален и спаленок. Ну а библиотека и бальная зала поражали размерами, изобилием позолоченной резьбы и прочей роскоши.

Пятнадцать ливрейных слуг, почтительно кланяясь, встречали Агату и Клару в украшенном к Рождеству доме. Этот ритуал повторялся много лет, как и предписанный вековыми традициями праздничный обед из шести блюд. Устричный суп, филе палтуса, жареная индейка, говяжий филей, рождественский пудинг, пирожки с изюмом и миндалем и плюс к этому еще с полдюжины разных десертов.

Агата была вдохновенным и выносливым едоком, на равных состязалась с братом своего зятя, Хамфри, а встав из-за стола, уверяла, что попробовала бы что-нибудь еще. В Эбни-Холле все располагало к гастрономическим безумствам, весь день напролет гости жевали что-нибудь вкусненькое. Но праздник заканчивался, и для будущих леди наступали суровые будни. Клара дважды в неделю отправляла Агату в школу мисс Гайер (на Мидфут-роуд, это престижный в Торки район), где она занималась грамматикой, риторикой и математикой.

Мэри Гайер, образованная старая дева, была директрисой этой школы при Гертон-колледже. Учили там строго и по строгой системе, для постижения точных наук как раз то, что надо. Агате математика нравилась, она ее завораживала. Правильный ответ, неправильный ответ, в задачках и примерах все было ясно и понятно.

Гуманитарные дисциплины мисс Гайер не жаловала, ей не нравилось, что приходится предоставлять ученицам свободу творчества. Неуемную фантазию и энергию Агаты она называла “утомительной”, такова была первая оценка ее литературного дара. Мисс Гайер не была готова к первым атакам нарождавшегося писательского дара маленькой фантазерки. Взять хотя бы сочинение про осень, Агата замечательно стала описывать опадающие золотые листья, и вдруг в эту элегическую картину ворвался поросенок Короткохвостик и начал искать желуди, рыская по лесу и подкапывая рылом корни. Агата не сумела сосредоточиться на заданной теме, слишком много выдумки. Таков был вердикт мисс Гайер.

Учение в этой школе с математическим уклоном продлилось примерно два года, потом Клара вдруг загорелась новой идеей (сколько их уже вспыхивало!). Надо срочно везти дочь в Париж и соответственно срочно сдать кому-нибудь Эшфилд. Желающий нашелся и деньги предлагал хорошие. Достали чемоданы, начали складывать вещи. Терьера Тони снова отправили на временное житье к Фруди, ценный фарфор опять сдали на хранение, чтобы был целее.

Дорожные сборы Агата всегда воспринимала как прелюдию к приключениям. Багаж на этот раз был гораздо менее основательным, слуги сноровисто все упаковали, можно было договариваться насчет дальнейшего образования юной леди – во Франции.

Поселились в фешенебельной гостинице “Иена”, в Шестнадцатом округе Парижа. Поблизости и замечательные магазины с платьями и шляпками (а как же без них?), и множество музеев, в том числе музей Гимэ – восточных искусств, и частный музей мадам де Эннери, с чудесными коллекциями фарфора и образцами деревянного интерьера.

Американскому семейству Паттерсон, прибывшему в Торки, Эшфилд понравился с первого взгляда (как когда-то самой Кларе), они даже согласились сделать предоплату ренты наличными, так что на континент (а именно в Париж) Клара и Агата приехали с увесистым кошельком. Был 1904 год.

Мэдж в свой “парижский сезон” посещала пансион мадемуазель Каберне. Клара узнала, что эта школа переживает не лучшие дни, но все равно определила дочь туда. Агате предстояло изучать историю Франции и постигать тонкости светского этикета. Еще там давали уроки игры на фортепиано, под руководством мадам Легран она разучивала сложнейшую третью часть бетховенской Патетической сонаты.

Время, проведенное в этой школе, Агата назовет в своих воспоминаниях “довольно тусклым”. Возможно, потому, что ей не удалось совершить ничего выдающегося, в отличие от Мэдж. Все пансионерки были наслышаны о том, как отчаянная старшая сестрица Агаты выпрыгнула на улицу из окна третьего этажа. И это еще не все: она умудрилась приземлиться посреди чайного стола, за которым сидела сама директриса и две важные посетительницы. Почтенные дамы замерли от ужаса.

Успехами в учебе Агата отнюдь не блистала. Зазубривать названия провинций в эпоху французской Фронды было скучно, а в диктантах по французскому языку она делала ужасающее количество ошибок. Клара забрала дочь из пансиона, и они переехали в квартал Отёй, один из самых дорогих в Париже. Когда-то в этих местах жили Виктор Гюго, Мольер и Марсель Пруст. Именно там располагалась престижная сверхмодная школа “Ле Марронье”, возглавляемая педантичной мисс Хогг. Девушек учили вырабатывать правильную “английскую” походку (как будто все француженки как-то не так двигались!). Отметки у Агаты теперь не были ужасающими, зато ужасающей оказалась плата за обучение. Пора было урезать расходы, и по настоянию Клары Агата снова сменила школу. На этот раз она очутилась в заведении мисс Драйден, родственницы мистера Барвуда, врача Тетушки-Бабушки. Он и порекомендовал Миллерам это заведение.

Там большое внимание уделялось искусству, оперному и драматическому. Учениц было всего двенадцать, им читали лекции настоящие актеры, для них пели настоящие певцы, их водили на лучшие спектакли, в том числе на поставленную в “Комеди Франсез” сатирическую комедию Ростана “Шантеклер”, где фазанью курочку исполняла сама Сара Бернар (это была одна из последних ее ролей).

Однако впечатлительную Агату куда больше поразила Габриэль Режан в пьесе Поля Эвриё “Бег с факелами”. Эта приверженка реалистической школы играла очень сдержанно, но накал драматизма был потрясающим. Миссис Кристи на склоне лет вспоминала: “Даже сейчас стоит мне закрыть глаза, как я слышу ее голос и вижу лицо, когда она произносит последние слова пьесы: “Pour saver ma filie, j’ai tue ma mere”[11], – я снова ощущаю, как по залу пробегает дрожь, и в этот момент занавес падает”.

Именно в школе мисс Драйден в полной мере раскрылись музыкальные способности Агаты, а уроки по грамматике и точным наукам отступили в тень.

Австрийский пианист, маэстро Карл Фюрстер, строго поблескивая моноклем, вслушивался в игру Агаты, осваивавшей шедевры Чайковского, Штрауса, Габриэля Форе, Шопена. Она занималась по пять часов в день и подавала большие надежды, ей даже пророчили исполнительскую карьеру на лучших сценах Европы. Маэстро Фюрстер именно таким рисовал будущее своей пятнадцатилетней подопечной, и она ему верила.

Агата занималась и пением, причем у самого месье Боэ, одного из лучших парижских профессоров по вокалу, он тоже твердил, что Агату ждет сцена, но оперная.

“Ах, мадемуазель поет как соловей”, – заявил Боэ Кларе, все еще сомневавшейся в певческих данных дочери.

Голос у Агаты был не очень сильным, но тембр, тембр! Изумительный! Боэ почувствовал, что ее сопрано можно развить и отшлифовать.

Трудно судить, что тут оказалось решающим, наивная доверчивость или увлеченность, так или иначе, Агата после школы ежедневно отправлялась в студию профессора Боэ. Надо было идти на Йенскую площадь и пешком подниматься на шестой этаж. Агату сопровождала наставница, поскольку юным ученицам запрещалось в одиночестве разгуливать по парижским улицам. В студии Агата пела множество классических арий, и на итальянском, и на немецком, и на французском, и на латыни. Усердно тренировала гортань и связки под руководством маэстро Боэ.

В 1905 году обучение в школе мисс Драйден было завершено, теперь Агата могла считать себя “законченной леди”. Занятия музыкой пришлось прервать, поскольку надо было уезжать домой. Агату с ликованием встретили сестры Льюси, тут же доложившие, что, пока она была во Франции, в Торки произошли приятные перемены, стало “гораздо веселее”. На берегу моря, в “Купальном салоне”, устраивали танцевальные вечера, а во второй половине дня там же проходили концерты Струнного оркестра морских пехотинцев. На роликовых коньках теперь катались по всему пирсу, а на улице Южной появилась конюшня, и можно было устраивать верховые прогулки вдоль берега. То есть у молодых людей и девушек появилась возможность общаться. А других шансов побыть вместе у моря не было, ведь купальни были раздельными.

Для женщин купание было сопряжено с рядом обременительных процедур. Купальники были очень закрытыми, да еще полагалось надевать чулки, но и в этом “откровенном” костюме не дозволялось ходить по пляжу. Купальщицу прямо в кабинке завозили уже на некоторую глубину, затем отворялась задняя дверца, и даму из комнатки для переодевания выпускали прямо в воду, чтобы она не попалась на глаза дерзким мужчинам. Кабинки выглядели как настоящий домик, нарядно расписанный, к нему были приделаны деревянные колеса, в общем, это отдаленно напоминало перемещение кареты на театральной сцене.

Агата обожала плавать, летом каждый день ходила на море, часто вместе с любимым племянником (малолетнему Джеку пока разрешали находиться в дамской купальне). Обычно она сажала его на спину и плыла к плотику, прикрепленному цепью ко дну. Но однажды Агату накрыло шальной волной, и она ушла под воду. К счастью, та же волна оторвала от нее Джека, и малыш успел доплыть до плота, находившегося совсем близко. Спас ее старый моряк, который завозил кабинки купальщиц в воду и следил за порядком на пляже. Он заметил, как она барахтается, пытаясь всплыть. Агата уже теряла сознание. Когда опасность миновала, спасенная ничего толком не могла вспомнить, но была скорее раздосадована, чем напугана. Ей говорили, что перед утопающим проносится вся его жизнь, а перед ее глазами не пронеслось ни единого эпизода.

Агата Мэри Кларисса Миллер из подростка превратилась в эффектную (хотя и слишком застенчивую) девушку и очень быстро поняла, что молодые люди тоже заметили эту метаморфозу. Конечно, лодыжки у Агаты были плотноватыми, а длинные, до самой талии, волосы часто не слушались, выбиваясь из модной высокой прически. И все же был в ней шарм именно классической красоты, почитатели которой в первую очередь ценят гибкость и гармоничность женской фигуры, а не вздернутый носик.

Спустя год после возвращения из Франции Агата попала во Флоренцию. Произошло это так. Американская приятельница Клары, Мэй Стердж, отправилась в Альпы, чтобы в одной из швейцарских клиник избавиться от огромного зоба. После успешной операции она под присмотром сиделки захотела поехать в Италию и попросила Агату составить ей компанию.

Общеизвестно, что итальянцы отличаются пылким темпераментом. Были они таковыми и в 1906 году. Стоило Агате зайти в какой-нибудь собор, даже в величественный Санта-Мария-дель-Фьоре, как ее вмиг обступала толпа юнцов, норовивших чуть ли не ущипнуть.

В “Академии” она долго любовалась “Давидом” Микеланджело, а в галерею Уффици ходила несколько дней подряд, так ей не хотелось расставаться с великолепными шедеврами. Домой Агата вернулась через месяц, в неимоверном восторге от увиденного, и поражала знакомых длинными пассажами на итальянском. Уж теперь-то она действительно обрела лоск, такое у всех сложилось мнение.

Но не у Клары. Она знала, что, пока девушка не начнет “выходить в свет”, полноценного признания в обществе ей не добиться. Причем светская жизнь дебютантки должна быть очень насыщенной, как когда-то у Мэдж в Нью-Йорке. Однако при теперешнем финансовом положении Клара не могла устроить бал в честь дебюта Агаты (что делали в богатых домах), не могла представить ее при королевском дворе. Зато она могла отвезти дочь на три месяца в Египет, где и зимой было тепло. Опять выручил Эшфилд, его сдали за очень большие деньги, хватило и на оплату счетов, и на поездку.

Клара стремилась уехать в Египет не только из-за дочери. Ее одолевали всякие недомогания и врачи, тщетно пытавшиеся помочь, хотя даже диагнозы все они ставили разные. После длившихся не один месяц обследований и споров с эскулапами Клара решила бежать и заказала номер в каирской гостинице “Гезира-палас”[12] с видом на Нил.

Плыли они на пароходе “Гелиополис”, недавно спущенном на воду египетской компанией “Мейл Стимшип”; с этого морского путешествия и начался их вояж. В Египте Агата и Клара пробудут три месяца, которые значительно повлияют на их представления о жизни.

Но, как говорится, каждому свое. Вдали от Эшфилда, где все не находилось свободного времени, Клара надеялась наконец составить завещание, весьма обременительное занятие. Вскоре стало очевидно, что египетская жара занятия просто обременительные делает мучительными. У семнадцатилетней Агаты были иные заботы. Пять раз в неделю она танцевала в роскошных отелях, которые цепочкой выстроились вдоль Нила. А днем нежилась на веранде, время от времени прихлопывая надоедливую муху, и это было величайшим подвигом для изнеженной английской барышни – так считала ее свита, сплошь состоявшая из офицеров Британской королевской армии.

Но свита, разумеется, всерьез не принималась. Клара никогда бы не позволила какому-нибудь солдату, моряку или военному полицейскому заморочить голову ее невинной крошке. Но тем не менее умело подводила дочь к раздумьям о возможном замужестве, ей бы очень подошел потомственный аристократ или человек с деньгами, разумеется “полученными честным путем”.

Проклятые деньги… даже на обычные молодежные развлечения требовались изрядные суммы. Все ведь нужно было оплачивать: билеты на игры в поло, пикники, участие в крокетных соревнованиях, бадминтон. Теперь пришла пора другой учебы, не просто в школе, а в школе жизни. И Агата, как могла, постигала житейские премудрости, насколько ей позволял ее возраст и склад характера.

За три месяца, проведенные в Каире, Агата познакомилась почти с тридцатью джентльменами, но интересными ей казались лишь люди солидные, кому было уже под тридцать или даже слегка за сорок. Ровесники и даже молодые люди постарше были ей скучны, у них не было жизненного опыта, а юной Агате нравились те, кто мог рассказать что-то новое об этом мире, чего она еще не знала.

Несмотря на счастливую внешность, Агата никак не могла преодолеть робость и поддержать беседу, в компании держалась скованно и молчала. Египет, безусловно, был очень ей полезен. Учил наблюдательности. Она узнала множество жизненных историй и, скажем так, человеческих типажей, что впоследствии очень пригодится для ее книг. Но наука светского общения давалась ей с трудом.

Однажды Агату пригласил на танец некий капитан Крайк, а потом, проводив ее к сидевшей у стены Кларе, заявил: “Вот, получите вашу дочь. Она научилась танцевать. В самом деле, танцует она замечательно. А теперь вам стоило бы научить ее разговаривать”.

Да, обидный комплимент, приправленный, в общем-то справедливым упреком. Агата была образованна, умна, привлекательна, то есть обладала всеми качествами для нормального, без издержек подростковой неуверенности, общения. Но такой уж у нее был характер: по-настоящему комфортно она чувствовала себя только в одиночестве. Клара с обычной своей горячностью принялась исправлять нрав дочери, удвоив количество посещаемых мероприятий, таких, где уклониться от общения было невозможно.

Возвращение в Торки стало поводом для семейных праздников, путешественницы нанесли визиты к Мэдж в Чидл-Холл и в Эбни-Холл. Уже началась весна, и теперь можно было ездить на выходные в загородные дома друзей, обретенных в Каире.

Однажды Агату пригласили мистер и миссис Парк-Лайл (последнего все называли “сахарным королем”, поскольку он сделал свое состояние на сахаре), они устраивали грандиозный прием с охотой и катанием на лодках. Ни первое, ни второе Агату не вдохновляло, но Клара настояла на поездке, уверенная, что дочь отлично проведет время в этом загородном виндзорском особняке (хозяева его снимали).

Агата сразу же понравилась одному офицеру, армейскому стрелку, и он постоянно оказывался рядом: настойчиво предлагал ей сыграть в теннис, просил оставить для него несколько танцев, приглашал пройтись вокруг озера. Каким-то образом даже упросил хозяйку позволить ему отвезти Агату на станцию, когда та собралась уезжать.

Когда поезд тронулся, Агата облегченно вздохнула, радуясь, что избавилась от назойливого кавалера, но тот вдруг снова появился в купе и уселся напротив. Сверля ее страстным взглядом, он сделал пылкое признание: “Я хотел отложить этот разговор до нашей встречи в Лондоне, но понял, что не могу больше ждать. Я должен сказать вам все сейчас. Я безумно вас люблю. Вы должны выйти за меня замуж. В первый же миг, как только я вас увидел на лестнице, когда вы спускались к ужину, с того самого мгновенья я понял, что вы для меня единственная женщина на свете и других быть не может”.

Теперь уже Агата сверлила его взглядом, но не страстным, а укоряющим. Первое предложение руки и сердца она мечтала получить от личности более достойной. Это должен был быть рыцарь или хотя бы герцог. Кто-то сильный и значительный, и гибельно неотразимый, владелец целого табуна горячих скакунов. Но никак не армейский стрелок, пусть даже и отличный, не этот нудный солдафон, который ни на минуту не оставлял ее в покое. Агата в ответ произнесла нечто витиевато-вежливое, но вполне определенное, однако изысканность фразы не могла смягчить суровость короткого слова “нет”. Весь путь попутчики провели в неловком молчании, Агата чувствовала себя крайне неуютно.

То ли тайная мечта найти своего принца, то ли желание просто подурачиться и порадоваться роскоши лета тому причина, но восемнадцатилетняя Агата порхала с вечеринки на вечеринку, с бала на бал, и, разумеется, количество поклонников росло. Но влюбленности были несерьезными. Их можно отнести к легкому флирту. То, что Агата, по примеру средневековых трубадуров, назовет позже “lе pays du tendre”[13]. Как знать, возможно, романтические поиски были бы завершены в тот же сезон, но Агата внезапно заболела, доктор Хаксли предписал несколько недель постельного режима. Лишенная общества уже завоеванных и потенциальных воздыхателей, Агата подсушивала ломтики хлеба, разрисовывала их красками и надписывала имена друзей, вот такие самодельные подарки. Скучнейшее занятие. Именно тогда, вспоминала Агата, мама предложила ей что-нибудь написать.

О романе речи не шло. Несколько лет назад Клара предложила написать рассказ и старшей дочери, тоже как раз набиравшейся сил после гриппа. Пробы пера Мэдж завершились, как уже упоминалось, публикацией в престижном журнале “Ярмарка тщеславия”. Агата приняла этот вызов, надеясь превзойти Мэдж хотя бы в чем-то. Поставив на стол старую пишущую машинку сестры, она принялась тюкать двумя пальцами по клавишам. В рассказе под названием “Дом красоты” получилась тридцать одна страница, свое творение Агата подписала псевдонимом “Мак-Миллер, эсквайр”. Это был рассказ о безумии, с основательной примесью мистицизма. Он был не так откровенно беспомощен, как опусы большинства увлекающихся сочинительством молодых барышень и юношей, но для журнала все-таки не годился. Агата быстро это уяснила, рассылая копии по разным редакциям и получая в ответ письма с отказом.

Позже, в минуты досуга, появятся еще несколько рассказов, в том числе “Зов крыльев” и “Одинокий божок”. Все они под разными псевдонимами были педантично отправлены издателям журналов, а издатели столь же педантично присылали письма, разные по форме изложения, но одинаковые по сути, означавшие “нет”.

Эти свои писательские опыты Агата воспринимала как приятное развлечение, продолжая прилежно заниматься вокалом, не сомневаясь, что ее ждет успех, по крайней мере у местной публики. Чтобы хоть немного подстегнуть ее величество удачу, Агата посещала обеды “с музицированием”, которые издавна устраивались в Торки, на радость хозяевам, ведь тогда еще не существовало радио, а фотографирование еще не было доступным развлечением. Конечно, домашняя сцена – это не сцена Королевского концертного зала “Альберт-Холл”, тем не менее там были выступления. И поскольку играть, петь и аккомпанировать доводилось на вечеринках у друзей, Агату всегда баловали вниманием и восхищенными комплиментами, что подпитывало ее мечту о профессиональной сцене.

Мечта стала особенно желанной в 1909 году, когда Мэдж пригласила сестру на вечер “Оперы Вагнера”. Это был концерт артистов вашингтонской оперы, который состоялся в лондонском “Ковент-Гардене”. Дирижировал Карл Рихтер, а европейским меломанам впервые посчастливилось услышать выразительное сопрано американской певицы Минни Зольцман-Стивенс. Сестры были потрясены ее талантом, оперной диве даже оркестранты аплодировали стоя. Мэдж онемела от восторга, а по щекам Агаты катились слезы.

Ее взбудоражил неистово рукоплещущий зал, и она тут же представила себя в роли Изольды[14]. Она тоже когда-нибудь будет стоять на сцене, и к ее ногам тоже будут бросать розы! Вернувшись домой, она с еще большим усердием стала тренировать голосовые связки и даже потом сама удивлялась, какого ей удалось достичь прогресса. А вскоре в Торки приехала американская подруга Мэй Стердж, у этой дамы (случаются же такие совпадения!) были связи в нью-йоркском “Метрополитен-опера”. Она согласилась прослушать Агату Именно благодаря ее откровенному отзыву Агата оставила грезы об оперной сцене и в конце концов обрела славу на ином, далеком от музыки поприще.

“Арии вы исполнили довольно средне, – сказала дама и, увидев, как огорчилось юное дарование, торопливо добавила: – А упражнения для голоса мне понравились. Вы могли бы стать неплохой камерной певицей, и даже известной”.

Это, конечно, утешало, но Агата мечтала о грандиозном успехе, не меньшем, чем у мадам Зольцман-Стивенс, которой она сама недавно аплодировала стоя. В эту минуту Агата Мэри Кларисса Миллер уже точно знала, что никогда не станет певицей.

“ Я спустилась с небес на землю, – писала она в “Автобиографии”, – и сказала маме, что теперь ей больше не нужно тратить деньги на уроки музыки. Я могла петь сколько угодно, но учиться пению было уже незачем. Уверена: ничто так не опустошает душу, как напрасные старания попасть туда, где вы все равно останетесь только статистом”.

Оставив грезы о певческой карьере, Агата принялась снова пописывать рассказы, теперь гораздо чаще, но скорее от скуки, чем от желания набить руку. Просто ей необходимо было удовлетворять неодолимую тягу к творчеству, не важно, в какой форме. Ее поддразнивала сестра и подбадривала Клара. В конце концов Агата принялась творить, опираясь на впечатления, полученные в Египте, она прекрасно помнила и атмосферу, навеянную зноем пустыни, и ее жителей. Кураж сделал свое дело: на свет появился роман “Снег в пустыне”, своего рода подражание “комедии нравов”.

Сконструирован роман был плохо, нуждался в основательном редактировании, но все же было очевидно, что автору отлично удается изображать запоминающиеся характеры и придумывать увлекательный сюжет. Агата начала писать одну историю, потом ей в голову пришла другая, снова вернулась к первой, потом соединила оба сюжета. Сама в них запуталась, и поэтому персонажи становились все менее убедительными. Однако этот опус был в чем-то удачным, поскольку в нем открылись потенциальные возможности будущей писательницы. Их, собственно, и заметил Иден Филлпотс, живший по соседству с Миллерами.

В 1910 году Филлпотс был очень популярен, девонширцы им гордились. Этот весьма опытный и плодовитый писатель был давним (более двадцати лет) другом семьи. В его романах и пьесах обычно описывалась сельская жизнь. По книге “Жена фермера” в 1941 году Альфред Хичкок снял сенсационный фильм, где блистательно сыграл Майкл Уайдлинг. Клара уговорила дочь отослать роман именитому соседу, и та, преодолев смущение, решилась это сделать. А в ответ получила письмо.

Мистер Филлпотс очень дружелюбно, но откровенно высказался, разложив по полочкам достоинства и недостатки творения юной коллеги, хотя мог бы прислать формальную отписку. Агата была тронута: “Трудно выразить словами, какую я почувствовала благодарность, он мог с легкостью от меня отделаться, ограничившись несколькими справедливыми, но равнодушными замечаниями, после которых я могла окончательно в себе разувериться. Но он понял, насколько я стеснительна и как трудно мне с кем-то обсуждать свое творение”.

Вот что он писал:

Некоторые фрагменты очень хороши. У Вас прекрасное чувство диалога, и Вы должны смелее использовать естественную живую речь. Попробуйте выбросить все нравоучения, Вы слишком ими увлекаетесь, а они так скучны. Предоставьте Вашим героям возможность действовать самостоятельно, пусть они сами за себя говорят, не заставляйте их говорить то, что они вроде бы должны сказать, и не надо разъяснять читателю, что именно Ваши персонажи имели в виду.

Советы весьма полезные, но, возможно, еще важнее было знакомство с литературным агентом Филлпотса, Хьюджесом Мэсси. Легендарная личность в издательском мире: благосклонного отзыва этого старого ворчуна иногда бывало достаточно для успеха начинающего автора. Агата оробела, увидев высокого смуглого господина с хмурым лицом, но, прочитав заголовок, он оживился: “Снег в пустыне”, что ж, звучит интригующе”.

К сожалению, сам роман показался ему совсем неинтересным. Возвращая Агате рукопись, он порекомендовал ей написать что-нибудь другое. И на другую тему.

Агата не особенно расстроилась и, послушавшись строгого мистера Мэсси, написала рассказ “Видение”, который во многом перекликался с романом Гастона Леру “Тайна желтой комнаты”, он тогда только вышел во Франции и имел успех. Возможно, это лучший образец “детектива в замкнутом пространстве”. То есть убийство совершает не кто-то со стороны, а один из центральных персонажей.

“Видение” не принял ни один журнал, но Агата упорно продолжала сочинять короткие рассказы и еще иногда стихи.

Развлекаясь сочинительством, Агата не забывала кружить головы молодым людям, тоже отличное развлечение. Надо сказать, Клара всегда была в курсе сердечных дел Агаты. Обычно отношения ее дочери с новыми знакомцами не заходили дальше невинного флирта и дружеской болтовни.

И вот однажды Агате захотелось покататься верхом, она отправилась на выходные к друзьям Клары, мистеру и миссис Рэлтон-Патрик, жившим в Уорвикшире. У них она познакомилась с полковником Семнадцатого уланского полка Болтоном Флетчером, высоким, но довольно-таки плотным мужчиной тридцати с лишним лет. Болтон сопровождал Агату на бал. В своем белом парчовом платье она была сказочно хороша.

Вскоре после возвращения в Торки Агата получила письмо с признанием в любви. Потом еще одно. Флетчер задаривал ее цветами и шоколадом, он преподнес ей эмалевую брошь. Далее последовало предложение руки и сердца. Агата была польщена и пребывала в блаженной беспечности, “как зачарованная птичка”. Этот опытный сердцеед покорил ее красивым ухаживанием и изысканными, страстными комплиментами.

Дочь бездумно наслаждалась вниманием поклонника, но столь стремительный штурм встревожил материнское сердце. Оно и понятно, Агате было всего двадцать лет. Клара призывала ее хорошенько подумать и предложила влюбленным проверить свои чувства, расставшись на полгода. Ровно через шесть месяцев полковник прислал Агате такую телеграмму: “Изнемогаю от неопределенности. Вы выйдете за меня? Да или нет?”

Ответ ее состоял из одного-единственного слова: “Нет!”

Лето и ранняя осень прошли спокойно, но потом появился еще один серьезный претендент на ее руку, между прочим старый знакомый. С Уилфредом Пири Агата не виделась тринадцать лет, а познакомились они в Динарде, в том первом путешествии Миллеров по Франции. Тогда он был курсантом военно-морского училища, а теперь уже получил звание младшего лейтенанта в Королевском военном флоте, и службу он нес на подводной лодке, которая часто останавливалась в доке Торки.

Их отцы были хорошими друзьями, но и мистер Миллер, и мистер Пири давно покинули этот мир. За чаем с булочками Клара и миссис Лилиан Пири часто вспоминали о прошлом, о своих мужьях. Агата зачарованно их слушала, не столько потому, что ее так уж интересовали эти воспоминания, сколько из-за миссис Пири. Она была блистательной, необыкновенной женщиной. Могла с легкостью говорить обо всем, от впечатлений об опере тут же перейти к обсуждению интерьера или к картинам такого-то художника, ей не требовалось даже паузы, чтобы собраться с мыслями. Миссис Пири была именно такой, какой хотелось бы стать самой Агате.

А вот сын ее, Уилфред, был куда менее яркой личностью. Несмотря на заверения в любви и на предложение пожениться (сделанное уже на третьем свидании), Агата воспринимала его скорее как приятеля. Он был славным и добрым человеком, но абсолютно неромантичным. Мог предложить свою помощь, если требовалось помыть лапы собаке, но никогда бы не додумался прислать цветы. И все же Агата обручилась с ним “по взаимному согласию”, так называлась неофициальная помолвка. Однако же это не помешало Уилфреду отправиться в длительную экспедицию в Южную Африку, где он рассчитывал обнаружить залежи драгоценных камней. Агата поняла, что согласию их пришел конец.

Эти “происшествия”, как позже назовет их Агата, можно было бы отнести к безобидным влюбленностям, о которых вообще не стоило бы упоминать, если бы они не отвлекали ее от сочинительства. Романы вдохновляли ее разве что на любовные сонеты, не слишком удачные.

В сентябре 1911 года свой день рождения (двадцать первый) Агата отмечала в гостях у семейства Льюси. По случаю столь торжественного события на раут были приглашены лучшие местные женихи, “гвоздем” вечера стало разучивание нового модного танца, танго. Танец произвел фурор, все барышни сочли его “чересчур вызывающим”. Именно благодаря танго Агата увидела старшего брата сестер Льюси в новом свете. Реджи только что вернулся из Гонконга, где служил в артиллерийском полку, и выглядел великолепно. Настоящий красавец. Впрочем, красив он был всегда. Появилось что-то еще, вероятно шарм мужской зрелости, что-то такое, что трудно объяснить словами. Как бы то ни было, Агата Миллер и опомниться не успела, как состоялась очередная помолвка “по обоюдному согласию”. А предыстория была такова. Они отправились в гольф-клуб, Реджи показывал своей спутнице, как правильно держать длинную деревянную клюшку, и, нежно обхватив ее пальцы, сжимавшие рукоятку, вдруг шепнул в самое ухо:

– Как вам перспектива выйти за меня замуж?

Реджи был верен себе: даже в этот ответственный момент немного ерничал, видимо, чтобы не возникло неловкости, и, помолчав, добавил:

– Имейте меня в виду, и, если не подвернется кто-то еще, я в вашем распоряжении.

Несмотря на эту оговорку, Агата сразу же ответила “да”.

Но и Реджи не стал ее вечной любовью, и даже не вечной толком стать не успел. Ибо вскоре после того, как он отбыл в свой полк, Агата начала осознавать, что он не совсем тот, кто ей нужен.

Они больше года переписывались, письма были скорее дружеские, чем страстные. Это была в большей степени братская привязанность. Он, безусловно, любил Агату, но неизменно напоминал, что она вольна искать что-то более подходящее, если таковое найдется. И оно нашлось. В городке Чадли, на балу у лорда Клиффорда. Двенадцатого октября 1912 года в его старинном замке, построенном в одиннадцатом веке, был устроен бал в честь доблестных воинов Эксетерского артиллерийского гарнизона.

Герои вечера были великолепны в своих темнобежевых мундирах с нашивками, на груди поблескивали медали, на ногах – начищенные высокие ботинки. В общем, вид у солдат его величества был бравый, очень гордые собой и своим гарнизоном, они картинно прохаживались перед дамами. Агата попала на торжество по рекомендации знакомого Клиффордов. Там должен был присутствовать и ее давний приятель, лейтенант Артур Гриффитс, но он заболел и попросил своего друга позаботиться о мисс Миллер.

Не заметить Агату было, конечно, невозможно. Прелестное лицо, стройная гибкая фигурка, изящество которой подчеркивало платье персикового цвета, светлые волосы были стянуты на затылке в пышный узел, украшенный ландышами.

Мисс Миллер нервно теребила пальцами ремешок расшитой бисером сумочки и смотрела куда-то вдаль. Друг приятеля подошел в тот момент, когда рядом с ней никого не было, и представился: второй лейтенант Арчибальд Кристи. Он был выше Агаты на полфута, на щеках рдел нежный румянец, приглаженные волосы были разделены идеальным пробором, в голубых глазах мерцали искорки. И как только эти глаза встретились с глазами Агаты Миллер, она влюбилась. Страстно, безумно, она и представить не могла, что можно так любить.

 

 

 

Глава третья

Миссис Арчибальд Кристи

 

А – это “Ангел небесный, Агата” —

Женушка Арчи, красавца и хвата.

“Стихотворный алфавит» Агаты Кристи 1915 год

 

12 ОКТЯБРЯ 1912. В тот вечер, когда Агата Кристи познакомилась с Арчибальдом Кристи, в ее ушах почему-то не раздался звон колоколов. А должен был, или хотя бы звезды должны были вспыхнуть над их головами. Ведь по заверениям миссис Л.Т. Мид, сочинительницы жгучих любовных романов, именно это происходит в тот момент, когда в первый раз оказываешься лицом к лицу с Ним, настоящим Суженым. Агате и без всяких звезд хватало забот: она пыталась разобраться в своих чувствах и той информации, которой ее снабжал партнер, пока они кружились в вальсе.

За два танца Агата узнала, что Арчи Кристи родился в Индии, что отец его был судьей и погиб несколько лет назад, упав с лошади, совсем как дедушка Агаты. Мать зовут Маргарет (для знакомых – Пег), отчим – Уильям Хемсли, директор именитого бристольского Клифтон-колледжа. Там учился и сам Арчи, и его брат Кэмпбелл. Внимая рассказу кавалера, Агата успела заметить, что он еще и превосходный танцор.

Он ловко и умело вел ее, при этом оставался почтительным, почти робким, однако они все же успели многое друг другу рассказать, поминутно заливаясь смехом.

Едва начавшийся роман обречен был оборваться в тот же день, ведь Агате предстояло покинуть замок. Она села на поезд и отправилась домой, зная, что больше никогда не увидится с лейтенантом Арчи. Но, разумеется, постоянно о нем думала, и ей очень хотелось знать, вспоминает ли ее он.

Вскоре после Рождества она получила ответ на этот вопрос. Однажды Агата пошла в гости к Мэллорам, жившим по соседству. Когда стали играть в бадминтон, позвонила Клара и сообщила, что явился какой-то молодой человек, совершенно незнакомый, велела дочери немедленно отправляться домой и самой выяснять, кто это.

Вбежавшая в гостиную двадцатидвухлетняя особа была совсем не похожа на ту милую барышню, которая покорила Арчи Кристи. Вся взъерошенная, запыхавшаяся, злая… Арчи вскочил, приветствуя ее, отчаянно покраснел, стал извиняться, пробормотал, что случайно проезжал мимо на мотоцикле и решил зайти.

Теперь уже покраснела Агата. Она была уверена, что ее дожидается “молоденький морской офицер, ужасный зануда”, от которого она давно пыталась избавиться. Увидев Арчи, Агата, сама того не желая, расплылась в улыбке, и это была очень нежная, любящая улыбка.

“Арчи”, – услышала Агата свой голос.

Она протянула ему руку, потом, разом обессилев, опустилась на табурет у пианино.

Мало-помалу разговорились и вскоре уже болтали как давние знакомые, Арчи от души хохотал, когда Агата уморительно описывала свои бесшабашные развлечения: катание на роликовых коньках, заплывы с нырянием из дурацких кабинок и пятиминутный полет на аэроплане, за который ее мама выложила целых пять фунтов. Услышав про аэроплан, Арчи вскочил на ноги и сбивчиво, с жаром стал рассказывать: он ведь теперь летчик, только что получил удостоверение авиатора в Бристольском аэроклубе. И не преминул похвастаться: “Я номер двести сорок пятый. Нас, летчиков, в Англии наперечет”.

Агата восторженно округлила глаза и представила, как они с Арчи вдвоем летят на аэроплане. Однако прелестное видение тут же растаяло, поскольку он сообщил, что надеется попасть в только что сформированный Королевский летный корпус.

Профессия летчика очень романтична, но дьявольски опасна. Оба отлично это понимали, что не мешало мистеру Арчи сиять от гордости, а мисс Агате восхищенно улыбаться. Еще бы! Ее новый поклонник настоящий герой!

Гостю предложили за компанию поужинать, благо в доме еще оставалось после Рождества кое-какое угощенье. Арчи пригласил Агату в Эксетер, где в воскресенье днем должен был состояться концерт музыки, а потом они могли бы попить чаю в отеле “Редклифф”.

Агата с радостью согласилась, однако Клара была начеку.

“Моя дочь не ездит на концерты одна, – сказала она, повернувшись к гостю, – и уж тем более не пойдет в гостиницу пить чай в обществе мужчины”.

За столом возникло неуютное молчание, но Арчи быстро нашелся: предложил миссис Миллер поехать вместе с ними.

Клара не знала, как ей выпутаться. Быть дуэньей при взрослой дочери не хотелось, да и концерт не особо прельщал. В конце концов был найден компромисс: на концерт пусть едет, а в гостиницу – ни в коем случае. А чай… чай можно попить в эксетерском вокзале, перед тем как Агата отправится обратно в Торки. Обычно миссис Миллер не была такой покладистой, и дочь оценила ее великодушие. Ясно было, что Арчибальд Кристи понравился Кларе.

Когда Агата увидела, как Арчи уносится на своем мотоцикле, ей захотелось, чтобы он остался у них навсегда.

За ужином Агата пригласила его на новогодний бал, который устраивали в Павильоне, построенном в Торки всего четыре месяца назад. Это белоснежное чудо придумали архитекторы Эдвард Роджерс и Х.К Госс. Далее проект был отточен и “привязан” к месту главным инженером города Торки, мистером Генри Аугустусом Гарретом. Павильон нарекли “Дворцом развлечений”. И действительно, он выглядел как волшебный дворец, воздушный, с ажурными окнами, отделанный даултонской керамикой и лепниной.

Над танцующими сияла великолепная хрустальная люстра, доставленная из Франции за несколько дней до торжества. Новогодний бал стал бы для Агаты самым счастливым событием года, если бы не странное поведение Арчи. За три дня, остававшиеся до бала, ее внимательный, остроумный, неотразимый поклонник превратился вдруг в угрюмого молчуна с рассеянным взглядом, он походил “на больного барашка”. На самом вечере он танцевал словно бы через силу и почти не притронулся к еде, которую положил себе на тарелку.

Агата испугалась, что чем-то его огорчила, и вскоре поймала себя на том, что тараторит как сорока, пытаясь преодолеть безнадежное молчание. Только через два дня после новогоднего празднества Арчи осмелился открыть тайну своей меланхолии. Его приняли в Королевский летный корпус. Отныне второй лейтенант Арчибальд Кристи официально числился военным летчиком, прикомандированным к летной школе в Фарнборо, в тридцати четырех милях от Лондона. А куда его направят после тренировок – вообще неизвестно.

Они были едва знакомы, но Арчи уже не представлял себе жизни без этой девушки, с которой ему так легко и спокойно. Он поспешил уведомить об этом саму девушку и тут же попросил выйти за него замуж. Агата растерялась, она ведь, в сущности, любила одиночество, привыкла потакать своим фантазиям и творческим прихотям. Осмысливая слова Арчи, она медлила с ответом, но в мозгу уже крутилось: “И в радости и в горести… до самой смерти”.

Когда Агата заговорила, то первым с ее губ слетело мужское имя. Нет, не Арчи. Реджи. Она сообщила, что помолвлена с Реджи Льюси, неофициально, тем не менее это ее жених. И разумеется, он должен знать, что происходит.

Наличие соперника нисколько не смутило настойчивого лейтенанта. Он повторил, что безумно любит ее, своего Ангела. Узнав, что она ангел, Агата Миллер с улыбкой посмотрела в глаза тому, кто собрался сделать явью заветную девичью мечту. Несколько недель Агата не решалась отослать Реджи письмо с признанием: увы, полюбила одного летчика. Новость тот воспринял с грустью, но и философски, примерно так же он когда-то отнесся к их помолвке и к тому, что стал не просто другом, а потенциальным мужем.

Арчи служил в Третьем эскадроне, командиром Арчи был майор Роберт Брук-Попем. Майору нравился кураж новичка, он видел, что из второго лейтенанта Кристи получится отличный летчик-истребитель. Арчи был педантом, безупречно аккуратными были не только его стрижка и мундир, но и записи полетов. Он фиксировал в дневнике каждый полет: дата, дальность, длительность. Дневник он вел всю свою жизнь.

Но было и то, что невозможно было отразить в цифрах: чувство свободы, которое испытывал Арчи, поднимаясь в воздух. Ему очень подходила профессия летчика, которая требовала умения мгновенно принимать решение и действовать без колебаний. Мистеру Арчибальду было комфортно за штурвалом, когда каждое действие просчитано и все можно держать под контролем. Постепенно под влиянием полетов он превратится в другого человека, более жесткого и хладнокровного.

Но тогда Агата никаких предвестников перемены не замечала, ее захлестывали страх и любовь. Она боялась, что с ее возлюбленным случится несчастье: или разобьется насмерть, или останется инвалидом. Она больше не воспринимала авиацию как арену для дерзких романтических подвигов, теперь ей хотелось убедить Арчи отказаться от полетов.

Начался 1913 год. Агата в каждом письме умоляла больше не летать, найти занятие “менее опасное”. Она была в панике, ведь тогда же погиб известный авиатор и шоумен Сэмюель Франклин Коуди: его биплан рухнул с высоты четыреста футов и врезался в дерево. А именно Коуди выпускал военные самолеты. Арчи в ответных письмах ласково успокаивал невесту, но и не думал отказываться от полетов.

“И все-таки я хочу летать, – писал он ей еще в августе 1912 года, обмолвившись о том, что самолеты Коуди не совсем устойчивы. – Но доля риска ничтожна, уверен, что со мной ничего не случится”.

Клара даже не пыталась успокоить дочь. Она была твердо уверена, что авиация – это происки дьявола. “Господь не дал человеку крыльев, значит, не достоин”, – теперь часто говаривала она. Да и вообще, летчик – это несерьезно, какой из него муж. Ни приличного дохода, ни карьерного роста.

Но Агата твердо решила выйти замуж по любви и сказала матери, что “страстно мечтает стать женой Арчи”. Готова ждать его хоть всю жизнь. На протяжении двух лет они виделись урывками, когда лейтенанту Кристи удавалось ненадолго получить увольнительную.

Разлука стала для обоих испытанием почти невыносимым, любовь все настойчивей вытесняла здравые соображения. Ведь Арчи, а потом и Агата все же пытались осмыслить перспективы своих отношений, и пока все складывалось не лучшим образом. Арчи понимал, что Агата живет в стесненных обстоятельствах, и он не в состоянии ее поддержать, ни морально, ни материально. Агата пребывала в постоянной тревоге – за него и за мать, которую одолевали недуги.

Что и говорить, мисс и миссис Миллер приходилось нелегко. Но по большому счету жизнь в Торки была по-прежнему уютна и приятна. Солнечные пляжи, регаты, вечеринки, званые обеды – ласкающие душу и тело курортные радости. В Торки по-прежнему нежились богачи и знаменитости, их стало даже больше, поскольку в Европе нарастали волнения, и было очевидно, что назревает какой-то грандиозный общественный катаклизм. Об этом свидетельствовало множество событий. Суфражистки, сражавшиеся за предоставление женщинам избирательного права, устраивали уличные демонстрации и погромы. В Ирландии обострилось противостояние католиков и протестантов. Германия обвиняла Британию в захватнической политике, Британия в том же самом обвиняла Германию. Балканские страны неустанно предъявляли друг другу претензии, как справедливые, так и надуманные.

28 июня 1914 года в Сараеве были убиты наследник престола, эрцгерцог Франц-Фердинанд, и его супруга София, их застрелил член тайного сербского общества “Черная рука”. В Торки мало кого взволновала эта расправа. Никаких официальных соболезнований, ни одной отмененной вечеринки. В Лондоне власти все-таки насторожились и забеспокоились. Но и в палате общин, и в палате лордов тем не менее звучали спичи о том, что Австро-Венгрия не станет воевать с Сербией.

Ровно через месяц после трагедии в Сараеве Австро-Венгерская монархия начала военные действия против Сербии, после чего даже над безмятежными пляжами Торки нависла тревога. О начале войны сообщила по телефону Тетушка-Бабушка, Клара сказала об этом Агате, и та сразу поняла, что Англию непременно вовлекут в конфликт, причем со дня на день. Первого сентября Арчи срочно вызвали к начальству. Велели готовиться к скорой отправке во Францию. Понятно было, что он может вообще не вернуться назад. И с этой минуты лейтенант Кристи мечтал лишь об одном: увидеться с Агатой, пока еще он здесь, в мирном Солсбери.

Поезда ходили плохо, целых два дня Агата и Клара с множеством пересадок и объяснений с контролерами добирались до дислокации Третьего эскадрона. Арчи на месте не оказалось, он был на тренировочном полигоне. Влюбленным удалось провести вместе всего несколько часов, которые станут для Агаты одним из самых дорогих в ее жизни воспоминаний.

Когда возвращались на поезде в Торки, Клара всю дорогу молча молилась, перебирая четки, а ее дочь неотрывно смотрела в окно. Она всем своим существом чувствовала, что грядут чудовищные утраты. Привычный мир вот-вот рухнет (уже летит!) в темную пропасть. И даже если не разобьется насмерть, то все равно никогда не станет прежним. И Агата заранее по нему тосковала.

Судя по записям в дневнике Арчи, из тренировочного лагеря он отбыл пятого августа, а из Англии – двенадцатого. Как только была объявлена война против Германии, в каждом выпуске новостей говорили о потерях в рядах британской армии и о бесконечных бомбежках. В воздухе постоянно витала угроза уничтожения, но на многих это почему-то действовало как пьянящий эликсир. По всей стране толпы добровольцев атаковали призывные пункты.

Агата поступает в Добровольческий медицинский отряд, но предварительно посещает платные курсы помощниц медсестер, где учат обрабатывать и бинтовать раны, и постигает тонкости хирургической гигиены. Все ее таланты теперь были никому не нужны; лишь служа в Добровольческом отряде, она могла поддержать фронт, в том числе и своего жениха.

“Мне хотелось хоть чем-то помочь”, – скажет она в 1976 году в своем интервью для Имперского военного музея.

Помощница медсестры. Грязная, монотонная, изнуряющая работа. Тем более для барышни, которой совсем недавно приходилось разматывать не окровавленные бинты, а разве что закрутившиеся во время плавания чулочки. Она работала под началом одного доктора и восьми сестер, профессиональных медиков катастрофически не хватало, поэтому ценили любые руки, даже не очень умелые.

Госпиталь был устроен в старом здании городского муниципалитета, куда очень скоро на морских судах и по железной дороге стали доставлять раненых.

Сначала Агате пришлось потрудиться уборщицей. Она мыла полы, чистила медные дверные ручки и все такое прочее. Но через пять дней ей доверили уход за тяжелыми больными, в том числе и за безнадежными.

Молодые мужчины, лишившиеся ног или рук, с изувеченными лицами, с пробитыми черепами, – она видела их каждый день. Ее фартук был пропитан кровью, смрад смерти и смертных страданий был неистребим, не выветривался даже после долгой дороги домой, в Эшфилд. Из мирной жизни Агата нырнула прямиком во все эти ужасы. Такова была участь многих ее современников: чудовищные звуки и картины войны. Однако же среди своих друзей Агата была единственной, кто делом откликнулся на беду. Она радовалась, что занимается действительно необходимой работой, отец наверняка бы ею гордился.

“Работа медсестры понравилась мне сразу, – пишет миссис Кристи в “Автобиографии”, – я легко всему научилась и пришла к выводу, что это одна из тех профессий, которые приносят наибольшее удовлетворение. Всегда так считала и считаю”. Кроме морального удовлетворения служба в госпитале позволяла Агате отвлечься от страха за Арчи, который постоянно рисковал жизнью.

Первый отпуск возлюбленный Агаты получил только в декабре 1914 года, когда “чудо на Марне” было уже позади. Победа французов и англичан в прозванном так историками сражении действительно была чудом, ведь немцы имели колоссальное преимущество и после месячного наступления едва не захватили Париж. Итак, немцы двенадцатого сентября отступили, а тринадцатого Арчибальд уже участвовал в первой битве на Эне, авиации предстояло помешать противнику, который собирался окопаться вдоль этой реки. Мистер Кристи проявил себя в боях самым лучшим образом, и в ноябре его назначили командиром звена.

Итак, в декабре “дорогой Ангел” получил письмо, в котором Арчи уведомлял, что через пару недель приедет в Лондон. А получив, “Ангел” тут же начал кампанию по подготовке к торжественной встрече. Во-первых, Агата попросила кухарку испечь любимый кекс Арчи – с цукатами и марципановой глазурью, во-вторых, упаковала в чемодан самые кокетливые платья, намереваясь быть неотразимой.

Двадцать первого декабря Агата вместе с матерью отправилась в Лондон. Клара призывала дочь к терпимости. Ее Арчи ведь пришлось напрямую столкнуться с войной. И возможно, он стал по-другому что-то воспринимать. Клара, как всегда, оказалась провидицей. Влюбленные не виделись четыре месяца, и он сильно изменился. Очень нервничал, стеснялся смотреть невесте в глаза. “Мы оба за это время очень многое пережили, но обретенный опыт у каждого был своим, подчас все было разным настолько, что мы встретились почти как чужие. Пришлось узнавать друг друга заново, – вспоминала потом Агата. – Его наигранная беззаботность, легкомыслие, чуть ли не веселость, огорчили меня”.

Порой ей казалось, что он смотрит сквозь нее. Так гадалки смотрят сквозь хрустальный шар и видят, что происходит в другом времени и в другом месте. Вероятно, он мыслями был где-то далеко, в иной реальности, потому что, когда Агата заговорила о возможности пожениться, Арчи ответил не сразу, долго молчал. Этакая театральная пауза, которую выдерживает актер, чтобы еще больше заинтриговать публику.

А ответ его был вполне определенным: никакой женитьбы. Идет война, самолеты постоянно сбивает артиллерия. “Ты метишь в установку, она шарахает по тебе, и твоя жена становится молодой вдовой”, – пояснил Арчи с улыбкой, словно бы подшучивая над смертью, но ясно было, что она кажется ему неотвратимой.

Агате захотелось его обнять, прижать к груди, пусть выплачет все свои страхи. Но вместо этого она зачем-то, можно сказать, уговаривала этого почти незнакомого ей человека взять ее в жены. Несколько минут она молчала, не зная, как быть, но потом решила больше ничего не выяснять. Зачем? Надо радоваться тому, что им удалось увидеться, что ее летчик снова с ней, немного изменившийся, но неизменно бравый и пригожий в своем наглаженном мундире.

Вот только напрасно он в этот довольно напряженный момент вручил Агате (в качестве рождественского подарка) роскошный дорожный несессер, стоивший немыслимых денег. Вещь, конечно, замечательная и незаменимая для поездки на дорогой курорт, но Агате эта роскошь была ни к чему, о чем она откровенно заявила своему другу. Из-за постоянного безденежья им с матерью пришлось отказаться даже от услуг американского кладбищенского смотрителя, ухаживавшего за могилой Натаниеля Миллера. Это был хлесткий аргумент, породивший раздражение и даже легкую обиду. Оба втайне досадовали, что мучают друг друга из-за пустяков и пустяки эти словно бы перевесили их пламенную любовь.

Двадцать третьего декабря они проводили Клару на поезд, отбывший в сторону Торки, а сами отправились в Бристоль, где их ждали мать и отчим Арчи. Ехать пришлось в тесноте, людей полно, под ногами какие-то тюки. Короче, за несколько часов дороги Агата отчаянно устала, она нервничала и злилась. В таком настроении она вышла на платформу, где их встречал брат Арчи, Кэмпбелл. Да уж, путешествие в переполненной электричке было отнюдь не идиллическим, Агата совсем приуныла. А ведь ей еще предстояло знакомство с мамашей Арчи, вполне благополучной дамой, бедняжке казалось, что этого она уже точно не вынесет…

Извинившись и сославшись на усталость, Агата сразу поднялась в отведенную ей комнату и прилегла на мягкую (даже чересчур) кровать. Но довольно скоро услышала стук и голос Арчи, спрашивавший позволения войти. Дверь со скрипом растворилась, и в узкой полосе света Агата увидела своего возлюбленного. Вид у него был воинственный. Она догадалась, что он хочет на ней жениться завтра же, в сочельник. Сейчас он был уверен, что они должны соединить свои судьбы безотлагательно. А ведь еще вчера считал, что во время войны женятся только безумцы.

Агата распахнула дверь, молча приглашая его войти. Когда она увидела его напряженный взгляд, ее измученное сердце забилось еще сильнее. Во взгляде Арчи она увидела не страстную нежность влюбленного мужчины, а нечто сродни капризному нетерпению. Так смотрят на пакет, в котором спрятан подарок. Она слушала, как Арчи сбивчиво и торопливо объясняет, почему принял такое решение, и вдруг почувствовала себя совершенно разбитой, она физически не могла больше выносить весь этот груз эмоций.

Арчи словно сорвался с тормозов, и Агата уже не могла его остановить. Азартное нетерпение – в этом был весь Арчи, и тому, кто его любит, приходится принимать это как данность. Отбросив в сторону благоразумие, Агата Мэри Кларисса Миллер согласилась отправиться под венец.

Церемония прошла вполне обыденно, никакой романтики, воспетой поэтами, о которой грезила когда-то и сама Агата. Не было произнесено предписанных обычаем торжественных обетов, не звучало тщательно подобранной музыки, не толпились в церкви многочисленные гости, провожающие восхищенным взглядом прекрасную невесту в белом наряде. Не было свадебного завтрака, и новобрачных никто не осыпал зернами риса. К тому же сложилось так, что на венчании не присутствовал никто из родных, ни со стороны жениха, ни со стороны невесты.

Как известно, празднику предшествует множество хлопот. Оформить документы для брака было проблемой, нужные службы не работали по случаю Рождества, а когда влюбленные примчались в городскую регистратуру, выяснилось, что заявление подают за две недели до брачной церемонии. Но Арчи повезло: его узнал тамошний клерк и как местному жителю позволил купить разрешение, по которому их могли в тот же день обвенчать в бристольской церкви Святого Эммануэля, это чудесный готическим храм с примечательной колокольней. Викария в церкви не оказалось, но его быстро нашли в соседнем доме, был даже церковный органист, репетировавший рождественскую службу, который сыграет для них свадебный марш.

Спустя несколько часов, когда над городскими роскошными домами и тщательно подстриженными садами начали сгущаться сумерки, Агата шла к церковной двери, шла и думала, где бы раздобыть свидетеля, необходимого для проведения обряда. И вдруг увидела свою знакомую, Ивонну Буш, та сразу согласилась выручить влюбленных.

Свидетелем Арчи был его отчим, Уильям. Супруга его, узнав, что сын собрался жениться, удалилась в спальню, где, рыдая, провела несколько дней.

Агата так вспоминает свое венчание: “Наверное, еще ни одна невеста не была так мало озабочена своим видом. Ни фаты, ни белого платья или хотя бы просто нарядного. Обыкновенная юбка и кофта, а на голове фиолетовая бархатная шляпка”.

Несмотря на то что церемония была проведена впопыхах, мистер и миссис Арчибальд Кристи стали теперь законными супругами, о чем говорило брачное свидетельство, которое Агата тщательно рассмотрела во время поездки из Лондона в Торки, куда они отправились в тот же вечер.

Агата перед отъездом позвонила домой – сообщить о своем скоропалительном замужестве и что они с Арчи едут. Увидев, как сильно расстроилась Пег, Агата подумала, что Клара тоже разразится слезами. К счастью, трубку взяла Мэдж, приехавшая к матери на сочельник, а день Рождества они с ней, по традиции, собирались провести в Эбни-Холле.

Мэдж сначала онемела, потом возмутилась (а как же иначе?), что Агата не пригласила ее на церемонию, потом перевела дух, собираясь продолжить нотацию, но вместо этого расхохоталась: курьезная у ее сестренки получилась свадьба! Мэдж пообещала укротить гнев матери и успокоить ее раненое самолюбие. Она надеялась, что к моменту появления молодоженов в Эбни-Холле все бури утихнут. Торопливо выпалив “пока”, она повесила трубку.

Новобрачные остановились на ночь в небольшом номере “Гранд-отеля”, расположенного через дорогу от железнодорожной станции. Гостиница представляла собой викторианский дворец, возвышавшийся над бухтой, да и над всем городом. Вестибюль был украшен рождественскими гирляндами и лампочками, а около гостиничной библиотеки горделиво возвышалась замечательная елка. Изысканная простота в соединении с праздничной роскошью, что могло быть уютнее и чудеснее! Но мистер и миссис Кристи ничего этого не замечали, и едва их, уже спотыкавшихся от усталости, привели в апартаменты, оба рухнули на кровать и уснули.

Клара и Мэдж наслаждались прелестями Рождества в обществе многочисленного семейства Уоттс. В самый разгар веселья в гостиную Эбни-Холла вошли Агата и Кристи, их встретили дружными овациями. Праздник получился двойным, семья приняла Арчи с воодушевлением, теперь уже как своего. И только прозорливая Клара даже в эти благословенные минуты сумела разглядеть в зяте нечто совсем не вязавшееся с беспечным молодым счастьем. Позже она назовет эту его черту одним словом: “беспощадность”. И до конца дней будет чувствовать себя не слишком комфортно в его присутствии.

Агата, разумеется, чувствовала лишь одно: как он ее любит. Сияя от восторга, она с гордостью и обожанием смотрела на мужа. Торжество, увы, длилось недолго, вечером молодые уехали в Лондон, поскольку на следующий день Арчи должен был отбыть во Францию. Молодоженам предстояла шестимесячная разлука, полная тревоги и страха перед неизвестностью.

Агата вернулась в госпиталь, и опять начались дни с окровавленными бинтами и ампутированными конечностями, ночи с кошмарами, и сутки напролет – неистребимый запах смерти. Вечерами, когда все окна в Торки были плотно занавешены (светомаскировка на случай бомбежек), Агата читала для Тетушки-Бабушки. Катаракта лишила престарелую даму зрения и возможности оставаться в своем илингском доме. Клара конечно же давно звала тетю к себе, но Маргарет Миллер упрямилась, считала, что племянница посягает на ее независимость. Переехать согласилась лишь при условии, что в Эшфилд привезут ее мебель красного дерева.

Клара, несмотря на своенравие тетушки, втайне радовалась, что та все-таки поддалась уговорам. Агата приходила поздно, в огромном особняке было пустынно, сумрачно и уныло, даже кусты около дома тянули ветки прочь от него, словно хотели убежать. Как правило, Агата появлялась дома уже после захода солнца, а после ужина сразу поднималась к себе, утром же убегала еще задолго до завтрака. Да, хотя Тетушка-Бабушка так и норовила покомандовать, с ней Кларе было лучше, чем совсем одной.

Арчи писал своему Ангелу письма, полные любви и жалоб на тяготы службы, хотя служилось ему довольно спокойно: опасности и необходимость идти на риск, похоже, настигали его нечасто. И вот примерно в середине 1915 года ему дали короткую увольнительную. Агата примчалась в Лондон, но, как и в предыдущий отпуск, свидание получилось сумбурным и напряженным.

Арчи скрыл от жены, что его отстранили от полетов, поскольку у него обострилась астма: на большой высоте начинался приступ удушья. Его временно приставили к организационной службе, он составлял списки призывников, одних определял в тренировочные отряды, опытных отправлял в действующие подразделения. Администратор из Арчи получился превосходный, но душа его рвалась в небо. Естественно, доблестному летчику было обидно: он хотел бить врага, а его заставили шуршать бумажками. Прятать раздражение не очень-то удавалось. Агата заметила, что ее возлюбленный стал еще более резким и непредсказуемым. Когда он поддавался своему настроению, то что бы Агата ни сказала, что бы ни сделала, все ему было не так.

В общем, они отчаянно спорили по любому поводу, совершенно того не стоившему.

Всего три дня Агата провела с мужем, но их оказалось достаточно, чтобы в ее душу закрались сомнения. Может быть, она напрасно согласилась на это скоропалительное замужество? Тогда, в волшебной предрождественской атмосфере, все было прекрасным и казалось единственно верным. Но так ли это на самом деле?

Клара пыталась смириться с выбором дочери, но, откровенничая с Тетушкой-Бабушкой, твердила, что напрасно Агата так поспешила, и признавалась, что не доверяет зятю, который, похоже, думает только о себе, эгоист невероятный.

В августе Агата заболела гриппом, и довольно серьезно, ей долго пришлось томиться дома, посему снова была изъята из футляра пишущая машинка сестры. Поначалу Агата перепечатывала свои вирши, но в один прекрасный день взялась за детектив. Отступать было некуда: поспорила с Мэдж, что сумеет настолько все запутать, что та не сможет догадаться, кто же в романе убийца.

Три недели она билась над детективом. Потом выздоровевшей писательнице надо было снова отправляться в госпиталь. А там жена доктора Кларенса Эллиса открыла бесплатную аптеку, куда и пригласила Агату, поскольку знала, что она хорошо умеет делать расчеты и вообще человек очень организованный. Аптека была истинным раем в сравнении с палатами, где одни со стонами и криками умирали, других спешно пытались спасти. Под руководством миссис Эллис и своей напарницы Эйлин Моррис Агата постепенно постигала каверзные тонкости фармакологии. Кому-то это занятие могло бы показаться скучным, но только не дотошной Агате, всегда с удовольствием узнававшей что-то новое и необычное.

Не так уж много на земле мест, где собеседники будут все утро с воодушевлением обсуждать свойства какого-нибудь яда и – мало того! – продолжат это занятие за чаем. Аптечный закуток в госпитале Торки был именно таким местом. Со свойственным ей азартом Агата усердно во все вникала, надеясь успешно пройти головоломные квалификационные испытания в лондонском “Обществе аптекарей” и стать профессиональным фармацевтом. Задачка не из легких для женщины, не имевшей даже диплома медсестры, но Агата была настроена решительно и не жалела времени на зубрежку, хотя после рабочего дня его практически не оставалось.

Поэтому во второй половине 1915 года ее писательский талант оттачивался исключительно в письмах к Арчи. Ему неслыханно повезло, его ни разу “даже не задело”, пока он пребывал на чужбине, и во время редких и краткосрочных отлучек в Англию он мог в полную силу наслаждаться красотой жены. Агата, в отличие от многих тогдашних дам, с радостью предавалась любви, о чем она позже напишет в своих стихах, окутанных флером чувственности.

Агата была изначально предрасположена к робкому обожанию, и судьба свела ее с мужчиной, которого постоянно нужно было утешать и заниматься его проблемами. А уж это безмерно преданная своему Арчи Агата делала искренне и страстно. Первую годовщину свадьбы они провели врозь, довольствуясь только страстными письмами: Агата мечтала видеться с мужем чаще чем несколько дней в году, а он заверял ее, что никакая разлука не остудит его горячую любовь. “Моя милая, ты так отважно, так безоглядно доверилась мне в прошлом году, обещаю, что ты никогда об этом не пожалеешь, я всегда буду любить тебя так же, как в те дни”.

В первый год супружества они (в общей сложности) провели вместе шесть дней. Арчи упорно добивался свидания с любимой, ему шли навстречу исключительно как летчику-асу, демонстрировавшему в небе чудеса мастерства и героизма.

Агата прилежно просматривала военную газету, ища сведения о подвигах мужа, служившего в Третьем эскадроне. Увидев его фамилию, она ликовала от гордости. Разумеется, эти заметки она вырезала и бережно хранила.

Она писала ему и о работе в аптеке, но Арчи никак это не комментировал, видимо, считал какой-то ерундой. В его буднях все было куда драматичнее: упав на землю, погибали в муках пилоты; в полете отказывали двигатели или разыгрывались смертельные воздушные бои: кто кого. Она тоже становилась асом в своем аптечном деле, но что значили ее достижения в сравнении с его подвигами? Он методически описывал бомбовые удары и проведенные военные операции, хотя она не очень-то понимала технические подробности.

В середине 1916 года она снова взялась за рассказы, без особого рвения, просто нужно было чем-то заглушить тоску Дошла очередь и до прошлогоднего заброшенного детектива, его она решила переделать, выстроив интригу вокруг яда. Ей показалось довольно забавным задействовать знания, почерпнутые на нынешней работе, к тому же за сочинительством не такими унылыми казались минуты простоя, когда не было заказов на приготовление лекарств.

В “Автобиографии” Агата писала, что в какой-то момент поняла: без детектива, который будет вести расследование, ей не обойтись, но он ни в коем случае не должен был походить на знаменитого англичанина Шерлока Холмса. “Я остановилась на сыщике-бельгийце, и этот образ мало-помалу созревал, в конечном итоге у меня получился… маленький человечек, одержимый аккуратностью, который постоянно наводит порядок, кладет все на место, любит парные вещи, предпочитает квадратные предметы круглым. И еще он ужасно умный, поскольку у него в мозгу есть маленькие серые клеточки, это была удачная деталь, я собиралась потом обязательно ее использовать… да-да, маленькие серые клеточки”.

Она назвала его месье Пуаро, так ей захотелось. “Не знаю, почему я остановилась на этой фамилии, то ли она попалась мне в газете, то ли на чем-то была написана, – в общем, она возникла”. Эркюлю Пуаро требовался помощник, вроде доктора Ватсона. И появился капитан Гастингс, высокий, сухощавый, несколько угловатый джентльмен, довольно рассеянный, в отличие от все подмечавшего Пуаро.

Действие переделанного романа разворачивалось в особняке Стайлз, который находился в Эссексе, то есть на востоке Англии. Агата никогда там не бывала, но это не имело ни малейшего значения. Она знала, что в этом графстве имеются вересковые пустоши и огромные стада коров и что эта отдаленная глушь – как раз то, что требуется для загадочных убийств.

Доставая из аптечного шкафчика пузырек с мышьяком или наперстянкой, она по инерции продолжала мысленно тасовать и подправлять куски романа. Но они множились и все сильнее путались, не желая объединяться в гармоничное целое. “Когда я оказалась в гуще изображаемых событий, они стали командовать мною, а не я ими”.

Клара, заметив, что с дочерью творится что-то неладное – все забывает, отвечает невпопад, – посоветовала ей взять отпуск и съездить в Дартмур. Для Агаты это было что-то сродни путешествию в российскую Сибирь, но идея ей понравилась. Побыть две недели в неведомом краю очень даже любопытно.

Да, пустынный, безлюдный край, безмятежное, почти потустороннее спокойствие – вот о чем думалось среди этих бескрайних, поросших вереском пространств. Одним словом, Дартмур. Иногда там попадаются руины круглых домов, которые селяне строили в доисторические времена. Клара заказала дочери номер в гостинице “Мурланд” (в Хейторе), “огромной и печальной”. В номере было холодно и мрачно, как в монастырской келье, ее украшала единственная картинка: барашек, пасущийся среди высокой травы, которую пригибает ветер.

Двуспальная кровать была застелена потертым оранжевым покрывалом, подушка в муслиновой наволочке, тоненькая, плоская, из грубых перьев. Напротив кровати, однако же, имелось неожиданно комфортное кресло и лампа, в самом центре комнаты, а у дальней стены стоял простенький письменный стол, столик, больше подходивший для детской.

Да, тут было очень невесело. И промозглый сумрак за окнами лишь добавлял уныния, когда Агата с утра пораньше усаживалась за стол и несколько часов кряду кропала свой детектив. Пальцы сводило от холода, и они уже едва удерживали ручку, когда наконец раздавался звонок, возвещавший, что пора спускаться в столовую на ланч.

Зато когда солнце начинало клониться к вечеру и тени на пустошах становились длиннее, когда коров снова собирали в стада и гнали домой, для Агаты наступала пора благословенного покоя. Записав утром огромный кусок текста, она с чистой совестью уходила далеко-далеко, в заросшие травой луга, шла, подставив ветру распущенные густые волосы, так всех восхищавшие.

Чувствуя, как намокают длинные пряди, она вспоминала прежние прогулки. Бродить пешком Агата всегда любила, среди спортивных увлечений большее удовольствие она получала разве что от плавания. Мерная ходьба успокаивала и помогала сбросить накопившуюся энергию. А главное, на ходу хорошо сочинялось. Агата вслух проговаривала сюжетные ходы и детали, подробнейшим образом для каждого персонажа, будто разыгрывала радиоспектакль для одного актера, а на следующее утро ей предстояло все это зафиксировать на бумаге.

К концу двухнедельного отпуска роман “Таинственное происшествие в Стайлзе” был завершен. Он, конечно, еще нуждался в доработках, особенно перегруженная деталями средняя часть: ее следовало хорошенько проредить, как заросший сад. Агата считала, что написала хорошую книгу, не шедевр, конечно, но вполне занимательную, она сама не ожидала такого результата. Рукопись она перепечатала под копирку в нескольких экземплярах, решив послать роман в разные издательства. По совету матери один экземпляр она отправила потом в “Ходдер и Стоутон” (это были очень знаменитые издатели, опубликовавшие книгу Честертона “Роберт Льюис Стивенсон”, безусловный литературоведческий шедевр).

Перечитывая вечерами отдельные главы, Агата убеждалась: действительно, очень неплохо, а главное, Мэдж точно не догадается, кто учинил злодейство. Именно это заставляло ее торжествующе улыбаться, когда она прятала в свой шкаф огромный пухлый пакет с дубликатом романа.

В очередной отпуск (на неделю!) Арчи отпустили осенью 1917 года, супруги провели его на юге Англии. Они впервые за несколько лет получили возможность спокойно пообщаться, побродить по лесу. Наверное, война заставила их повзрослеть, научила просто радоваться жизни и тому, что они есть друг у друга, что они снова вместе. Многие их друзья, еще вчера целые и невредимые, погибли.

Именно в те дни Агата решилась дать Арчи свой детектив. И он очень ему понравился. Для Агаты это стало настоящим откровением, ибо Арчи никогда не разбрасывался похвалами. Договорились, что если “Ходдер и Стоутон” не захотят принять роман, Арчи попросит своего фронтового друга, бывшего директора издательства “Мисен”, написать коллегам письмо с рекомендацией.

Пробиться в “Мисен” было бы, конечно, замечательно: там выпускали книги Т.С. Элиота, Д.Г Лоуренса и Генри Джеймса. И когда “Ходдер и Стоутон” через месяц вернули роман, Агата тут же переслала его в “Мисен”, вложив в бандерольный пакет рекомендательное письмо друга Арчи. Из “Мисена” рукопись вместе с письмом прибыла через полгода.

Это конечно же был удар по самолюбию, но не такой уж болезненный, ведь Агата никогда не собиралась быть профессиональной писательницей. Ну ладно, все-таки написала роман, да еще сумела вплести в сюжет яды и противоядия, свойствами которых теперь были нашпигованы ее мозги. Она продолжала рассылать экземпляры по издательствам, но уже почти по инерции; куда сильнее ее волновали надвигавшиеся испытания в “Обществе аптекарей”.

В начале 1918 года, после трехлетней усердной учебы, Агата выдержала последний экзамен и получила официальное свидетельство фармацевта. Это событие отметили на работе, но от празднования дам все время отвлекали бесконечные просьбы раненых, которых нужно было снабжать мазями и микстурами.

Более важным поводом для торжества было известие от Арчи в августе того же года: он возвращался в Англию, в звании полковника. И служить ему предстояло в Лондоне, в министерстве воздушных сил. Англия еще воевала, но Агате казалось, что война закончилась.

Она немедленно уведомила об этом своих коллег, мадам Эллис и мадам Моррис, и приготовилась начать наконец семейную жизнь. Арчи вернулся через несколько недель, Агата поехала его встречать. Она смотрела, как он вылезает из кабины самолета: герой, воплощение мужества – как хорош, какая стремительность и мощь в каждом движении! Она боготворила его и хотела стать самой заботливой женой на свете. Им теперь предстояло построить свой собственный очаг, и безотлагательно.

С жильем в Англии тогда было плохо, но чете Кристи посчастливилось снять двухкомнатную квартирку на втором этаже огромного, несколько обветшавшего дома номер 5 по Нортвик-террас. За две с половиной гинеи (гинея – это примерно фунт стерлингов) в неделю. В цокольном этаже жила присматривавшая за домом и опекавшая жильцов миссис Вудс, с мужем и дочерью. Мудрая домоправительница знала все: как приготовить то или иное блюдо, как выбирать продукты, как правильно обращаться с детьми. Ее советы очень помогали Агате не попадать впросак.

Арчи, между прочим, полагался денщик. Его звали Бартлеттом. До войны он служил лакеем в доме одного герцога. Помощником Бартлетт оказался прекрасным, хотя его солидный облик не очень-то вязался с выцветшими кретоновыми креслами и поцарапанными шкафчиками. Агата записалась на бухгалтерские курсы и на курсы стенографии, а в свободное время шила наволочки и занавески, пытаясь облагородить свое жилище, сделать его хоть чуточку похожим на Эшфилд, но у нее ничего не получалось.

Однажды во время занятий в бухгалтерской школе преподавательница огорошила учениц потрясающей новостью: война кончилась! На лондонских улицах творилось что-то невероятное. “Повсюду танцевали женщины. Англичанки не имеют обыкновения отплясывать в общественных местах, вот француженки, те сколько угодно… Но ведь танцуют, кружатся на мостовой, кричат, смеются, даже подпрыгивают от радости – настоящая оргия счастья: почти пугающее буйное ликование”.

Муж Агаты отреагировал на новость довольно странно. Она ждала, что он с облегчением вздохнет, рассмеется, даже издаст торжествующий вопль. Весь Лондон безумствовал от восторга, но Арчи остался спокоен, а потом взгляд его сделался холодно-дело-витым. Он заявил, что уйдет из министерства воздушных сил, пора заняться частным бизнесом. Недвижимостью или банковским делом. В любом случае он намерен подать рапорт об увольнении. И никаких объяснений по этому поводу, предупредил Арчи.

Агата была потрясена: ее муж даже и не подумал с ней что-то обсудить, и вообще, вот так вдруг отказаться от военной карьеры…

Рождественские праздники, а потом и Новый год были омрачены этим внезапным решением. Наверное, Агата и дальше бы дулась на своего непредсказуемого мужа, но в январе на семейном горизонте появилось нечто гораздо более важное, чем причуды Арчи. Она сообщила новость ему, а потом и родичам (при очередном визите в Торки).

У Агаты некоторое время назад начались нелады с желудком, но в госпиталь она обращаться не стала, а пошла к их новому домашнему врачу, мистеру Стаббу, в жену которого еще в отрочестве был влюблен ее брат Монти. Доктор сразу определил, в чем причина недомоганий: миссис Кристи на втором месяце беременности и в августе станет матерью.

Арчи даже не сомневался, что родится дочь (поскольку к мальчику он ужасно бы ревновал, таков был его довод). Теперь он баловал жену вкусной едой и сливками. Разве можно без сливок? К счастью, ими Агата угощалась с удовольствием, как когда-то ее мать. Муж не позволял ей самой отодвигать стул от стола и собственноручно готовил особые блюда, а будущая мать взялась было шить распашонки, но ничего у нее не вышло.

Наблюдающей акушерки у Агаты не было, в 1919 году подобная опека молодых здоровых женщин еще не вошла в обычай. Никаких специальных клиник. Женщина сама должна была как-то справляться с издержками своего интересного положения: прилаживаться к тошноте, к обременительному весу, заранее озаботиться приготовлениями к родам. Порекомендовать что-то на этот счет могла только мать или уже обзаведшиеся детьми подруги.

Но от Торки до Лондона три часа езды, и заранее Клара тоже не могла приехать, поскольку у нее на руках была Тетушка-Бабушка. Слава богу, были и в Лондоне кое-какие знакомые, которые могли помочь и просветить. Разумеется, первейшей наперсницей Агаты была мудрая миссис Вудс. Она знала даже, что предвещает утренняя тошнота. “Тошнит – значит, будет девочка. От мальчиков случаются головокружения и обмороки. Пусть уж лучше тошнит”.

Давняя приятельница Агаты Нэн Уэттс (по мужу – Поллок) теперь жила в Челси, но прежняя дружба постепенно разладилась, не в последнюю очередь из-за разных материальных возможностей. У Нэн было много денег, даже позже, когда муж ее ушел к другой. Агате в ту пору приходилось экономить каждый пенни, попить в кондитерской чаю с булочкой и то было роскошью.

Уволившись из министерства, Арчи стал работать в Сити, его босс, весьма тучный господин, платил ему 500 фунтов в год, Агата все еще получала завещанные ей отцом 100 фунтов в год, Арчи полагалась военная пенсия, 50 фунтов ежегодно.

В общем, бедняками мистер и миссис Кристи не были. Просто они были не богаты. И Агата ни на секунду об этом не забывала.

Об этом и о тошноте, которая донимала ее не только утром, но и днем, частенько даже вечером. И вот пятого августа 1919 года Агата произвела на свет здоровую девочку. Свершилось это в Эшфилде, в ее девичьей спаленке. Когда двадцативосьмилетней мамочке сообщили, что у нее теперь есть дочь, она удовлетворенно пробормотала: “Меня больше не тошнит, какое счастье!” Клара вместе с патронажной сестрой, миссис Пембертон, помогала Агате осваивать новую роль.

Арчи хотел назвать дочку Инид, Агате очень нравилось имя Марта, в конце концов сговорились на Розалинде. Восемь с половиной фунтов счастья с густой копной черных волос. Она как-то сразу больше расположилась к Арчи, и тот души не чаял в своей прехорошенькой дочке.

Новоиспеченным родителям не раз и не два пришлось оставлять чадо на попечение сестры Пембертон и мчаться в Лондон на поиски подходящей квартиры, достаточно большой, с четырьмя спальнями. Ведь там кроме них самих должны были разместиться няня, дочка и служанка. Без няни и служанки люди их круга не мыслили свое житье, даже самые бедные.

Агата и Арчи временно поселились в меблированной квартире на Эдисон-роуд, неподалеку от живописнейшего Холланд-парка. Квартира была довольно просторной, плата за аренду составляла 90 фунтов в год. Со служанкой проблем не было: их выручила Люси, много лет следившая за порядком в Эшфилде. Благодарная Агата предложила ей щедрое жалованье в 36 фунтов. А через агентство удалось нанять опытную няню: Джесси Суонелл раньше служила у английского семейства, обосновавшегося в Нигерии. В конечном итоге все сложилось очень даже недурственно: Джесси присматривала за Розалиндой, Люси – за домом, а мистер и миссис Кристи пытались обрести счастливую беспечность и романтический настрой той поры, когда они еще не были родителями.

Несмотря на то что во время беременности Агату часто рвало, она набрала солидный вес, несколько лишних килограммов остались и после родов. А ведь еще недавно даже гастрономические безумства не могли испортить ее стройную, как у юной инженю, фигурку. Арчи иногда ехидничал по поводу габаритов жены, но та только отмахивалась. На нее свалилось слишком много забот: домашние хлопоты плюс поиски постоянного жилища, которое можно было обустроить основательно и уже по своему вкусу.

Арчи каждое утро отправлялся в офис, возвращался к ланчу, непременно заходил навестить дочку, потом отправлялся в клуб обсуждать финансовые проблемы и часто опаздывал на обед.

Агата сидела дома, но это не значит, что она постоянно торчала в детской, хотя, разумеется, часто туда наведывалась. Дочка предпочитала общаться с папой. Это было дивное зрелище: Арчи просовывал в дверь голову и обожающе восклицал: “Розалинда!” – та заливалась счастливым смехом. У них даже выработался свой особый язык. Агата очень веселилась, слушая этот диалог, но ничего не понимала.

Во время ланча Арчи обычно молчал, уткнувшись в газету, индексы и котировки были для него важнее (это же бизнес!), чем болтовня жены. Неудивительно, что он даже не заметил стопки писем, которую Агата положила в тот день на стол. На самом верху лежал скромный конвертик с логотипом издательства “Бодли Хед”. Вскрыв его, Агата приготовилась увидеть трафаретный отказ, но это было послание от главы издательства, Джона Лейна. Он приглашал Агату в свой лондонский офис для обсуждения романа “Таинственное происшествие в Стайлзе”. Агата охнула и хотела тут же поделиться радостью с мужем, но увидела, что его кресло уже пусто.

 

 

 

 

Глава четвертая

Сочинительница детективов

 

Маленькие серые клеточки, мой друг, маленькие серые клеточки! Они мне все рассказали. Никогда не забывайте про серые клеточки.

Эркюль Пуаро капитану Гастингсу в романе “Убийство на поле для гольфа”

 

25 СЕНТЯБРЯ 1919. Джон Лейн с удовольствием окинул взглядом свою персону, потом наклонился ближе к зеркалу, висящему над раковиной, и придирчиво осмотрел бороду. Протиснув пухлые пальцы в кольца маникюрных ножниц, подправил несколько волосков. Процедура скорее условная, поскольку борода была подстрижена идеально, как трава вокруг лунки на поле для гольфа. Покрутив головой, он еще раз убедился в собственной безупречности и удовлетворенно хмыкнул.

Рукопись под названием “Таинственное происшествие в Стайлзе” он отложил было в сторону, присовокупив к прочим “пробам пера”, обычно довольно беспомощным. Но одно слово в заголовке все же привлекло внимание Лейна – происшествие. Его издательский дом “Бодли Хед”, говоря откровенно, обрел популярность именно благодаря скандальным происшествиям. А именно выпуску книг с привкусом “изысканного упадничества”. Например, пьес и рассказов Оскара Уайльда, чьи утонченные персонажи нисколько не походили на грубых рабочих парней, к коим питал слабость сам автор. Когда этого остряка и бонвивана приговорили к тюрьме за “развратные действия с мужчинами”, разъяренные толпы добропорядочных обывателей стали крушить камнями витрины издательских офисов.

В общем, мистер Лейн стал пролистывать это “Таинственное происшествие”, увлекся и не смог оторваться до самого финала. И ведь никакой скандальности или жгучих страстей – про любовь там почти ничего не говорилось, по идее это должно было вызывать досаду. Но – не вызывало, так ловко был закручен сюжет, так изящно и тонко автор морочил голову, что хотелось поскорее добраться до развязки. Не только остроумно выстроенная интрига, но и персонажи были хороши. Не шаблонные фигуры жертв и злодеев, а живые люди.

Детективные изделия у него в издательстве в данный момент приветствовались: надо же было искать свежатинку, что-то притягательное для читательской аудитории. Впрочем, и без криминала дела шли неплохо. Лейн был бизнесменом опытным, вот уже двадцать пять лет держался на плаву, с тех самых пор, как открыл издательство, назвав его в честь основателя библиотеки Оксфордского университета, сэра Томаса Бодли, точнее, в честь барельефного изображения его головы[15] над входом в библиотеку.

И самое поразительное: роман был совершенно не похож на типичные “криминальные” опусы. Преступление совершено в приличном доме, действующие лица – респектабельные и весьма обеспеченные люди (это было ново и дерзко), к тому же автор настолько виртуозно прятал концы, что их не смогут найти даже самые искушенные читатели, если вздумают нащупать след убийцы.

Об авторе он ничего раньше не слышал, это ее первый роман. Миссис Агата Кристи. Отличное имя для дамы, сочиняющей детективы, подумал тогда мистер Лейн и принялся за письмо. И вот сегодня дама эта придет. Мистер Лейн смахнул с рубашки невидимую пылинку и расположился за письменным столом, пытаясь представить, как выглядит женщина, столь хорошо разбиравшаяся в ядах и тонкостях построения интриги.

Сама же Агата уже отлично представляла, с каким издательством ее свела судьба.

Не с очень-то солидным, откровенно говоря, оно всегда на слуху у читателей и на прицеле у желтой прессы. Однако же там постоянно печатаются именитые писатели. Поэтому Агата не без робости вошла в роскошное парадное и, сделав глубокий вдох, пожелала себе удачи.

Джон Лейн был коренастым полноватым господином, наметившееся брюшко скрывал искусно скроенный жилет, а блеклые голубые глаза с интересом изучали прибывшую писательницу (по совместительству еще домохозяйку и мать). По правде говоря, ему не верилось, что историю про хладнокровное и мастерски исполненное отравление стрихнином могла сочинить вот эта молодая особа. Изящная, привлекательная, в модном темно-синем костюме, на лацкане прелестная бутоньерка из живых фиалок. Волнуется: обеими руками вцепилась в белую сумочку, тоже очень элегантную.

Кабинет Лейна был заставлен пачками книг, на всех столиках и стульях валялись оттиски текста и гравюр. В этом хаосе Агате негде было даже сесть. Похоже, господина издателя не очень-то волновал антураж офиса и комфорт посетителей.

Убрав ради гостьи стопку бумаг с одного из стульев, Лейн выложил на стол пакет с рукописью, заявив, что “некоторые рецензенты” считают ее роман любопытным. Конечно, он небезупречен, поспешил добавить мистер Лейн, и доля издательского риска велика. Агата взглянула на пальцы собеседника, нетерпеливо постукивавшие по плотному пакету, и почувствовала, как ее собственные пальцы еще крепче стиснули сумочку.

Лейн знал, что делал, и все шло как по маслу. Он достал из ящика составленный договор и положил перед гостьей, по-прежнему изображая мучительное раздумье.

– Ваш роман нуждается в кое-какой переделке, – сказал он, – особенно завершающая глава.

Сцену судебного заседания он предложил заменить более простым (ведь так легко ошибиться в юридических терминах) и логичным изложением denouement – разгадки.

– Думаю, это будет несложно, – сказала Агата, стараясь не выдать своего волнения.

Лейн поднял руку, призывая не перебивать его, он ведь действовал по тщательно продуманному сценарию. Этот “вылитый представитель Елизаветинской эпохи” наслаждался ролью коварного паука, заманивающего в свои сети наивную мушку. Что ж, он готов опубликовать роман и уплатить десять процентов от стоимости экземпляра, но за первые две тысячи проданных книг ей ничего не причитается. Кроме того, он уступит ей половину прибыли от журнальных публикаций (в виде отдельных глав в каждом номере). Он заверил ее, что предложенные им условия великолепны. Но Агата его уже не слушала, хотя успела сообразить, что с “этим елизаветинцем” надо держать ухо востро. Главное, что он произнес заветные слова: я готов опубликовать ваш роман.

Лейн предпочел не обсуждать пункт, в соответствии с которым Агата была обязана отдать “Бодли Хед” следующие пять книг, причем гонорар заранее оговаривался скромный, чересчур скромный даже для начинающего автора. Тактика была давно отработана: он молча придвинул договор к ней поближе, положил рядом ручку и стал ждать.

Агата подписала документ, даже не прочитав, на что хитрец Лейн, собственно, и рассчитывал.

Рассыпавшись в благодарностях и сияя улыбкой, Агата в сопровождении хозяина кабинета направилась к двери, на ходу пряча в сумку тщательно сложенный экземпляр договора.

Проводив посетительницу, Лейн вернулся за стол, теперь и на его губах сияла улыбка. Миссис Агата Кристи отныне будет писать только для него.

Выйдя из роскошного парадного, Агата едва не запрыгала на одной ножке. Ей хотелось закричать от радости, кого-то обнять, вытворить что-нибудь восхитительно нелепое, отчего прохожие застынут на месте с вытаращенными глазами. Но она чинно подошла к трамвайной остановке и вскоре уже ехала из района Вестминстер к себе, в район Кенсингтон, и все вокруг было прежним, словно это был обычный день, ничем не примечательный.

И только уже вечером, когда она сразила наповал мужа, предъявив ему издательский договор, было решено, что такое событие грех не отпраздновать. Поехали во Дворец танцев, недавно построенный в Хаммерсмите. Там играл настоящий джазовый оркестр, там был огромный зал с идеально отполированным полом, на котором легко танцевать хоть вальс, хоть фокстрот, да что угодно!

“Великолепный вечер”, – мечтательно будет вспоминать потом Агата.

На следующее же утро она принялась за оговоренные переделки, в основном незначительные, а вот концовку изменила полностью, и действительно стало гораздо лучше. Писательницей она пока себя не ощущала, но уже почувствовала, что это ее работа, нечто иное, чем домашние хлопоты и возня с ребенком. К тому же ее старания не пропали даром. Джон Лейн был доволен новым вариантом и немедленно включил “Таинственное происшествие в Стайлзе” в план подготовки к выпуску.

Как раз в эти столь значимые для Агаты дни скоропостижно умерла Тетушка-Бабушка, организм не справился с бронхитом (ей было уже девяносто два года). Клара, потрясенная внезапной кончиной своей приемной матери, остро осознала бренность бытия, ее начал преследовать страх смерти. Она умоляла Агату приехать, побыть с ней хоть немного. Дочь явилась с неожиданным подарком: вручила ей окончательный вариант романа “Таинственное происшествие в Стайлзе”, на первой страничке которого было выведено: “Моей маме”.

В конце 1920 года роман был напечатан в нескольких номерах лондонской еженедельной газеты “Уикли тайме”. В декабре того же года он вышел уже в виде книги в Америке, а в январе 1921-го – в Англии. В литературном приложении к “Таймс” книгу расхвалили: “У этой замечательной истории есть единственный недостаток… она, пожалуй, даже слишком искусно написана”.

Агата спрятала рецензию в альбом с памятными фотографиями и прочими газетными вырезками, но никак особо ее не выделила. Оба экземпляра книги – английское издание и американское – она поставила на книжную полку в гостиной, повыше, чтобы не добралась дочка. Поставила и забыла про них, а жизнь своим чередом потекла дальше, с иными хлопотами и проблемами.

Вскоре после первой встречи с Лейном Агате посчастливилось найти квартиру без мебели, тоже просторную и тоже на Эдисон-роуд, правда расположена она была высоковато, на четвертом этаже. Миссис Агата Кристи с воодушевлением принялась наводить уют, пустые стены заиграли разными красками и текстурами.

Ванную Арчи облицевал “чудесными плитками, алыми и белыми”. Стены в гостиной Агата решила покрасить светло-розовым, а потолок оклеить черными обоями с рисунком из веток боярышника (чем несказанно поразила нанятого для ремонта мастера). Комнату Розалинды оформили в более традиционном стиле: бледно-желтые стены, сверху широкая полоска тисненых розовато-сиреневых обоев с носорогами и жирафами.

Для семейства Кристи настала пора, можно сказать, идиллического блаженства, они наслаждались домашним уютом, все мечты казались достижимыми, ведь больше не было войны. “Это было самое счастливое время, – вспоминала Агата, – рядом любимый муж, у нас ребенок, имелась крыша над головой, и вроде бы не предвиделось ничего такого, что могло бы помешать семейному благополучию”.

Скромный успех первой книги принес Агате весьма скромное денежное вознаграждение. Из напечатанных в Англии двух тысяч пятисот экземпляров продано было две тысячи, то есть автору никаких отчислений практически не полагалось, зато она получила чек на двадцать пять фунтов от “Уикли тайме” за права на публикацию (другие двадцать пять, как и договаривались, причитались мистеру Лейну).

Агата целиком и полностью сосредоточилась на взращивании дочери и каждый день отправлялась с коляской в Холланд-парк, где стайка молодых мам пасла на солнышке своих чад. Да, она была дипломированным фармацевтом и, наверное, сумела бы написать еще какой-нибудь детектив, но что с того, кому это было нужно?

Ее писательская карьера, возможно, так бы и ограничилась единственным романом, если бы не сетования Арчи на безденежье. Его зарплаты и наследственных ста фунтов Агаты хватало только на самое необходимое. Отказаться от услуг няни и служанки они не могли – по меркам людей их круга это было бы попросту неприлично, исключено.

А еще надо было поддерживать Эшфилд, Клара едва сводила концы с концами, хотя Мэдж ежемесячно давала ей определенную сумму. Агата тоже хотела бы помочь матери, но как? Вот в такую минуту мучительных терзаний Арчи и предложил ей написать еще одну книгу, “ты могла бы заработать кучу денег”, сказал он тогда, летом 1921 года.

Агата была несколько ошарашена его предложением, ведь по сути дела муж предлагал ей работать, а в те времена женам работать не полагалось. Однако его реплика запала ей в душу.

Раньше Арчи не принимал всерьез ее писательские опыты, а теперь, значит, все-таки в нее поверил? И даже в то, что она сумеет что-то заработать?

Агата всегда рвалась помочь мужу и, вдохновленная его одобрением, снова взялась за перо.

На этот раз она решила обойтись без Эркюля Пуаро и капитана Гастингса, выводивших на чистую воду хитроумных злодеев и заодно помогавших читателю докопаться до истины. Эти два персонажа пока не успели обрести известность, и Агате еще не нужно было угождать читателям, жаждущим встречи со своими любимцами. Герои романа “Таинственный противник”, Томми Бересфорд и Пруденс Каули (по прозвищу Таппенс), кое-что позаимствовали из судеб Агаты и Арчи. Во время войны Таппенс тоже служила в Добровольческом медицинском отряде, Томми был разведчиком и воевал во Франции. Старинные приятели Томми и Таппенс учреждают (поначалу в шутку) фирму “Молодые авантюристы” и с завидным азартом и бесстрашием ввязываются в некую загадочную историю. Агата назвала свой роман “шпионским триллером”. Однако мистера Лейна триллер определенно разочаровал. Новое направление издательства “Бодли Хед” – классические детективы, а не приключенческие романы, напомнил он миссис Кристи, хотя тираж все-таки опубликованного в 1922 году “Таинственного противника” разошелся даже лучше первой книги.

Критики назвали роман “занимательным, жизнеутверждающим и оригинальным”. Это, безусловно, означало очередную победу, которую следовало бы отметить, но миссис Агате Кристи в тот момент было совсем не до празднований.

Не успела Агата отдать издательству “Таинственного противника”, как в ее жизни вдруг снова возник Монти, давным-давно обретавшийся в Африке. Он собирался в Англию. Негодующий, обиженный на весь мир Монти решил поселиться в Лондоне вместе со своим темнокожим ординарцем Шебани, который величал его не иначе как “бвана”[16].

Многолетняя армейская служба в жаркой Африке почти не изменила нрав Монти, он по-прежнему был человеком инфантильным и склонным к авантюрам. Ко всему прочему, уже на излете войны ему прострелили руку, рану забинтовали нестерильным бинтом, попала какая-то инфекция, и началось сильное воспаление. Родственники уже опасались трагического исхода.

Лондонские специалисты по тропическим заболеваниям всех успокоили: инфекцию можно одолеть. Утешенный “бвана” рассудил, что ему лучше пожить у матери, и нагрянул в Торки – в сопровождении Шебани. Очутившись в родном Эшфилде, он совершенно загонял прислугу. То требовал подать ему персональный обед, принести то, унести это… вне зависимости от времени суток. А еще мог подойти к окну и пальнуть из ружья, непонятно в кого. Соседи переполошились.

Клара вызвала Мэдж и зятя, чтобы приструнили шалуна, а сама слегла, обессилев от волнений и страха, ибо Монти был непредсказуем. В округе стали поговаривать, что сын миссис Миллер пристрастился к героину, а он даже не пытался оправдаться. Он продолжал вести себя вызывающе, словно бы подтверждая оскорбительные домыслы.

Так уж вышло, что Арчи избавил жену от основных перипетий этой драматической истории, поскольку она разминулась с братом, и на то была веская причина.

Давний знакомец Арчи (бывший преподаватель Клифтон-колледжа), майор И.Э. Белчер, отправлялся в кругосветное путешествие, подрядившись участвовать в подготовке Всебританской Имперской выставки. Он предложил старине Арчи должность советника по финансовым вопросам. Белчер, в качестве помощника генерального директора вышеозначенной выставки, обязан был представлять товары Соединенного Королевства, разумеется всячески их расхваливая. Выставка была намечена на 1924 год. Белчер взялся растормошить доминионы (для чего требовалось посетить Австралию, Новую Зеландию, Канаду и Южную Африку), вдохновить местных дельцов на участие в выставке. Путешествие было рассчитано на десять месяцев, Арчи посулили за его услуги тысячу фунтов. Агату тоже позвали, а за счет жалованья Арчи можно было оплатить ее проживание в гостиницах (дорогу оплачивало государство, как жене советника).

Агата обсудила ситуацию с Кларой и Мэдж, в итоге постановили, что обязанность женщины – находиться при муже, даже если у этой женщины есть двухлетняя дочь. Розалинду забрала Мэдж. Агата срочно отправилась по магазинам – покупать одежду для круиза. Арчи уведомил об отъезде своего босса. Лондонскую квартиру спешно сдали в аренду. Итак, двадцатого января 1922 года четверо путешественников (супруги Кристи, майор Белчер и его секретарь Фрэнсис Бейтс) отбыли из Англии на роскошном лайнере с романтическим названием “Замок Килдонан”. Первым пунктом их маршрута был Кейптаун, то есть плыть предстояло в Южную Африку. На том же пароходе плыли друзья Белчера, Хэйемы. Майор успел заранее рассказать Агате и Арчи про мистера Хэйема, которого отрекомендовал как “картофельного короля из Восточной Англии”.

На пароходе устраивали музыкальные вечера, викторины и прочие развлечения, там было множество баров и буфетов. Но Агате эти радости жизни оказались недоступны: море было неспокойным, и ее почти сразу стало укачивать. Пришлось ретироваться в каюту, морская болезнь до того ее измучила, что она решила прервать путешествие на первой же стоянке, которая намечалась на острове Мадейра. Агата даже придумала, что станет делать дальше: наймется там, на Мадейре, горничной, благо спрос на них, особенно на рослых, неизменно был велик.

К счастью, до столь драматичного исхода дело не дошло: море успокоилось, Агата мало-помалу оправилась, и в начале февраля компания в полном составе прибыла в Кейптаун. Агату восхищало все: манящие песчаные пляжи, живописные прибрежные скалы. А Белчер, напротив, всем был недоволен, устраивал скандалы гостиничной обслуге, но особенно доставалось его секретарю, которого он постоянно унижал и донимал поручениями.

В Кейптауне компания разделилась: Арчи и миссис Хэйем с дочерью Сильвией отправились на экскурсию в Порт-Элизабет, где находится знаменитый Конный мемориал, возведенный в честь лошадей, загубленных во время Англо-бурской войны. Агата вместе с майором Белчером, Хэйемом и Бейтсом на поезде отправились в более отдаленный Кимберли, на алмазные копи. Встретиться экскурсанты договорились в Родезии.

Арчи и Агата захотели посмотреть на водопад Виктория, все-таки одно из семи мировых чудес природы. Остановились в уютной гостинице, при ней имелись пруд с лилиями и манговые деревья, под которыми можно было надежно укрыться от палящего солнца.

В письме к матери Агата так описывала сей уединенный край: “Никаких дорог, только тропинки, гостиничный домик, вокруг мили и мили первозданных лесов, подернутых на горизонте голубоватой дымкой”. Это была памятная поездка, они попали в сказочный мир, а сам водопад, окутанный алмазными брызгами, в сиянии радуги, настолько заворожил Агату, что она больше никогда туда не возвращалась, боялась испортить тогдашнее ощущение волшебства. Йоханнесбург показался им городом довольно безликим, но именно там происходили все деловые встречи, связанные с выставкой. При любой возможности супруги уезжали в курортный городок Мюзенберг, где брали доски для серфинга (“очень легкие и тонкие, из прочного дерева”) и катались на волнах. Надо сказать, с непривычки Агата иногда падала, “уткнувшись носом в песок, ощущение довольно болезненное”. Ей в ту пору был всего тридцать один год, она ничуть не утратила юношеской выносливости и ловкости.

Но как все изменилось со времен ее юности! Бесшабашный серфинг – вместо целомудренного выхода из кабинки прямо в воду на торбейском пляже.

Белчер между тем продолжал регулярно трепать нервы окружающим. То персики казались ему слишком твердыми, то маршрут не слишком удачным. Он исхитрялся менять его несколько раз на дню. (Агата однажды чуть не расхохоталась, когда он, как бы между прочим, добавил в список остановок Индию и Цейлон.) У Бейтса был другой конек: тот боялся змей, которые мерещились ему всюду. В конце концов Хэйемов утомили каждодневные драмы на пустом месте, и они вернулись в Восточную Англию к своему картофельному бизнесу.

В письмах из дома говорилось, что Розалинда резва и здорова (даже когда она сильно кашляла), что Монти образумился и окреп (на самом деле он оказался на время прикованным к инвалидному креслу), что публика замечательно приняла “Таинственного противника”. Джона Лейна часто расспрашивали про очередную книгу Агаты Кристи, и тот в своих многочисленных интервью выражал надежду, что это будет не триллер, а детектив.

Вот тогда Агата впервые стала подумывать о писательском ремесле. Ведь теперь она была не просто мать семейства, между прочим, у нее (в общей сложности) имелся контракт на шесть книг. И она уже поняла, что владелец “Бодли Хед” весьма в ней заинтересован и с нетерпением ждет очередной роман.

К радости Джона Лейна, она принялась за детектив, снова задействовав Эркюля Пуаро. Назывался он “Убийство на поле для гольфа”, а ключевую идею Агата позаимствовала из газетной статьи о нашумевшем преступлении во Франции: бандит совершил налет на богатую виллу и прикончил ее хозяина.

Это еще не все. Главный редактор журнала “Скетч”, Брюс Ингрэм, заказал ей несколько рассказов об Эркюле Пуаро. Поэтому Агата взяла с собой в путешествие новую пишущую машинку, портативную “Корону”, и в любой момент могла под предлогом срочной работы скрыться от несносного майора Белчера и его трусоватого секретаря.

Особенно много ей удалось написать во время плавания на пароходе “Эней”, на этот раз путь лежал в сторону Южного полюса, к Австралии, и был долог.

Поскольку времена года в Южном и Северном полушарии не совпадают, то путешественники попали на австралийский остров Танзания в самый разгар осени, и там было не жарко. Белчер, этот миссионер, несший народам весть о грядущей Всебританской выставке, злобствовал даже сильнее обычного, так как у него разыгралась подагра. Агата писала в своем дневнике: “Дикарь наш этим утром превзошел самого себя. Теперь торчит у себя в каюте, шторы опустил, там темно, как в первобытной пещере”.

Процедура представительства была обычной: проводили встречи, распродавали английские товары, то есть все шло нормально, судя по письмам Агаты домой.

Протокольная рутина была ей совершенно неинтересна. Куда большее впечатление на нее произвели необыкновенные деревья с серебристыми стволами и темной листвой, росшие в Мельбурне и Сиднее. Очень понравился городок Янг, знаменитый потрясающими видами на Голубые горы, не просто голубые, а с множеством переливов синего и пурпурного. Когда пригревало солнце, росшие на них эвкалиптовые рощи издавали терпкий аромат, казалось, воздух становился даже маслянистым на вкус.

Как только путешественники достигли Новой Зеландии, командный дух окончательно иссяк, Белчер больше не изображал друга и не утруждал себя хотя бы вежливостью. “Тиран, грубиян, надменный фигляр и забияка, который сам не знает, что творит”, – напишет через много лет Агата. А ведь каким славным малым он казался в Лондоне, когда они угощали его домашним обедом! Но теперь супруги Кристи поняли, каков он на самом деле. Однажды Белчер объявил, что у них с Бейтсом есть в Новой Зеландии кое-какие личные дела, и милостиво предоставил своим попутчикам месячный отпуск: так и быть, пусть едут на Гавайи и острова Фиджи.

В отеле “Моана” чету Кристи встретили гавайским aloha (то есть “добро пожаловать”) и надели им на шеи венки из цветов, “которые божественно пахли и выглядели тоже божественно”. Так на Гавайях приветствовали всех туристов, однако Агата и Арчи были тронуты этим радушным, прелестным обычаем. Четыре дня они неутомимо катались на серфинговых досках, предавались чревоугодию, танцевали по вечерам в гостиничном дворе под навесом из раскидистых ветвей баньяна, сквозь которые проглядывали звезды. Увы, из-за стремительно таявших финансов пришлось перебраться в более скромную гостиницу “Донна”, чуть дальше от океана. Но все равно их простенький коттедж располагался у того же знаменитого пляжа Ваикики, и в последующие три недели жизнь оставалась вполне райской.

Одна беда: Арчи сильно обгорал на солнце, поскольку у него была очень белая кожа. Агата писала матери: “Он опять весь в волдырях, а спина и плечи красные, как недожаренное мясо”. Она умолчала о том, что ее муж, спасаясь от палящих лучей, являлся на пляж в пижаме, изумляя окружающих.

Да, все было очень милым: мощеные дороги, машины, подаваемые в столовой вкуснейшие бананы и ананасы, которые, между прочим, росли вдоль дорог, “будто какие-то сорняки”. Отпуск пролетел, нужно было снова встречаться с Белчером и Бейтсом и ехать с ними в Канаду, где и должен был завершиться десятимесячный вояж. В последний вечер Агата и Кристи долго любовались Тихим океаном, они бы с удовольствием остались тут навсегда.

В Канаде предстояло провести целый месяц, а денег для жены у Арчи почти не осталось, разве что на две недели, и то если она готова жить впроголодь. Дорогу-то оплачивало государство, а вот пропитание… Когда прибыли в Викторию (столица провинции Британская Колумбия), при первом же походе в ресторан супруги Кристи осознали, сколь остра возникшая проблема.

Месячное пребывание в Новой Зеландии ничуть не утихомирило Белчера. Ступив на землю Канады, он показал себя во всей красе. В Виктории разругался с гостиничным администратором, в Калгари – с мэром, в Эдмонтоне устроил разнос директору ресторана, якобы замыслившему отравить его свининой, которая на поверку оказалась доброкачественной. Но это были цветочки по сравнению с яростью, которую вызвала внезапная болезнь Арчи. После экскурсии на зерновой элеватор (в Виннипеге) у бедняги обострился синусит. Врачи повелели немедленно лечь в постель (как выяснилось, к синуситу добавилась гиперемия легких). Белчер кричал, что неприлично из-за подобных пустяков подводить делового партнера. Тем не менее негодующему майору пришлось отбыть без финансового советника, оставив его на попечение супруги. Одна в чужой стране, Агата не представляла, как выхаживать Арчи, впавшего в полузабытье, действовала по наитию.

Она писала тогда матери: “Несколько дней температура была под сорок градусов, а потом его всего обсыпало крапивницей”. Что и говорить, не таким Агата представляла себе завершение их замечательного кругосветного путешествия. Одно утешение: из-за случившегося ей удалось подольше побыть с мужем.

Разумеется, Арчи в конце концов выздоровел, и вскоре после этого Агата отправилась в Нью-Йорк к тетушке. Тетя Кэсси жила на Риверсайд-драйв, Агата поселилась у нее в квартире. Это были дни воспоминаний. Они подолгу обсуждали прошлое, старушка радовала Агату рассказами об отце, о его юности. Съездили на могилу к Натаниелю Миллеру, похороненному на бруклинском кладбище “Гринвуд”.

Но самым ярким и памятным оказался последний день у тетушки. Почти девяностолетняя Кэсси согласилась выполнить странный каприз племянницы: отвела ее в кафетерий-автомат, в знаменитый бродвейский “Хорн и Хардарт”. Агата оделась как для выхода в лучший ресторан. Она слышала про такие кафе самообслуживания, но в Англии ничего подобного еще не было. Ей очень понравилось везти поднос вдоль стойки со стеклянными окошками, выбирая приглянувшуюся порцию мяса и сэндвич, “это было страшно интересно”.

Финансовые проблемы снова напомнили о себе очень скоро, как только они с Арчи двинулись по Атлантике обратно в Англию на борту пассажирско-почтового судна “Маджестик”. Из Нью-Йорка отбыли двадцать пятого ноября 1922 года, так что Агата успела (впервые) отметить с американцами День благодарения, который в тот год пришелся на двадцать третье число. Все сбережения супругов к тому времени составляли 700 фунтов. “Убийство на поле для гольфа” должно было выйти лишь через несколько месяцев, Арчи остался без работы и, что самое печальное, совершенно не представлял, где ее искать.

Терзания из-за денег дополнились и домашней драмой. Когда они приехали к Мэдж за Розалиндой, трехлетняя девчушка приняла их прохладно, как чужих тетю и дядю, и категорически отказывалась покидать дом Москитика (домашнее прозвище Мэдж, придуманное ее сыном). Агате конечно же было обидно, что дочь совсем от нее отвыкла. Арчи тоже ее не щадил: крайне удрученный тем, что оказался не у дел, он раздражался по любому поводу, а чаще без повода.

Супруги вернулись в лондонскую квартиру, Арчи делался все более мрачным и нетерпимым, через несколько недель даже попросил Агату уехать вместе с Розалиндой к Москитику, повторив то, о чем предупреждал в самом начале их совместной жизни: “Учти, когда что-то не ладится, я становлюсь несносным типом. Если кто-то болен, от меня мало толку, я терпеть не могу несчастных, сосредоточенных на своих печалях людей”. Да, теперь несчастным был сам Арчи, так как не мог обеспечить собственную семью. Агата пыталась его подбодрить, говорила, что все как-нибудь образуется, в ответ он только еще сильнее злился, его бесила эта ее материнская опека.

Уезжать Агата категорически отказалась, нет-нет, она не может сейчас бросить его одного. Тем более что горничной все-таки пришлось дать расчет, и теперь Агата сама прибирала квартиру и кухарила, это были весомые аргументы. Лишать ребенка няни все же не стали, но вместо Джесси в доме появилась пожилая особа, которая вмиг заслужила прозвище Куку, ибо в первый же день попыталась развлечь Розалинду, спрятавшись от нее за дверью и умильно приговаривая “ку-ку, ку-ку”.

Увы, розовая гостиная с черным потолком в ажурных соцветиях боярышника уже не была средоточием покоя и уюта, по ней летали невидимые грозовые потоки раздражения – казалось, вот-вот сверкнет молния. Арчи утратил статус хозяина жизни и кормильца семьи, он искал работу, но безуспешно, нарастало чувство безысходности. Он замкнулся в себе, не желал разговаривать, а если что-то и говорил, то непременно с колкостью или насмешкой.

Агата чувствовала, как ему тяжело, но что она могла сделать? Единственной отдушиной стала работа над очередной книгой под названием “Тайна мельницы” – кстати, название предложил ей однажды майор Белчер. Миссис Агата Кристи успела убедиться в том, что ей удаются самые разные истории и характеры и что она умеет заинтересовать читателя. Она обрела уверенность в себе, поэтому, увидев, какую обложку художник сотворил для “Убийства на поле для гольфа”, решилась на протест. “… Цвета были чудовищные, да и сама картинка не лучше: на поле для гольфа лежал мужчина в пижаме, похожий на эпилептика, скончавшегося от припадка. Поскольку убитый, по сюжету, был нормально одет и заколот кинжалом, я возроптала”.

Весной 1923 года Арчи все же удалось пристроиться на службу, с деньгами стало легче, но атмосфера в семье оставалась напряженной. Ибо фирма, в которую его взяли, имела весьма сомнительную репутацию, приходилось постоянно быть начеку, чтобы не угодить в какую-нибудь историю. Но главное, у Арчи была теперь работа.

А совсем скоро (в марте) увидел свет роман “Убийство на поле для гольфа”. Его опубликовало американское издательство “Додд, Мид и компания”, а через два месяца “Бодли Хед” – в Англии. Книгу Агата посвятила Арчи: “Моему мужу, тоже любителю детективных историй, с благодарностью за дельные советы и замечания”.

Практически все рецензии и на этот раз были хвалебными. Вот что писало “Литературное обозрение”: “Остроумная интрига, умение держать внимание читателя и в конце – торжество справедливости. Что еще можно требовать от детективной истории?”

“Нью-Йорк тайме” уверяла, что это “отличная книга, которую мы с удовольствием рекомендуем всем любителям детективного жанра”.

Итак, миссис Агата Кристи стала известной личностью: ее истории захватывали, у нее было богатое воображение, прямо-таки кладезь убедительных и хитроумных находок. Для читателей она была личностью еще и загадочной. Замужняя дама – и делает успешную карьеру. Успехи жены не преминул заметить Арчи. Разумеется, ему нравилось, что благодаря трудам Агаты в семейном бюджете прибавилось денег, но несколько раздражало, что она уже не просто жена и мать его ребенка, а талантливая писательница.

В 1924 году у Агаты появились не только собственные доходы, но и необходимые профессиональному беллетристу навыки. Она научилась рачительно относиться к своим трудам и держать на контроле процесс издания. Да, теперь она тщательно следила за корректурами, обложками и за тем, чтобы не перевирали названия, лучше ориентировалась в дебрях авторского права. Например, предложила “Бодли Хед” рассказы про Пуаро, напечатанные в журнале “Скетч”, но теперь в виде сборника под названием “Пуаро расследует”. Во-первых, так можно было еще раз получить деньги за уже написанное. Во-вторых, миссис Кристи заодно отрабатывала одну из шести книг, означенных в контракте.

После этого Агата выпустила за свой счет стихотворный сборник “Дорогой мечты” в издательстве Жофрэ Бле. Тогда же они с Мэдж купили своему сумасбродному брату домик в Дартмуре, каждая заплатила по четыреста фунтов. Случались и приятные неожиданности: газета “Ивнинг ньюс” захотела опубликовать “Тайну мельницы” (правда, к тому моменту Агата придумала роману другое название – “Человек в коричневом костюме”), предложив гонорар в 500 фунтов. На них Агата купила машину: новейшую модель “морриса каули”.

Она продолжала дразнить самолюбие мужа вдруг проявившимися бойцовскими качествами. Например, ввязалась в эпистолярную перепалку с коллегой Джона Лейна, Бэйзилом Уиллетом, по поводу обложки к “Человеку в коричневом костюме”: “Средневековое убийство на большой дороге – вот на что похожа изображенная сценка”. “Но с какой стати? – спрашивала она в своем письме, – ведь ключевой инцидент произошел на станции лондонской подземки и свидетельницей оказалась современная девушка в современной модной одежде”.

Самый колоритный герой, сэр Юстас Педлер, самодовольный и напыщенный субъект, поразительно напоминает майора Н.Э. Белчера, которому и была посвящена книга: “Н.Э.Б. – на память о кругосветном путешествии, о некоторых достославных приключениях и о его давнем совете автору – написать роман “Тайна мельницы”.

Литературный обозреватель английского еженедельника “Нью стейтсмен” Джей Франклин заверил: “Вот уже много лет мне не попадалось ничего, подобного роману “Человек в коричневом костюме”, это замечательное достижение среди образцов данного жанра”. В субботнем литературном обозрении (“Сатердей ревью”) говорилось о “легкости и стремительности интриги, которая нигде не застопоривается и не провисает”.

Лестные отзывы критики, все большая популярность среди читателей (о чем свидетельствовали растущие цифры продаж), разумеется, придавали Агате уверенности в себе. Бэйзил Уиллет очень скоро понял это – из ее писем и их бесед по телефону. Миссис Кристи больше не была начинающим автором, готовым на любые условия, она теперь умела защищать свои права.

В какой-то момент Агата сообразила, что это гораздо лучше сделает литературный агент (к тому же контракт с “Бодли Хед”, слава богу, был не вечен), и обратилась в контору своего давнего знакомого, Хьюза Мэсси. Сам Мэсси к этому моменту уже ушел из жизни, но на его месте сидел молодой человек лет двадцати пяти, очень дружелюбный и знающий свое дело.

Это был Эдмунд Корк, который только скорбно покачал головой, выслушав, какие кабальные условия навязал миссис Кристи ее нынешний работодатель. Разумеется, существующий контракт он изменить не мог, но пообещал в дальнейшем поддерживать ее интересы и всегда уведомлять о результате переговоров с потенциальными издателями.

Несмотря на юные лета, Корк выглядел очень импозантно: высокий, стройный, лощеный англичанин. Он успел стать знатоком не только издательского дела, но и человеческой натуры. А легкое заикание даже прибавляло Эдмунду шарма, еще больше располагало к нему людей. Агата почувствовала, что этому юноше можно всецело довериться, что отныне он никому не позволит эксплуатировать ее талант.

Теперь она все чаще советовалась с ним, а не с Арчи, тот даже обижался, ведь как-никак он был профессиональным финансистом. Беседуя с женой, господин финансист был вполне дружелюбен, но скорее по инерции, и давно перестал называть ее Ангелом. Даже когда Арчи попал наконец в более престижную фирму, принадлежавшую его другу Клайву Байо, сердечности в отношениях не прибавилось. Мистер Кристи все чаще задерживался на работе, а ужинать предпочитал в лондонском клубе. Жена проводила вечера одна, исключительно в обществе собственного таланта.

Поэтому Агата еще больше радовалась и всегда-то желанному приезду сестры, навещавшей ее почти каждые выходные. Кстати, Мэдж, которую многие знали только как “сестру писательницы Агаты Кристи”, решила тряхнуть стариной и написала пьесу “Истец”, и она с успехом шла в лондонском театре Святого Мартина в постановке режиссера Бэйзила Дина.

Так что 1924 год прошел под знаком этой пьесы, в ходе обкатки текста сестра еще долго вносила всяческие исправления. Это благодаря ей, неугомонной Мэдж, Агата впервые попала в волнующий мир театра и регулярно бывала на репетициях. Премьера состоялась в сентябре. Агата радовалась успеху сестры, но втайне считала, что настоящая писательница в их семье все же она, и готова была напомнить об этом любому. Сладкая минута славы еще не означает, что ты уже профессионал, а не любитель. Осознавать это было очень приятно.

Эдмунд Корк свел ее с издательством Уильяма Коллинза, после чего последовал договор на три книги, за каждую она должна была получить 200 фунтов плюс гонорары за переиздание и солидные проценты с продаж. “Бодли Хед” имело право стребовать с нее еще одну книгу, а потом – свобода! Контракт с Коллинзом сулил хорошие деньги, и Агата сказала мужу, что они могли бы переехать в загородный дом, Розалинде будет вольготнее бегать и играть вдали от городского шума и машин. Да и самому Арчи, пристрастившемуся к гольфу, надо было где-то оттачивать удары.

Они стали штудировать каталоги домов с садом, в конце концов выбрали жилье в доме под названием “Скотсвуд” в лондонском пригороде Саннингдейл. Там имелся и гольф-клуб, в который загодя вступил Арчи, и площадки для гольфа. Дом был огромный, викторианский. Первый этаж занимали владельцы. А семейство Кристи принялось обживать соответственно второй и третий – удобные двухэтажные апартаменты.

Агата снова сама занялась декорированием, но больше не решилась на чересчур смелые эксперименты – никаких черных потолков. Респектабельные любители гольфа, жившие вокруг, безусловно, не одобрили бы столь вызывающей экстравагантности. Для гостиной были подобраны кретоновые шторы с веточками сирени, для столовой – белые с красными тюльпанами. На окнах детской веселили взгляд и душу занавески с лютиками и ромашками. Наверху, в гардеробной Арчи, комнате очень солнечной, Агата рискнула повесить эффектные яркие шторы – с алыми маками и синими васильками. В их спальне рисунок на портьерах был более спокойным: хрупкие лесные колокольчики.

В новом доме появилась и новая няня для Розалинды, Шарлотта Фишер. После довольно суетливой и бестолковой Куку у них перебывало много нянь, но ни одной не удалось сладить с Розалиндой, которая ни минуты не могла усидеть на месте и постоянно дерзила – словом, была сущим чертенком.

Агата Кристи потом напишет о Шарлотте: “Мисс Фишер понравилась мне сразу. Высокая шатенка, на вид года двадцать три, у нее уже был достаточный опыт работы с детьми, чувствовалось, что она человек расторопный и что есть в ней очаровательное озорство, хотя держалась эта девушка очень скромно и чинно”. Розалинде исполнилось пять лет, и она большую часть дня находилась в школе, поэтому Шарлотта имела возможность работать еще и секретарем Агаты. По крайней мере, такова была изначальная договоренность. Но выяснилось, что диктовать текст Карло (так Шарлотту назвала Розалинда) для Агаты мучение, проще самой его записывать. Она то и дело теряла нить изложения, запиналась, нервничала. В конце концов мисс Фишер стала скорее компаньонкой, чем секретарем, Агата ей доверяла, поэтому круг обязанностей у гувернантки и секретаря был весьма широк.

Хлопоты с переездом из лондонской квартиры в “Скотсвуд” перемежались работой над последней книгой для “Бодли Хед”, носившей название “Тайна замка Чимниз”. Действие происходит в Беркшире, в некоем странном поместье, расследование ведет старший инспектор Баттл, представитель Скотленд-Ярда. Этот довольно флегматичный офицер полиции с грубоватым лицом был совсем не похож на типичного хитроумного сыщика. В книге идет речь об убийстве некоего монарха, чья судьба обрисована лишь в общих чертах, и то с помощью намеков, то есть сплошные неразгаданные тайны. Сама Агата определила жанр этого романа как “несерьезный триллер”, она любила сочинять подобные авантюрные небылицы.

Роман вышел в Англии в октябре 1925 года, а в Америке на месяц раньше. В посвящении читаем: “Моему племяннику в память о надписи в Комптон-Касл[17] и о незабываемой экскурсии в зоопарк”. Племяннику, Джеку Уоттсу, в ту пору уже перевалило за двадцать.

Агата гордилась успехом своей “книжечки” – так она называла этот триллер, но радость была омрачена тревогой за мать, самочувствие которой резко ухудшилось. Агата уговорила ее переехать к ним в “Скотсвуд” (в соседнюю квартиру, к счастью пустовавшую). Клара подчинилась, но с этого момента, похоже, утратила вкус к жизни, сделалась вялой и ко всему равнодушной. Подруг у нее тут не было (впрочем, почти все уже умерли), о милом сердцу Торки оставалось только вспоминать. В общем, у миссис Миллер не осталось почти ничего, что она могла бы назвать своим. Агата считала, что Клару довела до хандры рутинность и скука, светские развлечения были в Саннингдейле удручающе однообразны. Вот что пишет по этому поводу сама миссис Кристи: “Саннингдейлская публика делилась на две категории: люди средних лет, помешанные на своих садах и не желавшие говорить ни о чем другом, и богатые молодые весельчаки, которые много пили, устраивали бесконечные вечеринки с коктейлями. Мне это было неинтересно, да и Арчи тоже не нравились утомительные кутежи”.

Зато ему все больше нравился гольф. Из-за этого хобби Агата, по сути дела, стала “соломенной вдовой”. Все свободное от службы время Арчи проводил с друзьями-спортсменами на ближайшей площадке. Агата попыталась составить мужу компанию, но ей эта суета вокруг лунок была скучна, ей было интереснее “развлекаться” за пишущей машинкой. Клара, которой исполнился семьдесят один год, в конечном итоге перебралась к подруге, та жила в Лондоне и предоставила ей отдельную комнату. Там было не так скучно, можно было побродить по магазинам, в городе вообще проще найти себе занятие.

Время от времени Агата садилась в машину и тоже уезжала в Лондон. Это было весело и приятно, все равно что вырваться на волю. Но без Арчи веселье получалось каким-то вымученным, жалким подобием настоящего беззаботного счастья.

Да, конечно, у нее была Розалинда. Но они с дочерью были совершенно разными, Агата с трудом находила с ней общий язык. Агата, например, тут же замечала, что груда облаков похожа на стадо слонов, а Розалинда видела в облаках только облака, если вообще соглашалась взглянуть на небо. Папина дочка: все для нее было четким и ясным, как на черно-белой фотографии. Никаких полутонов, никаких иных цветов и оттенков. В мире Арчи и Розалинды фантазии были досадным излишеством, которое только отвлекало от важных насущных проблем. Ну что на это можно было сказать?

Ах, дети… Агате Кристи эти существа казались неким чудом (в том числе и ее собственное чадо), которое постигаешь постепенно, по мере того как они растут, раскрываясь и обретая законченный облик. “Ребенка можно сравнить с незнакомым растением. Ты приносишь домой росток, сажаешь в землю и с нетерпением ждешь, что же такое из него вырастет”. Они с дочкой были очень привязаны друг к другу и в то же время – разобщены, Агата даже не могла толком понять, как и почему это происходит.

И еще у Агаты были, разумеется, ее детективы. Они-то всегда при ней. Наедине с рукописью ей было комфортнее всего: в своих книгах она могла о чем угодно мечтать, лететь куда угодно на невидимых крыльях воображения. Вот и в эту осень 1925 года она погрузилась в роман “Убийство Роджера Экройда”, это был первый заказ Уильяма Коллинза. Роман вызовет яростные споры, ибо с легкой руки своего зятя Джеймса Уоттса, надоумившего ее придумать что-нибудь новенькое для криминальной беллетристики, Агата нарушит негласные табу классического детектива.

Споры спорами, но критики не могли обойти молчанием мастерство автора, сумевшего “с такой ловкостью и великолепным остроумием” обмануть читателя. Надо сказать, взявшись за роман, Агата совершенно не помышляла о том, что пишет нечто из ряда вон выходящее. Одно она знала точно: стоит ей отвлечься от работы, в голову тут же полезут мысли об Арчи.

Агата была женщиной романтичной, и прежде всего она была преданной и любящей женой, которой хотелось нежности и теплоты. Она ничего не требовала, только немного внимания, но и в этой малости Арчи ей отказывал. Домой возвращался поздно, говорил, что много работы. Агата понимающе кивала, положение на рынке было неустойчивым, финансистам действительно приходилось подолгу торчать в своих кабинетах. Но даже когда Арчи выкраивал для нее час-другой, он держался холодно и отстраненно, как посторонний мужчина.

Возможно, из-за этого отчуждения Агата согласилась на очередной переезд. Им придется искать дом, хотя бы это их сблизит, раз уж не осталось иных причин. “Скотсвуд”, конечно, имел свои недостатки, но и там можно было бы жить вполне счастливо, если бы они сами были друг с другом счастливы…

Арчи заявил, что ему надоели съемные квартиры, им нужен собственный дом. Но обзавестись подходящим было не так-то легко, да еще по разумной цене. Первая мысль мистера Кристи была, разумеется, о гольфе. Арчи мечтал поселиться в новом доме рядом со строящейся площадкой, но выяснилось, что этот существовавший пока только на чертежах дом (причем небольшой) будет стоить баснословных денег. В конечном итоге супруги остановились на особняке “в излюбленном миллионерами стиле а-ля “Савой”[18], не слишком уместном в деревне. Там когда-то не поскупились на отделку вычурных интерьеров”. Супруги нарекли его Стайлзом, в честь первой книги Агаты Кристи. И хотя у дома была дурная слава (считалось, что каждого, кто там поселится, ждет несчастье), в январе 1926-го семейство Кристи туда переехало.

Опять им предстояло осваивать новое жилое пространство, тут уж не до отпуска. Однако Агата так не считала. Она была измотана только что завершенным “Убийством Роджера Экройда” и переездом и потому яростно доказывала своему мужу, что ей необходимо отдохнуть. Хорошо бы поехать на Корсику, в городок Калви, там дивные пляжи. Но Арчи не желал никуда ехать. Агата решила продемонстрировать этому упрямцу, что прекрасно обойдется без него, и пригласила с собой Мэдж. Однако в Калви, разумеется, отчаянно скучала о проклятом упрямце, только о нем и думала.

Приехав с Корсики, Агата сразу помчалась в Торки, так как Клара, все-таки вернувшаяся в Эшфилд, заболела бронхитом. Какой же маленькой и хрупкой казалась она на огромной кровати, вся съежившаяся под зеленым стеганым одеялом! Почти все комнаты теперь были заперты и, лишенные ухода, постепенно ветшали. А дивный сад дичал и обрастал сорной травой. Агата вдруг осознала, как давно сюда не наведывалась. И за неделю попыталась немного оживить заброшенный дом, чтобы он стал похож на себя прежнего.

В Эшфилд приехала Мэдж, и Агата смогла вернуться в Стайлз, к Арчи. Но пока ее не было, муж отправился по служебным делам в Испанию. Сердце Агаты заныло. Едва Агата ступила на порог пустой спальни, сердце ее заныло сильнее, это была тихая боль досады и разочарования, но все же достаточно ощутимая. Боль не прошла и утром, Агата сразу ее почувствовала, как только открыла глаза.

Когда Мэдж сообщила телеграммой, что забирает Клару к себе в Эбни-Холл, Агата восприняла это спокойно. Клара любила гостить у дочери, ведь там такие замечательные слуги. Ясно было, что дома Мэдж будет проще организовать надлежащий уход. Но вскоре принесли еще одну телеграмму, всего два слова: “Немедленно приезжай”. И на этот раз Агата похолодела от ужасного предчувствия.

Манчестерский поезд еле-еле тащился, Агата сердцем чувствовала, что опоздала. Что мамы больше нет, и теперь все станет совершенно иным. Мира, в котором прежде жила Агата, больше не существовало. На похоронах она не проронила ни слова, будто онемела. Она была одна, без Арчи. Он и болезней боялся панически, а тут смерть. Агата хорошо помнила откровения мужа на этот счет и, разумеется, знала, что на похороны он не явится.

А потом она поехала в Торки, разбирать вещи и закрывать дом, и тоже заранее готова была к тому, что на все ее просьбы хоть ненадолго приехать в Эшфилд Арчи найдет отговорку. Отговорки вроде бы убедительные, однако стоило сложить их вместе и сопоставить, как становилось ясно, что это сплошное лицемерие.

Агата одна барахталась в волнах страдания, налетевшего как буря. Хотела побыть в Торки несколько недель, а не месяцев. В результате пробыла полгода. И когда Арчи все же прикатил в Эшфилд и потребовал развода, она подумала: наверное, именно такие ощущения человек испытывает в момент смерти. Твое сердце словно бы медленно вспарывают ножом, разрывая его на части, и оно останавливается – от запредельной, непереносимой боли.

Вокруг романа “Убийство Роджера Экройда” поднялся невероятный шум, но Агата почти не читала рецензий и не соглашалась ни на какие интервью. Литературный обозреватель “Нью-Йорк тайме” писал: “Среди детективных историй есть немало куда более захватывающих, от которых стынет в жилах кровь, но крайне редко авторам удается принудить читателя столь интенсивно шевелить мозгами”. Нью-йоркская “Геральд трибюн” назвала роман “в высшей степени оригинальным”. Агату нисколько не волновали комплименты знатоков жанра. Больше не волновали.

В пятницу, третьего декабря, утро в Саннинг-дейле началось как обычно. Кухарка поставила на стол яйца, фасоль, сосиски и помидоры, типичный английский завтрак. А потом Арчи заявил, что уходит. Сказал, что требует развода. Она услышала, как он резко оттолкнул стул от стола, только услышала, потому что глаза она закрыла ладонями, как будто этот инстинктивный жест мог оградить от беды, предотвратить жизненный крах.

В тот же вечер, отодвинув тяжелую бархатную портьеру, Агата Кристи старательно всматривалась в темноту. Столь обычный для декабрьского Саннингдейла туман клубился над дорогой, подползал к парковочной площадке. Агата ненавидела туман, ненавидела неодолимую назойливость, с какой он обволакивал знакомые силуэты, придавая им зловещий, угрожающий вид. Она зябко поежилась и снова тщательно задвинула портьеру, чтобы в спальню не проникла вечерняя промозглая сырость. Был десятый час, и она знала, что ее муж больше никогда сюда не вернется.

 

 

 

 

Глава пятая

Моя фамилия Нил

 

Любовь уходит в тихий мрак ночной.

Твои объятья больше не милы тому,

Кто словно маг развеял скуку жизни…

Агата Кристи. Любовь уходит

 

13 ИЮНЯ 1925. Гольф-клуб “Пэрли дауне” расположен на территории бывшей овчарни, в лондонском пригороде Саут-Кройдон. Огромные деревья и живописная пересеченная местность, довольно пологая – вот что манило сюда игроков в гольф, здесь они и обосновались в конце девятнадцатого века. Своего возлюбленного Агата Кристи впервые привезла туда в 1923 году. Их обоих интересовала тогда не столько сама игра, сколько возможность вместе провести выходные. Миссис Кристи отложила в сторону свои блокноты и зачехлила пишущую машинку, все ради него, ради своего ненаглядного, чтобы побыть с ним вдвоем.

Потом они постоянно приезжали в этот клуб, гораздо чаще вместе, чем он один. К гольфу Агата была, в сущности, равнодушна, хотя ей удавалось иногда даже обыгрывать партнеров, но это бывали весьма скромные достижения. Честно говоря, Арчи понимал, что у супруги просто не очень-то подходящие данные. Рост да, рост у нее отличный, это важное преимущество. Было бы важным, если бы она так не раздалась вширь. После того как они вернулись из кругосветного путешествия, Агата стала поправляться. Из-за погрузневших бедер сместился центр тяжести, поэтому замах никуда не годился, позиция нетвердая, отсюда и удары непредсказуемые.

Сам Арчи влюбился в гольф и играл превосходно. С нетерпением ждал выходных, чтобы выбраться на какую-нибудь из кенсингтонских площадок. А когда переехали в Саннингдейл, для Арчи наступили счастливые времена, там ведь превосходные многоуровневые площадки, настолько удобные, что за выходные он мог отработать все восемнадцать лунок.

Но в ту субботу, тринадцатого июня, игра не заладилась: на двух последних лунках он сплоховал, дважды опозорился с “богги”[19]. С досады решил попить в клубе чаю с булочкой (надо же было себя утешить) и вдруг заметил, что к его столику направляется эффектная брюнетка, а рядом с ней идет Ларкин Пирс. Это были его сотрудники.

Поднявшись из-за столика, он сначала протянул руку Ларкину, потом его спутнице.

– Привет, Нэнси, – сказал он, не сразу отпустив девичью ладонь.

Двадцатипятилетняя Нэнси Нил была секретаршей в их газовой компании “Империал Континентал гэс ассосиэйшн”. Поступила к ним сразу по окончании школы мисс Дженкинс, где учат машинописи и основам делопроизводства. Фирма, где служил Арчи, одной из первых в газовой отрасли достигла международного уровня. Там работали мужчины, женщин было только двое: Нэнси и ее подруга, которая, собственно, и познакомила ее с Арчибальдом Кристи.

Что и говорить, Нэнси была девушкой яркой, энергичной и умела так смотреть на мужчину, что тому казалось, будто она видит лишь его одного. Во всяком случае, мистер Кристи точно это чувствовал, всякий раз, когда она с еле заметной улыбкой смотрела на него. А Нэнси точно знала, что ее улыбка сводит мистера Кристи с ума.

К тому моменту они были знакомы примерно год. Агата тоже иногда с ней общалась. Все очень мило и благопристойно, да и как могло быть иначе, ведь Нэнси всего двадцать пять. Да, поначалу это была невинная дружба. Они даже ходили втроем танцевать. Агата брала на себя роль компаньонки, чтобы их симпатичная приятельница могла повеселиться, ведь девушке не полагается одной ходить по танцевальным вечеринкам. Арчи был счастливым семьянином и совсем не собирался нарушать брачный обет. Невинная, абсолютно платоническая дружба. Но однажды все вдруг изменилось.

Первая вспышка любви настигла Арчи нежданно-негаданно, когда они с мисс Нил случайно встретились на поле для гольфа. Нэнси была отличным игроком, она играла даже лучше самого Арчи. Он умилялся и млел от восторга. Какие точные, уверенные броски! Не то что у его благоверной, которая всегда подолгу примеривается, словно боится ударить или думает о чем-то еще.

Да, Нэнси чудо. Но Агата его жена, и, хоть он давно не считал ее своим Ангелом (а ведь когда-то считал!), нельзя нарушать обет. Пора было прекратить флирт – флирт, и только – с этим прелестным созданием. И он все честно ей выложил, пока они шли по краю зеленого поля (так называемой “лужайки”), где располагалась семнадцатая лунка. Со стороны казалось, что игроки дружески болтают, никто бы не заподозрил, что шутливое светское ухаживание уже переросло в нечто большее.

Мисс Нил отреагировала на откровения мистера Кристи со свойственной ей осмотрительностью. Да, она его понимает, прекрасно понимает. Долг, семья – это очень важно. И она, Нэнси, никогда не претендовала на роль пресловутой “другой женщины”.

Агата ни о чем не догадывалась, Арчи же ни словом не обмолвился о той случайной и роковой июньской встрече. Вернувшись тогда домой, он увидел, что жена изучает туристические каталоги. Она собралась в Пиренеи: захотелось вернуться в детство, когда мир был наполнен радостью. Она мечтала показать Арчи те места, где так были счастливы ее родители, рассказать, как замечательно они тогда все вместе путешествовали.

На пиренейских фотографиях Арчи рассеянно смотрит в сторону или прикрывает лицо рукой, как бы стараясь отгородиться от всех и вся. Агата, напротив, сияет улыбкой, не подозревая, что творится в душе ее мужа. А он не замечал ни горных пиков и громад, ни моря, ни пляжа (когда они потом приехали в Сан-Себастьян). Он видел только свое будущее, которое уже не мыслил без Нэнси Нил. И не важно, какие он пытался найти себе оправдания и находил ли. Не важно, хорошо или плохо было то, что случилось. Главное, оно случилось.

Когда возвратились домой, Арчи жил словно бы по расписанию: работа, в свободное время – гольф, никаких внезапных желаний или порывов. Когда жена говорила, что он стал совсем другим, Арчи негодующе возражал и обвинял ее в мнительности.

Переселение в Стайлз он затеял ради престижа: это повышало его авторитет на работе и придавало вес в обществе. По тем же соображениям он купил подержанный “дилейдж”. Хотя и особняк, и еще один автомобиль (имелся ведь еще “моррис каули”) были чересчур обременительны для семейного бюджета. Но Арчи предпочитал об этом не думать, главное – явить всему миру стабильность своего благополучия, в первую очередь работодателям.

А в жизни Агаты в тот момент от стабильности не осталось и следа, после смерти матери (напомним: в апреле 1926 года) она погрузилась в жестокую депрессию, которая сопровождалась бессонными ночами, бесконечными слезами, надуманными обидами, нежеланием общаться с людьми. Не то чтобы ей не хотелось говорить, ей важно было выговориться, безумно хотелось излить душу Арчи, а ему откровения жены были в тягость. Видимо, в эти моменты еще сильнее мучила совесть, но он в подобные мелочи не вникал и даже не пытался себя преодолеть, больше не пытался. Это нетерпение равнодушия только усиливало душевную боль Агаты.

В августе он признался, что любит Нэнси, и в том, как он это сделал, был весь Арчи: жестко, стремительно, без капли сострадания к чувствам и гордости жены. Зато так расписал собственные страдания, что Агате нечего было на это возразить.

К тому моменту ее писательский дар успели оценить во всем мире, считали незаурядным. А она, узнав про Нэнси, обнаружила, что больше не может писать. Агата как раз работала над книгой “Тайна “Голубого экспресса”, однако кошмар нависшего вдруг одиночества парализовал ее фантазию.

И все-таки она надеялась, страстно надеялась, что муж опомнится, поймет, что совершает ошибку, и счастье еще вернется. Она готова была все простить и ждала покаяния, но напрасно. Тогда, в декабре 1926 года, он пришел просить не прощения, а развода. Он потребовал развода, он был хладнокровен и решителен, как хирург, отсекающий опухоль от больного органа.

Да, Арчи даже и не пытался смягчить удар. Ему было важно, чтобы она уяснила себе: к былому возврата нет, и не надеялась на то, что он передумает. Ушел без оглядки, ни на секунду не замедлив шаг. Действительно, сколько можно. Какая жалость, какая любовь?

Она взъерошила волосы, убирая их со лба, привычный жест в моменты сильного волнения, потом накрутила на палец локон и уставилась в пространство, будто это могло помочь ей определиться с дальнейшим. Следующие двенадцать часов она пребывала в каком-то странном, почти сомнамбулическом состоянии: вроде бы жива, но не совсем. Сердце билось, легкие дышали нормально, а вот мозги… их как-то заедало.

Она придумала один план, если, конечно, подобную эскападу можно считать планом, и начала собирать саквояж, положила несколько платьев, новую ночную сорочку, два шелковых шарфика и две пары туфель. Написала письма, положила на инкрустированный столик в темном холле, где их непременно найдут.

Надев любимую ондатровую шубу, шляпку из велюра и кожаные перчатки, Агата наспех посмотрелась в зеркало, приказав себе забыть про попранную гордость. Не удержавшись, обняла на прощание своего верного пса, схватила саквояж и, не оборачиваясь, покинула уютный, надежный дом и свой привычный мир.

Ночное небо было ясным и черным, словно бы написанное маслом, а все остальное вокруг было матово-акварельным. Морозный воздух холодил щеки, которые, впрочем, тут же заполыхали румянцем от усилия: саквояж оказался довольно увесистым. От учащенного дыхания изо рта беглянки вырывались облачка пара. Гравий под ногами хрустел, будто гренок под лезвием ножа, пока она медленно приближалась к своему авто, тускло поблескивавшему “моррису каули”. К счастью, мотор завелся сразу. Про машины Агате было известно только одно: сидеть самой за рулем – сплошная нервотрепка. “А теперь будь что будет”, – подумала она и, преодолев страх, нажала на педаль газа. Буквально через несколько секунд “моррис каули” растворился в темноте.

Теперь уж никто и никогда не узнает, куда той ночью собиралась ехать Агата Кристи, но весьма вероятно, в Хартмор, который находился в маленькой деревушке под Годалмингом, в семнадцати милях от Саннингдейла. Арчи там, всего в получасе езды от Стайлза, наслаждается обществом Сэма и Мэдж Джеймс… и Нэнси Нил. Даже если она решила устроить очную ставку, то передумала. Наутро, в половине седьмого, ее уже не было в машине, брошенной у мелового карьера в местечке Ньюлендз-Корнер, в шести милях от Годалминга.

Да, брошенной, и что еще примечательней, ее владелица много чего оставила внутри. То есть и не думала заметать следы. На лобовом стекле желтели штрафные талоны за парковку не в том месте, рядом с шоферским местом нашли потом просроченные водительские права, еще в салоне были разбросаны кое-какие вещи, в том числе и шуба. Все это сразу увидел цыганенок Джек Бест, обнаруживший машину.

К тому моменту ее владелица уже успела очутиться на станции Гилдфорд, то есть в трех с половиной милях от мелового карьера, а там она дождалась поезда до Ватерлоо (это сорок пять минут пути). Как она добралась до станции, остается загадкой, поскольку никаких свидетельств на этот счет не поступило. Страшно даже представить, как она в серой предрассветной мгле бродит по лесам и полям. Впрочем, возможно, все было не столь ужасно: села на местный автобус, он и привез ее на станцию. Во всяком случае, в субботу утром (то есть четвертого декабря 1926 года) миссис Кристи, целая и невредимая, примерно в восемь часов пила чай в Лондоне, а в Ньюлендз-Корнере примерно тогда же началась суматоха вокруг ее “морриса каули”.

Горячий чай немного успокоил беглянку. Боль, конечно, не прошла. И Агата подозревала, что эта боль уже никуда не денется, по крайней мере, ощущение, что тебя предали, останется в душе навсегда. И все-таки острота обиды слегка притупилась. Желание отомстить, которое неотвратимо возникает в момент яростной размолвки, тоже поутихло. Ведь своим исчезновением она уже отомстила, и пока все шло так, как было задумано.

Вновь наполнив чашку душистым индийским чаем, она перечитала письмо деверю, Кэмпбеллу Кристи. Теперь можно было отправлять его в вулвичскую Королевскую военную академию, где тот преподавал. Письмо Кэмпбеллу – это отличный ход, может даже самый удачный в плане. Она пишет, куда собирается поехать. Арчи наверняка это прочтет, но уже после выходных, а в выходные пусть подумает над тем, что натворил. Да, ход отличный, она испортит муженьку отдых и хорошенько потреплет нервы.

Кэмпбеллу она сообщила, что едет в Йоркшир, так как ей совершенно необходимо отдохнуть после недавних событий. Каких именно, она не уточняла, Арчи и так все поймет, а Кэмпбеллу знать не обязательно.

Теперь она сама будет писать эту историю, так, как считает нужным. Начало придумано не ею, но развитие интриги будет предопределять она, Агата Кристи.

Это не история, а скорее уж пьеса, пронеслось в голове у Агаты. Все ключевые узлы расставлены по местам, но зритель не должен этого замечать и до последнего действия не догадываться, каков будет финал спектакля. Кэмпбелл Кристи. Это персонаж нейтральный, предсказуемый, никаких подвохов в виде эмоциональных взрывов. Эмоций уже и так чересчур много. Нужен кто-то, кто сможет трезво все оценить, то есть Кэмпбелл, он и убедит своего братца вернуться домой, к жене. С некоторым облегчением (пусть и еле ощутимым) Агата бросила письмо в ближайший почтовый ящик и двинулась дальше.

Следующим пунктом был универмаг “Харродс”. Там она подобрала себе пальто, в Лондоне последние дни было очень холодно, декабрь все-таки, метеорологи предсказывали, что в ближайшие ночи температура заметно упадет. Еще беглянка купила чемодан и кое-что из косметики и гигиенических принадлежностей. На пути к кассе она на миг остановилась, чтобы помазать мочки ушей духами из открытого для пробы флакончика.

Перед уходом Агата некоторое время любовалась рождественским великолепием огромного универмага. Волшебная красота. Нарядные елки, гирлянды, двигающиеся фигуры зверей, гномов, танцовщиц и прочих милейших существ. И все это сияет, мерцает, манит. Когда она в детстве впервые попала в “Уайтлиз”, ей захотелось остаться там навсегда. Агата поймала себя на том, что и сейчас была бы рада тут остаться. Но прочь упоительные фантазии: надо уже торопиться. План, напомнила себе миссис Кристи, она должна четко ему следовать.

Прибавив шаг, она отправилась в ювелирный отдел, где имелся и мастер-ювелир, мистер K. Фаен. Она отдала ему бриллиантовое кольцо, в котором расшатался один камешек, ювелир обещал надежно его закрепить и записал ее имя и адрес, по которому можно будет отослать готовое колечко. Продиктованный адрес был таков: “ХГ1, Харрогейт, отель “Гидро”, миссис Терезе Нил”. А после Агата спешно отправилась на вокзал, чтобы не опоздать на термальный курорт в Северном Йоркшире, действительно в гостиницу “Гидро”.

Этот отель был лучшим на курорте. Когда в него вошла высокая дама, только что подъехавшая на такси, роскошный вестибюль уже почти полностью украсили рождественскими гирляндами и без-дедушками. Вошла она туда в начале восьмого, когда сенсационная весть о том, что пропала известная писательница, еще не успела попасть на радиоканалы и первые страницы английских газет.

Дама удовлетворенно вздохнула, но не от восхищения увиденным, это был вздох усталого человека, добравшегося наконец-то до места. Впрочем, путешествие на поезде было даже приятным, миссис Агата Кристи вволю налюбовалась североанглийскими ландшафтами. Грэнтем, Ретфорд, Донкастер, Хедингсли, Уитон, Хорнбим-Парк. Харрогейт встретил ее закатом, лучи которого щедро позолотили все окна здешних щеголеватых домов.

В основном это были массивные особняки, стоящие поодаль от дороги, их кирпичные стены летом скрывались под плющом “ползучая смоковница” и вьющимся олеандром. Обширные газоны бывали идеально подстрижены, это гордость древнего города. Отель “Гидро” очень величественное сооружение, стоит он в самом конце Свон-роуд. Солидный серый каменный фасад. Основательность, которая вселяет надежду и одним своим видом обещает: тут вам непременно помогут. Вот уже несколько веков водолечебница, ради которой и был построен отель, исправно лечит серной и железистой водой и горячими минеральными ваннами, действительно исцеляющими.

В регистрационной книге Агата написала: “Тереза Нил, Кейптаун, Ю.А.”. Ее поселили на первом этаже, в номере 105, пять с половиной гиней за неделю проживания. Совсем небольшая комнатка, окнами в сад, двуспальная кровать с ужасными пружинами, которые при малейшем движении жалобно скрипели. Но этот скрип не помешал Терезе Нил из Кейптауна тут же уснуть. Проснувшись утром, она увидела, что горничная, Рози Эшер, разжигает углем камин, от которого уже тянуло восхитительным жаром, а после Агате был доставлен обильный английский завтрак. Она съела все до последней крошки с такой жадностью, будто говорила себе: “Наконец-то можно как следует поесть!” Она и правда не ела нормально почти сутки.

Рози была удивлена тем, что у дамы с собой только один небольшой чемодан, но за три года в “Гидро” она хорошо уяснила, что вопросов постояльцам задавать не следует. Все они были богаты и знамениты, незнаменитые приезжали редко. В любом случае чудачества клиентов лучше не замечать, если не хочешь остаться без работы, а пристроиться куда-то еще в их городе трудно, невероятно трудно.

В тот день миссис Нил вышла из номера уже ближе к вечеру и сразу же направилась в гостиничную библиотеку взять что-нибудь почитать. Однако, увидев на столе “Таймс”, только что оставленную каким-то джентльменом (судя по сигаре, еще дымившейся в пепельнице янтарного цвета), она забыла про книги и схватила эту газету. Спустившись потом в огромный обеденный (он же танцевальный) зал, она выбрала самый дальний столик у раскидистой пальмы, которая надежно скрывала ее от остальных. Принялась разгадывать газетный кроссворд, но одновременно внимательно вслушивалась в разговоры за соседними столиками, которые все вели чуть ли не шепотом, видимо из почтения к изысканному интерьеру и угощению.

У здешнего кофе был необычный вкус, возможно, туда добавляли орех пекан. Вкус очень приятный. Поэтому, придя в гостиничный зимний танцзал, она заказала себе еще кофе. Ей захотелось посмотреть на танцующую публику и послушать оркестр Гарри Кодда (“Весельчаки из “Гидро” – так он еще назывался). Она была в том же, в чем уехала из дома, поскольку купить ничего не смогла: местные магазины по воскресеньям закрыты. Следя взглядом за дамами в легких шелковых нарядах, Агата еще острее ощутила несвежесть зеленого джемпера, в котором провела все два дня своих скитаний. Из-за этого несносного джемпера ей было очень неуютно, она снова почувствовала себя застенчивой, почти не умевшей танцевать ученицей мисс Флоренс Эвы Хики из “Атенеума”.

И вот настал понедельник, шестое декабря. После завтрака Тереза Нил спустилась по широкой лестнице в вестибюль и деловито направилась в сторону двери, но невольно замедлила шаг, заглядевшись на смелый окрас сидевшей в кресле миссис Карлтон Поттс: кокетливо распущенные по плечам подсиненные седые кудри и ярко-малиновые губы. Та, подняв голову, улыбнулась миссис Терезе, потом снова погрузилась в напечатанную на девятой странице “Дейли мейл” статью – про исчезнувшую писательницу Агату Кристи.

Посмотрев на фото, опубликованное под крупным заголовком “Писательница до сих пор не найдена”, миссис Поттс поведала публике, сидящей в холле вестибюля, что прочла все книги миссис Кристи и они очень ей понравились, очень. Прочие постояльцы, которые ничем не привлекли внимания Терезы, были согласны с миссис Поттс: у Агаты Кристи действительно незаурядный дар. Потом началось обсуждение ее таинственного исчезновения, а Тереза Нил тем временем уже шагала по Свон-роуд в магазин за покупками. По идее этот день будет особенным, весьма для нее важным. Она была уверена, что сегодня Кэмпбелл Кристи вынудит своего братца сесть на поезд, идущий до Харрогейта, и забыть про гонор.

Ей требовались платье, шляпка, туфли в тон и сумочка – на молнии, последний писк парижской моды. После она зашла в “Кортмэнс” купить щетку для волос, в книжный магазинчик У. Г. Смита, еще в “Бентоллс” за флакончиком духов и в аптеку за грелкой.

В гостиницу миссис Нил вернулась во втором часу дня. Поговорила с администраторшей миссис Тейлор, сказала, что багаж оставила пока у друзей в Торки, а та вручила ей посылку из “Харродса”, с кольцом. Пока все шло по плану, без сучка без задоринки. Не хватало только Арчи.

Вечером Тереза обновила платье из персикового креп-жоржета и накинула шаль на обнаженные плечи. А потом даже потанцевала с неким мистером Лоуренсом под очень модную тогда песенку Эла Джолсона, которую спела мисс Корбетт. Песня, очаровательно задорная, называлась “Я на седьмом небе”. “Вот бы и мне там оказаться”, – подумала Агата Кристи, пока Тереза вместе с остальными танцующими весело подпевала мисс Корбетт.

Во вторник фото Агаты было помещено на первой странице “Вестминстер газетт”, под заголовком “Тайна миссис Кристи”. Ее лицо стало предметом лакомой сенсации в “Дейли экспресс”, “Дейли мейл”, “Дейли кроникл”, а “Дейли ньюс” обещала вознаграждение в 100 фунтов тому, кто “располагает фактами, которые могли бы навести на след пропавшей писательницы”.

“Я же здесь, здесь, смотрите!” – хотелось крикнуть Агате, но она мужественно молчала. Надо потерпеть, и ее муж примчится, чтобы спасти ее, избавить от страданий. Он наверняка уже понял, что по-настоящему любит только ее, а флирт с молоденькой подружкой – это просто наваждение. Привязанность, проверенная годами, скрепленная узами брака, конечно же важнее.

Постояльцы расхватывали газеты, лежавшие на стойке администратора, требовали принести еще. История про Агату Кристи была новостью номер один, обыватели жаждали подробностей, и лукавые писаки на них не скупились, интерпретируя факты на свой лад, умело оплетая их паутиной намеков, творя свою, с налетом скандальности, правду.

Из “Дейли экспресс” Агата узнала, что машина ее уцелела, не рухнула в меловой карьер. “Боковые дверцы были закрыты, и все стекла были подняты. Когда машина врезалась в кусты, слетела стоявшая на боковой подножке канистра с бензином. Канистру нашли в траве”, – писал корреспондент в репортаже с места событий. Еще было приведено свидетельство мистера Луфорда, кажется владельца придорожного кафе (это уже потом его будут называть правильно, Альфредом Луландом). Этот человек сообщал: “Повреждений в машине не было. Мы, под присмотром полиции, выкатили ее на дорогу, завелась она легко, мотор сразу заработал”.

“Вестминстер газетт” поместила одну из самых любимых фотографий Агаты: она за письменным столом в платье, купленном во время кругосветного путешествия, на губах счастливая улыбка. Газета писала, что Арчи не в состоянии объяснить, почему исчезла его жена, но считает, что единственно возможная причина такова: “Недавний нервный срыв, который повлек за собой потерю памяти”. Отличный ход, оценила Агата, не забыть бы про это высказывание.

В “Дейли ньюс” она нашла довольно крупную фотографию: она стоит перед каминной полкой, на которой расставлены африканские деревянные фигурки, привезенные из Кейптауна. Тоже удачное фото. Наверняка это Карло постаралась: в газеты попали любимые фото Агаты.

В “Дейли мейл” миссис Кристи наткнулась на интервью с Эдмундом Корком. Невозмутимый Корк, умница. Он заверил газетчиков, что не заметил ничего необычного в поведении миссис Кристи, а виделись они за день до ее исчезновения, в четверг. “Она была в хорошем настроении, веселая. Мы замечательно пообщались, ни тени растерянности или тайной печали. В настоящее время миссис Кристи пишет роман “Тайна “Голубого экспресса”, он наполовину уже готов”.

“Доброе утро, миссис Нил”, – поприветствовала миссис Тейлор Агату, жадно разглядывавшую разложенные на стойке газеты. “Осторожнее”, – одернула себя Агата и, прежде чем пойти к двери, кивнула администраторше, изобразив любезную улыбку.

Быть Терезой Нил Агате даже понравилось. Понравились ее беспечность и лукавство. Тереза к тому же была очень эффектна в ярких нарядах, которые Агата носить никогда бы не решилась. Это Тереза, а не она смело выбрала в магазине алую шаль, расшитую синими и лиловыми узорами. Отличный ход, оценила уже миссис Кристи, примеряя открытое платье. Возможно, Арчи приедет уже сегодня. Надо встретить мужа во всеоружии.

Но Арчи опять не приехал, а в вечерних газетах опять ни слова не говорилось про ее письмо Кэмпбеллу: задуманная интрига дала сбой. Это не роман, а реальная жизнь, напомнила себе Агата, когда у нее оплошно вырвалась фраза: “Что случилось с письмом, куда оно подевалось?”

Письмо все же нашлось, это стало ясно утром, когда пришла порция свежих газет, к которым добавилась еще газета “Ньюс оф зе уорлд”. “Дейли ньюс” назвала письмо “сенсационной находкой” и объяснила, почему мир узнал о письме не сразу Брат Арчи получил его еще в воскресенье, но не счел это послание необычным, поскольку понятия не имел, что невестка его пропала, узнал об этом из газет лишь во вторник.

Вся Англия только об этом и говорит, а у них в Вулвиче ничего не знают! Агата еще сильнее разозлилась на мужа, который и не подумал сообщить брату про ее исчезновение. По крайней мере, кое-какие важные факты из письма были названы. Главное, упомянуто, что она собиралась поехать в Йоркшир. Уж теперь-то ее инкогнито наверняка будет раскрыто, не сомневалась Агата, снова с особой тщательностью одеваясь к обеду и к выступлению весельчаков из “Танцевального оркестра Гарри Кодда”.

Сегодня она тщательно изучила газету “Таймс”. Суррейская полиция, оказывается, вошла в контакт с “определенными кругами” Йоркшира, которые сообщили, что миссис Кристи, безусловно, находится на территории графства и поэтому они собираются… провести очередное зондирование Тихого пруда, чтобы отыскать ее тело. “Надо же, куда их повело”, – изумилась Агата, искренне недоумевая, как нынешним полицейским удается раскрывать хоть какие-то преступления.

Даже ушлые репортеры на этот раз сплоховали. В “Дейли кроникл” она прочла: “Возникло предположение, что, скорее всего, миссис Кристи хотела отправиться в Харрогейт. Наш представитель посетил прошлым вечером все крупные отели города, но не обнаружил никаких следов”. “Вот оно что, никто меня не замечает”, – мысленно констатировала Агата и накинула на плечи алую шаль, вознамерившись немедленно изменить ситуацию. С помощью вот этой самой шали.

Расчеты на шаль в тот вечер полностью оправдались: Тереза Нил произвела фурор. Едва она вошла в обеденный зал, все мужчины повернули головы в ее сторону. А к столику вскоре подошел мистер Александер Петтельсон и пригласил на вальс. Этого господина она видела и вчера, он исполнял арии из оперетт Гилберта и Салливана, причем очень даже недурно.

Поднявшись со стула, она протянула ему руку– и через миг они легко и плавно заскользили по паркету, Агата почувствовала, что на них устремились все взгляды. Петтельсон, представившись, сообщил, что он из России и всегда мечтал стать артистом. В ответ она восхитилась тем, как он замечательно танцует. Он улыбнулся, без намека на самодовольство. Он привык к комплиментам и знал, что заслужил их. Мистер Петтельсон так ловко и бережно ее вел, с такой незаметной настойчивостью, что она просто блистала в танце. Арчи никогда не умел великодушно уступать первенство партнерше. Когда отзвучала музыка, раздались негромкие аплодисменты. Тереза вспыхнула от радости, хотя отлично понимала, что хлопают не ей, а ее кавалеру.

В четверг газеты еще усердней обсуждали участь Агаты и строили новые версии, чем немало раздосадовали саму пропавшую. Вместо того чтобы подвести Арчи к неминуемой поездке в Харрогейт, принялись мусолить очередную нелепость. “Дейли мейл” уверяла, что у миссис Кристи был с собой револьвер и, стало быть, она могла застрелиться. Заместитель главного констебля Уильям Кенуард, явно зарвавшийся служака, предлагал еще более экстравагантную версию: разыскиваемая все это время (то есть шесть дней!) в прострации бродила по окрестным лесам и болотам. И его совершенно не смущало, что сейчас зима, причем довольно морозная.

Проигнорировав вполне очевидные “наводки”, которыми Агата снабдила свое письмо к Кэмпбеллу, Кенуард продолжал поиски, рекрутировав для этого еще три сотни полицейских, “чтобы прочесать все окрестности Ньюлендз-Корнера и деревни Олбери”, он не сомневался, что там ее обязательно найдут.

“Не там, а в Северном Йоркшире, идиот!” – донеслось до ушей горничной Рози, которая в этот момент мыла пол в ванной комнате.

“Дейли мейл” поместила фотографию Розалинды и улыбающейся Карло, та провожает ее в школу. Обе выглядели вполне довольными, никакой наигранной веселости, под которой обычно пытаются скрыть тревогу. Агата соскучилась по дочери. А как она соскучилась по Карло! Но сильнее всего она тосковала по Арчи.

Тереза завела себе приятельницу, миссис Робсон тоже обожала книги, и они вместе наведывались в магазин У.Г. Смита, куда каждую неделю привозили новинки. Тереза только что закончила читать “Поезд-фантом” Дугласа Тнмннса и надеялась найти что-нибудь из своего заранее составленного списка детективов. Миссис Робсон предложила ей купить Агату Кристи, книги которой теперь были помещены на отдельной витрине, украшенной огромной фотографией исчезнувшей писательницы.

Отойдя в сторону, Тереза наблюдала, как скучающие курортники раскупают ее книги. И ей вдруг захотелось вернуться в Лондон, за свой письменный стол с портативной “Короной”, и снова писать, писать и писать… вот уже несколько месяцев она не могла порадовать себя какой-нибудь удачной фразой. Сладкое видение с пишущей машинкой тут же растаяло, и Тереза вышла на улицу, прижимая к груди книгу Патрика Уинтонна “Путь к бегству”.

Прежде чем вернуться в гостиницу, она зашла на почту и дала объявление в “Таймс”. Оно состояло из четырех строчек и было крайне загадочным: “Просим отозваться друзей и родственников Терезы Нил, недавно прибывшей из Южной Африки. Письма присылать по адресу: П/я 702 “Таймс” – 4. Миссис Нил попросила напечатать его в субботнем номере.

Этим вечером она предприняла все возможное, чтобы ее заметили. Никому бы и в голову не пришло, что эта женщина всегда отчаянно стеснялась выступать перед незнакомыми людьми. Тереза Нил играла на фортепьяно вместе с оркестром Гарри Кодда, аккомпанировала мисс Корбетт, которая с пикантной чувственностью исполнила всеми любимую песню “Только ты мне нужна”. Это потом, уже выйдя из танцевального зала, Тереза поняла, что плачет.

Проснувшись утром, она отметила, что вопреки всему отлично выспалась. Подойдя к окну, посмотрела на длинную, плавно закруглявшуюся среди безжизненных пустых клумб и голых деревьев подъездную дорожку. Зима. Но Агата с легкостью представила себе этот сад весной, когда расцветает шиповник и вереск, возможно, тут есть и кусты “золотого дождя”… Потерев пальцем запотевшее стекло, Агата почувствовала, что улыбается. Давно она не замечала за собой желания улыбнуться просто так, от хорошего настроения. И вот что удивительно: безотчетная улыбка не исчезала с ее губ. Хотя как раз сейчас Агата Кристи в полной мере осознала, что она одна и что это, в сущности, не трагедия.

Ну а тот мужчина, которому она посвятила жизнь, и не думал ее спасать. Ее храбрый летчик, ее муж, отец ее дочери… он сейчас трусливо отсиживался в Стайлзе. Газетчики наперебой обсуждали его опасения по поводу психического состояния жены. И к тому же недвусмысленно намекали, что мистера Кристи более беспокоит, что напишут про него в прессе, чем судьба Агаты.

Сегодня, в пятницу, на страницах газет появились и первые сплетни: супруги Кристи, по всей вероятности, сильно поссорились. Все более настойчивыми становились намеки на “другую женщину”. “Вестминстер газетт” крупными буквами напечатала: “Роковая судьба миссис Кристи: полиция не верит, что она еще жива”. Муж несчастной женщины явно о чем-то умалчивает, предполагали пронырливые репортеры. Пока только предполагали, но сколько же им понадобится времени, чтобы вывести Арчи на чистую воду?

“Напрасно вы считаете, что в ту пятницу утром между мной и моей женой произошла ссора, не было никаких ссор, – уверял Арчи корреспондента “Дейли мейл”. – Да и с какой стати? Она знала, что я собираюсь уехать на выходные. Знала куда и к кому. Что я еду в гости к друзьям, знала, какая там будет компания, весьма скромная. Ни накануне, ни в тот день не заходило речи о том, что она против этой моей поездки. И я категорически заявляю, что всякие домыслы на этот счет нелепы и возмутительны”.

“Еще бы ты не заявлял, Арчи, – подумала Агата, – еще бы ты не бесился”.

Если бы пропал сам Арчи, Агата точно бы не отсиживалась дома, целиком и полностью доверившись полиции. При всей своей застенчивости и отвращении к скандальным сенсациям она сама бы возглавила поиски. Конечно, сразу же примчалась бы в Йоркшир, стучалась бы во все двери, обшарила бы все отели и непременно добилась бы ясности в этой странной истории. Ей было больно и обидно, что мужа волнует только одно: как бы его не заподозрили в чем-то неблаговидном. Оно и к лучшему – теперь она увидела, что собой представляет ее герой.

В Ньюлендз-Корнере между тем творилось что-то немыслимое, истинное безумие. И пока полиция с неистовым шумом и рвением искала зловещее подтверждение гибели Агаты, Арчи (ее муж!) изворачивался и врал, лишь бы не вовлечь в пересуды свою милашку Нэнси. Агата конечно же понимала мотивы его лжи. Это действовало отрезвляюще и заставило ее собраться, взять себя в руки.

Когда Тереза Нил спустилась в тот день вниз, от глаз миссис Тейлор не укрылось, что в походке ее и осанке появилась большая уверенность и легкость. Разумеется, администраторша тут же приписала это чудодейственной силе здешних минеральных ванн.

Миссис Нил решила съездить в Лидс, рассудив, что пора внести разнообразие в курортную рутину. Сев в поезд, она почувствовала восхитительную свободу. Никто на нее не глазел, никто не догадывался, кто она такая. Даме захотелось одной побродить по магазинам. В Лидсе ей понравилось, особенно в Викторианском квартале. И эти высокие просторные пассажи с округлыми, как арки, стеклянными потолками, сквозь которые лился естественный свет, и нарядные, в обрамлении мрамора, витрины, и воздушная лепнина, и ажурные балюстрады.

И в гостиницу она вернулась в хорошем настроении. Знакомый вестибюль, улыбки уже знакомых постояльцев (которые, к сожалению, постепенно разъезжались, ведь приближалось Рождество) почему-то успокаивали. В этот вечер она не пошла на обед. Зато назавтра даже выступала на сцене вместе с мистером Петтельсоном. Он пел популярные арии, пел удивительно, как настоящий профессионал, она аккомпанировала ему на фортепьяно.

В воскресенье утро выдалось очень теплым, и Агата долго бродила по улицам Харрогейта, разглядывая дома и стараясь не смотреть на газеты, разложенные в киосках. На первых страницах были фотографии с толпами людей. Боже, тысячи добровольцев, по зову доблестного служаки Кенуарда, прочесывали местность вокруг злополучного мелового карьера. Взявшись за руки, они растянулись в цепочку и шли по целине, осматривая каждый кустик, каждую кочку, надеясь найти хоть что-то, что могло бы навести на след пропавшей.

В тот вечер у джаз-оркестра выступления не было, играл пианист, и мягкие фортепьянные арпеджио замечательно соответствовали созерцательному, спокойному настроению Агаты. Она играючи расправилась с газетным кроссвордом, потом мистер Петтельсон пригласил ее на кофе и на партию бильярда. Спать миссис Нил легла в половине двенадцатого, не подозревая, что ее покой скоро нарушат и ей придется вернуться в реальный, безжалостно реальный мир Агаты Кристи.

Саксофонист Роберт Лиминг, которого все называли просто Бобом, неплохо разбирался в людях и умел подмечать важные детали. Он довольно часто играл вместе с “Весельчаками из “Гидро” и видел много всякой курортной публики, большинство гостиничных постояльцев действительно выглядят гораздо лучше после минеральных ванн, но Тереза Нил буквально расцвела, так везет далеко не каждой здешней пациентке. Он помнил, какой она была в первый вечер: забилась в дальний угол, под пальму, словно хотела слиться с ее разлапистыми листьями. Чулки забрызганы грязью, волосы плохо расчесаны, одежда мятая, словно эта леди даже не переоделась после поезда.

Неделька процедур – и каков результат! Гусеница превратилась в бабочку! Эта интересная женщина разительно помолодела и, похоже, избавилась от какой-то тяжести на душе. А ведь поначалу она почти ни с кем не разговаривала, но постепенно преодолела опасливую настороженность, шутит, улыбается. Боб Лиминг заметил кое-что еще, чего не разглядел никто из постояльцев: Тереза Нил определенно чем-то напоминала пропавшую писательницу Агату Кристи.

Он поговорил с горничной Рози Эшер, та тоже подозревала, что дама из номера 105 – разыскиваемая Агата Кристи, но не стала ничего обсуждать, боялась служебных неприятностей. Ведь Харрогейт – курорт особый, здесь знаменитым клиентам гарантируют, что никто не будет вторгаться в их частную жизнь. “Так что я боялась не только потерять работу, но и подвести своих хозяев”, – расскажет Рози спустя долгие годы, когда уйдет на покой. Ну а Лиминг не боялся никого подвести, ведь его работодателем был Гарри Кодд, а не отель “Гидро”. Поэтому он поделился своими догадками с ударником Бобом Таппином. Тот согласился: действительно, у миссис Нил поразительное сходство с миссис Кристи. Приятели знали про обещанные “Дейли мейл” 100 фунтов, и Таппин предложил уведомить полицию.

За воскресным ужином два Боба и их жены, Нора и Барбара, горячо спорили: сообщать в полицию или не стоит? Нора пригрозила: если два Боба не решатся, она сама пойдет в участок. Дамы все-таки уговорили мужей, оба Боба отправились в Западное подразделение конной полиции, где им пообещали завтра же заняться проверкой названной ими персоны.

Сержанту, которому поручили провести опознание, повезло. Когда он пришел, Тереза Нил как раз была в холле вестибюля, прощалась со знакомыми, отбывавшими в Суссекс к родственникам на Рождество. Вооружившись описанием примет разыскиваемой, которому доверял больше, чем некачественным газетным снимкам, сержант установил, что персона действительно та самая. О чем и уведомил свое начальство, старшего инспектора Гилберта Макдауолла (округ Кларо).

Макдауолл тут же связался с коллегой из Суррея, с мистером Уильямом Кенуардом, который воспринял новость прохладно и записывал новые сведения и результаты идентификации с еле сдерживаемым раздражением. Кенуард знал, что данное расследование – его прерогатива, и он доведет его до конца, то есть непременно найдет труп Агаты Кристи на вверенной ему территории.

Но Агата была жива и чувствовала себя превосходно, посвежевшей и помолодевшей, особенно в бледно-желтом костюмчике, который очень шел к ее темно-серым глазам. Курс “электротерапии” оказался чудодейственным, благодаря этим процедурам Агата ощущала необыкновенный прилив энергии. После ланча она отправилась по уже изученным маршрутам, забредая в магазинчики. Купила кое-какие мелочи и ноты колыбельной “Да хранит тебя ангел”[20], которую однажды исполнил мистер Петтельсон. Агата знала, что он будет очень рад такому подарку, и написала на обложке тоненькой тетрадки: “От Терезы Нил”.

В понедельник “Дейли ньюс” порадовала читателей очередной сенсацией: “Миссис Кристи замаскировалась под мужчину”. Есть мнение, что она живет в Лондоне и носит мужской костюм. Доводы репортера были таковы: “Мистер Кристи тщательно осмотрел свой гардероб и обнаружил, что кое-каких вещей недостает”. Возмутительно. Агата, так любившая модные платья и шляпки, – и в мужском костюме. Словно бы желая опровергнуть эти оскорбительные домыслы, Агата была в тот вечер обворожительно женственной. Мистер Петтельсон, разумеется, тоже это отметил. И, получив “Колыбельную”, пылко поцеловал дарительнице руку.

Во вторник Гилберт Макдауолл снова позвонил в суррейскую полицию и потребовал, чтобы кого-нибудь из домочадцев миссис Кристи известили о даме в Харрогейте. Тут уж Кенуарду пришлось незамедлительно связаться по телефону с Карло Фишер. Он попросил ее съездить в Харрогейт и посмотреть на даму-так-похожую-на-миссис. Однако Карло не могла оставить Розалинду, которую в этот день нужно было забрать из школы. Карло позвонила Арчи, и тот согласился отправиться в Харрогейт. На поезде в 1.40 с вокзала Кингс-кросс.

Газетчики, пронюхавшие, что Арчи едет в Харрогейт, ринулись следом, рассчитывая на интервью с его супругой. Ну а полицейские, прибывшие в гостиницу “Гидро”, пока держались в тени, Тереза Нил могла устроить скандал, если выяснится, что никакая она не Агата Кристи.

Как и его супруга (несколько дней назад), Арчи прибыл в Харрогейт, когда только-только зашло солнце и огромные щеголеватые сады вокруг солидного и уютного здания гостиницы “Гидро” погрузились в розовато-лиловые зимние сумерки. На станции мистера Кристи встретил старший инспектор Макдауолл и препроводил в гостиницу. Арчи вошел в роскошный стильный вестибюль, после чего инспектор подвел его к стойке администратора и посоветовал спросить, проживает ли здесь миссис Нил. Услышав, что да, проживает, Арчи почувствовал, что у него пересохло горло и нервы напряглись от страха. Ему сообщили, что миссис Нил сейчас у себя, переодевается к обеду. Инспектор велел мистеру Кристи сесть в дальнем углу и раскрыть газету таким манером, чтобы ею можно было загородиться.

На лестнице раздалось легкое шуршание: по широким ступеням спускалась высокая рыжеволосая дама. На ней было легкое платье из нежнорозового, с янтарным отливом, креп-жоржета. На голые плечи была накинута шелковая шаль, дама шла уверенной походкой, ни от кого не прячась, грациозная, как юная девушка, впервые оказавшаяся на бале. Она была прекрасна, совсем как в былые времена. Окинув взглядом вестибюль, Агата Кристи сразу заметила мужа.

Арчи поднялся, приветствуя ее, и, глянув ей в глаза, вдруг понял, что перед ним другая женщина, не та, с которой он расстался всего несколько дней назад. Эта Агата выглядела независимой и уверенной, пугающе уверенной в себе. Мистер Кристи почувствовал, как у него вспотели ладони, а она между тем неспешно направлялась прямо к нему. Подошла, протянула руку и, сжав его ладонь, произнесла: “Привет. Моя фамилия Нил. Миссис Тереза Нил”.

Арчи даже не успел ничего сказать, так как, едва они уселись, к Терезе с радостным “здравствуйте!” подбежал мистер Петтельсон. Выставив вперед ладонь, она извинилась, объяснила, что сейчас не может с ним разговаривать: “Видите ли, ко мне приехал брат. Несколько неожиданно”.

Уязвленный ее отпором, Петтельсон отошел, но несколько раз оглянулся. Позже он скажет: “Меня поразило, что вид у него был подавленный, как-то не верилось, что это действительно брат”.

Через несколько минут Агата и Арчи переместились в обеденный зал, там они, расположившись в укромном уголке, мирно побеседовали. Разговор длился почти два часа, после чего Агата отправилась в свою комнату. Одна. А мистер Кристи заказал себе другой номер и, прежде чем туда удалиться, повернулся к столпившимся в вестибюле журналистам.

У него было лицо человека, потерпевшего неудачу. Ни намека на счастливую улыбку, которую рассчитывали увидеть и репортеры и полицейские.

“Это моя жена, никаких сомнений. Но она действительно страдает потерей памяти и потерей своего “я”, воображает себя другим человеком. Надеюсь, мне удастся увезти ее в Лондон, завтра же, и показать специалистам. Разумеется, мне очень тяжело. Я счастлив, что отыскал ее, хотя она меня не узнает. По крайней мере, отпали самые ужасные предположения, которые не давали мне покоя все эти дни полного неведения”.

Что и говорить, лицемерил Арчи виртуозно.

Наутро тихую, благопристойную гостиницу “Гидро” окружили толпы настырных репортеров, фотографов и просто зевак.

Приехала Мэдж с мужем, Джимми пришлось крепко держать ее под руку. Войдя в гостиницу, Уоттсы тут же поднялись наверх, Мэдж отправилась в номер сестры, Джимми – в номер Арчи.

В 9.15 двое гостиничных служащих, мужчина и женщина, одетые примерно так же, как Агата и Арчи, подняв воротники, быстрым шагом вышли наружу, а там юркнули в припаркованный рядом “даймлер”. Толпа репортеров бегом кинулась к машине. Дождавшись этого момента, Уоттсы и Кристи спустились вниз. Выскользнув наружу через боковую дверь, они сели в уже стоявшее напротив такси. Единственное фото Агаты Кристи рядом с “Гидро” пресса все-таки заполучила: удача улыбнулась фотокорреспонденту из “Дейли мейл”, которому не удалось пробиться в первые ряды коллег, и он остался в холле.

Несмотря на спешный отъезд, Агата выглядела очень элегантно. Безупречный макияж, изумительно скроенный костюм модного “лососевого” цвета. Роскошное пальто: воротник, манжеты и подол отделаны норкой. Всю эту красоту замечательно дополняли двойная нитка жемчуга на шее и черная шляпка “колокол”. Миссис Агата Кристи, безусловно, подготовилась к атаке фоторепортеров. Про Нэнси Нил в столь знаменательный день она вспоминать не хотела. Но удалось ли ей это?

Когда наша четверка прибыла на станцию, там тоже уже собралась толпа репортеров и зевак, видимо самых выносливых и пронырливых. Хотя вход на платформу был предусмотрительно перекрыт, многие сумели туда пробраться. К поезду та, кого так жаждала увидеть публика, прошла через дверь вокзального грузового отделения. Она и ее спутники чуть ли не бегом направились к вагону. Агата и Мэдж скрылись в купе с табличкой “для мистера Паркера”[21], Арчи и Джимми стояли снаружи, с нетерпением ожидая свистка локомотива.

Поезд должен был прибыть на лондонский Кингс-кросс. Но в какой-то момент было решено, что в Лидсе лучше пересесть на поезд до Манчестера. Это спонтанное перемещение не осталось безнаказанным: для истории сохранились кадры, на которых Мэдж и Агата протискиваются сквозь толпу газетчиков, словно бы их не замечая, разъяренные столь циничной беспардонностью.

Горячие новости распространяются мгновенно. Когда поезд подъезжал к манчестерскому вокзалу “Виктория”, уже вся Англия знала, что Агата Кристи изменила маршрут. Местная полиция была не готова к тому, что на станцию хлынут толпы любопытствующих и спешно откомандированные туда репортеры манчестерских газет. Но когда поезд подкатил к станции, к боковой дверце вокзала подкатил роскошный автомобиль Уоттсов, двухцветный лимузин “уолсли”, и замер в ожидании. Он должен был доставить прибывшую четверку в Эбни-Холл.

На тех фотографиях, где Агата направляется к зданию манчестерского вокзала, мы видим, что она совершенно счастлива. Уже давно миновало то время, когда миссис Кристи была робкой начинающей писательницей, и миновал самый острый момент ее отчаяния. Агата отдохнула, пришла в себя и теперь наслаждалась обожанием поклонников, причем, как выяснилось, они успели появиться не только в родной Англии, но и во многих других странах.

Сразу по приезде заперли ворота и во всех комнатах плотно сдвинули шторы. Агата разок попыталась из любопытства выглянуть в окно, и тут же сбежалась толпа писак. Ни в тот день, ни на следующий никто не выходил наружу. 16 апреля, ближе к вечеру, в доме побывали два визитера. А именно Рональд Коур, специалист по психическим заболеваниям, он же преподаватель Манчестерского университета, читавший студентам лекции по неврологии, и мистер Генри Уилсон, домашний доктор Уоттсов, член Королевского общества врачей. Обследовав пациентку, эскулапы вынесли вердикт, под коим поставили свои подписи:

“Проведя тщательное обследование миссис Агаты Кристи, мы пришли к заключению, что больная, безусловно, страдает амнезией. Для восстановления нормального состояния ей требуется покой, и поэтому какие бы то ни было отрицательные эмоции крайне нежелательны”.

Комментировать свой диагноз и обсуждать причины недомогания оба врача отказались.

Арчи, видимо, оправился от колоссального нервного напряжения и теперь заговорил с газетчиками гораздо смелее. Его спросили, собирается ли он возместить суммы, потраченные полицией на поиски миссис Кристи. “С какой стати? – изумился мистер Кристи. – Я сам читал заявления полицейских о том, что они очень скоро все выяснят. Я никого не просил затевать поиски. И потом, я, как всякий законопослушный гражданин, плачу налоги, которые идут в том числе и на содержание полиции. Я с самого начала скептически относился к поисковым мероприятиям, тем более проводимым с таким размахом. Я ни минуты не сомневался, что жена моя жива, просто у нее внезапно отказала память, и она потерялась”.

Разумеется, дотошные журналисты не могли обойти стороной тот факт, что миссис Кристи назвалась миссис Нил. Репортер из “Дейли ньюс” разыскал родной дом Нэнси в Кроксли-Грин, носивший название “Риола”. Своими расспросами он страшно огорчил мать мисс Нил. А рассказала она вот что: “Мы, в смысле я и мой муж, знакомы с полковником Кристи и его супругой. И уже довольно давно. Моя дочь Нэнси действительно недели две назад ездила на выходные в Голдаминг, к своим знакомым мистеру и миссис Джеймс. У них был и полковник Кристи, он тоже их друг”.

А когда к миссис Нил явился репортер из “Вестминстер газетт”, она дала волю гневу: “Это непорядочно и отвратительно. Совсем не обязательно было пачкать грязью имя моей дочери, это унижает не только ее, но и всю нашу семью. Моя дочь дружит с мистером и миссис Кристи, с обоими, она никогда не водила какой-то особой дружбы с полковником. К сожалению, так совпало, что миссис Кристи пропала именно в те выходные, когда Джеймсы позвали Нэнси в гости. Но они могли позвать не обязательно ее, а какую-нибудь другую свою приятельницу”. Вскоре после этого интервью родители отправили Нэнси в кругосветный круиз.

Арчибальд Кристи уехал из Эбни-Холла семнадцатого декабря, забрав с собой Розалинду. Вернулся туда только на Рождество, но, пробыв в гостях у Москитика всего несколько часов, ретировался.

Стайлз был выставлен на продажу, а за Розалиндой по-прежнему присматривала Карло Фишер. И в школе Розалинда пока училась в прежней.

Но в конце концов Агата вместе с Розалиндой и Карло все же уехала: сняла квартиру в Челси. Арчи остался в Стайлзе один. В общем, снова подтвердилась справедливость дурной славы этого особняка. В наступившем 1927 году Агата виделась с мужем всего один раз, и встреча была совсем недолгой. Ей тогда подумалось, что ее бравый летчик с внешностью экранного красавца все равно навсегда останется в сердце. Но это был скорее прилив ностальгической нежности, чем реальное чувство. Ведь теперь Агата слишком хорошо знала этого человека и понимала, что больше не смогла бы ему доверять. Она всегда была слишком романтичной женщиной, но дурочкой она никогда не была.

Заявление на развод Агата подала двадцатого апреля 1928 года, Нэнси Нил ни в каких разбирательствах не упоминалась. На суде будет приведен факт адюльтера, якобы имевшего место в гостинице “Гросвенор”. Официальное свидетельство о разводе будет оформлено через полгода. И уже через две недели после этого Арчи женится на Нэнси Нил.

Жить они будут счастливо и пробудут вместе до конца.

 

Продолжение I

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.