Ромм Михаил Ильич. О себе, о людях, о фильмах. (Продолжение II).

Приложения

«Пышка»

Сценарий [82]

Характеристика персонажей картины «Пышка»

1. Пышка.  Это проститутка особенной провинциальной формации семидесятых годов. Она не работала в публичном доме, но и не была богатой содержанкой. Она была тихий кустарь-одиночка. Квартирка в две комнаты, за которую платил один постоянный клиент. Горничная, которую оплачивал другой. Стирка, скромный обед, менее скромный ужин с посетителями, платья, оплачиваемые двумя-тремя менее постоянными. Вот и все.

Пышку знал весь Руан, она была одной из его постоянных принадлежностей. Семейные люди, нотариусы, купцы, попадались и молодые, менее аккуратные в платеже. У нее могли быть и любовники.

По происхождению Пышка крестьянка. Шестнадцати лет она попала в услужение к руанскому буржуа. Семнадцати — родила. Ребенка отправила в деревню и платила на его содержание. Несколько месяцев была кормилицей. Потом стала проституткой. Ее скромность, богатые природные данные, чистоплотность и хороший характер помогали ей сделать умеренную карьеру. Сейчас ей двадцать два, двадцать четыре года. Офицеры руанского гарнизона накачали ее патриотизмом, в сущности, чуждым ее природе. Попав в общество буржуа, она чувствует себя смущенной, ибо глубоко уважает собственность, общественное положение и сознает свое падение. Ей глубоко льстит то, что ее принимают в эту компанию честных людей. Она муссирует свой патриотизм, чувствуя, что это возможность, хотя бы и кратковременная, стать в каком-то отношении на равную доску с настоящими людьми. Тоска по настоящей жизни толкает ее на маскировку под приличную даму. В течение средних частей сценария она переживает глубокую и радостную иллюзию возвышения. Тем сильнее для нее удар, когда она понимает, что для этих людей она была и есть проститутка, что «патриотизм… это только патриотизм, не более», как говорит ей Луазо. Этот удар, это падение в гораздо большей степени составляют трагедию Пышки, чем трагедию патриотизма, в сущности говоря, наносного и неглубокого, внушенного ей теми же самыми людьми, которые потом послали ее к немецкому офицеру.

Внешность Пышки, описанная Мопассаном (толстушка со свежими губками и вздернутым носиком) почти обязательна, ибо хорошо контрастирует с глубоко трагической ситуацией, в которую попадает эта немножко смешная женщина.

Пышка, разумеется, не девушка по внешности (на что очень легко сбиться), — это зрелая женщина, глубоко сексуальная при всей своей скромности, немножко стыдящаяся того, что она так действует на мужчин. А действует она на всех без исключения. Пышка экспансивна и впечатлительна. Она живет с огромным удовольствием. Она вкусно ест, вкусно спит, любит, радуется, негодует, движется. Она заразительно смеется и плачет как ребенок. Она обожает своих любовников и без отвращения спит с клиентами. Она примитивна, немножко глуповата, вернее, очень наивна. Она с таким аппетитом ест, что невозможно не пожалеть ее, когда она голодна.

Сложная актерская работа сочетается в этой роли с необходимостью очень богатых и своеобразных внешних данных.

2. Г-жа Луазо.  Дочь богатого фермера, работавшая до замужества вместе с батрачками. Вышла замуж за юркого и плутоватого приказчика из винной лавки, прельстившего ее разбитным характером и в свою очередь деньгами. Приданое, однако, оказалось не так велико, как рассчитывал г-н Луазо. Величайшими трудами, сантим к сантиму, путем жестокой экономии, копеечных расчетов, копеечного плутовства супруги увеличили его. Завели винный погребок. Потом магазин. Наконец оптовую виноторговлю, наиболее крупную в округе. Это типичные нувориши, жадные, напористые и плутоватые.

Сейчас доход супругов перевалил за сотню тысяч франков, тем не менее г-жа Луазо экономит на мясе, следит за служанками, подозревая их в воровстве, покупает для кухни провизию второго сорта, снашивает ботинки до дыр и сама ходит на другой конец Руана, ибо там селедки на сантим дешевле. У супругов еще сохранился погребок, с которого начинали карьеру, и, если г-же Луазо случается зайти в него, она норовит надуть покупателя, подсунуть ему не тот сорт вина, кричит на приказчика, самолично бьет его по морде при случае, несмотря на принадлежность к великой французской нации.

Основные чувства, движущие г-жой Луазо, это жадность и презрение. Жадна она почти неправдоподобно. Сама выбившись из низов, она глубоко презирает всех стоящих ниже ее и испытывает постоянную органическую потребность показать это. В течение всей картины она страдает от того, что с Пышкой разговаривают. Она от всей души ненавидит обе аристократические четы, но в обращении с ними подчас проявляет холуйскую почтительность. Дети Луазо и им подобные будут в свое время заправлять делами Французской республики.

Г-жа Луазо жестока. Унижать, делать гадости доставляет ей своеобразное удовольствие: она чувствует себя тогда выше. Грубость, жестокость и жадность — ясно написаны на лице, и это основное требование к актеру. Внешность г-жи Луазо может варьироваться в зависимости от остального ансамбля, она должна хорошо обыгрываться в сочетании с внешностью мужа и двух остальных дам. По Мопассану г-жа Луазо высокая и тучная, с широкими, крепкими костями, этакая першеронообразная французская матрона. Она может, однако, быть высокой и костлявой (муж маленький и толстенький), может быть низкой и жирной, с физиономией мопса (тогда г-жа Каррэ-Ламадон должна быть тоненькой и высокой). Словом, необходимо учитывать при подборе г-жи Луазо всю тройку: супруги Луазо, г-жа Каррэ-Ламадон.

3. Г-н Луазо.  Социальная его характеристика дана выше. В смысле жуликоватости он даст своей жене 100 очков вперед, но у него более широкий характер и менее ущемленное самолюбие. Это прохвост в самом богатом смысле этого слова. Любопытный, наглый, бесстыжий, ловкий и подвижной, он способен решительно на все — на кражу, на обман, если для него гарантирована безопасность. К счастью, он глубоко труслив. К деньгам он относится легче, чем жена, ибо очень хорошо знает, что их нужно наживать тысячами, а не единицами. Впрочем, тратит он максимум десятками. Он один из руанских клиентов Пышки, хотя посещает ее не слишком часто и платит скуповато.

В молодости он был большим ухажером и весельчаком. Он сохранил еще остатки своего разбитного характера. Он экспансивен и шумен. Чувство стеснения, неловкости, стыда — вовсе ему не знакомы. Он положительно не знает, что это такое. Он откровенный прохвост и этим отличается от всех остальных, менее откровенных, а не менее прохвостов. У него деятельная натура. Сидеть на месте он неспособен. Умрет он, вероятно, от апоплексического удара.

Очень вульгарный по природе, Луазо далеко не заносчив. В сущности говоря, если бы ему позволяла жена и общественное положение, он, вероятно, вел бы компанию со своими прежними приятелями — приказчиками, мелкими торговцами. Но деньги открыли ему доступ в руанский свет, и он принужден вращаться в обществе денежной аристократии. В этом обществе он сохраняет манеры и повадки приказчика. Ему прощают сальные анекдоты и не совсем пристойные выходки, ибо он богат.

К Пышке он относится проще, чем все остальные. В сущности говоря, он охотно променял бы всех аристократов со своей женой в придачу на пару таких Пышек. Разница между ним и женой та, что г-жа Луазо будет есть в присутствии голодных с угрюмым торжеством, а г-н Луазо с добродушной улыбкой. Не поделятся пищей оба одинаково. И оба одинаково (хотя с разным выражением лица) готовы проползти километр на брюхе за сто франков.

По Мопассану г-н Луазо маленький, толстенький, с седыми бакенбардами. У нас внешность будет диктоваться прежде всего соответствием характеристике, как и всюду, она, кроме того, зависит от остального ансамбля, особенно от мужчин.

4. Г-жа Каррэ-Ламадон.  Бойкая, молодая дамочка, хорошенькая, из приличной семьи, не слишком богатой. Сразу по выходе из монастыря, где она воспитывалась, она вышла замуж за богатого фабриканта, который был старше ее вдвое. Мамаша еще до первой брачной ночи просветила ее В насчет того, что и при старом муже бывают свои радости (Каррэ-Ламадон, вообще говоря, еще не стар: ей лет 27–30, ему лет 45–50, то есть он человек в возрасте, по французским понятиям).

Г-жа Каррэ-Ламадон одна из звезд руанского провинциального общества и единственное утешение офицеров руанского гарнизона. Это профессионально обаятельная женщина. Она глубоко несчастна, если на нее никто из мужчин не облизывается. Можно полагать, что она держит одновременно не больше одного любовника, в то же время подготовляя себе сменного и флиртуя на всякий случай еще с тремя-четырьмя.

Монастырское воспитание привило ей подчеркнутую и извращенную сексуальность. Она почти непристойна, настолько явно она живет для одной и единственной функции. Тем более презрительно она относится к профессиональной проститутке.

Уровень ее понятий и идей необычайно низок: несколько прописных моралей, умение вышивать и необычайное количество энергии, вкладываемой в обслуживание мужчин, почти все равно каких, лишь бы приличных и не импотентов. По уму она не многим выше обыкновенной курицы, но чувствует себя аристократкой и избранной породой. Жестока она врожденной женской жестокостью, усугубленной тем, что всех не воспитывавшихся в монастырях считает чем-то вроде неодушевленных существ: она искренне удивилась бы, если бы ей сказали, например, что прислуга может обидеться. Она сочла бы такую прислугу чудовищным извращением и прогнала бы ее (кстати, горничных она шлепает по щекам, одновременно заливаясь слезами, ибо их ошибки считает нарочитыми оскорблениями своей нежной натуры).

Г-жа Каррэ-Ламадон истерична и бестактна. Если бы она не была хорошенькой женщиной, то ее присутствие было бы невыносимо. Она худенькая и стройная, следовательно, по понятиям того времени, тело ее не имеет полной прелести (тогда любили женщин с формами).

Успехом у мужчин она пользуется вследствие так называемого темперамента, то есть ясно видимой готовности на все, и на все с большим старанием, самоотверженностью и знанием дела. Короче — она стерва, и это основное. Хорошенькая стерва.

5. Г-н Каррэ-Ламадон.  Богатый буржуа из мелких дворян, владелец нескольких бумагопрядильных фабрик. Получил их по наследству. Потомственный буржуа, уже лишенный тех явных стяжательных признаков, которыми богато наделены супруги Луазо. В то время медицина предписывала детям есть сырое мясо и пить вино Для укрепления организма. Вследствие такого кормления г-н Каррэ-Ламадон страдает камнями в печени и подагрой. Он любит сознавать себя больным и много занимается собственной особой. То обстоятельство, что его супруга изменяет ему, мало его беспокоит, ибо он склонен выполнять свои супружеские обязанности в минимальной степени, боясь излишества и дорожа своим здоровьем. Жена презирает его, он же любит ее по-своему, гордясь ее успехами.

Если супруги Луазо подобострастны по отношению к графской чете, то Каррэ-Ламадон держится с ними почти как с равными. Тем не менее ему льстит внимание графини. Пышку он не замечал бы, поглощенный собственной особой, если бы события не выдвинули ее на первый план. Пребывание в гостинице беспокоит его главным образом с точки зрения диеты. После еды он всегда с тревогой прислушивается к работе желудка, ожидая с его стороны всяких неприятностей. Он патриот по обязанностям, но если любовь к отчизне вынуждает его есть вместо цыпленка баранину, то это кажется ему чрезмерной жертвой. С прислугой он вежлив вследствие отсутствия характера. Больше всего он боится неприятностей. Он абсолютно лишен способности к активным действиям. Во всех отношениях он полная противоположность Луазо, в том числе и в отношении внешности. Если Луазо будет маленький и толстенький, то Каррэ-Ламадон должен быть худой и высокий.

6. Граф.  Один из главнейших персонажей. Потомственный аристократ, притом отнюдь не разоряющийся, а, напротив, очень богатый. Самый богатый из всех. Владелец больших поместий и большого количества акций. Умный и спокойный самец, очень представительный и настолько уверенный в себе, что позволяет себе роскошь обходиться со всеми одинаково вежливо. Внешне между его обращением с Пышкой и, скажем, с Каррэ-Ламадон нет никакой разницы. Он старше Каррэ-Ламадон, ему уже за пятьдесят, но он настолько сохранился, так зачесывает свою полуседую шевелюру, так держит себя, что производит впечатление мужчины, не имеющего возраста, специальность стареющих самцов хорошего общества.

Если вначале он стоит как бы вне событий, то под конец он оказывается признанным главой коллектива буржуа. Его слово — решает. Каждое его движение рассчитанно и эффектно. Он обладает наиболее сильной волей из всех мужчин. Он умел сохранить достоинство в любой ситуации. С нашей точки зрения, его манеры несколько смешны: монокль, походка, красивые движения мягких рук, выдержанная, скупая мимика лица — все это носит, на наш сегодняшний взгляд, несколько театральный характер. Это чем-то чуточку похоже на Торрэнса в «Трусе». Ироническое отношение к эпохе должно быть подчеркнуто на этом ее высшем представителе.

В сцене уговаривания, когда граф неожиданно изменяет своей сдержанности, это должно произвести эффект внезапного разоблачения. На роль должен быть взят актер большого обаяния, ибо до половины картины граф производит эффектное впечатление почти положительного персонажа. Его жестокий, почти грубый эгоизм вырастает в полную меру только в финале.

7. Графиня.  Уже немолодая, очень приятная на вид, мягкая, округлая, незаметная, благосклонная женщина. По происхождению буржуазка. Преклоняется перед мужем и обожает его. Абсолютно довольна своим положением и ничего иного не хочет. Любовников не заводит от лености, но на мужчин иногда поглядывает с вожделением. Она не жестока, она слишком для этого тетеха, но и не добра. Она сплошная благовоспитанная и вежливая умеренность. Вероятно, муж долго дрессировал ее. Она явно глупа, это преобладает надо всем. Может быть, она и поделилась бы с Пышкой кусочком в финале, но все не дают, и она не дает. То, что Пышка плачет, сначала даже несколько обеспокоило ее, но, поглядев на остальных, она уверилась, что так надо и, значит, все в порядке. С Каррэ-Ламадоном она флиртует по привычке, как старая полковая лошадь. Никаких видов на него она не имеет, да он и не слишком-то завидный кусок.

Манеры ее очень изысканны, но чуть менее подчеркнуты, чем у мужа, вследствие слабости характера. Такие графини живут с лакеями, потому что это просто, не нужно далеко ходить и нет никаких хлопот, а уважение и старание обеспечено.

8. Корнюдэ.  Демократ. Отец содержал в Руане аптеку и оставил ему небольшое состояние. Окончив курс естественных наук и став бакалавром, Корнюдэ продал аптеку и предался демократизму. Развращенный парижской богемой, он абсолютно отучился делать что бы то ни было и научился долго и с пафосом говорить на любую тему. В течение девяти лет он спустил все состояние. Даже не в кутежах, а в примитивных выпивках, он стал типичным пивопийцей, завсегдатаем всех руанских пивных. Он тоже один из Пышкиных клиентов. Так как все десять лет он проповедовал идеи демократии и республиканства (за пивными столиками, где можно проповедовать все, что угодно), то теперь ждет от Республики награды в виде доходного и необременительного казенного местечка. Он совершенно серьезно считает, что его пивная деятельность была общественно полезной и что он потерял состояние ради Республики.

В смысле идейной характеристики это прообраз социал-демократа, это соглашатель, начиненный туманными идеями свободы, равенства и братства, не вкладывающий в эти идеи никакого конкретного содержания и готовый не очень дорого уступить их.

По натуре это добродушный, грубоватый и не слишком умный бурш, но привычка к позе, к говорению, к туманному энтузиазму совершенно развратила его. Он знает два состояния: или на трибуне, или хлещет пиво. Он настолько привык орудовать абстрактными истинами, что совершенно утерял ощущение обстановки и реальной жизни. Он не жалеет Пышку потому, что вообще отвык иметь дело с человеческими ощущениями. Это слишком мелко для него. Он любит пожрать, все равно что, любит женщин и не очень разборчив в качестве их (лишь бы пожирнее). Он произносит высокопарные фразы и одновременно щиплет Пышку за зад.

Корнюдэ некрасив, нечистоплотен и самовлюблен. Костюм его всегда обсыпан пеплом, а по бороде можно судить, что он ел с утра. В карманах у него склад скобяных и москательных изделий, между которыми попадаются также куски сахара и обрывки брошюр. Думает и движется он медлительно. По натуре он молчалив, если тема не имеет отношения к каким-нибудь высоким принципам.

Подобно графу, он обходится со всеми одинаково, но делает это не от аристократической вежливой снисходительности, а от полного, грубоватого равнодушия и сознания собственного умственного превосходства. При этом, повторяю, он не умен. В компании рафинированных буржуа он стоит на низшей ступени, даже супруги Луазо глубоко презирают его, отчасти, правда, побаиваясь, так как Республике только месяц от роду. То, что по морде влетает именно ему, наименее активному, в сущности, почти не участвовавшему в общей оживленной деятельности вокруг Пышки, — глубочайшим образом правильно, ибо такова судьба всякого соглашателя.

Внешность Корнюдэ — мешковатый, заросший бородой чуть не до глаз, с чуть отекшим от пьянства лицом. Ему за тридцать. У него брюшко, не очень большое и скрадывающееся благодаря росту и широким костям. Он совсем не похож на француза в обычном представлении (такая внешность была у французского журналиста шестидесятых годов Нестора Рокплана).

9. Старшая монахиня.  Костлявая, мрачная старуха, очень безобразная, хотелось бы — рябая. Держится сдержанно и молчаливо. Широкая мужская походка, согнутые плечи, постоянно поджатые бледные и сухие губы. В сцене уговаривания внезапно прорывается ее подлинный темперамент, грубая и страстная напористость. Это замечательный оратор, — оратор иезуитской первоклассной школы. В своем монастыре эта монахиня не последнее лицо, и сквозь выработанную скромность, сдержанную почтительность в обращении с людьми проглядывает уверенная и грубовато-властная натура. Ест жадно и некрасиво. Молится сердито. Чем-то она похожа на г-жу Луазо, может быть, проглядывающей иногда жадностью.

10. Младшая монахиня.  Прозрачное, туберкулезное лицо с огромными глазами, лицо почти красивое. Грустное, очень скромное лицо, освещенное изнутри глубоким пламенем затаенной страсти. Молится пламенно и сосредоточенно, но, задумавшись, начинает бормотать и креститься совершенно механически. Монастырь не угасил в ней пола. Ей импонирует граф. В минуты веселости она кидает на него недвусмысленные взгляды. Старшую монахиню почитает безмерно. На Пышку глядит не с омерзением, как старшая, а с глубоким религиозным ужасом и страстным греховным любопытством. Иногда, поймав себя на том, что она уже минуту с не совсем понятным ей самой волнением разглядывает эту женщину, живущую профессиональной любовью, младшая монахиня начинает поспешно креститься и торопливо хватается за четки. Каждый раз, когда на нее взглядывает граф, она краснеет и задыхается. Впрочем, все это, все эти внутренние переживания внешне скрыты выработанной, профессиональной скромностью, опущенными глазами, тихими движениями.

11. Немецкий офицер.  Несмотря на свое большое значение для вещи, может быть охарактеризован очень коротко: это сентиментальный хам. Это уверенный в себе, наглый самец, презирающий всех штатских, а тем более французов. Он положительно не считает их за людей. У себя на родине он принадлежит к хорошему обществу, он прусский юнкер. Он привык к тому, что проститутка — ресторанная подстилка, предмет, не живое существо… Капризы Пышки принимает с холодным негодованием и считает их личным оскорблением. Сентиментален он отчасти потому, что это модно, отчасти же потому, что это свойственно его классовой и национальной природе. Сентиментальность его какая-то преувеличенная, чрезмерная и потому неправдоподобна. Она сочетается с холодной жестокостью. Эта самая влюбленная глуповатая жестокость — первое, что бросается в глаза. Ощущение неумолимости должно сопровождать каждое появление этого человека. Его наглые, прозрачные глаза почти никогда не меняют выражения, даже когда он вздыхает.

Походка гвардейская, немножко развинченная. Внешность подробно описана в сценарии и у Мопассана. Эти предписания, однако, не директивны. Возможны отступления, ибо сентиментальные хамы могут, разумеется, варьироваться по росту, а порода этих юнкеров была очень распространенна и стандартна, как автомобили Форда.

12. Немецкий солдат.  Исключительно ответственная роль, хотя и маленькая по объему. Прежде всего это крестьянин, недавно взявший винтовку, это работающий человек, мешковатый. Он привык работать, привык делать что-то полезное. Его тяготит вынужденное безделие, он все время порывается помочь ‘кому-нибудь, вообще занять как-то свои руки, занятые только бессмысленной винтовкой. Ему нравится горничная-француженка. Нравится не красотой, а здоровьем, тем, что настоящая работящая девка, хозяйка, похожая на немецких девок, с такими же красными, сильными руками, с таким же крутым задом. Пышке он сочувствует потому, что видел, как она доила корову, и потому, что ненавидит своего офицера и подозрительно относится ко всей компании буржуа. В Пышке он смутно чувствует свою. Все остальное, включая внешность и возраст, может варьироваться как угодно, необходимо только одно: чтобы это был немец и чтобы он обладал бесспорным обаянием, как ни мало присутствует он на экране, но он кончает картину, и зритель должен из картины запомнить его в числе самых первых.

13. Горничная.  Это то, чем стала бы Пышка, если бы она не попала в город. Простая, здоровая, полная деревенская девушка. Она моложе Пышки и немножко похожа на нее и внешне и манерами.

14. Хозяин гостиницы.  Тучный, ленивый, с хитрецой в глазах. Он заинтересован в том, чтобы Пышка сопротивлялась как можно дольше, ибо это дает ему постояльцев. Впрочем, он держится нейтралитета. Вид у него постоянно сонный, что не мешает ему видеть все очень хорошо и иногда действовать очень решительно.

15. Кучер.  Тощий и унылый, как похоронный марш, когда разговаривает с господами или вообще находится при деле. Веселый и плутоватый, как только оказывается в своем обществе. Но для него свой парень.

Титр

1 сентября 1870 г. стотысячная французская армия была разгромлена под Седаном и взята в плен вместе с императором Наполеоном III.

«Во Франции была объявлена республика.

«Немцы быстро продвигались по Северной Франции, занимая города, захватывая целые области.

«Пышка.

«По рассказу де Мопассана […]

Часть первая

Худое, обросшее, бородатое лицо солдата во французской стрелковой кепи. Он смотрит на нас отсутствующим взглядом. Лицо колышется в кадре. Солдат идет.

Два одинаковых, одинаково колышущихся лица.

Три лица на переднем плане и за ним еще фигуры. Это плетется по грязной осенней дороге отрядик измученных до предела французов. Их человек 12–15.

Побежденные

Осенная голая дорога. Плетется вразброд, не соблюдая строя, отрядик. Один за другим проходят мимо люди.

Один из солдат остановился, набрал воздуха в грудь и на этом вздохе, медленно скорчившись, упал.

Вытаскивая сапоги из чвакающей грязи, проходят мимо остальные.

Идущий в шагах пяти позади сержант, не ускоряя шага, подошел к упавшему и деловито ударил его сапогом в бок.

Солдат поднял голову. Сержант ударил еще раз. Солдат встал, покачался, пошел на аппарат, закрывая кадр.

Грязная осенняя дорога. Уходит отрядик французов.

Еще дальше отрядик.

Худое, обросшее бородатое лицо солдата в немецкой каске. Солдат идет, глядя на нас невидящим взглядом.

Два лица.

Это плетется по той же самой грязной осенней дороге отрядик измученных до предела немецких солдат. Их человек 12–15.

Победители

Один за другим проходят мимо аппарата немцы, сохраняя подобие строя. Один из них остановился, набрал воздуха в грудь и на этом вздохе, медленно скорчившись, упал.

Проходят мимо остальные, вытаскивая сапоги из чвакающей грязи.

Идущий в шагах пяти позади усталый унтер подошел и деловито ударил его сапогом в бок.

Солдат встал, пошел на аппарат, закрывая кадр.

Грязная осенняя дорога. Уходит отрядик немцев.

Еще дальше отрядик.

Пустая, грязная осенняя дорога. Низкое, сырое, холодное небо. Курится в отдалении дымок.

Поворот другой дороги. В стороне, под деревом, курится костер, в котором догорает обод колеса, остатки повозки. У костра сидят, грея руки, два немца. Третий лежит лицом вниз. Не то он спит, не то умер. Вся группа дается как деталь пейзажа.

Еще какая-то дорога. Голое дерево. Чернеет что-то в стороне, на пустом поле.

Широкое, черное поле. Груда убранных павших лошадей. Простираясь к небу, торчат прямые, мертвые ноги. Валяется седло. Далеко в поле курится дымок.

Вновь пустая дорога.

Поворот дороги. Черное дерево. На дороге, около дерева наклонившаяся набок потрепанная коляска. Лошадь распряжена. Человек копошится около коляски.

Это кучер. Он возится со сломанным колесом. На приступочке коляски сидит полная молодая женщина в шляпке (Пышка). Она тревожно следит за кучером. Кучер бросает колесо, встает, пожимает плечами. Женщина всплескивает руками.

Она приподнимается, умоляюще глядя на кучера, наивно прижимая руки к груди. Ее глаза наливаются слезами, она говорит:

— Вы понимаете, что мне нельзя вернуться?

Кучер вздыхает и, повернувшись к Пышке спиной, живописно облокачивается о крыло коляски. Пышка, поглядев на него, вновь опускается.

Сломанное колесо.

Распряженная лошадь.

Подняв голову, слегка смущаясь, Пышка убедительно говорит кучеру:

— Я подралась с немецким офицером.

Кучер оглядывается на нее через плечо и вновь отворачивается. Пышка ждет.

Щипавшая траву лошадь повернула голову.

Повернулся кучер. Приподнялась, вглядываясь куда-то, Пышка.

По дороге, появляясь из-за поворота, идет отрядик. Впереди немецкий унтер в каске. За ним несколько немецких солдат, окружающих двух-трех пленных французов. Отрядик медленно движется на аппарат.

Проходят мимо аппарата немцы и французы. Они начинают подымать головы.

В кадр входит унтер, останавливается перед Пышкой.

Отрядик подошел к коляске. Конвоиры и пленники за спиной унтера. Немцы опускают ружья.

Унтер стоит перед Пышкой, внимательно оглядывая ее. Чуть заметная улыбка трогает его губы. Он спрашивает:

— Из Руана?

Пышка равнодушно кивает головой. «Документы», — говорит унтер и протягивает руку. Пышка встает, поворачивается спиной, нагибается и, приподняв платье, начинает искать документ в чулке.

Кучка пленных вперемежку с конвоирами серьезно смотрят на Пышкин зад. Один из этих пленных начинает улыбаться.

Это обросший, бородатый француз. Забытая, заржавленная улыбка раздвигает его губы. Он радостно говорит:

— Э, Пышка!

Пышка быстро оборачивается. Документ уже у нее в руке. Она вглядывается, одновременно передавая документ офицеру.

Француз улыбается, подмигивает, говорит что-то.

Пышка, вдруг просияв, радостно всплескивает руками.

(В кадре унтер, читающий документ.)

— Жужу, усатенький!

Унтер, оторвавшись от документа, быстро оглянулся, поглядывая на Жужу, опять на Пышку, махнул рукой и сказал что-то короткое и властное.

Отрядик медленно тронулся дальше. Оборачивается Жужу.

Пышка глядит ему вслед, машет рукой. Унтер возвращает ей документ. Не отрывая глаз от Жужу, Пышка: берет его.

Подумав секунду, унтер галантно ухмыляется, подкручивает ус и протягивает руку к Пышкиной груди. Пышка равнодушно, привычно отводит его руку, нисколько не задетая этим жестом. Унтер, вздохнув, поворачивается.

И быстро отходит. Пышка садится, глядя ему вслед. Но кучер трогает ее за плечо, и она поворачивается в другую сторону, приподымается.

Далеко на дороге движется колымага.

Ближе. Это дилижанс, нелепый, тяжелый. Четверка лошадей еле втаскивает его в гору. Кучер работает длинным хлыстом.

Лошади останавливаются, кучер, подергав вожжами, поднимается…

Слезает, идет.

Дилижанс сзади.

В кадр входит кучер с хлыстом. Он открывает дверцу. Через секунду в ней появляется взбешенный Луазо.

Дверца. Луазо яростно глядит вниз в направлении предполагаемого кучера. Он начинает вылезать, восклицая:

— Опять!

В дверце появляется Каррэ-Ламадон. Он раздражен еще больше. В нижней части кадра движется, выходя из кадра, голова Луазо. Каррэ-Ламадон жалко восклицает:

— Когда же мы будем в Тоте?

В дверце появляется Корнюдэ. Каррэ-Ламадон раздраженно говорит, глядя на него и продолжая спускаться:

— Вот она, ваша республика.

Корнюдэ невозмутимо спускается, необычно величественно. За его спиной уже появился граф. Он укоризненно говорит, обращаясь куда-то вниз, очевидно, кучеру:

— Вы, любезнейший, обещали приехать в Тот утром.

Граф, доканчивая фразу, спускается. За его спиной появляется женская головка.

Группа вылезших мужчин. Кучер пожимает плечами, вздыхает, идет.

Г-жа Каррэ-Ламадон, уныло поглядев по сторонам, бросает взгляд вниз, очевидно на мужчин, и, раздраженно сморщившись, захлопывает дверь.

Внутри дилижанса. На переднем плане две монахини в белых уборах. В глубине г-жа Луазо и графиня. Г-жа Каррэ-Ламадон садится рядом с ними.

Г-жа Каррэ-Ламадон тоскливо встряхивает головкой и сжимает виски ладонями. Она говорит (в кадре все три женщины):

— Боже мой, мы никогда не приедем.

Графиня вздыхает. Г-жа Луазо презрительно глядит в пространство. Все три женщины абсолютно неподвижны. Вдруг все они разом глубоко качнулись, за окнами поплыл фон. Женщины качнулись еще раз.

Три пары ног шлепают по грязи. Очень разнообразные ботинки и брюки. Разнообразные способы ставить ноги. В просветы видны тяжело месящие грязь колеса.

Трое мужчин (без Луазо) уныло шагают по грязи вплотную за колесами.

Вертится, меся грязь, колесо.

Кучер идет около лошадей. Луазо догоняет его, идет рядом, заглядывая в лицо.

Заглядывая флегматично жующему кусок хлеба кучеру в лицо, Луазо говорит:

— Вы понимаете, что мы не завтракали?

Кучер пожимает плечами, продолжая жевать. Луазо, подождав секунду, добавляет, шагая рядом с кучером:

— …и не ожидали…

Кучер заглядывает на Луазо и останавливается. Останавливается аппарат, кучер, подумав, протягивает Луазо кусок хлеба. Луазо оторопел. Сначала он не понимает, в чем дело. Потом гневно выпрямляется. Потом, воровато оглянувшись, берет хлеб. Во время этой сцены лошади продолжают двигаться. В конце сцены в кадр въезжает дилижанс. Отдав Луазо хлеб, кучер идет на аппарат.

Около сломанной коляски копошится Пышка. Она вытаскивает на дорогу какую-то корзину. Кучер машет рукой.

Трое мужчин шагают по грязи вплотную за колесами дилижанса.

Коляска. Пышка вытащила корзинку. В кадр входят грустные лошадиные морды.

Колеса остановились. Мужчины выходят из кадра.

На переднем плане лошади дилижанса. В просвет видны коляска, Пышка с корзиной. Оба кучера, стоящие рядом. В кадр входят Корнюдэ и Каррэ-Ламадон.

Корнюдэ вынул трубку изо рта, расплылся в улыбке, сказал:

— Э, Пышка.

Пышка быстро взглядывает на него, радостно всплескивает руками. В кадре появляется граф.

Из-за спины Корнюдэ и Каррэ-Ламадона неожиданно вынырнула голова любопытствующего Луазо. Он засунул остаток хлеба в карман, подмигнул, сказал:

— Э, Пышка.

Пришедшая в полный восторг Пышка еще оживленней всплескивает руками, уже раскрывает рот для приветствия и вдруг испуганно замирает.

Группа мужчин. Каррэ-Ламадон испуганно и торопливо машет руками, прижимает палец к губам, оборачивается через плечо на дилижанс, стоящий за ними.

Испуганно оглянулся Луазо.

Испуганно оглянулся величественный граф.

Хладнокровно оглянулся Корнюдэ.

Застыла с раскрытым ртом Пышка.

Дилижанс. Перед ним застывшая группа.

Внутри дилижанса в неподвижном оцепенении сидят женщины. Г-жа Каррэ-Ламадон, нервно передернув плечами, идет к двери.

Распахивает дверь наружу и застывает.

На дороге перед дилижансом столпилась взволнованная группа. Каррэ-Ламадон закрывает своим телом вход. Перед ним кучер в коляске с корзинкой. Рядом граф. Растерявшаяся Пышка стоит за их спинами с саквояжем. В кадре кроме них Луазо и кучер дилижанса.

Каррэ-Ламадон раскинул руки крестом, словно говоря: «Вы войдете сюда через мой труп». Он все время отрицательно качает головой, говорит:

— Это невозможно…

В кадре Каррэ-Ламадон, кучер коляски, граф. Кучер растерянно поворачивается к графу. Граф, величественно склоняясь к нему, говорит:

— Мы едем с женами, милейший…

Вся группа, стоящая перед дилижансом, вдруг подымает головы. Г-жа Каррэ-Ламадон стоит в дверях. Пауза смущения. Кучер коляски, решительно пожав плечами, подымает корзину, делает шаг к двери. Г-жа Каррэ-Ламадон захлопывает дверь.

Графиня и г-жа Луазо испуганно глядят на взволнованную г-жу Каррэ-Ламадон, нагнувшуюся к ним. Она не может заговорить от наплыва чувств. Вдруг все три женщины оборачиваются.

Дверь распахивается. В дилижанс влетает корзина, ложащаяся под ноги испуганно крестящихся монахинь. Затем влетает саквояж и медленно вслед за саквояжем появляется Пышка.

По лесенке дилижанса вслед за Пышкой подымается трясущийся от злости Каррэ-Ламадон. Он оборачивается и яростно шипит стоящему внизу невозмутимому Корнюдэ.

— Вот она, ваша республика.

Корнюдэ величественно пожимает плечами. Граф берется за ручку и, презрительно оглядев Корнюдэ с ног до головы, лезет вслед за Каррэ-Ламадоном.

Оба кучера, стоящие рядом на дороге, серьезно смотрят куда-то, очевидно, на лезущих. Потом, взглянув Друг на друга, спокойно кивают головами. Кучер дилижанса выходит из кадра.

Дилижанс трогается. Отъезжая, он открывает сломанную коляску, распряженную лошадь. На переднем плане неподвижная спина кучера коляски. Дилижанс выезжает из кадра.

Уезжает дилижанс.

Дальше дилижанс.

Еще дальше дилижанс.

Кучер коляски зевнул, подошел к сломанному колесу, нагнулся к нему и сел на корточки.

Распряженная лошадь.

Часть вторая

Проезжает мимо аппарата дилижанс (взято в профиль).

Проезжает на аппарат дилижанс (по диагонали справа налево).

Проезжает на аппарат дилижанс (по диагонали слева направо).

Проезжает на аппарат Дилижанс (по диагонали справа налево, вверх).

Проезжает на аппарат дилижанс (по диагонали справа налево, вверх).

Внутри дилижанса, в бледном сумраке качаются головы десяти путешественников. Пышка пытается засунуть корзину под скамейку. (Кадр взят от двери. Пышка на переднем плане.)

Одно за другим проходят перед аппаратом лица пассажиров дилижанса. Рядом с Пышкой Корнюдэ, он смущенно поглядывает на соседку. Каррэ-Ламадон нейтрально глядит в потолок, граф внимательно разглядывает свои ногти, бросая косые взгляды на Пышку, а Луазо возбужденно вертится под уничтожающим взглядом супруги. Г-жа Луазо негодует так, что поднятый корсетом бюст ходит ходуном. Аппарат задерживается на ней. Г-жа Луазо шипит:

— Проститутка…

И вновь перед нами всплыли лица, на этот раз пассажиров левой, стороны. Здесь сидят женщины. Рядом с оглядывавшейся, похожей на унтер-офицера г-жой Луазо сидит замершая от испуга глуповатая графиня. Затем г-жа Каррэ-Ламадон, откинувшаяся назад, широко открывшая глаза и раздувшая ноздри. Испуганно бормочущая, крестящаяся безобразная старшая монахиня, и, наконец, младшая, тоже крестящаяся и бормочущая, не спускающая с Пышки затуманенного взгляда. Круг закончен у двери, от которой он начался.

Вновь аппарат вернулся к Пышке. Она задвинула наконец корзину под скамейку, выпрямилась, поправила шляпку, скромно улыбнулась, сказала:

— Здравствуйте.

В кадре все дамы, Луазо. Никто не отвечает Пышке. Наоборот, дамы вздрагивают, как будто это приветствие еще больше оскорбило их. Г-жа Луазо поджимает губы. Г-жа Каррэ-Ламадон негодующе передергивает плечиками. Графиня, сидящая с закрытыми от полноты чувства глазами, открывает их и стонет:

— Какой позор.

Улыбка сходит с лица Пышки. Она смущенно исподлобья оглядывает пассажиров и покорно отворачивается к дверному окошку. Она, очевидно, привыкла к оскорблениям.

И вновь поплыли перед нами лица женской стороны дилижанса, начиная с монахинь. Пассажиры медленно успокаиваются, и каждое следующее входящее в кадр лицо все более равнодушно. Покачиваются головы. Панорама заканчивается на Луазо. Аппарат задерживается. Луазо залез в карман и вдруг оживился, оглянулся по сторонам, вынул осторожно руку из кармана.

Рука. В руке огрызок недоеденного хлеба.

Луазо еще раз оглянулся и быстрым движением сунул хлеб в рот.

Начал жевать, стараясь делать это как можно незаметнее. Пошел аппарат. Граф. Он тупо гладит в пространство. Вдруг заметил жующего Луазо. Оживился. уставился, вставил в глаз монокль. Пошел аппарат. Каррэ-Ламадон. Он тоже заметил жующего Луазо. Оживился, облизнул губы. Корнюдэ. Он уже видит. Он вынул трубку изо рта. Проглотил слюну, наклонился вперед.

Торопливо жует, давится Луазо. Жена глядит ему в рот, невольно повторяя жевательные движения.

Уставились на него графиня и г-жа Каррэ-Ламадон. Они глядят укоризненно и обиженно.

Монахини глядят в сторону Луазо… Старшая крестится, жуя сухими губами, младшая широко открыла глаза.

В кадре трое мужчин на продольной скамейке, Луазо, г-жа Луазо.

Луазо, давясь, проглатывает наконец свой хлеб. Принимает нарочно безразличное выражение лица. Медленно успокаиваются мужчины, отворачиваются, все еще кидая искоса взгляды на Луазо. Корнюдэ вновь взял трубку в рот. Граф выронил монокль.

Успокаиваются женщины.

Чтобы подчеркнуть, что все в порядке, что ничего не произошло, Луазо притворно зевает. Но это заразительно. Вслед за ним зевает его сосед Каррэ-Ламадон.

Зевает, покрывая мелкими крестиками рот, старшая монахиня и заражает свою соседку, г-жу Каррэ-Ламадон.

Широко разевает пасть в голодном, отчаянном зевке Корнюдэ.

Тоскливо зевает графиня.

Разевает пасть, с ненавистью глядя в пространство, г-жа Луазо.

Зевает, прикрыв рот рукою, граф.

Зевает младшая монахиня.

Отчаянно зевает Луазо, завершая круг, начатый им же. Зевнув, он застывает в полном унынии.

Вновь все сидят, покачиваясь в голодном, тупом отчаянии. (Кадр от двери, в кадре скамья мужчин, супруги Луазо, графиня.)

Пышка, сидевшая спиной к соседям и смотревшая в окно, нагнулась, взялась за корзину, оглянулась и вновь выпрямилась, отвернулась к двери.

Сидящие же напротив монахини вдруг обе разом зевнули, покрывая мелкими крестиками рот. Аппарат пошел. Зевнула г-жа Каррэ-Ламадон, зевнула графиня, отчаянно зевнула г-жа Луазо, с ненавистью оглядываясь по сторонам.

Разверстая пасть г-жи Луазо.

И еще не закрыла она пасть, как зевнул Луазо, аппарат пошел, зевнул граф, зевнул Каррэ-Ламадон, зевнул Корнюдэ, и аппарат вернулся к Пышке, все еще глядящей в заднее окошечко.

Глядящая в окно Пышка вдруг пожимает плечами, решительно нагибается, вытаскивает из-под скамейки корзину, снимает салфетку. В корзине видны свертки, горлышки бутылок.

(В кадре левая часть дилижанса, кроме Пышки.) Мужчины, замечая по очереди корзину, приходят в необыкновенное волнение, поворачиваются, начинают ерзать. Луазо и Корнюдэ судорожно отворачиваются, отворачиваются и вновь поворачиваются к Пышке.

Сразу очнулись все три дамы. Переглянулись. Искоса глядят. Монахини крестятся. Старшая жадно уставилась, делая жевательные движения, облизывая губы. Младшая широко открыла глаза.

Пышка скромно ест цыпленка.

Взволнованные Корнюдэ, граф и Каррэ-Ламадон. Корнюдэ переживает каждый кусок, который кладет в рот Пышка. Граф подчеркнуто хладнокровен. Каррэ-Ламадон пытается следовать его примеру, но это не выходит, это свыше его сил.

Дамы с ненавистью глядят на Пышку. Г-жа Луазо вся трясется от негодования. Во взгляде г-жи Каррэ-Ламадон столько яда, что, кажется, она сейчас убьет Пышку.

Луазо нагибается вперед, он что-то хочет сказать, но не решается. Вновь откидывается назад, перебирает в воздухе пальцами.

Скромно ест Пышка.

Луазо, вдруг решившись, судорожно облизнув губы, нагибается вперед и очень сладко говорит:

— Как вы предусмотрительны, сударыня.

Соседи Луазо быстро взглядывают на него и вновь отворачиваются.

Пышка, оторвавшись от еды, любезно и торопливо берет миску, поспешно протягивает ее, с улыбкой говоря что-то.

Луазо, галантно наклонившись, нагибается вперед, его рука выходит за кадр и возвращается с цыплячьей ножкой. Сев, еще раз галантно поклонившись, Луазо быстро оглядывает ножку и вдруг жадно вгрызается в нее.

Мужчины мучительно вздохнули, не в силах глядеть на это зрелище счастья. Корнюдэ налитым кровью глазом покосился на Луазо.

Мучительно вздохнули и переглянулись мужчины. Пышка, нагибаясь вперед, вошла в кадр и протянула им миску, с любезной и почтительной улыбкой говоря что-то. Монахини быстро кивнули головами и, торопливо перекрестясь, схватили по куску. Пышка откинулась назад, выходя из кадра.

Она ставит миску. Сидящий рядом Корнюдэ, шевеля в воздухе пальцами, шевеля бородой, раскрыв рот, ничего не видя и не замечая, кроме цыпленка, тянется к миске, не успев даже попросить. Пышка торопливо кивает головой. Корнюдэ берет и одновременно, уже после Пышкиного кивка, кидает на нее вопросительный взгляд. Не дожидаясь разрешения, он хватает крылышко и впивается в него. Каррэ-Ламадон с отвращением взглядывает на него.

Луазо уплетает цыпленка, кивая жене головой, толкая ее локтем, приглашая ее последовать его примеру. Та, еще сдерживаясь, чтобы не разразиться руганью на каждый толчок, отрицательно трясет головой. Она вся дрожит от злости и бессильной ярости.

Но г-жа Каррэ-Ламадон и графиня почти уже не в силах негодовать. На их лицах явно написано сильнейшее страдание. Они стараются не глядеть в сторону Пышки. В кадре ест старшая монахиня. Ест жадно, торопливо.

Луазо продолжает есть, пихает жену локтем и подговаривает. И опять она на каждый толчок отрицательно трясет головой.

Граф и Каррэ-Ламадон прилагают все усилия, чтобы не глядеть на жующего Корнюдэ, борода которого ходит ходуном от удовольствия. Каррэ-Ламадона буквально тошнит от такого соседства.

Луазо уже приготовился очередной раз толкнуть жену, но та, вдруг схватившись обеими руками за живот, со стоном кивнула головой. Луазо немедленно с любезной улыбкой склонился вперед, прося кусочек для жены.

Мимо отчаянно глядящих в потолок графа и Каррэ-Ламадона нагибается вперед Луазо, его рука выходит за кадр и возвращается с блюдом мяса.

Над носом у побледневших от тоски графини и Каррэ-Ламадона проносится блюдо с мясом и оказывается на коленях г-жи Луазо, которая мрачно накидывается на мясо, даже не поблагодарив.

Яростно работает Корнюдэ, держа в одной руке кусок мяса, в другой кусок хлеба. Каррэ-Ламадон близок к обмороку. Он готов убить этого неопрятного, грубого, пошлого демократа.

Едят монахини.

Ест Пышка.

Жрет г-жа Луазо.

Уплетает г-н Луазо.

Еле успевают поворачивать головы граф и Каррэ-Ламадон, мимо которых проносится пища. Каррэ-Ламадон мечет взоры ненависти в сторону Корнюдэ.

Г-жа Каррэ-Ламадон вдруг со вздохом падает без чувств на плечи испуганной графини.

Вскочил супруг. Застыл граф.

Застыли супруги Луазо, испуганно глядя, машинально дожевывая куски.

Застыл, разинув рот, Корнюдэ, зажимая в руке кусок цыпленка.

Застыла в испуге Пышка.

Г-жа Каррэ-Ламадон лежит без чувств на плече графини. Каррэ-Ламадон, сидя перед ней на корточках, в панике тормошит ее, кричит:

— Помогите… Помогите… же.

Никто из находящихся в кадре не помогает. Супруги Луазо сидят, растерянно глядя по сторонам, зажимая в руках цыплячьи ножки и крылышки. Г-жа Каррэ-Ламадон (в правой части кадра) продолжает лежать без чувств. В кадр наклоняется старшая монахиня с бокалом вина в руке.

(В кадре монахиня, г-жа Каррэ-Ламадон и Каррэ-Ламадон у ног супруги.) Старшая монахиня подымает голову г-жи Каррэ-Ламадон, вливает ей в рот несколько капель вина. Молодая женщина открывает глаза, судорожно вздыхает, слабо улыбается. Старшая монахиня сурово поворачивается на аппарат, говорит:

— Это от голода.

(В кадре та же группа и графиня.) Сказав реплику, старшая монахиня сурово садится. Графиня смущенно отворачивается, г-жа Каррэ-Ламадон откидывается назад. Каррэ-Ламадон подымается с корточек и выходит из кадра, очевидно, садясь на свое место. Все действия одновременны. Все смущены, как будто их уличили в чем-то нехорошем.

Пышка, сидевшая с куском цыпленка на вилке и испуганно глядевшая на происходящее, заволновалась, засуетилась, схватила блюдо, но, не решившись протянуть его, только приподняла. Она смущенно бормочет:

— Ах, боже мой, да если бы я смела предложить это нашим господам.

Пышка с блюдом в руках напряженно и испуганно ждет ответа, смущаясь своей собственной смелости.

(В кадре Луазо, граф, г-жа Луазо.) Луазо встрепенулся, энергично махнул рукой, горячо заговорил:

— Черт побери, все люди братья, к чему церемониться.

(Та же группа со включением Каррэ-Ламадона.) Граф и Каррэ-Ламадон дипломатично и слегка смущенно молчат. Супруги Луазо с кусками в руках ждут ответа.

Графиня и г-жа Каррэ-Ламадон переглядываются, смущенно молчат.

Ждет Пышка с блюдом в руках. Застыл Корнюдэ.

Ждут монахини с кусками в руках.

Луазо энергично толкает графа локтем и подмигивает ему: «Да соглашайтесь, мол». Граф нейтрален.

Г-жа Луазо точно так же кивает графине «Соглашайтесь, мол, не церемоньтесь».

Луазо, граф, Каррэ-Ламадон, Луазо продолжают прежнюю игру. Каррэ-Ламадон вопросительно смотрит на графа. Граф выпрямляется. Луазо и Каррэ-Ламадон застыли. Откашлявшись, граф вставляет в глаз монокль, секунду испытующе смотрит в сторону Пышки, величественно склоняется и с любезной, снисходительной улыбкой изрекает:

— Мы, сударыня, принимаем ваше предложение.

Просияли Луазо и Каррэ-Ламадон, особенно Каррэ-Ламадон.

Просияла Пышка, поспешно протянула блюдо за кадр.

Просияли монахини.

Улыбнулись графиня и г-жа Каррэ-Ламадон.

Несколько рук погрузились сразу в корзину.

Граф получил в руки блюдо.

Графиня приняла передаваемый кусок цыпленка и булочку.

Жует рот, сверкают глаза.

Жует рот, сияет радостно лицо.

Рука лезет в корзину.

Рот.

Рот.

Рука лезет в корзину.

Рот.

Руки, руки, руки лезут в корзину, выхватывая из нее свертки, куски, бутылки.

Пустая корзинка. Рука медленно бросает в нее скомканную салфетку.

Пышка, оживленная, смеющаяся, задвигает корзинку ногой под скамейку.

Дамы. Они сыты и довольны. Только г-жа Луазо угрюма, как всегда. Графиня любезна, покойно и добродушно говорит:

— Я лучше умру, чем подам немцу руку.

(Графиня, г-жа Луазо, граф.) Луазо, ковыряя в зубе, глядя на мир маслянистыми глазами, произносит:

— Это настоящие свиньи, их нужно уничтожить.

(Луазо, граф, Каррэ-Ламадон.) Каррэ-Ламадон борется с дремотой. Граф покойно произносит:

— Франция еще отомстит за себя.

(Граф, Каррэ-Ламадон, Корнюдэ.) Корнюдэ, величественно выпрямившись, подтверждает:

— Ненависть к врагу — это долг гражданина.

(Корнюдэ, Пышка.) И, сказав эту тираду, он осторожно запускает руку назад. Пышка, восторженно слушающая, впитывающая эти патриотические речи, вдруг вздрагивает, глядит на Корнюдэ. Но он сидит как ни в чем не бывало. Рука уже вновь появилась на колене. Пышка вновь приготовилась слушать патриотические речи, которые нравятся ей своей возвышенностью.

Монахини. Старшая отрывается от четок, от сонного бормотания, чтобы сказать сухими губами:

— Бог покарает их за злодеяния.

(Старшая монахиня, г-жа Каррэ-Ламадон.) Хорошенькая г-жа Каррэ-Ламадон, вздохнув, лепечет:

— Когда я вижу немца, мне делается дурно от отвращения.

И, пролепетав, закрывает глазки. (Таким образом кадр завершает круг, пройденный по дилижансу, круг, в котором каждый является звеном, сцепленным крайними лицами.)

Пышка подается вперед, ей хочется вставить слово, хочется показать, что и она тоже может быть патриотом, хочется сравняться с этими важными господами. Она открывает рот и, не зная что сказать, вдруг выпаливает:

— А я подралась с немецким офицером.

Она оглядывается, не зная еще, как будет принято ее сообщение. Но ее сосед Корнюдэ благосклонно кивает головой.

Кивает головой граф. Раскрывает глаза Каррэ-Ламадон и, ничего не поняв, вновь закрывает. Кивает одобрительно головой сонный Луазо.

Кивают головой г-жа Каррэ-Ламадон и благодушно дремлющая графиня. Г-жа Луазо презрительно щурится.

Ободрившаяся Пышка энергично добавляет (ей самой поступок начинает казаться патриотическим, она ужасно хочет выиграть во мнении этих господ):

— Я. вцепилась ему в бороду.

Корнюдэ величественно произносит:

— Браво, гражданка.

Рука его исчезает, и сияющая Пышка вдруг вздрагивает, глядя на него.

Но рука уже вновь лежит у Корнюдэ на колене. Он благодушен. Пошел аппарат. Совсем дремлет Каррэ-Ламадон. Роняет и вновь вставляет в глаз монокль борющийся с дремотой граф. Луазо с трудом открывает слипающиеся глаза, бормочет:

— Их нужно резать, как свиней…

Аппарат пошел дальше. Дремлет, выпрямившись, презрительно поджав губы, г-жа Луазо. Сонно улыбается графиня. Головка г-жи Каррэ-Ламадон клонится набок. Бормочут, бормочут, бормочут, крестятся и бормочут монахини. В кадре наплывом возникает вертящееся колесо дилижанса.

Вертится колесо дилижанса, меся грязь.

На аппарат справа налево проезжает четверка лошадей, и громада дилижанса закрывает кадр.

На аппарат слева направо проезжает четверка лошадей, и громада дилижанса закрывает кадр.

Отъезжает от аппарата громада дилижанса. Месят колеса грязь. Дальше стал отъезжающий дилижанс.

Еще дальше стал дилижанс.

Совсем маленький виден он далеко впереди на пустой дороге. Он исчезает за поворотом.

Часть третья

Ночь. Фонарь. Поблескивает вывеска.

Панорама вниз. Ярко освещены фонарем плоская фуражка и неподвижное лицо немецкого офицера в кителе.

Около двери гостиницы, под фонарем, стоит немецкий офицер. Он стоит, опираясь на саблю, подрыгивая ляжкой, позируя себе самому.

Двор тонет в полумраке. Из темноты вырываются контуры массивного здания. Ярко выделяется освещенная фигура офицера у двери. В кадр въезжает, заворачивая, четверка лошадей дилижанса.

Останавливаются лошади.

Дверь, офицер, дилижанс у двери. Офицер совершенно неподвижен. В кадр входит кучер с ручным фонарем. Он открывает дверь дилижанса и поднимает фонарь.

Кучер, стоя у открытой двери дилижанса, направляет свет фонаря внутрь.

В темную внутренность дилижанса падает яркое пятно света, выхватывая из темноты два лица. Это граф и Луазо. Они сидят, трогательно прижавшись друг к другу. Пятно света падает дальше.

Движущееся пятно света выделяет других двух спящих: это Корнюдэ и Каррэ-Ламадон. Фабрикант доверчиво положил голову на плечо бородатого демократа.

Пятно света упало на спокойно спящую, улыбающуюся во сне Пышку. Ушло.

Теперь из темноты возникло лицо г-жи Луазо, даже во сне сохраняющей брезгливое выражение.

Передвинувшись, оно осветило спящих графиню и г-жу Каррэ-Ламадон. Хорошенькая фабрикантша медленно приоткрыла глаза, уже собралась зевнуть, уже поднесла руку ко рту, и вдруг глаза ее сразу широко открылись, она в испуге откинулась назад.

В ярком кругу света, под фонарем, стоит немецкий офицер, опираясь на саблю, подрыгивая ляжкой.

Пятном света выделены лица супругов Луазо. Луазо уже не спит на плече графа. Он сидит выпрямившись, широко открыв глаза. Он нагибается вперед и тотчас в испуге откидывается назад:

— Пруссак.

Граф и Каррэ-Ламадон одинаково встревожены. Каррэ-Ламадон испуганно держит графа за руку. Граф неторопливо выпрямляется, принимает холодно достойный вид. Поглядев на него, Каррэ-Ламадон тоже выпрямляется, выпускает его руку. Пятно света передвигается…

Освещается лицо удивленной, еще не вполне проснувшейся Пышки. Она оглядывается и принимает точно такое же холодно-достойное выражение лица, какое только что принял граф. Она явно копирует его. Она делает точно такое же движение рукой.

Офицер коротко кивает головой, как бы приглашая

пассажиров вылезти.

Из дилижанса неторопливо, холодно вылезает граф, подает руку графине. Кучер все еще держит фонарь.

С холодным достоинством проходит патриотический граф мимо офицера в дверь. Тот не глядит на графа, вновь кивает.

Из дилижанса не совсем уверенно вылезает Каррэ-Ламадон, подает руку супруге. Кучер держит фонарь. Он с холодным достоинством, которое не вполне ему дается, проходит мимо офицера в дверь. Офицер повторяет кивок. Проходит Луазо, который при всем достоинстве, проходя мимо офицера, стыдливо и воровато прикасается к своему котелку. Проходят вслед г-жа Луазо, обе монахини. Пауза. Офицер подымает брови, подчеркнуто повторяет кивок.

На ступеньках дилижанса, слегка нагнувшись вперед, пристально и хмуро глядя, неподвижно стоит Пышка. Кучера уже нет.

— Их нужно резать, как свиней…

Ждет офицер.

Пышка, окончательно подражая графу, подражая всем патриотам, спускается, вздернув голову, презрительно поджав губы. За ее спиной появляется Корнюдэ.

Мимо офицера с подчеркнутой враждебностью, нагло посмотрев на него, проходит Пышка. Офицер поворачивается ей вслед, внимательно глядит, не обращая внимания на входящего в кадр Корнюдэ, у которого пропал даром великолепный трагический протест. Потеряв вдруг всю монументальность, Корнюдэ пожимает плечами и лениво проходит вслед за офицером. Пустая дверь.

Подняв в руке свечу, усиленно кланяется кому-то мрачный, тучный человек — хозяин гостиницы.

Мимо кланяющегося хозяина проходит, сохраняя вызывающий вид, Пышка. (Сзади в перспективе видна кухня и пассажиры, частично севшие, частично стоящие.) Вслед за Пышкой проходит офицер. Хозяин тяжело поворачивается, идет за офицером. В кадре возникает спина Корнюдэ.

В кадре часть кухни, 2–3 стула. Они пусты, хотя в кадре подальше стоят путешественники. (Супруги Луазо, монахини.) В кадр входит Пышка, демонстративно садится на один из стульев, откидывается, закидывает ногу на ногу (для того времени большая вольность). Следом за ней входит офицер. Останавливается, окидывает ее внимательным наглым взглядом. Пышка еще выше вздергивает голову. Проходит дальше Пышки.

В кадре тяжелый, дубовый стол. Входит офицер, живописно и самоуверенно опирается ладонью о стол. За ним, как ординарец, входит тучный хозяин со свечой. Офицер, медленно поворачивая голову, глядит.

Группа пассажиров. Чета Каррэ-Ламадон и графская чета. Все четверо чуточку испуганы.

Офицер взглянул в сторону Пышки, внимательно поглядел.

Пышка еще независимее вздергивает голову. Она явно решила показать себя перед этими господами патриоткой и усиленно, не вполне естественно подчеркивает это.

Офицер, окончив осмотр, как бы подведя какой-то итог, поднимает брови, коротко кидает: «Документы».

Луазо быстро встает со стула, идет мимо Пышки. За ним г-жа Луазо.

Офицер у стола. В кадр входят супруги Луазо. Луазо подает документ. Офицер разворачивает.

Французский текст документа.

Русский текст документа: «Дано сие г-ну Николаю Луазо, оптовому виноторговцу, и его супруге Эрнестине в том…»

Луазо с супругой, напряженно ждущие.

Продолжение текста: «…в том, что им разрешается выезд на расположение прусских королевских войск, с целью совершения коммерческих операций. Командующий 4 армией, генерал-майор Эрнст фон Цвишау».

Офицер возвращает документ, и супруги Луазо отходят и на их месте сразу оказываются супруги Каррэ-Ламадон. Офицер берет документ.

Французский текст документа.

Русский текст: «Дано сие г-ну Александру Каррэ-Ламадон, владельцу хлопчатобумажных фабрик, и его супруге…»

Каррэ-Ламадон с супругой, холодно независимые.

Текст: «… и его супруге Елизавете в том, что им разрешается выезд…»

Офицер возвращает документ, и супругов Каррэ-Ламадон сменяет стоящая наготове графская чета, держащаяся с вежливым достоинством. Офицер берет документ.

Французский текст.

Русский текст: «Дано сие г-ну Эдмонду Луи Гюбер де Бревиль, живущему с доходов от собственных поместий…»

Графская чета. Максимальная гордость и презрение.

Текст: «… и его супруге Каролине в том…»

Офицер возвращает документ, и супругов де Бревиль сменяет Корнюдэ. Офицер небрежно берет документ.

Французский текст.

Русский текст: «Дано сие г-ну Филиппу Корнюдэ, бакалавру естественных наук…»

Корнюдэ стоит, заложив руку за борт сюртука.

Офицер возвращает документ, и Корнюдэ сменяют монахини. Старшая монахиня, перекрестясь, протягивает документ. Но офицер небрежным жестом отстраняет его: «Не нужно, мол. Так вижу». Монахини отходят. Офицер ждет.

Сидит Пышка, заложив ногу за ногу. В кадр входит испуганный Луазо.

Офицер поднял брови, постучал пальцем по столу.

Пышка, поглядев в его сторону, вытаскивает из-за пазухи документ и, поглядев на Луазо, подает ему.

Офицер невозмутимо ждет. В кадр входит Луазо, передает документ. У него чуточку смущенный вид. Офицер разворачивает.

Французский текст.

Русский текст: «Дано сие крестьянке Елизавете Руссо, живущей от собственных занятий, официально разрешенных полицией гор. Руана…»

Офицер отрывается от документа, глядит. (В кадре Луазо.)

Пышка встает.

Офицер вновь заглядывает в документ. Потом, обернувшись к Луазо, спрашивает:

— Когда едете дальше?

Луазо, протягивая руку к документу Пышки, поспешно отвечает:

— Завтра утром.

Офицер, не отдавая документа, кивает головой («Можете, мол, идти»). В кадр входит сохраняющая независимое выражение лица, продолжающая копировать патриотов Пышка. Луазо выходит из кадра вместе с хозяином.

Пассажиры один за другим выходят из кухни. (Луазо, г-жа Луазо, обе монахини, г-жа Каррэ-Ламадон.)

Пышка стоит около офицера, который все еще изучает ее документ.

Из дверей, ведущих на кухню, выходят вереницей сразу повеселевшие путешественники.

Сидящая у камина горничная, молодая здоровая крестьянка в фартуке, встает и приседает в реверансе. В кадр входит Корнюдэ. Он отдает какие-то распоряжения. Горничная приседает, выходит.

Путники разбрелись по залу. Они оглядываются. Супруги Луазо изучают тарелки, висящие на стене. Г-жа Каррэ-Ламадон пробует пианино.

Клавиши застревают. Г-жа Каррэ-Ламадон, смеясь, вытаскивает их.

У камина уже стоят, весело грея зады, подняв полы сюртуков, трое мужчин. Вдруг все трое оборачиваются.

Из дверей кухни быстро выходит взбешенная Пышка. Она останавливается, сжимая кулаки. Она яростно бормочет, оглядываясь назад:

— Ах, мерзавец.

Встревоженный граф и Каррэ-Ламадон быстро подходят к Пышке, но она, не давая им времени задать вопрос, приняв холодно-достойный вид, отрицательно качает головой.

— Это вас не касается.

Из дверей кухни, находящейся на заднем плане, выходит немецкий офицер. Он идет прямо на группу. Заметив его, граф и Каррэ-Ламадон торопливо отступают, давая ему дорогу. Пышка демонстративно отворачивается, она настолько вошла в роль, что, пожалуй, и впрямь начинает чувствовать себя патриоткой.

Офицер идет через гостиную, провожаемый общими взглядами. Идет немецкой, гвардейской походкой.

Горничная стоит с кружкой пива перед Корнюдэ, сидящим у камина. Но Корнюдэ не берет пива, он гордо смотрит…

… на офицера, подымающегося по лестнице.

Офицер, поднявшись снизу по лестнице, входит в свою комнату, первую от входа.

Пассажиры все еще смотрят на лестницу, по которой ушел офицер.

Граф и Луазо переглядываются. Луазо, вдруг улыбнувшись, подмигивает графу. (В кадре взволнованная Пышка.)

Граф тонко улыбается.

Ночь. Двор. Посреди двора черной массой возвышается распряженный дилижанс. Силуэты строений.

Часть двора, навес, лошадиные крупы. Фонарь. Кучер, сидя на корточках, подняв ногу лошади, осматривает копыто. В кадр входит немецкий солдат в мундире и каске. Он молча стоит, поглядывая на кучера. Кучер поднимает голову.

Солдат серьезно и внимательно глядит. Потом не совсем уверенно улыбается.

Кучер улыбается в ответ.

Улыбнувшись смелее, солдат делает шаг вперед, присаживается на корточки рядом с кучером. Берет копыто, внимательно осматривает, щупает, говорит что-то.

Сидя рядом на корточках, немец и француз улыбаются друг другу. Кучер похлопывает немца по плечу. Немец, улыбнувшись еще шире, отвечает тем же.

Кучер вынимает трубочку. Немец вынимает кисет.

На первом плане сверкающие сапоги немца, поставленные около двери. Коридор. Лестница вниз. На лестнице появляется рука со свечой, затем выходит снизу вся фигура хозяина, идущего на аппарат.

Хозяин, дойдя до двери немца, останавливается. По лестнице поднимается Корнюдэ. Хозяин прижимает палец к губам. Корнюдэ осторожно, на цыпочках идет мимо двери немца. Идущая вслед за ним Пышка обгоняет его, входит в свою комнату и захлопывает дверь. Корнюдэ, глядевший ей вслед, взглядывает на хозяина, вдруг выпрямляется и гордо следует по коридору до ее двери. Останавливается. Теряет монументальность, оглядывается на хозяина.

Хозяин у двери немца. Спокойно зевает.

Корнюдэ мнется около двери, оглядывается по сторонам. В другом конце коридора открывается дверь. Выглядывает Луазо.

Корнюдэ видит его.

Луазо ставит ботинки около двери. Он в брюках со спустившимися помочами. Он замечает Корнюдэ, смотрит, почесываясь.

Корнюдэ поглядел на хозяина, на Луазо, отходит от двери и величественно следует дальше по коридору. Хозяин поворачивается, идет вниз.

Луазо стоит в дверях, притворно позевывает. Мимо проходит Корнюдэ. Луазо провожает его взглядом.

Корнюдэ входит в свою комнату.

Луазо ухмыляется, закрывает дверь.

Пустой коридор. Почти у всех дверей валяются ботинки, выставленные для чистки. Открывается одна из дверей, граф выставляет вторую пару ботинок, он стоит в дверях, задумчивый, изящный, а между тем открывается другая дверь, и выставляет ботинки Каррэ-Ламадон. Оба они стоят, каждый у своей двери, не видя друг друга (между ними поворот коридора). Потом оба, одновременно оглянувшись, выходят, идут навстречу друг другу и неожиданно встречаются у дверей Пышки. (Как раз на повороте.) Любезно улыбаются и расходятся вновь по своим комнатам. Коридор пуст. В конце его открывается дверь Корнюдэ.

Корнюдэ с ботинками в руках выглядывает в коридор. Он уже без сюртука.

Тотчас открывается дверь Луазо, он молниеносно выглядывает и скрывается.

Корнюдэ, покосившись на Луазо, ставит ботинки и скрывается.

Около двери (взятой изнутри комнаты) стоит, прислушиваясь, Корнюдэ.

Около своей двери стоит, прислушиваясь, чуть не приплясывая от возбуждения, Луазо. Он делает кому-то знаки.

На кровати полусидит г-жа Луазо. Она, приоткрыв рот от возбуждения, жадно следит за мужем…

… который вдруг жадно приникает глазом к замочной скважине и, весь подобравшись, приоткрывает дверь.

Открывается дверь, выглядывает голова Луазо.

Около дверей Пышки стоят Пышка (она в капоте, в руках у нее ботинки) и Корнюдэ. Пышка энергично отпихивает Корнюдэ от дверей комнаты (на заднем плане видна голова любопытствующего Луазо). Корнюдэ не хочет уходить. Пожимает плечами.

— Почему нельзя?

Пышка выпрямляется…

— Как почему — в доме пруссаки…

Пышка выразительно, показывает на сапоги немца, стоящие около его двери.

Потом решительно ставит свои ботинки и вновь выпрямляется.

— А вы сами говорили, что, когда в доме пруссаки, патриоты надевают траур.

Корнюдэ явно смущен. Его уроки восприняты этой женщиной хорошо, даже слишком хорошо. Секунду он мнется, потом выпрямляется, принимает позу памятника и широким жестом протягивает Пышке руку.

— Ты права, гражданка.

Стоит монументом Корнюдэ, пожимая руку оробевшей Пышке.

— Республика оценит твой патриотизм.

Он медленно поворачивается и идет по коридору величественный, умиленный, в спустившихся брюках с болтающимися помочами. (На заднем плане молниеносно захлопывает дверь Луазо.)

Луазо приплясывает около своей двери. Он в полном восторге, он приговаривает:

— Не пустила, не пустила, не пустила.

Он хохочет от восторга.

Разинула рот в восторженном ржании г-жа Луазо.

Пышка, с восхищением глядевшая вслед Корнюдэ (ей импонирует это гражданское мужество), закрыла дверь. Корнюдэ на заднем плане ушел в свою комнату. Коридор пуст. У всех дверей стоят ботинки.

Сапоги немца.

Туфельки г-жи Каррэ-Ламадон и мягкие штиблеты ее мужа.

Туфли Пышки.

Лаковые ботинки графа и туфли графини.

Грубые башмаки г-жи Луазо и штиблеты г-на Луазо.

Драные сапоги Корнюдэ.

Две пары грубых башмаков монахинь.

Пустой коридор. Ботинки у всех дверей.

Часть четвертая

У окна, в коридоре стоит девушка. Это вчерашняя девушка — горничная. Она держит в переднике несколько пар вычищенных ботинок. Она задумчиво смотрит в окно. За окном тонет в утреннем тумане Тот — маленькая нормандская деревушка. Девушка вздыхает. Оборачивается.

Теперь мы видим весь коридор. На первом плане окно, обернувшаяся девушка. Одна из дверей открыта. В двери г-жа Луазо. Девушка торопливо вошла.

Г-жа Луазо в двери. Подходит девушка, протягивает ботинки. Г-жа Луазо сердито выхватывает их и захлопывает дверь. Девушка выходит из кадра.

Тринадцатилетняя крестьяночка в тяжелых сабо выгоняет из загона большую пеструю корову.

Двор. Посреди двора высится распряженный дилижанс. Девочка гонит корову. Немецкий солдат несет ведро. Около дилижанса кучер и немецкий солдат.

Дилижанс. Возятся около него кучер и немецкий солдат. (Это тот самый солдат, который вчера познакомился с кучером. Он в каске, но без мундира, мундир висит тут же на дверной ручке дилижанса.) Они вдвоем перекрашивают название дилижанса. У них ведерки с краской и кисти.

К колодцу, облепленному утками, подходит девушка с двумя ведрами. Это горничная.

Лицо солдата расплывается в улыбке. Рука машинально, невпопад продолжает мазать, оборачивается кучер.

Девушка опускает ведро в колодец.

Солдат машинально мажет, но взгляд его, как и взгляд кучера, прикован к девушке. Солдат и кучер переглядываются. Расплываются в широчайшей улыбке. Солдат окончательно опускает кисть в ведерко.

Они стоят ухмыляясь. В кадр торопливо входит Луазо. Кучер немедленно принимается за работу. (Солдат ставит ведерко и кисть, надевает мундир.) Луазо трогает кучера за руку. Кучер отворачивается, отрицательно трясет головой:

— Совсем не поедем.

Сказав реплику, кучер вновь демонстративно погружается в работу: трогает кистью, отшатывается назад, щурится. (Солдат, надев мундир, выходит из кадра.) Встревоженный Луазо хватает кучера за плечо. Тот досадливо оборачивается:

— Немецкий офицер запретил запрягать.

И вновь кучер в работе. Луазо отходит.

На крыльце стоит улыбающаяся Пышка. Луазо подходит к двери. Он на секунду задерживается, окидывает Пышку быстрым подозрительным взглядом, входит в дверь. Пышка, удивленно поглядев ему вслед, вновь с улыбкой поворачивается.

У колодца немецкий солдат и горничная. Они глядят друг на друга. Девушка придерживает полное ведро, стоящее на стене колодца. Оно наклонилось. Течет вода на сапоги немца.

Улыбается Пышка.

В кадре возникает монументальная фигура Корнюдэ. Он появляется в кадре снизу. Он стоит, положив руку за борт. Он делает величественный жест отрицания.

— Я не говорю с врагами отечества.

Он поворачивается и столь же монументально движется к лестнице. Граф, Луазо, Каррэ-Ламадон удивленно глядят ему вслед. (Вся группа около комнаты немца.) Граф пожимает плечами. Стучит в дверь. Все принимают достойные позы.

Луазо поправляет галстук.

Ждут. Вздрагивают. Граф открывает дверь, сохраняя холодно-достойный вид.

Входят в комнату. Впереди граф, за ним Каррэ-Ламадон, сзади Луазо. Он прикрывает дверь.

На переднем плане немец. Он сидит, развалившись в кресле, положив на колени какую-то книгу. Он в халате и вышитых туфлях. На голове фуражка. За его спиной граф и Каррэ-Ламадон. Подходит Луазо. Немец не обращает на них ни малейшего внимания.

(От двери.) Три спины.

Стоящие за спиной немца переглядываются, перемигиваются, собираются с духом, теряют уверенность. Наконец немец чуть заметно подымает голову. Принимая этот жест за разрешение говорить, граф немедленно наклоняется к нему:

— Мы хотим ехать, сударь.

Немец, не оборачиваясь, отрицательно качает головой. Лицо его холодно и невозмутимо. Трое за его спиной вздрагивают. Луазо шепчет что-то графу. Граф, успокоительно подняв руку, нагибается к немецкой спине. Нежно, ласково, терпеливо его спрашивает:

— Почему?

Немец пожимает плечами. Трое приходят в еще большее волнение. Луазо делает графу какие-то знаки. Каррэ-Ламадон отводит Луазо за руку. Граф еще нежнее, еще ласковее, еще мягче нагибается к спине немца.

— Но у нас есть разрешение.

И опять трое застыли в ожидании. Это длится одну секунду. Немец вдруг резко оборачивается. Все трое вздрагивают. Поглядев на них мгновенно, немец вновь отворачивается. Холодно ждет.

— Не хочу, можете идти.

Трое растерянно молчат. Граф, кисло вздохнув, кланяется спине немца.

Три спины откланивающихся посетителей. Откланявшись, они поворачиваются на аппарат.

Холодное лицо немца, неожиданно глядящего в пространство.

У двери немца растерянно стоят трое посетителей. Луазо закрывает дверь. Граф пожимает плечами.

— Какая-нибудь формальность, завтра поедем.

Луазо вдруг багровеет. Он сердито говорит:

— Эта формальность стоит мне 10 000 франков в день.

Он сердито оборачивается и вдруг яростно пихает ногой сапоги немца, стоящие около двери. Сапоги летят. Луазо бежит к лестнице. Идет за ним граф. Идет Каррэ-Ламадон.

Дверь. Опрокинутые сапоги.

А немец сидит в той же позе. Но выражение его лица решительно изменилось. Он держит в руках книгу. Он вынимает из нее цветок. Он нюхает цветок и вздыхает. Он мечтательно шепчет:

— Элеонора.

Опускает руку с цветком, мечтательно глядя в пространство. Вздыхает.

К двери немца подходит Луазо. Он смущенно оглядывается, подымает сапоги, вытирает их рукавом, аккуратно ставит, отходит оглядываясь.

Сапоги.

Руки тасуют карты.

На стол, в полосу света от лампы, ложатся карты. На столе куча медяков, руки.

— Если утро началось скучно, то вечер начнется весело.

Пышка, весело улыбаясь, рассматривает карты. Она держится с подчеркнутым достоинством.

Она показывает карты сидящему рядом Корнюдэ. Корнюдэ не играет, он погружен в тройное блаженство: вино, трубка и женщина — Пышка. Он с наслаждением выпускает клубы дыма, кладет трубку, благодушно склоняется к картам Пышки и, кивнув ей головой, берется за пенящуюся кружку. Пышка кладет карту.

Рядом с ним сидят графиня и Каррэ-Ламадон. Каррэ-Ламадон кладет карту. Он сегодня весел, как и все. Он кокетливо поглядывает на графиню. Та держит карты обеими руками, на виду. Она явно не понимает игры и добродушно улыбается.

Следующая пара — супруги Луазо. Луазо торопливо подсовывает жене карту и получает в обмен другую. Но если Луазо сплутовал весело, то его жена схватила карту воровато и мрачно. Перед ней больше всего медяков.

Во главе стола — хозяин. Он смеется, трясясь всем своим киселеобразным телом. Его маленькие глазки хитро прищурены. В жирной пятерне зажат веерок карт.

Бегают тонкие женские пальцы по клавишам. В кадр входит мужская рука, вытаскивает застрявший клавиш.

Это поет, аккомпанируя себе на стареньком пианино, г-жа Каррэ-Ламадон. Граф стоит рядом, облокотясь локтем о крышку. Он восторженно слушает, вытаскивая застрявшие клавиши. Заливается г-жа Каррэ-Ламадон.

— Любовь к отчизне движет нами…

Восхищенно слушает граф. Наклоняется, вытаскивая клавиши. Со вздохом поворачивается, глядит…

…на камин, у которого греются обе монахини. Потупившись, они бормочут свои молитвы.

Младшая вдруг поднимает глаза. Она внезапно кидает в сторону графа блестящий, томный взгляд. Взгляд почти вызывающий.

Граф подымает брови. Монокль падает. Он удивленно смотрит… но видит только камин. У камина, потупившись, бормочут свои молитвы две монахини.

Только сейчас мы видим гостиную целиком. Стол, за которым играют в карты. Граф и г-жа Каррэ-Ламадон у пианино. Монахини у камина. В гостиную входит, пересекая ее, горничная с кружкой пива.

В кадр входит горничная с кружкой пива. Входит и, не поставив кружку, поворачивается, замирает.

Г-жа Каррэ-Ламадон берет, закатив глаза, высочайшую ноту. Граф восхищенно вставляет монокль в глаз…

…Отчизна дорога-а-а-а…

Застыла пивная кружка у рта Корнюдэ. С восхищенным изумлением смотрит Пышка.

Блаженная улыбка разлита на лице графини. Болезненно скривился Каррэ-Ламадон. Кажется, он сейчас завоет. (В кадре на первом плане неподвижная туша хозяина.)

Быстро обменялись картами супруги Луазо, притворяющиеся восхищенными, но не забывающие о медяках.

Слушают монахини. Руки их застыли в четках.

Кончилась высочайшая нота. Граф восхищенно выронил монокль, вытащил клавиш и зааплодировал.

Опрокинулась пивная кружка в рот Корнюдэ. Горничная поставила перед ним следующую и повернулась. Пышка зааплодировала. (Все это одновременно.)

Улыбнулась и зааплодировала сладкая графиня. Облегченно вздохнул Каррэ-Ламадон. Хозяин положил карту. (Тоже все одновременно.)

Разом перекрестились обе монахини.

Взглянули наверх сидящие за столом. Хозяин встал. (Горничной уже нет в кадре.) Положил карты.

На верху лестницы стоит немецкий офицер. Он делает короткий жест подбородком. Поворачивается и исчезает. Хозяин идет к лестнице. (Никто уже не интересуется им.)

За столом уже идет прежнее веселье. Каррэ-Ламадон, резвясь, делает вид, что хочет заглянуть хозяину в карты. Графиня кокетливо шлепает его по руке. Он подставляет ладони. Сама собой возникает игра в лапки.

Пышка, подражая графине, бросает карты и шлепает по руке Корнюдэ. Тот ставит кружку. Возникают лапки.

У пианино играют в лапки граф и г-жа Каррэ-Ламадон.

Восторженно хохочет Пышка, шлепая неуклюжего, добродушно ухмыляющегося Корнюдэ. Сияет графиня, шлепая умиленно тающего Каррэ-Ламадона.

Только г-жа Луазо по-прежнему мрачна. Она с изумительной ловкостью, привычной кассирше, пересчитывает и складывает в столбики медяки, горкой лежащие перед ней. В то время как ее супруг исподтишка подтасовывает колоду и ногтем помечает карты.

(В кадре стол, лестница.) По лестнице спускается хозяин. Идет к столу.

Пышка, хохоча, хлопает Корнюдэ. В кадр входит хозяин. Останавливается около Пышки, мрачно глядит. Зевает. Пышка подымает голову. Руки ее остаются лежать в руках Корнюдэ.

Кончает зевок хозяин. Захлопывает пасть. Лениво спрашивает:

— Прусский офицер приказал спросить, изменили ли вы свое решение.

Мгновенно отшвырнув руки Корнюдэ, Пышка вскакивает, оскорбленная в своем новорожденном патриотизме, она стоит перед хозяином, гневно глядя на него, сжимая кулаки.

Спокойная харя хозяина.

Взбешенная Пышка вдруг разражается руганью. Сквозь напускную тонкость в ней прорвалась нормандская [натура — ] крестьянская, боевая и грубоватая:

— Скажите этой свинье, этой прусской гадине…

Орет, трясясь от бешенства, Пышка. Она и впрямь оскорблена если не в патриотизме, то в своем самоуважении, ибо в эти дни она хочет быть наравне с остальными дамами.

— Скажите этой дохлятине, что я никогда не соглашусь.

Еще кричит Пышка, а хозяин уже повернулся, спокойно пошел. Орет вслед ему Пышка:

— Никогда! Слышишь? Никогда!

Дрожит от злости Пышка. Сидящие за столом застыли с приподнятыми для лапок руками.

Недвижный от изумления граф держит руки испуганной Каррэ-Ламадон.

Крестятся мелкими крестиками перепуганные монахини.

Каррэ-Ламадон вскакивает. Опершись руками о стол, он спросил Пышку:

— Чего он хочет от вас?

Пышка резко оборачивается. Она тоже опирается руками о стол, пригибаясь к Каррэ-Ламадон. Каррэ-Ламадон застыл.

— Вы хотите знать, чего он хочет?

Пышка делает движение вперед. Каррэ-Ламадон пятится, приподымая руку, как будто Пышка собирается заехать ему в физиономию.

— Он хочет переспать со мной ночь!

Испуганно смотрит Каррэ-Ламадон.

С треском поставил Корнюдэ кружку на стол. Выплеснулось пиво. Разлетелась кружка.

Графиня всплеснула руками.

Луазо вскочила.

Крестится старшая монахиня.

Подымается Корнюдэ, негодующий, медлительный. Подымается, как изваяние оскорбленного патриота.

Граф энергично пожимает плечами.

— Варвар!

Он выпускает руки г-жи Каррэ-Ламадон и выходит из кадра.

Графиня простирает руки к Пышке, и та падает в ее объятия.

— Зверь!

Прижимает графиня к своей груди голову Пышки. Позади женщин величественная фигура Корнюдэ.

Энергично шагают по комнате мужчины. Они шагают мимо аппарата, от аппарата и на аппарат. Они бороздят комнату. Они хмурятся. Они шагают, заложив руки в карманы или за борта сюртука. Они жестикулируют. Они наполняют кадр возбужденным движением.

Встречаясь, эти патриоты обмениваются быстрыми репликами негодования.

— Пруссак!

— Негодяй!

И, взмахнув руками, расходятся.

Чтобы тотчас же столкнуться в следующем кадре. (Другой ракурс.)

— Животное!

— Мерзавец!

Вновь рассыпаются. Не успев разойтись, застывают.

Спускается по лестнице офицер.

Выпрямились женщины у стола. Пышка подняла голову.

Застывшие мужчины. Медленно идет офицер по гостиной. На его дороге Каррэ-Ламадон. Дойдя до него, офицер останавливается.

Офицер холодно глядит на него. И Каррэ-Ламадон медленно, сам того не замечая, принимает положение «смирно», колесом выпятив живот и откинув голову.

И когда Каррэ-Ламадон откинулся до предела, офицер небрежно кивает головой и проходит дальше.

Он входит на кухню, подходит к окну. (Хозяин, сидящий у бочки, встает при его входе.)

Офицер задумчиво чертит на стекле сердце, пронзенное стрелой. Вздыхает. Поворачивается. Отходит.

Медленно поворачивает голову (очевидно, следя глазами за проходящим офицером) Луазо.

Офицер подымается по лестнице. У стола Корнюдэ напряженно следит взглядом и вдруг с треском разбивает вторую кружку.

Зажестикулировали, заговорили мужчины.

Встали, крестясь, монахини.

Около монументального Корнюдэ слились в тесную группу протеста три женщины.

Открывается дверь немца. Он ставит сапоги у двери.

Подымаются по лестнице возмущенные буржуа, подымаются возмущенные патриоты.

Передние уже входят в коридор. Они идут протестующими группами. Идут демонстративно. Они кидают на дверь немца негодующие взгляды. Прошли граф, Каррэ-Ламадон…Идут обе монахини. Идет Луазо.

Идет Луазо. Он опрокидывает сеііогЙ немца. ОН Яростно пихает их ногой.

Вслед за Луазо проходят женщины, предводительствуемые г-жой Каррэ-Ламадон. Скромнее всех держится Пышка, несколько смущенная этим взрывом патриотизма. Последним идет Корнюдэ. Он прочно останавливается около двери. Он принимает позу монумента.

Он изрекает:

— Францию вы победили, но французских женщин — никогда!

Это явно историческая фраза. Корнюдэ медленно выплывает из кадра.

Открывается дверь. Рука яростно ставит ботинки. Вторая дверь. Вторая пара ботинок. Рука ставит их с неумолимым протестом. Третья дверь. Четвертая. Пятая.

Шестая дверь. Дверь Корнюдэ. Самая яростная.

Пустой коридор. Шеренга ботинок.

Шеренга ботинок.

Лежат жалкие, поверженные в прах сапоги немца.

Часть пятая

В коридоре, перед окном стоит Пышка. За окном сиротливые домишки Тота, под серым небом. Пышка мечтательно улыбается. Она поворачивается, идёт на аппарат.

Идет к лестнице. Спускается.

Пышка стоит на лестнице. Смотрит вниз, улыбаясь. Сверху в ракурсе гостиная, стол, вокруг которого сидят путники. Женщины на первом плане. Деталь лестницы, плечо и голова Пышки. Пышка пошла вниз.

С лестницы сходит Пышка. Она останавливается на нижней ступеньке. Приветливо улыбается. Идет к столу. (Все в гостиной на вчерашнем месте.)

Стол. За столом Корнюдэ, супруги Луазо, Каррэ-Ламадон, графиня. Они с улыбками, немножко перетянутыми, смотрят навстречу входящей в кадр Пышке. Пышка, свежая, пышущая здоровьем, спокойная, радостная, садится на свое вчерашнее место, полая всем приветливые улыбки. Каррэ-Ламадон отворачивается. Корнюдэ, сидящий рядом с Пышкой, пускает дым. Пышка держится с подчеркнутой благовоспитанностью. Как и вчера, рядом с графиней Каррэ-Ламадон. Искоса поглядывая на Пышку, он вздыхает и поглядывает на графиню. Та отвечает понимающим взглядом и вздыхает в свою очередь.

Супруги Луазо перекидываются острыми взглядами. Г-жа Луазо презрительно поджимает губы. Г-жа Луазо берет карты и вновь бросает их на стол.

Пышка оглядывается. Улыбка на ее лице медленно тухнет. Пышка испытующе глядит. Она еще не понимает, что сегодня патриотизм уже выходит из коды.

Сидящие у камина монахини вдруг обе разом зевают, мелкими крестиками покрывая рты.

У пианино г-жа Каррэ-Ламадон. Она смотрит в сторону Пышки. Г-жа Каррэ-Ламадон встряхивается. Вновь начинает Петь.

— Нам утро приносит прохладу… Граф задумался. У г-жи Каррэ-Ламадон застрял клавиш. Она бросает на графа недоуменной взгляд. Очнувшись, граф поспешно вытаскивает клавиш. Пение возобновляется с удвоенной силой.

Пышка оглядывается с той же тающей робкой улыбкой. Графиня вздыхает. Каррэ-Ламадон, сморщившись, вдруг встает, отходит к окну. Пышка не понимает, в чем дело, почему в комнате натянутая атмосфера.

На первом плане у решетки окна появляется Каррэ-Ламадон. Двор пуст. Посреди двора ненапряжённый дилижанс. Кучер ведет лошадь.

Оживился Каррэ-Ламадон у окна. Люди, сидящие за столом (на переднем плане), оживились, обернулись. Луазо встал.

Кучер подводит лошадь к дилижансу, останавливается. Зевает.

У окна на переднем плане появляется с Каррэ-Ламадон фигура Луазо, заслоняет часть окна.

Возбужденные Луазо и Каррэ-Ламадон приникли к окну. Г-жа Луазо приподымается, опираясь на стол. Корнюдэ уже встал. Глядит графиня на Пышку.

Г-жа Каррэ-Ламадон перестала петь. Граф, отвернувшись от нее, напряженно смотрит.

Стол у окна. У окна уже трое, присоединился Корнюдэ. Оживление. За столом остались женщины. Г-жа Луазо стоит, опираясь о стол руками.

Окно почти сплошь закрыто мужскими спинами. Вдруг все трое сникают, Каррэ-Ламадон, а за ним Корнюдэ вяло отходят, открывают окно. Теперь мы видим, что кучер, отзевавшись, повел лошадь дальше. Луазо остался около окна.

Каррэ-Ламадон берет карты и бросает. Тревожно оглядывается Пышка, стараясь понять, в чем дело. Зевает Корнюдэ, рассматривая на свет кружку.

Граф вздохнул, облокачивается вновь о крышку пианино. И тут же вздрагивает, выпрямляется.

В гостиную входит и идет по направлению к лестнице офицер. Граф выпрямился у пианино. Все сидящие за столом отвернулись.

Стол. Выпрямился негодующий Корнюдэ. Брови его сошлись на переносице. Его поза олицетворяет протест. Вздернув голову, пытается возобновить вчерашний патриотизм Пышка. Повернулись со страшным выражением робкой надежды и остальные.

Идет офицер. Неожиданно граф отделяется от пианино и быстро направляется к нему.

Застыли и все за столом. Напряженный интерес.

Граф остановил офицера. Он явно собирается заговорить. Секунду они стоят друг против друга. Затем офицер строго машет перед носом графа: «Разговоры, мол, излишни». Идет дальше. Граф остался на месте.

За столом вздохнули и отвернулись, как будто ничего не случилось. Графиня даже улыбнулась и протянула Каррэ-Ламадону руки для лапок. Корнюдэ принимает постепенно естественную позу. Взволнованная Пышка поглядывает на соседей. Графиня шлепнула Каррэ-Ламадона. Пошли лапки. Но в лапках нет и тени оживления.

Граф стоит посреди гостиной. Офицер подымается по лестнице. Ушел. Стоит граф.

Стоит граф. Вставляет в глаз монокль, роняет. Пожимает плечами. Медленно идет.

Подходит к пианино. Совершенно машинально облокачивается. Г-жа Каррэ-Ламадон мгновенно подбирается, бросает на графа кокетливый взгляд, собирается петь. Граф взглядывает. Вставляет монокль. Роняет его. Пожимает плечами и, неодобрительно покачав головой, отворачивается. Г-жа Каррэ-Ламадон мгновенно вскакивает, захлопывает крышку, кидает на графа взбешенный взгляд и выбегает.

Сидящие у стола исподтишка провожают Каррэ-Ламадон взглядами, впрочем, делая вид, что это их не касается. Каррэ-Ламадон, вздохнув, покорно подставляет руки графине. Графиня задумчиво шлепает Каррэ-Ламадона, вздрагивает и шипит. Пышка сидит, потупившись, кусая губы, поглядывая исподтишка на соседей, ей явно не по себе. Она уже чувствует, что раздражение как будто относится к ней.

Г-жа Каррэ-Ламадон яростно подымается по лестнице. Она останавливается на секунду около двери офицера, кусая губы, готовая разрешиться не то бранью, не то слезами. А между тем по коридору из глубины идет к повороту немецкий офицер. Заметив офицера, она вдруг подбирается. Сразу став спокойной, она медленно идет ему навстречу. Они встречаются как раз на повороте. Г-жа Каррэ-Ламадон, поводя плечиком, кидает на офицера огненный взгляд и проходит мимо. Она идет подчеркнуто медленно. Офицер останавливается, оглядывается. Думает две-три секунды, пожимает плечами, входит к себе в комнату. Г-жа Каррэ-Ламадон яростно поворачивается, идет назад. Навстречу ей поднимается Пышка. Обе женщины встречаются на том же повороте. Они обливают друг друга откровенным презрением, обмениваются взглядами ненависти и одновременно захлопывают двери своих комнат.

У стола продолжается унылое сидение. Графиня все еще шлепает Каррэ-Ламадона, который вздрагивает при каждом ударе. Луазо около окна. Он делает что-то, водит рукой.

Оказывается, Луазо ловит муху. Поймав ее, он тщательно отрывает ей лапки и крылышки, давит ее между пальцев и вытирает руку.

У стола все то же. Только граф брезгливо отвернулся от Луазо. Графиня шлепает Каррэ-Ламадона. Корнюдэ вдруг выпрямляется. Он неожиданно закладывает руку за борт и произносит:

— Республика оценит ее патриотизм.

Все за столом морщатся от этой бестактности. Сегодня патриотизм уже не котируется. Графиня после секундной паузы усиленно шлепает Каррэ-Ламадона.

Луазо ловит вторую муху, обрывая ей лапки, он говорит, говорит то, что думают остальные.

— …А мои заказчики не оценят…

И, раздавив муху, он отходит от окна. Реплика Луазо попадает в точку.

Каррэ-Ламадон, все более нервничающий, протягивает графине руки. (На этот раз ладонями вверх.) Он шлепает ее с неожиданной для него самого силой. Графиня вскрикивает и остается секунду неподвижной. Ее рот раскрыт. Затем заморгала глазами, чуть не плача от обиды, она начинает вставать.

Каррэ-Ламадон обалдел от неожиданности и конфуза.

Графиня встает и уходит, сдерживая слезы. Смущенный Каррэ-Ламадон вспыхивает. Он не понимает, что произошло. Он в панике. Граф обливает его презрительным взглядом и, пожав плечами, выходит. Каррэ-Ламадон поворачивается в другую сторону, беспомощно ища у кого-нибудь сочувствия.

Обе монахини встают, испуганно крестясь, и торопливо выходят, оглядываясь на Каррэ-Ламадона, словно он сейчас бросится на них.

У стола. Корнюдэ невозмутим. Луазо ухмыляется. Г-жа Луазо считает медяки. Неожиданно Каррэ-Ламадон яростно нагибается к Луазо.

— Вы все время плутовали.

Оба Луазо величественно выпрямляются. Г-жа Луазо окидывает Каррэ-Ламадона презрительным взглядом.

— Вы дурно воспитаны.

Супруги Луазо с изумительной быстротой собирают карты и медяки и выходят.

Каррэ-Ламадон беспомощно смотрит им вслед. За столом остался один невозмутимый Корнюдэ.

Каррэ-Ламадон с ненавистью глядит на него. Шипит:

— Вот она, ваша республика!

Он быстро выходит. В кадре остается один Корнюдэ, сидящий в позе гражданской скорби.

Каррэ-Ламадон подходит к двери своей комнаты, входит. Ровно одну секунду коридор пуст. Каррэ-Ламадон выскакивает из комнаты с таким видом, словно наткнулся в ней на гремучую змею. По некоторым признакам видно, что ему попало по физиономии. Постояв у двери и не решившись еще раз войти, он идет к окну.

Перед окном стоит Каррэ-Ламадон. Он, вздыхая, смотрит на сиротливые домики Тота, зябнущие за окном под свинцовым тяжелым небом. Начинает ловить муху. Оглядывается.

Перед окном стоит Каррэ-Ламадон. Дверь одной из комнат открывается. Выходит взволнованный граф, произнося какую-то убийственную реплику (относящуюся, очевидно, к оставшейся графине). Постояв, граф подходит к окну.

Теперь уже двое стоят перед окном. Оба вздыхают. Каррэ-Ламадон начинает ловить было муху, но, смутившись графа, прячет руку назад. За окном сиротливые домики Тота, тяжелое небо. Вздохнув, Каррэ-Ламадон оборачивается к графу:

— Любопытно…

Каррэ-Ламадон мнется. Ему явно трудно выразить мысль. Все-таки он продолжает:

— С чисто научной точки зрения…

Граф, заинтересовавшись, вставляет в глаз монокль. Каррэ-Ламадон шевелит в воздухе пальцами.

— Юридически она имеет право отказывать кому бы то ни было.

Граф изумленно вглядывается в Каррэ-Ламадона, роняет монокль. Пожимает плечами и отходит от окна.

Граф идет вниз. Каррэ-Ламадон смущенно следит за ним. Вдруг оборачивается. На другом конце коридора открылась дверь. Луазо сердито выскочил в коридор. Дверь захлопнулась за ним сама собой. Луазо пошел на аппарат.

Около стола сидит и тянет пиво Корнюдэ, весьма довольный самим собой и пивом. Вдруг он сурово выпрямляется. В кадр входит граф и небрежно усаживается. Как будто все решительно в порядке.

По лестнице спускается Луазо. Он доходит до крупности второго плана.

Останавливается. Говорит, ни к кому не обращаясь:

— В неделю это составит 72 840 франков, не считая процентов.

Кончив реплику, он идет на аппарат.

И еще не исчез он из кадра, как наплывом появляется спускающаяся г-жа Каррэ-Ламадон. Остановясь на нижней ступеньке, она, пожимая плечиками, произносит:

— Не понимаю, что он в ней нашел.

Кончив реплику, она идет на аппарат.

И не успела она выйти из кадра, как на лестнице появляется спускающаяся графиня. Она останавливается, говорит:

— Разумеется, он предпочел бы любую из нас.

Она идет на аппарат.

И ее сменяет г-жа Луазо. Ее лицо кривится от ярости и презрения. Она цедит сквозь зубы:

— В конце концов, это ее профессия.

Она проходит на аппарат.

В кадре гостиная. Она вновь полна путниками, сидящими в разнообразных позах.

В дверях стоит хозяин. Они мрачно смотрят на него. Лицо его расплывается в улыбку.

Он улыбается все шире.

Он начинает смеяться, колышась всем телом.

Руки нервно теребят и рвут игральную карту.

Ноги нервно стучат по полу.

Пальцы отбивают дробь по колену.

Каррэ-Ламадон бросил разорванную карту, подпер голову руками.

Граф резко переменил позу.

Луазо у окна поймал муху и яростно раздавил ее.

Часть гостиной. Вечер. Стол. У стола граф и Каррэ-Ламадон. Корнюдэ стоит за ними, скрестив руки. Луазо у окна яростно ловит мух. Все мужчины и ни одной женщины. Вскочил Каррэ-Ламадон, пошел.

Яростно зевнула г-жа Луазо.

Зевнула графиня и г-жа Каррэ-Ламадон.

Зевнули и закрестились монахини.

Все женщины, кроме Пышки, собрались вокруг камина, словно демонстрируя ссору этим отделением от мужчин. Дамы сидят спинами к остальному обществу.

И одна, обособленно, около пианино сидит Пышка. Она сидит выпрямившись. Она тревожно оглядывается.

Посреди гостиной яростно ходит, заложив руки в карманы, Каррэ-Ламадон. Три шага вперед, три шага назад. Три шага вперед, три шага назад.

Граф с ненавистью следит за шагающим, поворачивая голову.

Ходит Каррэ-Ламадон. Три шага вперед, три — назад.

Отчаянно зевнул у окна Луазо. Пошел на аппарат.

Резко переменил позу граф. Позади него, около стенки, стоит, невозмутимо сложив руки на груди, Корнюдэ.

Шагают посреди гостиной Каррэ-Ламадон и Луазо.

Граф с ненавистью следит за шагающими. Старается глядеть в потолок. Не может. Вскакивает сам.

Вскочил граф. Пошел.

Уже трое шагают.

Шагают трое в другом ракурсе.

Шагают в третьем ракурсе. Столкнулись. Остановились. Обменялись ненавидящими взглядами. Разошлись.

Бросился граф в кресло.

Бросился Каррэ-Ламадон в кресло. Стучит ногой.

Сидит Луазо в кресле. Стучит ногой. Вскочил.

Тревожно глядит Пышка. Поведение этих людей, научивших ее патриотизму, все больше беспокоит ее.

Шагает Луазо. Вскакивает Каррэ-Ламадон, сидящий на заднем плане.

Зевают дамы у камина.

Шагают Луазо и Каррэ-Ламадон. Вскакивает сидящий на заднем плане граф.

Тревожно оглядывается Пышка. Подымает голову.

Остановились рядом трое мужчин. Обернулись. По лестнице спускается хозяин. Медленно идет.

Повернулись все дамы около камина. Глядят. Замирают. Проходит мимо мужчин хозяин. Они поворачиваются ему вслед.

Напряженно глядят дамы.

Быстро переглянулись г-жа Луазо и г-жа Каррэ-Ламадон.

С какой-то робкой надеждой глядит граф. Он чуть не прижимает руку к сердцу.

Затаил дыхание Каррэ-Ламадон.

Хозяин стоит около Пышки. Спрашивает:

— Прусский офицер приказал спросить…

Мгновенно вскакивает Пышка.

Она кричит:

— Скажите этой…

Но не договаривает, она сдерживается, садится. Коротко говорит:

— Нет…

Хозяин поворачивается, идет.

Идет через гостиную к лестнице. И вместе с его проходом начинают вяло расходиться мужчины.

Пышка, еще негодующая, оглядывается. Она ищет взглядом сочувствия.

Дамы, вздохнув, отворачиваются.

Оглядывается Пышка в другую сторону. Она уже начинает понимать, что эта игра в патриотизм явно не годится.

Вяло садятся мужчины. Уходит по лестнице хозяин.

Оглядывается, уже тревожно, Пышка. Ей мучительно сдать свои позиции, потерять единственный козырь, равняющий ее с этим обществом.

Граф глядит в потолок. Он сидит в позе безразличия и тоски.

Разглядывает свои ногти Каррэ-Ламадон.

Полная неподвижность. Ассортимент разнообразных поз — тоски, раздражения.

Сидит графиня.

Сидит граф так же неподвижно, но в другой позе.

Сидит в третьей позе.

Сидит Каррэ-Ламадон.

Сидит Каррэ-Ламадон в другой позе.

Сидит г-жа Луазо.

Сидит все в той же позе.

Сидит, не шелохнется все в той же позе презрения.

Стоит Корнюдэ.

Сидит Луазо.

Сидит графиня.

Застыли монахини.

Застыли мужчины.

Полная неподвижность в гостиной. В углу кадра Пышка около пианино.

Пышка. Она сидит выпрямившись. Она тревожно оглядывается.

Она кусает губы. Она медленно встает. Что-то нужно сделать. Нужно чем-то разорвать эту тяжелую неподвижность.

Она неподвижно, тревожно глядит перед собой. Вдруг стремительно бросается вперед.

Дверь, ведущая на кухню. Пробегает Пышка.

Сразу вскочили мужчины, стряхнув неподвижность.

Бешено орет Луазо, стуча кулаком по столу:

— Она не имеет права отказываться!

В кадр врывается лицо Каррэ-Ламадона, он захлебывается от ярости, кричит:

— Это ее профессия!

Протягивает вперед руку Корнюдэ.

— Гражданка имеет право распоряжаться своим телом.

Яростное лицо г-жи Луазо.

— Эту шлюху нужно связать и притащить к нему силой.

Около стола уже стоят все восемь человек. Возбужденные, яростные, они кричат, жестикулируя, перебивая друг друга. Только Корнюдэ стоит в стороне укоризненным монументом.

На крыльце, под фонарем стоит Пышка. Она молча, неподвижно глядит в пространство. Она долго стоит неподвижно. Идет на аппарат. Ее лицо вырастает в кадре. О чем она думает? Ее глаза тяжело глядят на нас.

Стойло, тускло освещенное фонарем. Девочка доит корову. В кадр входит Пышка. Останавливается.

Лицо Пышки, напряженное, думающее. Она глядит в пространство невидящими глазами. Она глубоко внутри переосмысливает что-то. Она вновь идет на аппарат.

Она делает шаг вперед и останавливается около самой доящей девочки. Девочка робко поднимает голову. Пышка вдруг садится на корточки, отодвигает девочку.

Все так же пристально глядя, Пышка ловко доит привычными пальцами, и мы видим: это крестьянка. Широкая спина. Профессиональные движения доильщицы. Но руки ее начинают замирать. Глаза наливаются слезами. Она сидит, держа корову за соски.

Лицо Пышки. Глаза, налитые слезами. Дрожащие губы. Напряженный взгляд.

Пышка вдруг встает. Идет из кадра. Удивленная девочка глядит ей вслед.

Кричит графиня, стоящая на первой ступеньке лестницы и обернувшаяся вниз к Каррэ-Ламадону:

— Это вы виноваты! Это вы говорили ей про патриотизм!

Каррэ-Ламадон разводит руками, графиня, продолжая обиженно говорить, идет наверх.

Подымающийся по лестнице Луазо задерживает идущего впереди раздраженного графа, чтобы сердито заявить:

— Не я, а вы первый сказали, что немцу нельзя подавать руку.

Корнюдэ мрачно размышляет около своей двери, взявшись за ручку. Он изрекает:

— Разумеется, каждая гражданка имеет право распоряжаться своим телом, но в данном случае…

Раздраженно хлопают дверьми, входя в свои комнаты, буржуа.

Неподвижно стоит Пышка. Напряженно — горько смотрит, как бы решая что-то.

Тускло освещена отблеском фонаря пара, слившаяся в поцелуе. Мужское плечо. Женский запрокинутый затылок.

Напряженно, с еще полными слез глазами, смотрит Пышка.

Хлопают двери. Вылетают яростно вышвыриваемые боты.

Дверь, вылетают ботинки.

Лицо Пышки, неподвижно глядящей в пространство Пустой коридор. Беспорядочно валяются вышвырнутые ботинки.

Ботинки.

Ботинки.

Аккуратные сапоги немца.

Часть шестая

По лестнице на аппарат спускаются граф и Пышка. Граф ведет Пышку под руку. Он необычно вежливо пригибается к ней, приостанавливается, говорит:

— Высшее назначение женщины, дитя мое, состоит в том, чтобы жертвовать собой.

Они спускаются на аппарат. Пышка восхищенно и почтительно слушает, явно не понимая, в чем дело. Они выходят из кадра.

В кадр, как бы продолжая движение предыдущего кадра, входит Пышка, но уже не с графом, а с Каррэ-Ламадоном. Продолжая игру графа, Каррэ-Ламадон интимно наклоняется к Пышке, говорит:

— Когда в положение, подобное вашему, мадемуазель, попадали древние римлянки…

Внимательно и удивленно слушает Пышка. Они проходят.

И в следующий кадр (около двери на кухню) Пышка входит уже не с Каррэ-Ламадоном, а с Луазо. Луазо говорит, захлебываясь, прикидываясь простачком, похлопывая Пышку по плечу:

— Э, милая моя, патриотизм, в конце концов, это только патриотизм, не больше.

Пышка начинает понимать. Она внимательно взглядывает на Луазо, пожимает плечами, проходит в кухонную дверь. Луазо идет за ней.

Но на кухню Пышка входит не с Луазо, а вновь с графом. Он, продолжая прежнюю игру, ласково нагибается к ней.

— Юдифь, мадемуазель, отдалась Олоферну, чтобы…

Не дослушав, Пышка поворачивается, идет обратно, сопровождаемая ласковым графом.

Но в гостиную она входит уже с Каррэ-Ламадоном. Каррэ-Ламадон оживленно говорит что-то. Они идут к камину. Они останавливаются на минуту. Они проходят дальше.

И к столу они подходят уже втроем: с двух сторон Уговаривают Пышку Луазо и Каррэ-Ламадон. Они проходят.

И к пианино они подходят уже вчетвером. Присоединился граф. В три рта уговаривают Пышку патриоты. Они идут на аппарат. Вырастает лицо Пышки.

Пышка. Она сосредоточенно думает. Она взволнованно кусает губы. Она оглядывается. Она вдруг резко оборачивается.

Она бежит к лестнице.

Она поднимается по лестнице навстречу идущей сверху графине. Они встречаются.

Графиня принимает Пышку в свои объятия. Она интимно и жарко шепчет ей на ухо:

— Какой интересный мужчина!

Наверху, за спиной графини, мы уже видим г-жу Луазо. Видим хорошенькую головку г-жи Каррэ-Ламадон. Пышка освобождается из графининых объятий, она торопливо идет вниз.

И внизу, около лестницы ее перехватывает граф, вдруг ставший фривольным, почти подмигивая, чуть не тыча Пышку в бок, он с неожиданной плутоватостью бормочет ей на ухо:

— Знаешь, детка, я понимаю его…

И если граф начал фразу, Луазо, сменивший его, закончил ее так, что остается неясным, кто же именно ее сказал. Луазо продолжает:

— Ты такая хорошенькая…

И Каррэ-Ламадон, ставший вдруг похожим на Луазо, заканчивает:

— Он всю жизнь будет хвастаться.

Пышка резко оборачивается.

Ее губы дрожат. Прижимая руку к груди, она говорит:

— Но я не хочу…

Она ждет ответа от патриотов. Она повторяет:

— Не хочу.

Она оборачивается. Она стремительно бежит.

Около камина сидят обе монахини. Они встают. В кадр вбегает Пышка. Старшая монахиня обнимает ее. Она простирает руку, как бы останавливая посягающих на Пышку.

Она усаживает Пышку на стул, она склоняется над ней, гладит ее по волосам.

Напряженно глядит куда-то вверх, беззвучно шевеля губами, младшая монахиня. У нее лицо подвижницы.

Гладит старшая монахиня Пышку по голове. Она мягко, ласково говорит:

— Святейшая Агнесса платила своим телом…

И старшая монахиня зажимает палец на руке.

Продолжая беззвучно молиться, младшая подвижница перекрестилась, как бы отмечая этим падение святой Агнессы.

А старшая все так же мягко продолжает:

— Святая Агата платила своим телом…

Она загибает второй палец. Слушает, склонив голову, Пышка.

И младшая крестным знамением отмечает падение святой Агаты.

А старшая продолжает настаивать:

— Святая Христина платила своим телом, святая Елизавета…

Она говорит все энергичнее, все живее, загибая палец за пальцем.

Крестится, крестится, крестится младшая.

Напряженное лицо жадно слушающего Луазо.

Он идет на аппарат от окна. Потирая руки, еле дышит от волнения.

Идут от пианино граф и Каррэ-Ламадон.

Спускаются по лестнице женщины, дрожа от жадного волнения.

Сверху, с лестницы гостиная. Стягиваются в группе у камина Пышкины спутники.

Они кольцом окружают монахинь и Пышку.

А монахиня продолжает говорить, загибая пальцы. И когда загнут последний, десятый, она поднимает кулаки вверх, она вытягивает к небу костлявые руки и обрушивается на Пышку со страстной экзальтированной проповедью. Она говорит с ораторскими жестами, она проповедует, как опытный миссионер.

Пышка поднимает голову.

Тесное кольцо вчерашних патриотов, кольцо людей, еще вчера учивших ее ненавидеть пруссаков, окружает ее.

Пышка оборачивается, она смотрит на графа.

И граф немедленно начинает говорить. Он говорит мягко и увертливо.

Пышка поворачивается.

И начинает говорить нервный Каррэ-Ламадон.

Говорит графиня.

Говорят Луазо.

Ораторствует Корнюдэ.

Проповедуют монахини.

Один за другим проходят перед нами ораторы.

Они говорят по-разному. Одни говорят горячо и быстро. Другие мягко и вкрадчиво. Одни убеждают, другие молят, третьи грозят, четвертые зовут к чему-то светлому. И последнее лицо г-жи Луазо. Огромная сила презрения, ненависти, грубого, лобового напора сосредоточено в этом лице. Г-жа Луазо говорит трясясь, брызгая слюной. Ее огромная пасть шевелится перед нами. И вдруг эта пасть застывает. Г-жа Луазо смотрит куда-то.

Мы видим все кольцо, окружающее Пышку. Все обернулись.

Спускается по лестнице хозяин. И только сейчас мы замечаем, что наступил вечер. Это случилось за то время, когда уговаривали Пышку. Горит лампа. Ползет тень идущего хозяина.

Напряженно ждут патриоты. Начинает приподниматься Пышка. Хозяин входит в кадр.

Он останавливается над Пышкой, но не успевает заговорить. Граф поспешно подходит, подхватывает его и мягко отводит в сторону, кидая назад выразительный взгляд.

И, повинуясь этому взгляду, группа вокруг Пышки рассыпается. Патриоты равнодушно расходятся.

Они разбредаются по всем углам гостиной. Они нейтрально разглядывают стены, притворно зевают. Никто из них не глядит на Пышку. Она видит только спины. У камина остались Пышка и монахини.

Пышка медленно встает. Она как будто задумалась. Она оглядывается. Сейчас перед нами стоит новая женщина. Женщина гораздо более взрослая. Она поняла, что нет никакого патриотизма, в который она поверила. Она доняла, что была, есть и останется для этих господ существом низшей породы.

Стоит Пышка. Она думает. Думает так же напряженно, как вчера на ночном дворе.

Оглядываются исподтишка на Пышку супруги Луазо, глядящие в ночное окно.

Оглядывается Каррэ-Ламадон, рассматривающий тарелки на стене.

Поглядывает граф и хозяин, стоящие в углу.

Монахиня трогает Пышку за руку. Но Пышка отводит ее руку. Вдруг пожав плечами, как будто говоря: «Так значит, вы хотите, чтоб я пошла? Ладно». Пышка решительно выходит из кадра.

Она пересекает гостиную, провожаемая общими взглядами. Она подходит к лестнице. Она останавливается у лестницы. Стоит, опустив голову.

Еле дыша следят за ней супруги Луазо.

Еле дыша глядят монахини. Они снимаются с места.

Они торопливо идут к Пышке. Они подходят к ней.

Старшая начинает шепотом, на ухо проповедовать ей что-то. Она загибает пальцы. Крестится младшая.

Но Пышка уже решилась. Она быстро пошла наверх. И монахини остались у подножия лестницы.

Повернулись от окна супруги Луазо. Они медленно пошли по лестнице.

Пошел граф.

Пошли Каррэ-Ламадон, бросив разглядывание стен.

Подымаются по лестнице монахини. Подходят к лестнице супруги Луазо.

Стягиваются к лестнице патриоты. Постепенно шаг за шагом. Луазо уже поднялся на первую ступеньку.

Скрываются за верхним поворотом монахини.

Стягиваются к лестнице семь патриотов.

Луазо уже поднялся. Он заглядывает вверх, за поворот. Он жестикулирует. Он знаками показывает вниз: «Тише, мол! Не стучите, мол! Вот, вот, сейчас, сию минуту». Не дыша, стянувшись к лестнице воронкой, стоят семь патриотов.

Луазо делает еще один шаг к лестнице. Он вытягивает шею. И вдруг молниеносно скатывается.

Он вылетает в гостиную и начинает в бешеном восторге отплясывать какой-то экзотический танец диких. Граф поспешно хватает его руку.

Но Луазо не в силах сдерживать восторга, целует графа в бороду. Обхватывает его в бешеной кадрили.

У двери немца стоят обе монахини. Старшая послушала, вздохнула, загнула еще палец: «Еще мол, одна». Младшая перекрестилась.

А в гостиной идет кадриль. Луазо вертит графа. Господин Каррэ-Ламадон, графиня. Бросив графа, Луазо подхватывает супругу.

Проплывают, кружась, перед нами сияющие пары.

Лицо за лицом, сияющие, оживленные, проплывают перед аппаратом.

Мрачное лицо немецкого солдата. Он смотрит, прищуриваясь.

Он стоит в дверях гостиной рядом с трясущимся от смеха хозяином. Он взглядывает на хозяина и, резко повернувшись, выходит.

Он входит в полутемную кухню. У стола сидит горничная. Солдат подходит к ней, останавливается.

Он стоит около нее, и горничная робко, снизу вверх, глядит на него. Он берет ее за руку. Он ведет ее.

Они выходят в темный ночной двор.

Они садятся на край каменного колодца.

Они сидят рядом, посреди ночного двора, тускло освещенного фонарем. Солдат все еще держит девушку за руку.

Они не глядят друг на друга. Девушка придвигается к нему.

Они сидят молча. И вдруг девушка, повернувшись, обнимает немца. Они целуются. Да, да, товарищи! Целуются! Это случается сплошь и рядом. И, поцеловавшись, они продолжают сидеть, тесно прижавшись друг к другу. Немец напряженно думает о чем-то, и, выражая какую-то внутренне глубокую мысль, он неожиданно говорит:

— Война… это плохо…

Он говорит это как вопрос, решенный для него. Они сидят щека к щеке.

Ложатся карты на стол, ярко освещенный лампой.

Графиня весело играет с Каррэ-Ламадоном в лапки.

Плутует Луазо, показывая карты супруге, считающей медяки. Они оживлены, как в тот вечер.

Поет г-жа Каррэ-Ламадон, повернувшись к восхищенно слушающему ее графу:

— Любовь к отчизне движет нами…

Граф предупредительно вытаскивает клавиш.

У камина греются веселые монахини.

И на срубе каменного колодца все так же, тесно прижавшись друг к другу, сидят немецкий солдат и горничная.

Он напряженно думает. Он повторяет еще раз с упрямством крестьянина, понявшего простую, но бесспорную истину:

— Война это очень плохо…

Он напряженно глядит в пространство.

Они сидят, тесно прижавшись друг к другу.

Посреди темного двора неразличимы их неподвижные фигуры.

Пустой коридор. Беспорядок ботинок у дверей.

Нет ботинок у дверей Пышки.

Нет сапог у двери офицера.

Пустой коридор. Беспорядок ботинок.

Часть седьмая

Мохнатые голуби клюют просыпанное зерно.

Лошади мотают головами и жуют удила. Кучер поправляет сбрую.

Стоят неподвижной, глазеющей группой девочка, доившая корову, крестьянка, незнакомый немецкий солдат.

Стоят рядом, тихо разговаривая, горничная и наш немецкий солдат. Он в походной форме с ружьем. На крыльце позевывает хозяин гостиницы. Выходит Каррэ-Ламадон. Торопливо идет.

Посреди двора дилижанс, оживленная группа уезжающих патриотов. Все весело переговариваются. Проходит Каррэ-Ламадон.

Луазо радостно пожимает руку Каррэ-Ламадону, говорит:

— Он так любезен, что дал нам конвоира.

Оживленная группа патриотов. Каррэ-Ламадон оборачивается. Луазо показывает ему на…

…немецкого солдата в походной форме, стоящего около крыльца и разговаривающего с горничной. Позади них, на заднем плане крыльца, стоит хозяин. На крыльцо выходит Пышка.

Пышка стоит на крыльце. Она смущенно оглядывается. Хозяин равнодушно поглядывает на нее через плечо и отворачивается. Пышка сходит со ступеньки.

Она смущенно подходит к оживленной группе около дилижанса. Все разом, словно по команде, отворачиваются. Разглядывают небо, землю, дилижанс.

Пышка подходит к группе, в которой супруги Луазо и Корнюдэ. Супруги демонстративно поворачиваются к ней спиной. Корнюдэ, поглядев на них, на Пышку, снова на них — решается и, приняв монументально оскорбленную позу, поворачивается к Пышке спиной. Пышка растерянно поворачивается, идет.

Она робко подходит к группе, в которой графская чета и супруги Каррэ-Ламадон. Граф берет жену под руку и отводит ее подальше. Каррэ-Ламадон тоже берет жену под руку, но она прежде, чем отойти, окидывает Пышку презрительным взглядом. Пышка робко здоровается с ней.

— Здравствуйте.

Г-жа Каррэ-Ламадон отвечает ей дерзким, еле заметным кивком и отходит с мужем. Пышка растерянно глядит ей вслед.

Все повернулись к Пышке спиной. Девять спин в ее поле зрения. Монахини уже залезают в дилижанс. Граф готовится подсадить супругу. Пышка растерянно оглядывается.

Крыльцо. Немецкий солдат, держащий горничную за руку, пристально и серьезно глядит на Пышку. Хозяин равнодушно наблюдает сцену. На крыльцо выходит немецкий офицер. Как всегда, лощеный, как всегда, спокойный. Он дерзким жестом слегка прикасается к краю фуражки и останавливается на крыльце.

Пышка с негодованием отворачивается, делает шаг к дилижансу. Стоит, опустив голову. В дилижанс лезет г-жа Каррэ-Ламадон, подсаживаемая мужем.

Она оборачивается и кидает назад, через плечо, блестящий, томный взгляд, адресуемый офицеру.

Офицер с легким полупоклоном прикладывает руку к фуражке.

В дилижанс уже залезла г-жа Каррэ-Ламадон. Луазо готовится подсадить супругу.

Мрачно наблюдает эту сцену немецкий солдат.

Луазо подсаживает супругу. Корнюдэ делает движение к Пышке. Он явно колеблется, не зная, можно ли предложить ей услуги. Отходит. Решает лезть в одиночку. Пышка стоит, опустив голову.

Немецкий солдат неожиданно встряхивает руку горничной и быстро выходит из кадра.

Он подходит к Пышке, трогает ее за плечо, ведет к дилижансу. (Пышка машинально повинуется ему.) Подводит Пышку к дверце, хочет подсадить. И тогда, словно очнувшись, Пышка резко отталкивает руку немца.

Она гневно смотрит на него. Она, нагнувшись к нему, шипит:

— Бош, пруссак.

И лезет в дилижанс сама. Немец, подумав, растерянно оглядывается.

Смотрит на него горничная, явно опечаленная его отъездом. Смотрит хозяин и офицер.

Немец закидывает лесенку, вскакивает в дилижанс. Дверь захлопывается за ним.

Кучер дернул вожжи, взмахнул кнутом. Тронулись на аппарат лошади.

Дилижанс выезжает из кадра. Двор остается пустым. Расходятся зрители на заднем плане.

Уходит офицер. Уходит горничная. На крыльце остается один хозяин.

Он стоит на крыльце монументальный, огромный. Он зевает. Зевает во всю пасть. Отзевавшись, поворачивается.

Уходит в дом. Пустое крыльцо.

Слева направо, на аппарат проезжает дилижанс.

Справа налево, на аппарат проезжает дилижанс.

Слева направо, от аппарата проезжает дилижанс.

Справа налево, от аппарата проезжает дилижанс.

И вновь внутри дилижанса качаются головы десяти путешественников. Одиннадцатый конвоир. Он сидит на переднем плане, рядом с Пышкой.

Одно за другим проходят перед нами лица пассажиров правой стороны дилижанса. Здесь монахини. Они вновь молятся, перебирая четки, целуя медали и образки. Г-жа Каррэ-Ламадон, оживленно беседующая с графиней, очевидно, на «туалетные» темы, судя по жестам. Она пригибается к мужу и тихонько сообщает ему, презрительно кривя губы:

— Какое счастье, что я не сижу рядом с ней.

И, сказав эту фразу, она застывает в презрительном спокойствии. Муж, вытащивший из кармана колоду засаленных карт, очевидно, украденных в гостинице, взглядывает в угол и кивает головой. Вновь поплыли лица. Граф, поглядывая в угол, сообщил что-то Каррэ-Ламадону. Каррэ-Ламадон взглянул туда же.

Важно дремлет Корнюдэ. Сидит, опустив голову, Пышка. Сидит немецкий солдат. Он поглядывает то на Пышку, то на остальных пассажиров. Он зажал в коленях тяжелое ружье. Он взглянул еще раз.

Дремлет Корнюдэ. Тихо беседует граф с Каррэ-Ламадоном. Они не смотрят на Пышку. Она не существует для них.

Супруги Луазо дуются в карты, подозрительно поглядывая друг на друга, ибо знают свои способности к плутовству.

Оживленно беседуют дамы.

Молятся монахини.

Кончив обзор, конвоир взглянул на Пышку, хотел было сказать что-то, но сдержался. Сидит молча, отвернувшись.

Пышка, опустив голову, уставилась в покрытый соломой пол.

Она мрачно размышляет, она взглядывает исподлобья на патриотов.

Г-жа Луазо отрывается от карт, чтобы кинуть взгляд на Пышку. Она сообщает мужу:

— Она так увлеклась, что не ужинала и не завтракала.

Луазо складывает карты. Он взглядывает на Пышку, зевает, потом, вздохнув, говорит жене:

— Кстати, хочется есть.

Г-жа Луазо вынимает из-под сидения сверток. Начинает разворачивать.

Г-жа Каррэ-Ламадон и графиня, прервав разговор, обернулись и одновременно, как по команде, вынули из-под сидения по корзиночке.

Граф и Каррэ-Ламадон, прервав разговор, с приятностью улыбнулись, протянули руки, получили по блюду. Граф с паштетом, Каррэ-Ламадон с заливными цыплятами, точно такими же, какие были съедены во 2-й части у Пышки.

Корнюдэ, сидящий рядом с Пышкой, запустил руку в карман, вытащил пару крутых яиц, разбил яйцо, облупил и бросил скорлупу на пол. Пышка заволновалась, отвернулась, не в силах глядеть на жующего человека. Она явно голодна. (На переднем плане немецкий солдат, поглядывающий на всю эту сцену.)

Монахини уже распаковались. Старшая перекрестилась, передает младшей булочку и кусок колбасы. Младшая, перекрестясь, принимает.

Корнюдэ очищает второе яйцо. Ест, обсыпая крошками желтка свою густую и противную бороду. Пышка с яростным негодованием оглядывается и отворачивается.

Корнюдэ вынимает еще пару яиц. Пышка проглатывает слюну.

Едят граф и Каррэ-Ламадон.

Едят телятину супруги Луазо, целиком погрузившись в это занятие.

Деликатно кушают дамы. Графиня — паштет, г-жа Каррэ-Ламадон — заливного цыпленка.

Едят колбасу монахини, едят, покорно вздыхая, скромно потупив глаза.

Корнюдэ разбивает яйцо. Очищает. Ест. Запускает руку в карман и вынимает еще пару. Пышка сидит между ним и немецким солдатом. Она беспокойно оглядывается. Ей мучительно хочется есть. Комок подкатывает к ее горлу.

Она с понимающим голодным раздражением оглядывается по сторонам. Она негодует. Она явно готова разразиться яростной бранью. Но она сдерживается. Она вдруг нагибается. Шарит рукой под сиденьем.

Пустая корзина — та самая корзина, в которой лежала некогда ее провизия, съеденная в свое время патриотами. Теперь в ней валяются скомканная салфетка, перевернутые пустые бутылки, кости.

Пышка выпрямляется. Обида, негодование, гнев написаны на ее лице. Вот-вот она закричит. И вдруг она сникает. Губы ее вздрагивают, слезы показываются на глазах. Она сдерживает их. Она, как ребенок, старается не плакать, не показывать вида.

Равнодушно и жадно едят супруги Луазо.

Равнодушно и деликатно кушают дамы.

Едят мужчины с Корнюдэ на переднем плане. Он разбивает еще одно яйцо, запивая в то же время предыдущее вином из фляжки.

Потупившись, уплетают колбасу монахини.

Плачет Пышка. Плачет от обиды и голода, как ребенок. Она сидит выпрямившись, суровая и бледная, она неподвижно смотрит куда-то в пространство. Она старается не шевелиться, не всхлипывать, чтобы никто не заметил ее слез.

Но графиня замечает. Она легким кивком головы показывает на Пышку г-же Каррэ-Ламадон. Та пожимает плечиками: «Что ж, мол, делать, я здесь ни при чем».

Заметил Каррэ-Ламадон. Он тихонько указал графу на Пышку. Граф пожал плечами: «Что ж, мол, делать. Я здесь ни при чем».

Заметила г-жа Луазо. Она опустила руку с куском телятины, толкнула мужа локтем и засмеялась тихим, торжествующим смехом, говоря:

— Она плачет от стыда.

Луазо, прожевывая телятину, поднял глаза и пожал плечами: «А я-то тут при чем?».

А Пышка, сидящая между Корнюдэ и конвоиром, продолжает плакать. Слезы текут по ее щекам, слезы капают на высокую грудь. Корнюдэ стряхивает скорлупу с колен. Обтирает бороду. Откидывается к спинке, икает. Неподвижно сидит конвоир, глядя куда-то под ноги, зажимая в коленях тяжелое ружье.

Плачет Пышка, кусая губы, стараясь сдержать слезы, неподвижно уставившись в пространство.

Корнюдэ удовлетворенно икает. (Крутые яйца.) Довольство разливается по его лицу. Он важно произносит:

— Отлично…

Он искоса взглядывает на Пышку и, сытый, ублаготворенный, совершенно забыв о том, что Пышка голодна, что она отвержена, заклеймена позором, запускает руку назад и аппетитно щиплет куда полагается. Пышка сразу, точно от электрического разряда, выпрямляется. Секунду она, задыхаясь, с бешенством, еще заплаканная, но уже с совершенно новым лицом смотрит на Корнюдэ в упор и вслед за тем со всего размаха ударяет его по щеке.

Вздрагивают и застывают дамы.

Вздрагивают и застывают граф и Каррэ-Ламадон.

Пышка, яростно пригнувшись к остолбеневшему Корнюдэ, второй раз, с еще большим бешенством, ударяет его и, вдруг подавшись вперед, разражается залпом отчаянной ругани, на этот раз явно адресованной ко всем сидящим в дилижансе.

Застыли испуганно супруги Луазо. Луазо подносит руку к щеке, как будто это его, а не Корнюдэ ударила Пышка.

Застыли испуганно монахини. Старшая поднимает руку, чтобы перекреститься, но крестное знамение замирает на полдороге.

И так же внезапно, как она пришла в ярость, Пышка вдруг оседает. Она сникает, дрожа от волнения. Корнюдэ, не знающий, как ему реагировать на происшедшее, уже зашевелился. Он принимает на всякий случай монументально обиженную позу.

Переводя дух, разом, начинают креститься монахини.

Зашевелились супруги Луазо. Луазо проглатывает оставшийся во рту остаток телятины.

Повертев головой, как бы проверяя, на месте ли она, Каррэ-Ламадон укоризненно замечает прямому, как статуя, и несправедливо обиженному Корнюдэ:

— Вот она, ваша республика.

Корнюдэ не шевелится. Он сидит в позе обиженного монумента.

Дамы поспешно и испуганно упаковывают провизию, как будто им предстоит немедленно вылезать.

А Пышка сидит рядом с конвоиром, и слезы вновь навертываются на глаза. Конвоир держит в руках кусок хлеба, он взглядывает на Пышку и отворачивается.

Глядит прямо перед собой Пышка. Она кусает губы, она вздрагивает. Но она не плачет. На этот раз она не плачет.

Конвоир разламывает хлеб пополам и, не глядя на Пышку, с суровой деликатностью простолюдина, кладет ей на колени. Кладет незаметно, спокойно. Пышка быстро взглядывает на хлеб, на немца, уже начавшего жевать свою долю, опять на хлеб. Губы ее начинают дрожать сильнее. Она берет хлеб в руку, только берет, не начинает есть, а слезы уже вновь показываются у нее на глазах, слезы ползут по щекам, капают на высокую грудь.

А пассажиры уже успокоились. Дамы, уложив провизию, мирно беседуют, искоса поглядывая на Пышку.

Луазо уже вытащил колоду и тасует. Граф тихо говорит с Каррэ-Ламадоном.

А Пышка — бледная, суровая — сидит между обиженным Корнюдэ и спокойно жующим конвоиром, и слезы катятся по ее щекам.

Она откусывает кусок хлеба, и рот ее не знает, что делать с этим куском. Она медленно жует кусок и плачет, глядя невидящими глазами в пространство.

Граф оторвался от беседы с Каррэ-Ламадоном, взглянул искоса на Пышку и нагнулся вперед. Кивая головой в сторону Пышки, он спрашивает:

— Вы могли бы взять хлеб у врага?

Граф испытующе смотрит.

И г-жа Каррэ-Ламадон, сидящая против него, отвечает с преувеличенной выразительностью, содрогаясь при этой мысли о подобном кощунстве:

— Я… никогда…

Она откидывается назад, выразительно пожимая плечиками.

Пышка, может быть, услышав эти реплики, быстро оборачивается. Она выпрямляется. Она подымает голову, она крепче зажимает кусок хлеба в руке и вдруг демонстративно придвигается к конвоиру, почти прижимается к нему, словно она ищет защиты у этого спокойного бородатого человека.

Тихо молится, чуть шевеля бледными губами, подняв к небу глаза, младшая монахиня.

Неподвижно сидит, поджав злые губы, старшая монахиня.

Презрительно скривила губки г-жа Каррэ-Ламадон. Сентиментально склонив голову, глядит куда-то в пространство графиня.

Замкнувшись в ощущение собственного достоинства, выпрямилась ядовитая, как мухомор, г-жа Луазо.

Спокойно переваривает пищу Луазо.

Важно уставился в пространство предельно приличный и снисходительный граф.

Желчно скривился Каррэ-Ламадон.

Монументом оскорбленного достоинства высится Корнюдэ.

И вот они все перед нами — те, чьи портреты, чьи лица, физиономии, морды, хари, взятые с предельной выразительностью, проплыли на экране. Вот они все — патриоты, олицетворяющие собою родину, ту родину, любовь к которой они проповедуют, — герои картины, нет — один, коллективный герой картины во многих лицах. Они сидят, чуть покачиваясь, замкнувшись каждый в своем собственном сознании правоты и достоинства. Сидят похожие друг на друга, одинаковые и такие разные.

Открывается удаляющийся дилижанс. Тяжело месящие грязь колеса.

Дальше стал дилижанс. Грязная дорога легла между ним и аппаратом.

Еще дальше стал дилижанс.

Совсем маленьким квадратиком виден он далеко впереди на пустой дороге. Он исчезает за поворотом.

Конец.

 

 

 

«Мир сегодня»

Сценарий [83]

Маркс, Энгельс, Ленин говорили, что капитализм обесчеловечивает человека, что если не победит социалистическая революция, то неизбежна всемирная катастрофа. «Эта катастрофа особенно гибельна, — утверждал Энгельс, — если учесть развитие техники».

Мир сегодня подтверждает эти положения. Обесчеловечивание человека обрело сейчас новые изощренные формы. Взрыв научно-технической мысли наряду с блистательными достижениями создает в условиях капитализма неразрешимые узлы противоречий, некоторые из которых угрожающе опасны для мира, для жизни, для человека. Предсказанная опасность глобальной катастрофы сознается теперь не только отдельными мыслителями, — ее понимают и чувствуют миллионы. Речь идет не только об атомной бомбе и о возможности третьей мировой войны. Стремительное изменение мира в условиях буржуазной действительности приводит к парадоксальным, тупиковым явлениям в ряде важнейших, решающих областей жизни человечества.

Лицо мира стало иным. Капитализм переживает глубокий, я полагаю, смертельный кризис. Но тем опаснее попытки задержать неизбежный ход истории. В ряде стран к власти приходят военные и фашистские диктатуры, разжигается национальная рознь, культивируется шовинизм.

Поэтому чрезвычайно важно, чтобы наши зрители получили правдивую образную информацию о том, что происходит в капиталистическом мире. Не на поверхности его, а в глубине, в его существе. Разумеется, зарубежные фильмы, даже наиболее прогрессивные, не могут выполнить эту задачу, не ставят перед собою этой цели.

Я считаю, что должен сделать фильм «Мир сегодня», в котором попытаюсь рассказать с наших позиций о том, что происходит на Западе.

Естественно, что задуманный сценарий не может быть особенно веселым. Но на деле при будущем отборе материала, так же как и в «Обыкновенном фашизме», будут стоять рядом мрачное и смешное, трагическое и лирическое, светлое и темное. Пока же я сосредоточу внимание на тревожных явлениях нынешнего западного мира.

Фильм должен представлять собой авторское размышление. В этом смысле я хотел бы продолжить путь, нащупанный в «Обыкновенном фашизме». Картина будет состоять в основном из документального материала, но, так же как в «Обыкновенном фашизме», этот материал будет строиться и комментироваться по принципу художественного фильма.

В отличие от «Обыкновенного фашизма» в картину «Мир сегодня» я хочу включить ряд коротких и очень простых инсценированных эпизодов, новелл, жизненных случаев.

Картина должна начаться с Нового года.

Но я еще не знаю, какой именно год называть. Картина сложная, трудно угадать, сколько времени займет ее подготовка, предварительная организация. Возможно, это будет 1970 год.

Тем более я не могу предсказать, что произойдет в этом пока еще не известном нам году.

Поэтому приходится в качестве рабочего макета — пока еще сугубо временного — взять последний, недавно закончившийся год, тысяча девятьсот шестьдесят восьмой.

Жизнь делается все сложнее. Клубки противоречий современного мира пока еще не разматываются, и даже, пожалуй, завязываются все новые узлы и узелки. Нам не грозит опасность, что неизвестный год близкого будущего, который мы изберем, окажется чересчур гладким, излишне спокойным, лишенным острых событий и парадоксальных поворотов. Что-что, а скучать в любом году последней трети XX века не приходится.

Как известно, Новый год начинается задолго до нового года, особенно в так называемом западном мире. Он начинается даже задолго до рождества. И опытный человек не отправится в деловую командировку, скажем, в Англию, Францию или США между 15 декабря и 5 января следующего года: он просто ни с кем не встретится, никого не увидит и ничего не успеет сделать. Все будут заняты одним-единственным событием: рождественско-новогодними праздниками.

Однако один командировочный рискнул предпринять деловую поездку перед рождеством, накануне 1968 года. У него были для этого особые основания: он должен был кое-что уладить, притом обязательно до Нового года. Он должен был поделиться новогодними мыслями, которые считал очень важными. Это был президент США Линдон Джонсон. Он посетил Австралию, Вьетнам, Пакистан, и с этого предновогоднего визита мы и начнем перечень больших и малых событий 1968 года.

Сто сорок один самолет сопровождал президента. Огромнейшие кортежи автомобилей окружали его. Многотысячная охрана была расставлена на аэродромах, на дорогах. Джонсон был бодр и энергичен.

«Мы не изменим своего курса, — заявил он, — мы будем твердо продолжать свое дело. На нашем пути лежит победа».

По дороге из Вьетнама в США Джонсон посетил папу римского и вручил ему ценный подарок: бюст самого Джонсона. Затем он прилетел к себе в Вашингтон, чтобы есть рождественскую индейку и праздновать Новый год в преддверии торжества великого американского общества, которое он обещал.

И вслед за тем Новый год пошел шествовать по миру, как положено природой, с Востока на Запад.

Новый год встречают по-разному. В одних странах он встречается на снегу, а в других — жарким летом. В одних странах стоят рождественские елки, а в других никто и в глаза не видел, что такое — елка. Во всех больших городах одинаково и на протяжении целой недели, а то и больше идет праздничная суматоха, толкотня. Универмаги битком набиты. Десятки миллионов людей готовятся к семейному празднику, к торжествам. Заготавливаются миллионы бутылок шампанского. Есть страны, где под Новый год выбрасывают все старое, и летят из окон мебель, ломаные табуретки, посуда. В других бьют в барабаны. В третьих звучат хоралы. И во всех странах мира газеты подводят итоги предыдущего года и занимаются предсказаниями на следующий.

В эти торжественные дни многие почти забыли, что предыдущий год прошел под знаком нескольких войн сразу: вьетнамской войны, войны на Ближнем Востоке, войны между Нигерией и Биафрой, партизанской войны в Анголе и Мозамбике, в Лаосе, гражданской войны в Йемене. Все эти войны продолжали кровоточить весь 1968 год.

Правда, это были далекие войны — войны третьего мира, и столицы передовых капиталистических стран знали о них по газетам. Только одна из этих войн — вьетнамская — близко коснулась США: уж слишком много гробов приходило из-за океана.

Но в общем новый, 1968 год был встречен торжественно. Перечислим прежде всего часть крупных и мелких событий этого года, не слишком соблюдая точность хронологии.

Открылся год, казалось бы, незначительным конфликтом в Западном Берлине: группа студентов во главе с Рудольфом Дучке вошла во время богослужения в церковь кайзера Вильгельма. Студенты несли плакаты с призывом покончить американскую агрессию во Вьетнаме. Они высоко подымали фотографии изуродованных трупов вьетнамских женщин и детей. Призыв был обращен к верующим, к христианам. Студентов стали выгонять. Но Дучке, человек энергичный и сильный, вырвался, вскочил на кафедру и начал свою речь словами: «Любимые братья и сестры!..» Больше ему не удалось сказать ни слова. «Братья и сестры» избили и Дучке и студентов в кровь, вышвырнули их из церкви вместе с плакатами, которые призывали к миру.

Таким образом, Новый год в Западном Берлине был чуть-чуть омрачен.

Вслед за тем газеты подсчитали убытки от новогодних краж. Оказалось, что только в больших универмагах США американские покупатели сперли игрушек, украшений и всякого ширпотреба чуть не на миллиард долларов. Этот размах воровства тем более поразителен, что в крупнейших универмагах организована система телевизионного подглядывания. Скрытые глазки телевизионных камер расставлены всюду. Камеры следят за прилавками, наблюдают за поведением покупателей. Они установлены даже в туалетных комнатах. Посетители, разумеется, и не подозревают, что невидимый глаз внимательно смотрит на них. Но в рождественские и предновогодние дни универмаги настолько забиты народом, что и телевизоры не справлялись, и контролеры не успевали хватать покупателей за руки.

Подсчитав убытки от краж, газеты мира объявили, что человеком номер первый 1968 года является профессор Христиан Бернард, который первым сделал операцию пересадки сердца. Вторая операция прошла особенно удачно, и, как мы знаем, зубной врач Блайберг жил в течение всего 1968 года, живет и по сей день.

Вслед за Христианом Бернардом врачи в ряде стран пересадили сердца, но почти все эти операции окончились печально.

Впервые в начале 1968 года была создана машина, основанная на принципе мускульного действия. Для этой машины не нужен ни паровой, ни электрический, ни бензиновый двигатель. Это пучок синтетических волокон, закрепленных на подвижных каркасах. Устройство погружается в раствор обыкновенной поваренной соли. Синтетическая мышца немедленно сжимается и приводит машину в действие. Изменяя концентрацию соли, можно распрямлять или сгибать рычаги. Это совершенно новый путь, и он обещает качественный скачок в развитии техники, ибо принцип мускульного движения живого организма в десятки раз эффективней любого мотора. Кроме того, это очень эффектное зрелище.

Электронный компьютер составил гороскоп канцлера ФРГ Кизингера. Гороскоп был весьма благоприятным.

В Париже состоялся очередной съезд ясновидцев и пророков.

Знаменитая Биби — Бриджит Бардо записала на магнитофоне и перевела на пластинку звуковое сопровождение любовной сцены, которая происходила между ней и ее партнером. Говорят, пластинка по своей натуральности была очень эффективна. Цензура запретила ее. В Париже можно достать эту пластинку за большие деньги.

Битлзы достигли апогея славы: их приняла сама английская королева. Кстати, они выступают против войны и занимают прогрессивную позицию.

Все, казалось бы, шло нормально, как должен идти всякий нормальный год. Но неожиданно — во всяком случае, для Джонсона — в феврале началось грандиозное наступление вьетнамских партизан, Это была самая крупная операция за все предыдущие годы. Партизаны ворвались в самый Сайгон, захватили американский штаб, посольство, овладели рядом районов Сайгона. Одновременно началось наступление на базы США. В двадцати пяти городах развернулись ожесточенные военные действия. Новогодние предсказания Джонсона были опровергнуты. Полумиллионная американская армия, вооруженная новейшей техникой, не в силах была справиться с партизанскими ударами.

Это была катастрофа для США, катастрофа военная, катастрофа политическая и в какой-то мере — финансовая.

В Западной Германии потерпела крах фирма Круппа, которая существовала сто пятьдесят шесть лет. Фирма перестала быть семейным достоянием.

Король Константин бежал из Греции. Даже для него режим черных полковников оказался чересчур крепким напитком.

В Сицилии произошло катастрофическое землетрясение. Второй раз с начала века.

Исполнилось пять лет междоусобной войны в Йемене. По случаю пятилетия опубликованы большие фотографии в журналах. Среди них можно увидеть трупы, отрубленные головы…

В США доктор Спок, священник Слонг, бывший сотрудник Белого дома Раскин, писатель Гудмен и другие преданы суду по обвинению в государственной измене: они протестовали против вьетнамской авантюры.

В Гренландии упал самолет с четырьмя атомными бомбами на борту. Это уже четырнадцатый случай такого рода катастроф за десять лет. Пока специальные команды пытались извлечь остатки радиоактивных материалов, Пентагон для разрядки обстановки прислал на гренландскую военно-морскую базу партию проституток. Опубликованы очень выразительные фотографии.

Сын министра иностранных дел ФРГ Вилли Брандта, студент, арестован за участие в демонстрации протеста против войны во Вьетнаме. Он заявил, что не согласен с отцом и что революционные студенты пойдут своим путем.

Западногерманский миллионер Порет открыто заявил, что он коммунист.

В Бельгии между фламандцами и валлонами разразился националистический конфликт, — настолько острый, что правительство зашаталось. Этот неожиданный взрыв национализма в одной из самых спокойных точек Европы тем более странен, что по прогнозам специалистов лет через тридцать Кельн, Брюссель и Амстердам сольются в один гигантский город с сорокапятимиллионным населением. В этом городе придется жить не только фламандцам и валлонам, но еще и немцам, и голландцам, а может быть, и французам.

Олимпийские игры в Гренобле в конце зимнего сезона были приятной передышкой среди тревожных событий мира.

Японцы спустили на воду очередной гигантский танкер вместимостью в сотни тысяч тонн. Дело в том, что Суэцкий канал все еще закрыт, и нефть идет вокруг всей Африки, как шел когда-то Васко де Гама. Длина пути увеличилась на 4700 километров. Гигантские танкеры призваны заменить Суэцкий канал.

Бургомистр Большого Берлина Шютц заявил на митинге, что в крайнем случае Берлин может обойтись без студентов: они только мутят воду. Основным лозунгом Шютца считается: «Студенты — за парты! Надо учиться, а не заниматься политикой».

Весна ознаменовалась в Индии традиционным праздником цветов. Но к вечеру в результате религиозной междоусобицы возникла резня. Убито несколько сот человек.

Президент ФРГ Любке уличен в том, что он на десять лет омолодил свою жену: пользуясь своим положением, он подделал документы. Одновременно разразился скандал с участием Любке в строительстве фашистских лагерей. На этом его карьера закончилась.

Председатель бундестага Герстенмайер заявил, что Гитлер в свое время нанес ему огромные убытки: он не дал ему звания профессора, и это стоило ему, Герстенмайеру, четверти миллиона марок. Ему удалось провести через бундестаг соответствующий закон, и он получил огромную компенсацию.

Начался суд над фармацевтической фирмой, которая выпускала таблетки для беременных, — они снимают тошноту, дурное самочувствие и успокаивают. Реклама была поставлена на широкую ногу, и таблетки раскупались во всем мире. Но они оказались генетически опасными: сотни и тысячи младенцев стали рождаться с различными уродствами: с недоразвитыми ручками, ножками, кривые, неполноценные. Кинокадры и фотографии производят ужасное впечатление.

Знаменитый боксер, первая перчатка, чемпион мира негр Кассиус Клей предан суду как дезертир за отказ участвовать во вьетнамской войне.

Население Индии достигло пятисот двадцати миллионов человек. Каждый седьмой житель мира — индиец. Каждый пятый — китаец.

В Австрии состоялся аукцион по продаже почтовых марок с портретом Гитлера. Дело в том, что марки во времена третьего рейха печатались в Вене и с 1945 года лежали без дела. Практичные австрийцы в конце концов решили их продать, опасаясь, что Гитлер будет окончательно девальвирован.

Президент Джонсон выступил с отказом от дальнейшей политической карьеры. Причина: провал военно-стратегической доктрины Пентагона. Джонсон снял свою кандидатуру на пост президента, объявил о частичном прекращении бомбардировок Северного Вьетнама и со слезами на глазах прощался по телевидению со своей высокой должностью. Мир впервые увидел президентские слезы. Даже убийство Кеннеди не расстроило Джонсона до такой степени,

В Англии разразилась финансовая паника, фунт стерлингов девальвирован. Толпы возбужденных лондонцев заполнили деловой центр города. Вслед за фунтом стерлингов зашатался доллар. Финансовая катастрофа в течение всего года продолжала лихорадить биржи.

В Западной Германии разоблачен некий Вейер (бывший кельнер). Этот кельнер с группой ассистентов оформлял документы на княжеские и рыцарские звания и даже назначал желающих консулами различных несуществующих стран. Торговля шла очень успешно.

Началась предвыборная кампания в США. В Демократической партии основное соревнование развернулось между Маккарти и Робертом Кеннеди; в республиканской — между Рокфеллером и Никсоном.

Выяснилось, что по всей восточной границе ФРГ построена цепь бетонированных колодцев для водородных и атомных мин. Это мероприятие тем более примечательно, что в случае взрыва этих мин, по-видимому, тяжело пострадает и сама Западная Германия, а не только ее восточные соседи.

Военный бюджет Соединенных Штатов достиг 80 миллиардов долларов. Такого бюджета Америка не знала даже во времена второй мировой войны.

Комиссия ООН вынуждена была заняться проблемой распространения наркотиков — героина, ЛСД, марихуаны — в США, Западной Германии, Швеции, Англии и других странах. Доказано существование отлично налаженной международной организации по торговле наркотиками. Выяснены даже пути транспортировки наркотиков и система распространения. Но найти заправил не удалось. Наркотики продолжают распространяться все шире.

Между тем израильская авиация и артиллерия бомбят и обстреливают пограничные территории ОАР и Иордании.

Полностью вступила в действие Ассуанская плотина. Сейчас необходимы дальнейшие работы по строительству промышленности, которая потребляла бы энергию, по строительству системы орошения и т. д.

Широко известный Конго-Мюллер, по которому давно плачет веревка, вернулся вместе со своими наемниками из Конго с миллионами в кармане.

В Италии река По вышла из берегов. Размыты дамбы, затоплены города и селения. Опасность угрожает Венеции. Подобных наводнений Италия не знала много десятилетий.

В ФРГ обсуждаются чрезвычайные законы, в том числе закон о превентивном заключении, который дает возможность заранее посадить в тюрьму любого прогрессивного деятеля.

Между тем в Бразилии вновь обнаружены следы пребывания Мартина Бормана.

В ФРГ возникло новое движение: за ранние браки. Появились женатые школьники и школьницы. Издается сексуальный школьный журнал.

В Бонне разрешены публичные дома, ибо практика проституции на кладбищах приняла слишком широкие размеры. Правительство обложило проституток специальным налогом.

В Берлине произошло покушение на вождя левого студенчества Руди Дучке. Дучке женат, он образцовый семьянин, у него есть ребенок. Он шел в аптеку за каплями для ребенка, когда в него выстрелил Йозеф Бахман, маленький человек, маляр. На квартире у Бахмана и на груди у него обнаружены портреты Гитлера. Дучке в тяжелом состоянии доставлен в больницу.

Выстрел Бахмана переполнил чашу терпения западноберлинского студенчества. Произошли многотысячные демонстрации с уличными боями, с захватом университета. Студенты жгли газеты и журналы, которые издавал концерн Шпрингера: Шпрингер травил Дучке и все прогрессивное движение.

Для борьбы с берлинскими студентами было мобилизовано свыше десяти тысяч полицейских, пожарные машины, газы, резиновые дубинки. Побоище продолжалось несколько дней.

Волнения в Западном Берлине перебросились на другие города ФРГ — Мюнхен, Франкфурт, Гамбург. Перебросились они и на другие страны.

В Алжире пойман Чомбе. Он летел со своими приспешниками на самолете, направляясь в Конго.

В Бад-Вюртенберге профашистская НДП получила 9 процентов голосов.

Американская полиция провела экспериментальную подготовку применения против бунтовщиков психических газов. В слабой концентрации, скажем, в задних рядах, люди расслабляются, теряют способность к сопротивлению, у них появляются блаженные галлюцинации, они беспричинно смеются. Руководители движения, идущие в первых рядах, естественно, получают более сильные порции с более тяжелыми психическими травмами.

Убит вождь негритянского движения Мартин Лютер Кинг. Как и Джон Кеннеди, он убит из винтовки с оптическим прицелом.

В крупных городах США произошли негритянские восстания. Горели Нью-Йорк, Вашингтон, Детройт. Помимо полиции была мобилизована гражданская гвардия и войска. Автоматная пальба, кровь, грандиозные пожары, стрельба из окон и по окнам — все это потрясло США. Глядя на хронику пылающих городов, трудно поверить, что это — США.

В апреле исполнилось 150 лет со дня рождения Карла Маркса. Даже буржуазная пресса говорит о «возрождении марксизма во всем мире».

В Индии, в штате Керала и в Западной Бенгалии, коммунисты получили большинство в парламенте.

В мае в Париже начались переговоры по Вьетнаму. Они продолжались с небольшими перерывами в течение всего года. Идут и сейчас.

В мае же в Западном Берлине вновь произошла мощная демонстрация левых сил. Студенты шли вместе с трудящимися.

Вслед за тем в Париже начались волнения в Сорбонне. В качестве вождя студенчества выдвинулся Кон Бендит, сын немецкого антифашиста. Волнения в Сорбонне переросли во всеобщую студенческую стачку. Был выдвинут ряд политических требований. Здание Сорбонны было захвачено.

К студентам примкнули рабочие, а потом и служащие. Разразилась грандиозная всеобщая забастовка. Бастовало около десяти миллионов человек. Париж был неузнаваем. Кинохроника тех дней производит сильнейшее впечатление. Рабочие захватывали фабрики и заводы.

Это была самая грандиозная социальная битва второй половины XX века во Франции. Де Голль двинул в Париж войска и вслед за тем исчез. Оказалось, что он летал в это время в Западную Германию для переговоров с командованием оккупационных войск. Вернувшись, де Голль в кратчайшей речи обещал ряд политических и экономических уступок, обещал повышение заработной платы и улучшение условий труда. Засим он предложил голосование вотума доверия. Напугав французов призраком гражданской войны, де Голль победил незначительным большинством.

В Сан-Франциско Роберт Кеннеди после своей победы на предварительных выборах выступил с речью. Его охраняло четыре негра, среди них знаменитый Джонс, бывший чемпион мира по многоборью. Несмотря на такую охрану, Роберт Кеннеди был убит в то время, когда он среди толпы восторженных почитателей проходил по вестибюлю отеля. Стрелял маленький человек, подставное лицо, араб из Палестины по имени Сирхан. Высоко подпрыгнув, он выхватил автоматический пистолетик и попал Кеннеди прямо в голову. До сих пор неизвестно, кто пропустил Сирхана в отель, каким образом он оказался там.

Убийство Роберта Кеннеди стало звеном в цепи организованных убийств прогрессивных лидеров США.

За гробом Роберта Кеннеди шли его вдова, вдова Джона Кеннеди и вдова Мартина Лютера Кинга.

Но уже через несколько месяцев Жаклин Кеннеди вышла замуж за пожилого человека, грека по национальности, некрасивого, но зато очень богатого. Он разбогател, в частности, на поставках оружия. Жаклин не нуждалась в деньгах, она и сама очень богата, но дело в том, что ее новый супруг — владелец собственного острова. Жаклин, очевидно, не в силах была выносить дальше трагедию американского безумия, она решила спрятаться на этом острове.

«Что ты сделала, Жаклин!» — восклицали хором газеты.

Теперь, после убийства Роберта Кеннеди, в демократической партии не оказалось лидера. А между тем приближался срок выборов в президенты США.

Республиканская партия собралась в тихом месте, в Майами. Хитрые республиканцы выбрали для своего съезда курортный городок, и поэтому съезд прошел спокойно, пышно, гладко и даже весело — с фейерверками, хлопушками, шествиями.

Кандидатом в президенты стал Никсон.

Зато демократы совершили серьезную ошибку: они организовали съезд в Чикаго. Разумеется, были приняты все меры для того, чтобы этот съезд прошел гладко. Город предварительно был обследован с вертолета. Составлен точный план всех улиц и подходов к зданию съезда, заранее мобилизованы полицейские и воинские силы, поставлены заграждения. Никогда еще съезд какой-либо партии в США не проходил в такой тревожной обстановке.

Но, несмотря на мощную защиту танков, автоматов, пулеметов, водометов, газовых бомб и т. д., события в Чикаго приняли характер настоящей гражданской войны. Это был фейерверк совсем другого сорта.

Кандидатом в президенты от демократической партии стал Хэмфри, который потерпел вскоре поражение на выборах.

Между тем студенческие волнения в ряде стран продолжались. Они перекинулись в Мексику, в ее столицу Мехико, в город Олимпийских игр. Правда, студенты обещали на время Олимпийских игр прекратить беспорядки. Это обещание было свято выполнено. Негры, которые участвовали в Олимпийских играх, выходили на пьедестал почета в черных перчатках и поднимали руку жестом негритянских националистов.

Как только разъехались спортсмены, студенческие волнения возникли с новой силой. К студентам примкнули преподаватели, профессора, рабочая молодежь. В течение девяти часов полторы тысячи солдат обстреливали университет. В бой были брошены танки. Тем не менее студенческие беспорядки нарастали. Студенческое восстание перекинулось в провинцию. Были захвачены радиостанции. Правительство ввело парашютные войска. Генерал, командовавший парашютными войсками, был убит.

До самого конца 1968 года студенческие волнения вспыхивали то в одной, то в другой стране.

В США введен новый вид вооружения: ракеты огромной мощности, содержащие от трех до десяти ядерных зарядов каждая. Эти сверхракеты поднимаются на огромную высоту и оттуда поражают объекты один за другим.

В ноябре в Берлине на съезде ХДС антифашистская деятельница Беата Кларсфельд ударила канцлера Кизингера по лицу и заявила, что и впредь будет делать это каждый раз, как только представится возможность, так как Кизингер — фашист. Ей дали год тюремного заключения, хотя по закону ей полагается только две недели.

Произведено обследование ряда районов Индии. Оказалось, что при среднем весе европейца 72 килограмма средний вес индийца составляет всего 44 килограмма. Это статистика голода.

Папа римский запретил применение противозачаточных средств. Это ставит в особенно сложное положение Латино-Американские страны, где нищета и многодетность становятся национальным бедствием.

В Западной Германии произведен выборочный подсчет количества книг, которое имеется у семей самых разнообразных социальных слоев. Выяснилось, что в результате развития телевидения значительный процент семейств имеет всего от одной до трех книг. А у некоторых и вообще нет ни одной книги.

В Нигерии федеральные войска начали решительное наступление на отколовшуюся провинцию — Биафру. Количество убитых и умерших от голода доходит до шести тысяч в день.

В ряде развивающихся стран произошли перевороты, как правило, военные и, как правило, реакционные. Это относится и к Латинской Америке и к Африке.

Между тем папа римский реабилитировал Галлилея. Через триста лет после того, как тот был осужден католической церковью.

В Лондоне возникла новая звезда — полуграмотная и, главным образом, тощая манекенщица Твигги. Она стала всемирно знаменитой. Подражая ей, девчонки доводили себя до дистрофии.

Де Голль наградил 130 полицейских орденами и званиями офицеров Почетного легиона.

Под конец года в Китае взорвана водородная бомба. Фотография этого взрыва была опубликована в новогодних газетах Пекина.

Несколько раньше наблюдатели всех стран отметили коней культурной революции в Китае. Десятки тысяч хунвейбинов направлены в провинцию, в деревню, где им предстоит заниматься сельским хозяйством.

В последние дни декабря американские космонавты совершили облет Луны. Подсчитано, что для создания этой лунной ракеты потребовался труд 150 тысяч человек.

Одновременно у нас начались испытания сверхзвукового лайнера Ту-144, а через несколько дней была создана орбитальная космическая станция со стыковкой и переходом двух космонавтов через открытое космическое пространство на соседний корабль.

Таким образом, 1968 год закончился торжеством науки и техники. Количество скрытых телевизионных камер в универмагах было удвоено. Снова пили шампанское, и с Востока на Запад шел новый, 1969 год.

Разумеется, я перечислил далеко не все события шестьдесят восьмого года.

Но ведь год состоит не только из сенсаций. Важнейшие процессы тянутся годами, и, может быть, они порой еще более поучительны и важны, чем то, что оказывается в центре внимания прессы.

Так, например, задолго до майских событий, когда я работал в течение месяца в Париже, мы насчитали в среднем по крупной забастовке каждые два дня. Это стало настолько обычным, что газеты публиковали календарь предстоящих забастовок как обычное, повседневное явление. За этот месяц состоялась забастовка работников электростанций, и Париж был погружен в темноту, была забастовка железнодорожников Парижского узла, была забастовка работников уличного транспорта, затем три дня бастовал персонал всех аэродромов и авиалиний, бастовали мусорщики, бастовали строительные рабочие и еще, и еще многие. Классовая борьба не прекращается.

Я почти не говорил о войнах 1968 года, а они давно уже стали беспрерывными, они охватывают два континента. По существу, после второй мировой войны была только короткая передышка.

Среди событий, о которых я упомянул, есть такие, которые подробно сняты хроникой. Другие были слишком внезапны, хроникеров на месте не оказалось. Но фоторепортеры, очевидно, присутствуют всегда и во всех местах одновременно. Необычайная выразительность ряда фотографий соперничает с кинокадрами, и, разумеется, они могут быть включены в фильм.

Если представить себе на экране то, что я перечислил на бумаге, то перед нами встанет сгусток современного мира. Он дает богатую пищу для размышления и для осмысления разноречивых, сложных и большей частью тревожных процессов. И все-таки это только часть, это только выборочная часть календаря года, да и то очень, очень неполная. За пределами этого календаря лежит повседневная жизнь, которая привлекает внимание скорее ученых или социологов, чем газетчиков и журналистов.

Картина должна опираться и на этот повседневный материал, в который врываются отдельные сенсации.

Представим себе, что происходит в мире последней трети XX века, не ограничивая себя рамками года.

Показательная часть современного нам мира поистине великолепна. Каждый день приносит нам новые открытия, и материальное развитие передовых промышленных стран поражает.

Огромные города выросли на планете. И первое, что в них замечаешь, это царство автомобиля. В Нью-Йорке, в Лондоне, в Чикаго, Париже, Токио — повсюду автомобиль изменил лицо городов, лицо жизни. Если поглядеть сверху, скажем, на крупную площадь Парижа в часы пик, то увидишь своеобразное кипящее автомобильное варево, которое медленно вращается вокруг нас, как густая каша. В некоторых американских городах, например в Лос-Анджелесе, легко пересчитать пешеходов: их почти нет. Но совершенно немыслимо сосчитать количество машин, которые сотнями проносятся мимо на протяжении одной минуты.

Кажется, что невозможно уже вместить хотя бы еще одну машину. Но автомобилей делается все больше. Вокруг всех крупных городов растут горы искалеченных автомобилей, своего рода автомобильные терриконы.

Я видел в Токио летом шестьдесят седьмого года регулировщиков на углу улицы Гиндза. Они работали попарно: один дышал в кислородном приборе, другой регулировал. Потом они менялись.

Города отравлены. Повсюду — в магазинах, в квартирах, в отелях, в ресторанах — работает кондиционированный воздух. Он прохладен, он не воняет угаром, но это только кажется: угар есть. Установка для кондиционирования воздуха задерживает пыль и копоть, но окись углерода, выхлопные газы, вредные примеси проходят через кондиционеры. А ведь это тот самый выхлопной газ, которым травили людей в душегубках.

Люди мрачно возбуждены в этих огромных городах. Они дышат отравленным воздухом, они сатанеют от шума.

Современный большой капиталистический город душит сам себя, и уже становится очевидным, что дольше так жить скоро будет невозможно. Но пока еще никто не знает, что же делать.

Любопытно поглядеть на центральную железнодорожную станцию Токио. В часы пик, по окончании рабочего дня, электропоезда всасывают сотни тысяч людей. Вдоль огромных перронов стоят рядами, так сказать, «запихиватели». Это сильные, крупные, тренированные люди в форме. Поезд может остановиться не больше чем на тридцать-сорок секунд — уже ждет следующий. Толпа бросается по всем вагонам, и начинает работать служба «запихивателей». Руками, ногами, головой они втискивают пассажиров в последний момент, чтобы не застряла между дверями нога или рука. Поезд уносится, и «запихиватели» подбирают упавшие галоши, сумочки, зонтики. Все это складывается в стороне. А через двадцать секунд другой поезд берется штурмом, и «запихиватели», заранее расставившись перед всеми дверьми, снова бросаются пихать, толкать, втискивать, уминать всех, кто менее проворен.

Кстати, такую же картину можно наблюдать в нью-йоркском метро. Почему-то там среди «запихивателей» много негров. Я бы сказал, что они обращаются с белыми в этот момент довольно бесцеремонно: наконец-то можно безнаказанно толкнуть белого кулаком в спину и втиснуть его в вагон.

В этих огромных городах человек неслыханно одинок. Он живет, растворенный в массе людей, как в какой-то эмульсии, но он — один. В многоэтажных домах люди не знают своих соседей. Не знают никого, кроме тех, с кем связаны общей работой.

Вот новелла об одиночестве. Кстати, я называю такие отрывочки новеллами, хотя это, скорее, нужно назвать инсценированным документом. В этих инсценировках должны быть найдены настоящие люди, и текст должен импровизироваться на месте. Люди должны говорить на собственном языке: японцы — на японском, французы — на французском, англичане — на английском и т. д. А приблизительное содержание разговора будет переводиться.

Итак, подлинная история об одиночестве. Она очень проста и заимствована из парижской газеты.

Жил в большом доме человек. Это был дом с однокомнатными квартирами, каждая из которых выходит в длинный, большой коридор.

Случайно соседи обнаружили, что этот человек — мертв. Он повесился. Но как и почему это случилось, никто не мог сказать. Соседи его не знали. Консьержка знала только имя. Следователь не без труда доискался до места его работа, но и работавшие рядом с этим человеком ничего о нем сказать не могли. Человек покончил с собой, и никто этого не заметил. Его нашли на четвертые сутки. Человека убило одиночество в трехмиллионном городе, в доме, где рядом живут сотни людей, ибо это очень большой дом.

Многоэтажные дома все растут и растут — одинаковые во всем мире. Трудно отличить итальянскую многоквартирную новостройку от парижской, парижскую — от берлинской, а берлинскую — от японской.

В Японии мне рассказали такую историю: человек, маленький служащий, каждый день в один и тот же час возвращался домой в одном и том же автобусе. Как всегда, он входил в большой дом, в один из подъездов.

Однажды он вернулся, как всегда, дверь квартиры была заранее открыта. Жена жарила что-то на кухне. Человек вошел. Туфли уже стояли около порога (японцы, входя в квартиру, снимают ботинки). Человек снял ботинки, надел туфли, вошел в столовую. Там уже лежала приготовленная газета. Он снял пиджак, повесил его на спинку стула, вытянул ноги и стал читать газету.

Через три минуты раздался звонок. Он удивленно поднял голову: кто мог прийти? Оказалось, что пришел хозяин квартиры. Он обычно ехал следующим автобусом. Только сейчас герой этой истории заметил, что он попал в чужую квартиру. Он огляделся: столовая была абсолютно такая же, как у него. Туфли на ногах были такие же, как у всех. И та же самая газета лежала с той же стороны стола. Только теперь увидел он, что жена другая. И кроме того, фотография на стене изображала не его отца, а какого-то другого человека.

Японцы очень вежливы. Герой этого рассказа долго извинялся, и хозяин квартиры тоже долго извинялся. Выяснилось, что человек ошибся подъездом.

Он исправил ошибку, пришел к себе. Оглядел квартиру. Жена уже ждала его с обедом. На этот раз это действительно была его жена. Туфли стояли точно там же. Газета лежала на том же месте такого же стола. Он протянул руку, чтобы включить телевизор, потому что через три минуты должна была идти передача спортивного матча. И вдруг, прислушавшись, обнаружил, что над ним, под ним, справа и слева, люди включили телевизоры с той же программой. Человек был потрясен. Ему казалось, что он — личность, что он особенный, и квартира у него особенная, и жена особенная. А на деле все были одинаковыми, как пятаки. Громадный город уравнял их, отшлифовал, отшкурил.

Конец этого рассказа эксцентричен, но этот конец придуман писателем. Вот как японский писатель заканчивает эту историю: героя стало постепенно охватывать отчаяние. Он понял, что так жить больше нельзя. Он решил взорвать, во-первых, автобус, в котором едет на работу, а затем и весь дом. Долго доставал он взрывчатку. В конце концов ему это удалось. Где-то в кафе он сидит, в последний раз рассматривая пакеты со своими пластиковыми бомбами. Наконец направляется к автобусу, с некоторым опозданием. Но по дороге он узнает, что только что автобус, шедший впереди, взорвался. Его опередили.

Конец, разумеется, придуман ради эффекта. На самом деле герой этой истории просто ушел, исчез. В Японии стало массовым явлением исчезновение людей. На узловых вокзалах организована специальная служба по разыскиванию беглецов. Люди самых разных возрастов — иногда отцы семейства, иногда совсем молодые — вдруг исчезают. Они уходят из больших городов куда-то в глушь, превращаются в бродяг или находят себе какое-то укромное, тихое существование. Я видел таких бродяг в Токио. Им разрешено ночевать в метро. Метро работает всю ночь. Сидит человек с длинной бородой (японцы чисто бреются, борода — это признак бродяги). Он сидит, прислонившись к стенке, а рядом еще один, поодаль еще. На другой станции опять видишь таких. Рано утром они выходят из метро и идут в большие рестораны: им отдают остатки еды. Некоторые иногда работают день-другой на рыбном рынке, развозя продукты. К зиме они перебираются куда-то на юг. К лету возвращаются обратно. Любой из этих бродяг может оказаться тем самым служащим, который спутал квартиру. Исчезнувшего, ушедшего из своего мирка невозможно найти в человеческой каше гигантского города.

И тем не менее большие города, как магнит, притягивают людей. Деревни пустеют. Это процесс глобальный. Я проезжал на машине и поездом мимо рисовых полей в сезон пересадки рисовой рассады. Что-то необычное было в японских крестьянах, которые по колено в воде возились на своих маленьких делянках. Потом я понял эту необычность: ни одного молодого. Работали только старики.

Город предлагает человеку слишком много соблазнов. Город обещает, город зовет. Город высасывает, истребляет человека.

В некоторых латиноамериканских странах вокруг больших городов выросли громадные поселения люмпен-пролетариев. Эти поселения называются фавелы. Люди живут без канализации, без водопропровода, без света, в самодельных хибарках, которые нельзя назвать не только домиком, но вообще жильем. Дети не учатся. Взрослые живут случайными заработками. Но фавелы продолжают расти.

А рядом — небоскребы, сталь и стекло, сумасшествие витрин и автомобильная буря.

Но не только латиноамериканские города дают пищу для контрастных зрелищ богатства, индустриальной мощи и нищеты. То же самое можно сказать, скажем, про Чикаго, про Лос-Анджелес, про Нью-Йорк. В огромных городах возникают поселения трущоб — грязных, нищих, антисанитарных и опасных.

Нищета и отчаяние порождают преступления. В огромных городах бандитизм, убийства, насилия, грабежи, воровство стали обычным явлением. Преступление неслыханно помолодело. Еще лет тридцать-сорок тому назад средний возраст преступника-рецидивиста, насильника или убийцы был на десять лет выше, чем сегодня. Преступниками становятся дети.

И все-таки эти огромные города, задыхающиеся в угарном газе, в саже и в копоти, — это лицевая часть современного мира. Его изнанка — это так называемый третий мир.

В этом мире живет большинство человечества. Этот мир почти наполовину состоит из голодных, полуграмотных и босых людей. Только в Индии и Пакистане живет семьсот миллионов человек.

Этот мир на протяжении столетий был бесправен, его грабители обирали до нитки. С ним обращались как с рабочей скотиной.

Сейчас многовековая колониальная система рухнула. Но слишком велик оказался разрыв: с одной стороны — блистательная техника, мощная индустрия, модернизированная промышленность, поток товаров, высокий уровень жизни; с другой — сотни миллионов полуголых, голодных, неграмотных людей.

Страна приобретает независимость, и люди справедливо ждут, что, когда ненавистные белые уйдут, посыплется золотой дождь. Но до золотого дождя еще очень далеко. Нужно построить промышленность. Нужно научить грамоте. Нужно накормить, одеть людей и дать им то, что они видят ежедневно у европейцев: часы, рубашки, брюки, журналы, которые они могут прочитать, дома, в которых можно жить. А для всего этого нужны капиталы, а капиталов этих нет.

Чем ниже уровень грамотности, тем тяжелее и беспросветнее нужда, тем больше рождается детей, и население третьего мира растет безудержно быстро. Школ делается больше, но процент грамотных не увеличивается, потому что и людей делается больше, и население растет скорее, чем растут школы. Это статистика.

В некоторых странах Латинской Америки средний уровень образования меньше двух классов. Разумеется, есть там и студенты, и профессора, и ученые. Есть много людей, которые окончили школы. Но огромное большинство может только с трудом написать свое имя.

Национальный доход на душу населения в странах третьего мира растет так медленно, что каждый год статистика вносит поправки печального свойства. В пятидесятом году считалось, что в основных странах третьего мира средний доход на душу населения сравняется со средним уровнем нынешнего европейца примерно к двухтысячному году, — это значит, что к двухтысячному году люди будут получать то, что получал европеец в 1950 году. Третий мир будет отставать на 50 лет. Однако сейчас, через пятнадцать лет, высчитано, что опоздание составит не меньше семидесяти пяти лет. Если же темпы роста населения останутся прежними, то отставание жизненного уровня станет еще больше. Разрыв увеличивается, и это становится все опаснее.

Это только цифры, но их можно иллюстрировать кадрами. Цифры, в частности, объясняют, почему такое количество переворотов совершается в третьем мире. Почти все эти перевороты — военные. Новые военные диктаторы появляются и в Латинской Америке, и в Африке, и в Азии. Характер этих диктатур мало чем отличается, скажем, от Индонезии. ‹…›

То, что происходит в Йемене, Нигерии, Судане, Конго, в ряде стран Латинской Америки, это оборотная сторона того уродливого развития человечества, которое принесла миру капиталистическая система с ее механической дележкой территории бывших колоний.

Взгляните на карту Африки. Вы увидите очень странные границы, как будто бы кто-то грубо, ножом резал страны на ломти. Это остатки колониальной системы. Договаривались две державы, скажем, Англия и Португалия. Границы определялись произвольно, карандашом, по карте. Не беда, если в одну из этих колоний вошло множество разных племен, а самое крупное из этих племен оказалось разрезанным пополам.

Сейчас эти бывшие колонии одна за другой приобрели независимость, но границы остались прежними. Есть африканские страны, в которых население говорит на тридцати-сорока языках. И люди, не понимая друг друга, еще не пришли к пониманию национального и государственного единства. Возникает племенная рознь — явление невообразимо дикое для последней трети XX века.

В одной из африканских стран представители самого сильного, влиятельного племени оказались во главе государства. Люди этого племени заняли основные административные посты. Остальные племена называют это племя: «вабенце». Это означает: люди, у которых есть машина «Мерседес-Бенц». Естественно, что племена, у которых нет «Мерседесов», ненавидят представителей племени «вабенце». Это уродливое следствие колониализма. Здесь на старую племенную рознь накладываются новые социально-классовые явления, возникает новая буржуазно-чиновничья элита.

Мне иногда думается, что такие разрезы населения сохраняются не без умысла: племенная вражда то и дело приводит к междоусобным войнам. И всегда это выгодно какой-нибудь одной или даже группе западных держав. Они разжигают национальную рознь и поддерживают воюющие стороны деньгами, оружием, обещанием власти. На памяти у всех трагическая и кровавая история Конго.

Каждая из этих стран должна начинать свой путь почти с нуля. Руководитель любой молодой страны понимает, что прежде всего нужно построить отечественную промышленность.

Но подсчитано, что для того, чтобы построить сколько-нибудь современное предприятие, которое могло бы конкурировать с европейскими товарами, необходимо вложить капитал, который составляет примерно от пяти до двадцати тысяч долларов на каждого работающего. Откуда взять эти тысячи долларов?

По решению ООН все развитые страны мира должны отчислять один процент от бюджета для помощи слаборазвитым странам. Это ничтожно мало, это ничего не может изменить, но даже и эти отчисления поступают не полностью.

Между тем в полуголодной Индии, в Дели миллионеров больше, чем в Сан-Франциско. Это нувориши, которые вкладывают капиталы не в молодую промышленность, а в спекуляцию. В их сейфах оседают мертвым капиталом тонны чистого золота.

В том же Дели есть улица малолетних проституток. Вдоль всей улицы в два ряда стоят девочки, а за ними — маленькие клетушки — комнатки, еще закрытые занавеской, комнатки, в которых стоит одна койка. Вдоль этой улицы малолетних проституток проходят, прогуливаясь, мужчины, они выбирают любую.

Эта улица малолетних проституток, по-моему, самый грустный и страшный образ нищеты, который можно себе представить. Но ведь рядом с этим по утрам ежедневно можно увидеть просто мертвых, умерших от голода. Они лежат на улицах, на тротуарах.

В Сайгоне в огромных сараях собраны двенадцати-тринадцатилетние девочки. У каждой из них на груди — номер. Это для американских солдат. Каждый может выбрать подходящий номер.

Реактивный лайнер за несколько часов доставит вас из Дели или Сайгона в любую страну Европы, и вы увидите совершенно другой мир, ничем не похожий на мир нищеты, голода и безграмотности. Здесь человек весит не сорок четыре килограмма, а семьдесят. Он одет в хороший костюм, у него первоклассный воротничок. Он едет в своей машине по улице, где витрины предлагают вам все, что хотите, где прилавки не вмещают изобилия.

Вы проходите по улице Гамбурга, одного из крупнейших европейских портов. И здесь вы найдете целый квартал проституток — Сан-Паули. Улицы этого квартала обставлены шикарно. За зеркальными стеклами витрины вы видите живые модели. Каждая витрина — женщина. Впрочем, есть витрины, в которых сразу предложен ассортимент.

Такие улицы существуют, разумеется, не только в Гамбурге.

В Лондоне машины подстригают газоны. В Индии эту работу проделывают люди пальцами. Они выщипывают каждую травинку. За рабочий день они получают такие гроши, что нет смысла покупать машинку для стрижки газона.

Если в Европе нужно, скажем, обрезать конец балки, то рабочий автогеном разрезает ее за минуту. В Индии, если нужно обрезать часть балки, то два индуса пилят ее ножовкой. А перепилить ножовкой балку или рельс — это каторжная работа. Но эта работа обходится дешевле, чем купить автоген. И все-таки эти двое не умрут от голода. Они живут на грани голодной смерти, но все-таки живут.

Фасад современного мира великолепен. Впрочем, он ставит перед собой неразрешимые загадки. Сейчас трудно представить себе хозяйку, которая не пользовалась бы, скажем, стиральным порошком и стиральной машиной. Но мало кто думает о том, что эти моющие средства сливаются в канализацию, а затем просачиваются в реки, и что в результате реки отравлены моющими средствами.

Писатель Виктор Розов по договору о культурном сотрудничестве полтора месяца провел в Америке. Я спросил его: какое самое сильное впечатление у него осталось? Он ответил: Миссисипи. Я думал, что он имеет в виду прекрасную реку Тома Сойера и Гекльберри Финна, пароходы, лодки, интересную, своеобразную жизнь этой реки. Оказалось, что совсем не это поразило Розова. Он действительно мечтал посмотреть на места, где жили Том Сойер и Гек Финн, и просил устроить поездку на пароходе по Миссисипи. Но по Миссисипи ныне ходит только один пароход. Он проводит один рейс в сезон для богатых туристов, и этот рейс был уже закончен. Советским писателям предложили мощный буксир, он тащил Двести барж. Они отправились из Нью-Орлеана вверх по Миссисипи и увидели черную мертвую реку. Навстречу с ревом шли буксиры, тащились бесконечные караваны барж. Больше ничего. Ни одной лодки. Ни одного рыбака. Ни одного селения. Никакой жизни. Река отравлена. Все, кто жил на берегах Миссисипи, постарались переселиться подальше от нее, потому что эту воду нельзя пить. Рыбаков, естественно, нет, потому что нет рыбы.

Двое суток плыли два писателя по Миссисипи и не увидели решительно ничего. Только ночью светится где-то вдали зарево городов и цепочки огней по шоссе. Вот что стало с Миссисипи.

В Антарктиде советские и американские зимовщики обнаружили при вскрытии пингвина значительное содержание ДДТ в крови. Откуда ДДТ? Ведь Антарктида абсолютно стерильна? Это поставило ученых в тупик: каким образом антарктический пингвин мог наглотаться ДДТ? Где он взял ДДТ? Вскрыли еще одного пингвина: опять ДДТ в крови.

Тогда организовали лов рыбы, которой питаются пингвины, и в рыбе обнаружен ДДТ. Американская экспедиция пошла навстречу атлантическом)- течению, брала пробы рыбы. По пробам она искала, откуда идет поток ДДТ, где основной источник этого бедствия. Исследовательское судно в конце концов пришло к устью Миссисипи. Река выбрасывает в океан миллиарды кубометров воды, отравленной ДДТ, моющими средствами и отбросами промышленности.

Одно из великих американских озер — озеро Эри — площадью около двадцати тысяч квадратных километров настолько отравлено, что в нем не только нельзя купаться, но опасно плавать на лодке.

Озеро Мичиган, на берегу которого стоит Чикаго, однажды выбросило во время прибоя на пляж несколько десятков тысяч тонн дохлой рыбы. Для уборки этой рыбы потребовались целые эшелоны грузовиков.

Вдоль всей реки Потомак через каждые сто метров поставлены объявления: «Не прикасайтесь к воде, это опасно!»

Я не упомянул в календаре года одно не громкое и не сенсационное событие: в сентябре 1968 года в ЮНЕСКО собралась междуправительственная конференция экспертов. Присутствовали двести сорок делегатов от шестидесяти трех стран и девяносто представителей различных международных организаций.

На повестке дня стоял вопрос, который сформулировал Мишель Батисс, инженер и физик, руководитель отдела естественных ресурсов при департаменте науки ЮНЕСКО. Батисс поставил вопрос так: сохраним ли мы нашу планету обитаемой?

Он говорил: «Размывание и эрозия почвы в результате усиленной эксплуатации, загрязнения вод и воздуха, горы мусора и отходов, усиливающееся отравление всей планеты, — таковы горькие плоды технического господства человека, все ускоряющегося роста населения, фетишизации производства».

Эти слова Батисса можно проиллюстрировать кадрами и фотографиями изнанки современного мира. Они производят очень сильное впечатление.

«Смертельная опасность нависла над биосферой: тонким слоем почвы, воздуха и воды, в котором возможна жизнь. Необходимы срочные меры», — говорил Батисс.

Он не упомянул еще об одной серьезной опасности: до сих пор не решен вопрос, куда девать радиоактивные остатки, а их накапливается все больше и больше.

Пытались закапывать их в глубокие бетонные колодцы, но это средство оказалось негодным: радиоактивные элементы проникают в почву. Американцы решили бросать контейнеры с радиоактивными веществами в океан, но рано или поздно эти контейнеры разрушатся. Предложено было сбрасывать радиоактивные остатки в самую глубокую впадину мирового океана — Марианскую впадину. Но выяснилось, что и в Марианской впадине действуют глубинные течения.

Пока ни на один из вопросов, которые были поставлены ЮНЕСКО, ответ не найден. Всем ясно только одно, что-то надо делать с этим миром. И очень срочно.

Сейчас на нашей планете живет свыше трех с половиной миллиардов человек, но уже через тридцать лет, к концу XX века, нас будет гораздо больше. Я не хочу пользоваться зарубежной статистикой, я беру наши, советские, данные из популярного справочника.

По нашим, советским, данным в двухтысячном году на Земле будет жить около шести миллиардов человек. Только в странах Азии будет жить три с половиной миллиарда, то есть столько людей, сколько живет во всем мире сегодня.

С каждым следующим десятилетием прирост населения стремительно увеличивается главным образом за счет третьего мира.

Еще полмиллиарда, еще шестьсот миллионов, еще семьсот миллионов — это каждые десять лет.

Теоретически можно себе представить, что наша планета способна прокормить даже не шесть миллиардов, а двенадцать-пятнадцать, может быть, даже двадцать миллиардов, если вся земля планеты будет обработана и удобрена и если культура земледелия будет во всем мире стоять примерно на таком уровне, на каком стоят сейчас самые передовые страны. Если же нет, то и шесть миллиардов прокормить нельзя. Неоткуда будет взять хлеба.

Подсчеты пищевых ресурсов и роста населения пока что мало волнуют правительства многих стран — во всяком случае, судя по делам, а не по журнальным статьям. А должны бы волновать каждого, потому что времени осталось, как говорится, только покурить. Ведь 2000 год совсем рядом, — не только наши внуки, не только наши дети будут жить в 2000 году, но и те из нас, кто помоложе меня. Шесть миллиардов — угрожающая цифра. Она высчитана, повторяю, статистиками нашими, а не мальтузианцами.

Для того чтобы все человечество жило по-человечески, нужен высокий уровень развития, а для этого нужен высокий уровень промышленности и сельского хозяйства, а для этого нужны огромные капиталовложения. По подсчетам специалистов, даже если сложить все военные расходы всех развитых стран и бросить их на помощь «третьему миру», то и этого будет маловато.

Тема картины — Западный мир. Но я вынужден был затронуть и вопросы «третьего мира».

Сейчас в большинстве слаборазвитых стран национальный доход на душу населения растет примерно на один-два доллара в год. В развитых странах Западной Европы и в США — в двадцать, пятьдесят, в сто раз больше. Разрыв увеличивается.

Впрочем, пока еще не решен вопрос о запрещении атомной войны. Вот уже двадцать лет на тонкой ниточке политического равновесия двух миров подвешена глобальная опасность всеобщего истребления: американцам страшно начать, ибо мы вынуждены будем ответить.

Но вот перед новым, шестьдесят девятым годом испытана водородная бомба в Китае.

Мне довелось побывать в Хиросиме, в музее Хиросимы, познакомиться с людьми, которые чудом остались живы после взрыва маленькой атомной бомбочки. Они остались живы, потому что находились очень далеко от центра взрыва. Но люди продолжают умирать в Хиросиме, и маленький эллиптический памятник, под которым лежит список жертв, все время пополняется, и каждый год на торжественной церемонии под этот памятник закладываются новые данные о тех, кто умер в шестьдесят шестом, шестьдесят седьмом, шестьдесят восьмом годах. Они были слабо облучены, и их смерть поэтому стала долгой и мучительной.

В горах, недалеко от Хиросимы, в тихом и красивом месте построили американцы маленький госпиталь для облученных. Госпиталь небольшой, и стоил он недорого. Это не благотворительность, это деловитость — врачи изучают дальние последствия радиации.

А сам город Хиросима выстроен заново. Оставлен только один дом и кусочек стены, на котором когда-то отпечаталась тень человека, испепеленного бомбой. Эту тень приходится сейчас подновлять обычным малярным способом — она исчезает. А тень нужна, потому что нужны туристы. Летом и осенью новые гостиницы битком забиты приезжими. Великолепные бары, рестораны, множество магазинов, множество сувениров в память о Хиросиме.

Я был около памятника жертвам атомной бомбы. Пять совсем молоденьких японцев, скорее, мальчиков, фотографировались на фоне памятника. Им было весело. Каждый из них по очереди становился перед объективом, делал серьезное лицо, складывал ладони перед грудью и наклонял голову. Но он не мог удержаться от смеха. Ему что-то кричали товарищи, очевидно, требовали, чтобы он вел себя серьезно. Наконец удалось: он стоит в молитвенной позе. Щелчок затвора — и он с хохотом бросается к друзьям.

Брошюры для туристов уделяют страничку атомной бомбе и десять страничек красотам природы, туристским маршрутам, рекламе гостиниц, а главное, рекламе всевозможных товаров. На каждой рекламе поставлена цена в доказательство того, что Хиросима — самый дешевый город в Японии. Действительно, в Хиросиме все дешево: город заинтересован в торговле.

Мы попросили переводчика, чтобы нам показали границу разрушенной части города. Пошли пешком. Я примерялся к своему дому и представлял район, который был превращен в пепел. Это очень большой район.

Я хочу включить в картину не всеми виденный взрыв атомной бомбы, а подробный рассказ о сегодняшней Хиросиме. Это зрелище вызывает множество мыслей. Это мир сегодня.

Итак, появилась пятая термоядерная держава — Китай.

И есть уже ракеты среднего действия, а года через два будут ракеты дальнего действия. А тем временем еще несколько стран накапливают расцепляющиеся материалы. И ни одна из этих стран пока не собирается отказаться от мечты об атомной бомбе. Среди них такие страны, как ЮАР, Израиль, Индия, Индонезия, Пакистан и прежде всего — ФРГ.

Только что правительства ФРГ, Англии и Голландии договорились о совместных работах по производству дешевого урана с помощью специальной центрифуги. Одновременно идут опыты по резкому удешевлению водородной бомбы.

И если сегодня мир еще не договорился о запрещении атомного оружия, то завтра договориться с целой группой новых атомных стран будет много труднее.

Одновременно с термоядерной подготовкой во всем мире идет работа над биологическим оружием. США и ФРГ находятся на передовой линии в этом вопросе. И, может быть, скоро настанет момент, когда атомная бомба будет не самым грозным оружием.

Огромные успехи сделала, разумеется, и современная химия. Примерно два года назад промелькнуло сообщение о том, что в той же Южно-Африканской республике синтезирован яд на основе изучения ботулинуса — колбасного яда. Этот яд вырабатывается бактериями в микроскопических дозах, а приносит человеку смерть. Новый, синтезированный ботулинус, вернее, подобие ботулинуса, — это настолько сильнодействующее оружие, что одного грамма этого вещества достаточно для того, чтобы убить до миллиона человек. Сообщение об этом промелькнуло в газетах, а потом о нем забыли. Но ведь этот яд открыт, он существует. В США разработан целый ряд нервно-психических ядов молниеносного или, наоборот, постепенного действия.

Одновременно изучаются способы распространения вирусов, отбираются наиболее сильно действующие штаммы, идет работа по созданию новых, доселе неизвестных.

Каждую весну прилетают к нам перелетные птицы. Что может быть радостнее и светлее? Это мир, это пробуждение природы. Но сейчас в США маршруты перелетных птиц внимательно изучаются не только орнитологами, но и военными специалистами. Нельзя ли переносить с помощью птиц новые вирусы? Может быть, завтра будет найден верный способ массовой смерти, которая придет с ласточками, аистами, скворцами и грачами. Поистине моральный уровень нашего времени оставляет желать лучшего.

Есть способы массового истребления, которые нельзя даже испытать, их можно применить только в случае крайней необходимости. Ну скажем, это атомная бомба с кобальтовой оболочкой. Радиоактивный кобальт чрезвычайно ядовит. Удельный вес его невысок, в распыленном состоянии он может покрыть огромную площадь. А период полураспада радиоактивного кобальта настолько велик, что радиация сохранится на многие десятилетия. Поэтому никто не испытывал атомную бомбу с кобальтовой оболочкой. Но теоретически она не только возможна, но и, кроме того, очень экономична — это устройство простейшее. Где гарантия, что где-то за океаном на складе не лежат эти кобальтовые апельсины?

Каждый из этих вопросов, которые ставит перед нами мир сегодня, требует глобального, всемирного разрешения. Это — судьба детей всего мира, судьба нашего будущего, которое поставлено сейчас на карту. Степень разумности человечества в целом нуждается в испытании.

В первые годы после взрыва атомной, а затем водородной бомбы целые поколения жили под страхом этой катастрофы. Сейчас водородная бомба, разумеется, не забыта, но рядом с ней возникло множество новых тревожных явлений в индустриально развитом мире, и эти тревожные явления выдвинулись на первый план.

Люди начинают чувствовать не только неудобство, гарь, копоть больших отравленных городов, они начинают тревожиться за самое существование будущих поколений. Эта тревога глушится, ибо возникает множество соблазнов. Всячески расцвечивается парадная вывеска капиталистического города.

Ну прежде всего это индустрия развлечений. Она приобрела неслыханно широкий размах — это система самых разнообразных приманок.

Вот, скажем, игорные дома. При этих словах сразу возникает представление о Монако, о роскошных залах, о рулетке с элегантным крупье во фраке. Но сейчас игорные дома построены совсем по другому принципу.

Прежде всего, играют всюду. Маленькие рулеточкн или машинки, на которых можно попытать счастья, установлены чуть ли не в каждом магазине, во всяком случае, в каждой пивной, в каждой забегаловке. А рядом с этим — целая сеть тайных притонов, клубов, игорных домов. В США оборот этих притонов — несколько миллиардов долларов.

Но есть и открытые игорные дома, например, в штате Невада.

Высоко в горах Невады лежит превосходное, красивейшее озеро Тахо, чуть-чуть похожее на наш Севан. Мы, разумеется, построили бы здесь курорт. Но озеро Тахо существует для игорных домов. Вокруг него по берегу идет кольцевая дорога, и на каждом шагу — игорный дом. А рядом обслуживание: рестораны, бары и, разумеется, проституция. Принцип этих игорных домов прост, как мычание: не нужны ни карты, ни рулетка с крупье. Это самодеятельный азарт. Играть может любой человек — знающий язык и не знающий, грамотный или неграмотный. По-моему, сможет играть даже обезьяна.

В широких залах рядами стоят машинки, похожие на кассовые аппараты. Сквозь прорезное окошечко вы видите ряд фигурок: свинка, вишенка, домик, птичка, рыбка. Вы должны бросить в щель монетку и нажать рычаг. Фигурки повертятся и остановятся в одном из сочетаний. А рядом таблица. Если это четыре свинки, вы получите в сто раз больше, чем положили; если четыре домика — в пятьдесят раз; если четыре вишенки — в двадцать раз и т. д. Играете вы сами: нажал рычаг и смотри, что получится. В случае выигрыша на жестяной поддон высыпается с металлическим треском горстка серебряных монет. При большом выигрыше раздается еще и громкий звонок.

Каждому ряду машинок в этом игорном доме соответствует ставка. Вот ряд десятицентовых машинок, ряд полудолларовых и, наконец, долларовых.

Если повезет, то за один доллар можно получить пятьсот.

Но машинки рассчитаны точно. Из тысячи только один может сорвать крупный выигрыш, да и он не удержится от губительного соблазна играть дальше. Остальные девятьсот девяносто девять просто просадят все.

Представьте себе одноэтажный огромный комфортабельный сарай, в котором стоят две или три тысячи таких машинок. Треск рычагов, звон серебряных монет, которые высыпаются в жестяные поддоны, пронзительные звонки, которые сопровождают самые крупные выигрыши, — все это создает адский шум, и шум этот приводит людей в нервное возбуждение. Со всех сторон человек слышит звон серебра, ему кажется, что люди выигрывают ежесекундно: кто-то выиграл там, кто-то здесь, перед ним, позади него выиграл человек. Ведь непрерывно работают две-три тысячи этих машинок, и, разумеется, ежесекундно кто-то выигрывает.

Хозяин заведения точно знает, сколько времени будет играть вот этот парень, и если у него, скажем, есть двадцать долларов мелочью, он проиграется за полчаса.

И тем не менее люди приезжают на озеро Тахо, приезжают и на собственных машинах и в автобусах. Билет от Сан-Франциско до озера Тахо стоит всего десять долларов, хотя расстояние до озера около трехсот километров. Мало того, когда автобус (он называется «серая собака») приходит на Тахо, пассажирам сразу же возвращают девять долларов серебром и вручают еще пачку сигарет, коробку спичек и билет на обратный проезд. Таким образом, люди едут туда и обратно бесплатно. Опять же, хозяева игорных домов отлично знают, что каждый из этих пассажиров берет с собой по крайней мере тридцать, а то и пятьдесят долларов для игры. И проигрывает все. А обратный билет вручается потому, что многие остаются без единой копейки.

Ну а если человек выиграл, то к его услугам ресторан, гостиница и все развлечения. Все равно он оставит все на озере Тахо. Кстати, даже самые крупные выигрыши выплачиваются только серебром. Хотите банкноты — ищите банк, здесь нет бумажных денег. Я видел пожилую японку, она стояла, растерянно улыбаясь: девушка выкладывала перед ней пятьсот долларов серебром. Это целая груда серебра, ее не утащишь отсюда.

В пятницу вечером и в субботу утром потоки «серых собак» несутся к озеру Тахо. Люди настолько безумеют среди грохота этих машинок, звона денег, резких звонков, да еще вдобавок оглушительного джаза, что их охватывает какое-то патологическое возбуждение. Женщины покупают специальный пластырь с подушечкой внутри и приклеивают его на ладонь правой руки, потому что в азарте игры они могут до крови содрать кожу и не заметить этого.

Вообще говоря, в Америке серебряные доллары не в ходу. Идут бумажные. Но на озере Тахо для удобства игры обращаются именно серебряные доллары, которые были когда-то выпущены американским банком. Если человек в Сан-Франциско платит серебряными долларами, то продавец непременно улыбнется и доверительно скажет: «Тахо?»

Совсем по-другому выглядит в Париже знаменитая Пляс Пигаль — район проституции, стриптиза и, разумеется, мелких игорных заведений. Стриптиз здесь в каждом доме, в каждом подвале. На витрине образчики голых девочек. Стоит зазывала, который обещает интересную программу. Девочки приходят на работу — иные вечером, иные с утра (есть круглосуточные заведения). Они идут скромно одетые, с маленькими чемоданчиками и ныряют в свой подвал. Это нищие труженицы бизнеса.

Индустрия развлечения идет в парной упряжке с индустрией преступлений. Если собрать из журналов фотографии убитых, изнасилованных, ограбленных, застреленных и задушенных за месяц, — то получится невероятная коллекция. Реклама преступления, как известно, подкрепляется кинематографом и телевидением.

Я думаю, что можно сделать очень выразительный эпизод, монтируя кинематографические преступления с подлинными. Вы, пожалуй, не отличите, где факт, а где кино.

Столь же выразительный эпизод можно смонтировать из того эротического потока, который предлагает кинематограф на экранах мира. Трудно сказать, какой стране здесь принадлежит пальма первенства. Недавно три крупных итальянских режиссера — Де Сика, Росселини и Висконти — дали интервью в одном из итальянских журналов о тревожном развитии порнографии в итальянском кино. Речь идет уже не об эротических картинах, а о картинах просто непристойных.

Вот, например, картина «Бора-Бора». Молодая жена убегает от мужа. Она слишком рано вышла замуж, и ей надоела однообразная любовь. Где-то на острове «Бора-Бора» она находит красивого полинезийца и сходится с ним. Но муж разыскивает ее. Он присутствует при сцене сожительства жены с полинезийцем, причем жена знает, что муж видит это зрелище. И муж, и жена приходят в восторг. Присутствие свидетеля делает ощущение особо острым. Правда, возмущенный полинезиец набивает мужу морду и уходит, но теперь счастливые супруги знают путь обновления. Они возвращаются в Европу с тем, чтобы найти третьего удобного сожителя. Картина вышла на экран.

Или вот, например, картина, которая называется, кажется, «Сексуальная революция». Смысл ее в том, что в маленькой гостинице среди жильцов оказывается десять девушек и десять мужчин, из которых девять молодых. Тот, который постарше, выступает с проповедью общности любви. Каждая девушка имеет право на счастье. В результате мужчины тянут жребий и устанавливают очередь: каждый должен переспать с каждой. Сюжет этот, разумеется, дает пищу для очень эффектных комбинаций.

Я не собираюсь включать в фильм непристойные кадры, но разоблачение эротики, которая стала в мире сегодня непременным соусом, а иногда и основным блюдом искусства, мне кажется, необходимо. Это не только кино, это и журналы, это и реклама товаров, это вся жизнь. Это непременная составная часть пропаганды. Темой эпизода фильма должна стать индустрия эротики. Я думаю, что если точно и выразительно снять хотя бы журнальные фото и рекламу, лишь изредка врезая живой кадр, то можно сделать осмысленный, серьезный и точно бьющий в цель эпизод.

Третий и, может быть, наиболее мощный соблазн капиталистического города — это мир вещей.

Посмотрите на современный автомобильный салон. Красота этих машин поражает. Вы видите машину в разрезе, снизу, сверху, внутри и снаружи. Машины медленно вращаются вокруг вас, переворачиваются, показывают все внутренности. Они невероятно красивы. Они подсвечены специальным светом. Они поднимаются вверх на каких-то стеклянных или стальных колоннах, потом опускаются вниз. Машина стала одним из богов современного мира.

И возникает особый сорт безумия: жажда вещей, жажда комфорта.

Любопытно посмотреть на толпу покупательниц в дни распродажи в большом городе. Магазины выбрасывают в эти дни товары прошлого сезона. Висят плакаты: «Вчера стоило столько-то, сегодня — столько-то». Цифры производят магическое впечатление. Универмаги набиты битком. Женщины хватают вещи, по-моему, даже ненужные. Азарт покупок возбуждает их, как наркотик. Даже измученные, мокрые продавцы в такие дни не так вежливы, как обычно.

Но еще интереснее посмотреть, как молодая пара осматривает вещи, если ей предстоит обзавестись своим хозяйством. Это важнейшее событие в жизни. Перед ними сотни разных стиральных машин, электроплит, пылесосов, холодильников, всевозможных кроватей, светильников, кухонных наборов. Наблюдая за одной такой молодой парой, я думал о том, что этот выбор похож на почти религиозное благоговение перед вещами. Женщина не в силах оторвать глаз от этого новейшего электроагрегата. Но он слишком дорог. Вот этот можно бы купить, но он явно хуже.

Посмотришь па такую пару и думаешь, что смысл их жизни наполовину определен этими красивыми вещами. Вероятно, эта сверхсовершенная электроплита снится им ночью.

В Западном Берлине в воскресенье пожилые семейные люди совершают своего рода обряд еженедельного паломничества. Они идут вдоль ряда магазинов и рассматривают витрины — серьезно, неторопливо. Они совещаются, иногда останавливаются, возвращаются к какому-то магазину, вглядываются, идут дальше. Нет, они купят еще не скоро. Решение должно созреть. Оно должно быть рассмотрено на семейном совете и обсуждено всесторонне. Насытившись зрелищем вещей, они молча, осоловелые, сидят в открытом кафе. Медленно жуют. Пережевывают виденное.

Можно выбрать любой предмет, скажем, игрушки. Вы увидите поразительные игрушки, в том числе игрушки для миллионеров, игрушки эротические, игрушки веселые, игрушки жестокие, игрушки просто страшные.

Вы можете купить детский направленный микрофончик — он дает возможность слышать то, что говорят люди на другой стороне улицы. Дети могут подслушивать, о чем говорят папа и мама. Очень весело и стоит недорого. Микрофончик, который слышит за пятьдесят метров, в пятьдесят раз дешевле, чем электронная защита от этого микрофончика. Если вы не хотите, чтобы ваше объяснение с женой слушал мальчишка с соседнего двора, вам придется специально оборудовать окно противоподслушивающим устройством.

Но есть микрофончики подороже, от которых защиты нет.

Человек в этом огромном городе погружен в миллионную толпу, в то же время он одинок, и он все время прислушивается и всегда виден. Вы погасили свет, вы думаете, что вас никто не видит. Но через окно с той стороны улицы на вас смотрит объектив аппарата, вооруженный инфракрасными лучами, и вы видны так, как если бы вы не гасили свет. И человек с этим аппаратом, направив свой дальнобойный микрофон, будет слушать чужую любовную сцену, любой секретный разговор, если ему это угодно. И, уж во всяком случае, слышат и видят любого тысячи сотрудников всевозможных разведок — политических, промышленных и прочих.

Однажды правление крупной американской компании должно было собрать сверхсекретное совещание. Не доверяя никому, не доверяя ни телефонам, ни проводам, члены правления решили собраться на вершине небоскреба, закрыть лифт, и там, на семидесятиэтажной высоте, поговорить по душам. Но на вершине другого небоскреба спрятался шпион другой компании. Протокол заседания был расшифрован, а сами дельцы сняты крупными планами, синхронно, с расстояния в триста с лишним метров.

Вот живут два человека. Они живут в большом доме и мало отличаются друг от друга. Иногда они встречаются на лестнице или в лифте и приподнимают шляпы. Но один из них не знает, что каждое его слово регулярно фиксируется его соседом. И не только соседом, а целой группой людей, которые наблюдают за ним. Он не скроется нигде — ни на улице, ни в метро, ни на вершине Эйфелевой башни, ни в своей комнате, ни в чужой комнате. Город проглядывается насквозь, как рентген проглядывает внутренности человека.

Современная техника действительно величественна. За последние двадцать-тридцать лет возникли совершенно новые области науки. Человек может сейчас поистине творить чудеса.

Но любое открытие в современном мире дважды проверяется: во-первых, с точки зрения того, не пригодится ли это войне, а затем — не пригодится ли это для бизнеса. Если это годится военным, открытие засекречивается. То, что не нужно военным, но обещает прибыль — идет в промышленность, немедленно, чем быстрее, тем лучше, пока конкуренты не опередили. Думать о последствиях некогда, да и невыгодно. Товар изготовляется и продается — это главное. В результате — таблетки для беременных, фабрика уродов и многое другое.

Один ученый произвел простейший опыт: он взял двадцать сортов разных пластмасс, налил в банки обыкновенную воду и в каждую банку опустил пластмассовую пластинку, а рядом поставил контрольную банку с чистой водой. Известно, что когда вода долго стоит, она зацветает, в ней развиваются микроорганизмы, мелкие водоросли, появляется зеленоватый налет. Так вот, из двадцати пластмасс около половины оказались нейтральными: вода зацвела так же, как в контрольных банках. Но в шести или семи вода не зацвела. Значит, ни микроорганизмы, ни водоросли не нейтральны для этих пластмасс. Эти пластмассы убивают микрожизнь. А в трех пластмассах произошло слишком бурное, слишком быстрое зацветание. Эти пластмассы почему-то стимулировали развитие микроорганизмов.

Опыт простейший, он наглядно показывает, что пластмассы каким-то образом действуют на жизнь, а как именно они действуют, в частности на человека, — пока неизвестно.

Даже обычные минеральные удобрения, которыми пользуются все сельские хозяева, оказались не нейтральными, скажем, для рек и озер. Удобрения насыщают воду фосфором.

Неслыханно быстрое развитие мира происходит стихийно. Именно поэтому оно опасно, а порой и тревожно. Мы видим сейчас странную однобокость материальной культуры.

Мир истребляет естественные ресурсы планеты с такой быстротой, как если бы люди собирались жить максимум сто, ну двести лет. Но ведь человечество хочет жить гораздо дольше. Оно находится в самом начале своего пути. Только сегодня оно вырвалось в космос и получило в руки реальную возможность переделки планеты. Но с планетой нужно обращаться с осторожностью — она у нас одна. Во всяком случае — пока.

Самые разные люди начинают постепенно сознавать опасную неуправляемость капиталистического развития.

Почему это происходит? Ведь армия деятелей науки растет неслыханно быстро. Если сто лет тому назад ученый был тихим работником лаборатории, если Менделеев или Пастер работали почти в одиночестве, то сейчас науку обслуживают гигантские институты, огромные предприятия с промышленными установками. В некоторых быстро развивающихся отраслях техники научно-исследовательские работы занимают двадцать, сорок, пятьдесят, а то и больше процентов всех расходов.

Прослойку интеллигенции между двумя противостоящими классами — буржуазией и пролетариатом — сейчас уже трудно назвать прослойкой, — она постепенно становится одной из самых массовых составных частей современного общества. Но люди, обслуживающие науку на Западе, раздроблены, хотя и собраны подчас в огромные, многотысячные коллективы. Молодая часть работников науки и техники, по существу, пролетаризируется. Верхушечная часть сливается с капиталистической элитой.

Раздробленность работников науки связана, в частности, с очень узкой специализацией. Сейчас во всех областях знания количество информационного материала настолько выросло, что специалист в состоянии проглотить только то, что ему до зарезу необходимо для его работы, не больше. Он не знает положения науки в целом. Он — специалист в определенной области электроники, но уже другие стороны электроники он знает плохо, а, скажем, атомная физика или биология для него темный лес. Множество специалистов делают каждый свое дело, и каждый из них варится в своем маленьком котелке. Ученый с широким мышлением — это редкость.

Сейчас промышленное развитие передовых стран в очень многом зависит от возникновения и роста новых, специальных областей; там, где собраны мощные институты, обещающие новое и прибыльное дело или новое и важное для войны дело, там находятся узлы технического и экономического прогресса, туда бросаются огромные средства.

Изменился социальный состав современного общества. В наиболее развитых странах работники сельского хозяйства составляют теперь только от семи до десяти процентов населения. Армия промышленного пролетариата тоже постепенно сокращается в результате механизации и автоматизации.

Растет сфера обслуживания. Ибо это немедленные прибыли. И еще быстрее растет та часть населения, которая обслуживает науку. Через двадцать-тридцать лет одной из самых многочисленных частей населения станет армия научных работников и обслуживающего их персонала.

Вместе с тем состав работников науки и техники стремительно молодеет. Университеты и специальные учебные заведения вынуждены вовлекать все более широкие слои населения. Университет перестал быть узкой привилегированной средой. Растущая армия научной молодежи становится, по существу, высоко квалифицированным пролетариатом науки. В среду научной и технической молодежи широким потоком вливается студенчество.

О западной молодежи говорят уже лет двадцать.

Сначала появились длинноволосые стиляги и «кожаные куртки»; появилось сердитое молодое поколение. Причин для того, чтобы сердиться, было достаточно, но не совсем понятно было, чего именно оно хочет. Затем появилось поколение, которое называли молчаливым, иногда — загадочным. Потому ему дали такое название: поколение «икс». Поколение «икс» было недовольно миром — миром вообще. Казалось, никаких специальных задач оно не ставило. Оно просто не любило взрослых. Профессора и социологи, отцы и матери, философы и литераторы рассуждали об этом непонятном поколении, гадали о том, куда оно идет, сетовали на потерю идеалов, привычных идеалов буржуазного общества, устоями которого являются семья, религия, личное благополучие, карьера, официальная благопристойность.

Это был этап отрицания без намека на положительную программу. Вот кинорепортаж из ФРГ примерно семилетней давности. Заброшенный, перенесший бомбежку дом. Пять молодых людей, им лет по 20. Трое лежат прямо на бетонном полу, подложив под голову рюкзаки. Четвертый пришивает пуговицу. Пятый рассматривает гитару. Увидев репортера, поворачиваются, молча ждут.

— Можно с вами поговорить?

Никакого ответа, но один в знак согласия пожимает плечами.

— Вы живете здесь?

— Мы живем везде, — цедит парень с гитарой.

— Работаете где-нибудь?

— А зачем?

— Учитесь?

— А зачем?

— Но нужно же что-нибудь делать!

— Видите ли, господин репортер, мы делаем то, что нам нравится. А то, что нам не нравится, мы не делаем. Вам ясно?

— Вам нравится танцевать?

— Иногда.

— У вас есть подружки?

— А у вас, господин репортер?

— У меня есть жена.

— А телевизор у вас есть? Или хотя бы порнографические карточки?

— Я все-таки хотел бы знать, чем вы занимаетесь?

— Мы не воруем. А до остального вам нет дела.

— Вы кончили школу?

— Глупый вопрос. Естественно!

— А дальше?

— Мы живем.

— Но нужно же что-нибудь делать!

— Слушайте, вам не нравится то, что мы делаем, а нам не нравится то, что делаете вы. Считайте, что интервью окончено.

— Можно снять ваши крупные планы?

— Только быстрее. А потом убирайтесь к черту.

Я написал этот диалог по памяти, но содержание примерно такое. Ну, разумеется, этот репортаж не типичен, но в чем-то он примечателен.

Сейчас пошла совсем другая молодежь, но тогда на первый план выдвигалось только отрицание старшего поколения — больше ничего. Молодежь ни в чем не хотела походить на родителей. Они опрятны? Будем неопрятными. Они стригутся? Будем косматыми. У них ботинки? Будем ходить в сандалиях на босу ногу или огромных чёботах. Я видел американских девочек в чудесных, явно дорогих брючках, но штанины внизу нарочно отрезаны ножницами, одна короче другой, а концы тщательно превращены в лохмотья. Решительно все нужно делать наоборот: другая походка, другая музыка, другой лексикон, другие отношения.

На этой базе возникали различные экстремы.

Возникали полухулиганские банды с массовыми драками, бессмысленными побоищами.

Рядом с этим, правда на иной почве, появились калифорнийские «Черные ангелы», «Дикие ангелы» — полуфашистские организации. Одна из них, например, выработала свой собственный завет. Завет этот довольно выразителен. Участники этой организации изваяли большую цементную скрижаль, вертикально разделенную пополам. На левой половине написано: «Ненавижу», на правой — «Люблю».

Итак, ненавижу: русских, китайцев, негров, евреев, арабов, всех цветных, коммунистов, социалистов, писателей, полицейских и всех прочих.

Люблю: деньги, женщин, снова деньги, успех, снова деньги, насилие, снова деньги, власть…

В Западной Германии, следуя старой нацистской традиции, появились охранные отряды НДП — штурмовики нового типа. Такие же отряды фашистских молодчиков созданы в Италии.

В самой благополучной, спокойной стране мира, в Швеции, возникло странное расслоение общества: молодежь стала выкидывать совершенно невероятные номера. Она проповедовала освобождение от моральных принципов, свободное сожительство с кем угодно, наркотики, насилие и прочие эскапады.

В течение нескольких лет Стокгольм был Меккой этой странной молодежи.

Как раз в Стокгольме однажды собралось совещание верховных судей государств Европы. Прибыл туда и наш представитель. На совещании стоял один вопрос: что делать с молодежью? Что делать со стремительным ростом потребления наркотиков, с огромным количеством всевозможных преступлений, с бессмысленным хулиганством, с полной безыдейностью?

На стокгольмском рынке торговля кончается в девять часов утра и продукты убираются. Молодежь, не только шведская, но и приехавшая из Германии, Бельгии, Дании, Англии и т. д., собиралась на этом рынке. Судьи решили побывать на рынке и поговорить с молодыми людьми.

Представитель нашего советского суда решил пойти вдвоем с английским судьей. Они переоделись, приобрели, так сказать, незаметный, скромный вид и пришли на рынок.

На рынке сидели на прилавках или просто на земле, лежали и стояли толпы молодежи. При появлении английского и советского судей они воззрились на них. Англичанин сказал:

— Я хочу сначала разыскать английских молодых людей.

Разыскали.

Английский судья сказал:

— Здравствуйте.

Одни из сидевших на земле молодых людей ответил:

— Пошел вон, полицейская морда.

Судья смутился:

— Почему вы думаете, что я полицейский?

— Это написано на твоей роже.

И девушка, сидевшая на прилавке, нежным голосом добавила:

— Лучше уйдите. Мы таких, как вы, не любим.

Года четыре назад в Париже я шел с приятелем по одной из улочек Латинского квартала. Это было ночью. Поперек улочки, взявшись за руки, бежала стайка девочек и мальчиков. Они громко кричали: «Мы идем! Мы идем! Мы идем! Идите к черту! Идите к черту! Идите к черту! Вы дерьмо! Вы дерьмо! Вы дерьмо!»

Приятель спросил девочек:

— Почему вы кричите?

— А вам какое дело?

— Но ведь люди спят.

— Пусть послушают. И вообще, что вы хотите от нас? Вы же ничего не понимаете!

И стайка со смехом убежала, продолжая кричать.

Когда я работал в Париже над дубляжем, я спросил молодого помощника звукооператора, не может ли он устроить меня на какую-нибудь молодежную вечеринку? Мне хочется посмотреть, как они танцуют. Он сказал:

— Боюсь, что вас выгонят. Они собираются здесь, совсем близко, за углом. Но ведь вас надо спрятать. Давайте лучше я покажу вам людей вашего возраста. У нас есть специальный дансинг для пожилых и одиноких мужчин и женщин.

Кстати, дансинг для пожилых и одиноких мужчин и женщин произвел на меня сильное впечатление. Это не относится к теме молодежи, и я прошу извинить меня за короткое отступление.

Мы прошли через какую-то площадь где-то около бульвара Сен-Мишель.

Очень узкая улочка, в которой две машины рядом стоять уже не смогут. Никакой вывески.

В огромном полутемном зале сидели одинокие люди — кто за столиком, кто в маленькой ложе. Когда выступал оркестр, люди вставали, мужчины подходили к женщинам, приглашали их. Кончался танец, и они расходились поодиночке. Было так темно, что первые минут десять я почти ничего не видел. Потом привык, пригляделся. Но лица все-таки были еле видны. Какой-то пожилой человек в морской форме, какой-то приличный господин в белом воротничке. Женщины, одетые в темное, неопределенного возраста. Танцы тоже были немножко старомодные: вальсы, танго, фоксы. Иногда вдруг какой-то современный танец, но его танцевали мало.

Ровно в час ночи хозяин этого дансинга для одиноких громко сказал через микрофон: «Через две минуты конец». И произошло странное: все женщины стремглав ринулись к выходу. Не прошло и минуты, как не было никого. Зал был пуст. Я спросил спутника:

— Почему такое бегство?

Он сказал:

— Сейчас увидите.

Через несколько секунд вспыхнул ослепительно яркий свет.

Никто не хотел показывать лицо при этом свете.

Мы со спутником вышли. Вот эти ушли вдвоем. Вот еще двое ушли вместе. А вот этот еще топчется. И она топчется на той стороне тротуара.

Нет, это совсем не проститутки, и совсем не альфонсы, это просто одинокие люди в огромном городе.

Но вернемся вновь к этому непонятному поколению. Лет пять или шесть тому назад возникло вдруг мощное движение хиппи. Возникло в Сан-Франциско. Сначала все издевались над хиппи. Хиппи раскрашивали себя цветными мелками, одевались самым странным образом, вели себя как блаженные или душевнобольные. Но потом вьіяснилось, что это, пусть нелепая, но все же форма протеста против капитализма. Среди хиппи ecть дети состоятельных родителей, которым предстояла прекрасная карьера и обспеченное будущее. Они убежали из своих домов и скрылись. Они ненавидят город, ненавидят войну, ненавидят насилие, ненавидит буржуазный: уклад.

Когда состоялась первая демонстраций хиппи против агрессии во Вьетнаме, полицейские; как положено, бросились на них с дубинками, но хиппи протягивали им цветы и кричали: «Мы вас тоже любим, не бейте нас».

Оказалось, что у хиппи есть своя идеология. Эта идеология — помесь христианства, толстовства, гандизма, идеология непротивления злу, бескорыстии, презрения к деньгам:

Замечательный эпизод произошел однажды на нью-йоркской бирже в разгар делового дня.

Все знают, что представляет собой нью-йоркская биржа. Эго сумасшедший дом, это каша возбужденных, жестикулирующих, кричащих людей. Стремительные колонки цифр: доллары, доллары, акции, доллары.

Хиппи достали пропуска на нью-йоркскую биржу. На этот раз они не раскрашивали, разумеется, лица мелками и были одеты так, как одеваются все нью-йоркцы. Посетителям положено стоять наверху, на галерее. Биржевая торговля происходит внизу. И вот вдруг десять или пятнадцать молодых людей-хиппи вынули пачки однодолларовых бумажек и стали штука за штукой бросать эти доллары вниз. Бумажки медленно падали на пол. Их не замечали, пока кто-то из биржевых маклеров не крикнул: «Ведь это доллары!» И произошло невероятное: маклеры, которые ворочали тысячами, сотнями тысяч, стали хватать эти доллары. Биржа прекратила работу. Люди ползали на полу, хватали доллары на лету, подскакивали, ловили. А хиппи весело хохотали.

Ну, разумеется, движение хиппи бесперспективно, и это только одно из уродств капиталистического мира. Но это движение перебросилось из Америки в Европу, в латиноамериканские страны (правда, там оно нашло менее благоприятную почву). Появились хиппи в Лондоне, даже в Голландии. Некоторые из них носили на шее [нечто] вроде коровьих колокольчиков, другие — венки или ожерелья из цветов.

К сожалению, практика хиппи очень скоро оказалась связанной с наркотиками, в частности — с ЛСД. Этот препарат дает мирные, блаженные галлюцинации, а изготовить его может любой студент в химической лаборатории своего университета. Формула препарата очень проста. Выяснилось также, что шкурка банана тоже дает наркотик. Вокруг хиппи выросла целая кустарная промышленность. Торговцы обдирали бананы, сушили шкурки, толкли их в порошок и извлекали наркотик. А сама мякоть бананов расходилась в детские дома или просто выбрасывалась.

Но как бы ни был странен этот зигзаг пути современной молодежи, все же в нем есть презрение и ненависть к доллару, к буржуазному укладу, к наживе, к войне, к насилию.

Я намеренно подчеркиваю молодежные экстремы 50-х — 60-х годов. Но рядом с этим росло прогрессивное движение здоровой, прекрасной, морально чистой молодежи. Эта молодежь спасает из грязи и нефти сокровища Флоренции, восстанавливает разрушенный землетрясением Скопле, организует совместные интернациональные молодежные кемпинги, едет в слаборазвитые страны мира, чтобы помогать и учить, как когда-то шли в народ наши народники. В Западной Германии студенток называют «дочерьми революции».

Эта молодежь оптимистична. Она не боится полиции, дубинок и слезоточивых газов. Кипящие и задорные толпы таких юношей и девушек я видел в Париже во время разгона демонстрации на бульваре Сен-Мишель.

Вплоть до 1968 года социологи гадали о дальнейшем пути молодежи. Протесты против вьетнамской агрессии, борьба за гражданские свободы, походы молодежи в негритянские районы юга — это были важные этапы, предвестники революционного взрыва.

В 1968 году разразилась буря — буря в Сорбонне, во всей Франции, в Западном Берлине, в ФРГ, революционный взрыв в Мексике. К этому нужно прибавить Италию, Испанию, США, Японию. Только в этих странах студенческое движение охватило уже не сотни тысяч, а миллионы бунтарей, и этот бунт теперь уже нельзя назвать бессмысленным.

В США прогрессивная революционная молодежь, к которой примкнула часть преподавателей, выдвинула лозунг новой демократии и новой организации американского общества, выдвинула лозунг революционного преобразования классических устоев капиталистического государства. Студенты научились работать конспиративно. Готовить выступления организованно.

Мексиканские студенты создали агитбригады и направились к рабочей молодежи; в Испании студенческое движение приобрело такой размах, что было объявлено чрезвычайное военное положение. Все лозунги революционного студенчества стали антибуржуазными и революционными. Студенты, даже не члены Коммунистической партии, выдвигали даже такой лозунг, как «вся власть Советам», в частности в Западной Германии. Это новый этап молодежного движения.

В любом номере газеты рядом с сообщениями о забастовках, о политических выступлениях трудящихся вы встречаете упоминание о революционном студенчестве. Совсем недавно в «Правде» была заметка о том, что фашиствующие организации в Турине подложили бомбу замедленного действия в зале, где должна была выступать греческая певица Мелина Меркури. В результате произошла демонстрация, перешедшая в сражение с силами реакции.

Бок о бок шли студенты и рабочие.

В свое время Ленин высоко оценивал революционное движение русского студенчества, хотя далеко не все оно было большевистским. Но оно расшатывало устои империи и готовило революцию. Сейчас студенты наиболее развитых стран Европы и Америки, тех стран, где, казалось бы, материальное изобилие очевиднее всего, студенты даже этих стран выступают застрельщиками борьбы с основными устоями буржуазного мира, борьбы подчас вооруженной. В Японии студенты изготавливают для себя дубинки и шлемы: они хотят сражаться с полицией на равных. Нужен только один шаг: соединение революционного студенчества с пролетарским движением для того, чтобы зашатался мир эксплуатации и бесправия.

Современное общество нуждается в науке и нуждается в ученых. Глупый бургомистр западного Берлина воображает, что можно обойтись без студентов. Нет, он не обойдется без студентов. Их будет все больше.

Молодежь свежими глазами смотрит на мир и понимает опасность того, что происходит.

Я не сомневаюсь, что 1970 и 1971 годы продолжат нынешнее развитие событий.

Множество тупиков возникло в современном мире. Демографический взрыв в третьем мире. Рост голода. Национальная рознь. Войны. Междоусобицы. Уродливое развитие городов. Уничтожение естественных ресурсов планеты. Угроза тотальной войны и истребления.

Ни одна из этих проблем не может быть решена никаким путем, кроме социалистического преобразования мира. Сейчас это начали понимать и на Западе.

Итак, западный мир сегодня подтверждает известное положение классиков марксизма о том, что капитализм обесчеловечивает человека, что в условиях капитализма стремительное развитие науки и техники ведет человечество к катастрофе. Эту идею я и положил в основу сценария, этой идеей я и руководствовался при умозрительном отборе материала.

Я приношу извинения за необычную форму сценария. Но вглядитесь в материал, который упоминается здесь. Это мир сегодня. Это материал огромной изобразительной силы. Он так же захватывает воображение и мысль, как материал предыдущего нашего фильма «Обыкновенный фашизм». Я глубоко убежден, что зритель будет с таким же вниманием смотреть эту картину.

Я не могу сейчас предложить более точную сценарную запись, которая станет основой будущего фильма. Ведь это будущий  год. Но мне было важно сейчас найти точку зрения, которая позволит производить впоследствии точный отбор.

Так же как в «Обыкновенном фашизме», картина будет разделена на главы. Пока я только очень условно называю эти главы. Они во многом зависят от того материала, который будет собран. Но сейчас я полагаю, что можно наметить такие главы:

1. Новый год.

2. Богатство и нищета.

3. Величие техники и ее оборотная сторона.

4. Третий мир.

5. Индустрия развлечений.

6. Индустрия преступлений.

7. Индустрия эротики.

8. Индустрия наркотиков.

9. Тебя видят, тебя слышат, за тобой следят.

10. Город, который душит тебя.

11. Воздух, вода и земля.

12. Нас будет шесть миллиардов.

13. Бацилла национализма.

14. Война продолжается.

15. Одиночество и толпа.

16. Автомобильное божество.

17. Ты принадлежишь вещам.

18. Стандарт мысли и стандарт жизни.

19. Новые «боги» и новые «пророки».

20. «Молчаливое поколение» заговорило.

21. Будущее мира — социализм.

Разумеется, могут возникнуть новые главы. Но эти названия разделов направляют поиск.

 

 

 

Комментарии

Второй том «Избранных произведений» М. Ромма включает материалы, непосредственно связанные с его фильмами, его творческой биографией. Над книгой воспоминаний, которую он собирался назвать «14 картин и одна жизнь», М. Ромм работал в последние годы. Им было написано предисловие, так и озаглавленное, — «14 картин и одна жизнь». Составители отобрали материалы, руководствуясь этим предисловием (оно вошло в настоящий том), а также набросками плана будущей книги, найденными в архиве. Следуя воле автора, выраженной в предисловии и набросках плана, составители включили, в текст воспоминания Ромма о встречах с людьми, оказавшими влияние на его творчество.

Часть вошедших во второй том материалов напечатана при жизни М. Ромма — в журналах, в ею книге «Беседы о кино» (1964). Другую часть составляют ею рассказы, записанные под диктовку или зафиксированные на магнитной пленке; тексты этих рассказов находятся в архиве М. Ромма (ЦГАЛИ СССР, ф. 844).

В конце 1948 года М. Ромм в ответ на обращение студентки киноведческого факультета ВГИКа Н.И. Игониной, попросившей Ромма предоставить ряд автобиографических материалов, предложил ей записывать то, что он расскажет о себе. Н. Игонина записывала над диктовку, потом печатала па машинке. М. Ромм правил и авторизовал текст. Иногда в записи принимали участие приглашенные М. Роммом стенографистки.

Эти встречи происходили с перерывами до 1951 года. В верхнем углу первой страницы каждого раздела записей стоит: «Утверждаю. М. Ромм». В комментарии эти материалы обозначены: «Записи 1948–1951 гг.». В 1968 году к М. Ромму обратился научный сотрудник Института истории искусств М. Е. Зак, который работал над монографией о творчестве режиссера. В августе 1968 года М. Ромм ответил М. Заку письмом: «Вот что я предлагаю. Я готов продиктовать Вам свои соображения в связи со всеми 14 картинами, которые я сделал. Это будет очень отличаться от того, что писали обо мне, и от всего, кто я писал. Прежде всею это будет правда, и правда двойная: правда тех времен и сегодняшних моих оценок прошлого и настоящего. Думаю, что в монтаже с этими моими материалами (а ведь это тоже будет своего рода отчет — почти документальный) получится своеобразно. То, что я буду диктовать, частично впоследствии войдет в мою книгу «14 картин и одна жизнь».

Вскоре началась работа, в ходе которой М. Ромм записывал на пленку рассказы о своем творческом пути. Эти записи, датированные 1968–1969 годами и переведенные на бумагу еще при жизни A4. Ромма, также в значтельной своей части входят во второй том. В комментарии они обозначены: «Записи 1968–1969 гг.».

Начиная примерно с 1963 года и до конца жизни М. Ромм записывал на магнитную пленку рассказы о пройденном пути. Он сам их назвал «Устные рассказы». Частично они тоже включены в настоящий том. Принадлежность публикуемых текстов к другим источникам, их датировка и место хранения тоже указаны в комментарии. Названия глав и разделов, принадлежавшие М. Ромму, воспроизводятся без оговорок; выдержки из текстов М. Ромма, использованные составителями в качестве подзаголовков, заключены в квадратные скобки. Фрагменты текстов М. Ромма, взятые из разных источников, разделены интервалами. В комментарии эти источники названы.

 

 

 

Примечания

1

Написано незадолго до кончины как предисловие к книге воспоминаний. Текст носит характер черновика: имеются незаконченные фразы, зачеркивания, записи на полях. Бесспорные поправки (описки, несогласования падежей, чисел и т. п.) не оговариваются. Публикуется по тексту, хранящемуся в архиве М. И. Ромма (ЦГАЛИ, ф. 844, оп. 3[Здесь и далее «опись 3» — ссылка на предварительную сдаточную опись.]).

2

М. Ромм близко к тексту приводит цитату из романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина» (см. т. 1, ч. 4, гл.14).

3

Эта часть текста вписана М. Роммом в левый верхний угол первой страницы рукописи. Автор не указывает, для какого места рукописи она предназначена. Вставка сделана составителями по смыслу текста.

4

Первые три тома воспоминаний III. де Голля под названием «Mémoires de guerre» («Военные мемуары») вышли в Париже в 1968–1969 годах. Еще два тома, «Memoire d’espoir» («Мемуары надежды»), были изданы в Париже в 1970–1971 годах.

5

Фестиваль проходил с 9 по 24 июня 1962 года. На нем было показано около восьмидесяти фильмов сорока восьми стран.

6

Печатается по текстам, хранящимся в ЦГАЛИ. Фрагменты первый (с. 94–95), третий (с. 96–97), пятый (с. 99 — 104) — из «Записей 1948–1951 гг.» (ф. 844, оп. 3, № 4): второй — (с. 95–96) из лекции, прочитанной на Высших режиссерских курсах 27 февраля 1964 года (ф. 844, оп. 3, № 109); четвертый (с. 97–99), шестой (с 104–110) из лекции № 11, прочитанной во ВГИКе в 1967 году (ф. 844, оп. 31.

7

В 1934 году город переименован в Улан-Удэ (столица Бурятской АССР).

8

Об этой странице биографии М. Ромма подробнее см.: Марголин Л. Хлеб революции. — «Сов. торговля», 1969, 4 янв.

9

М. Ромм здесь неточен. Война против панской Польши кончилась раньше. Предварительные условия мира между РСФСР и Польшей были подписаны 12 октября 1920 года.

10

Всюду, где М. Ромм рассказывает о первой половине 20-х годов, он употребляет более позднее название, Вхутеин, вместо правильного — Вхутемас. Высшие государственные художественно-технические мастерские (Вхутемас) были созданы декретом Совнаркома РСФСР от 29 ноября 1920 года. В 1926 году на базе Вхутемаса был создан Высший государственный художественно-технологический институт (Вхутеин).

11

В лекции, прочитанной во ВГИКе в феврале 1970 года, М. Ромм вспоминает об этом времени: «Я сам, грешен, на протяжении полугода занимался тогда тем, что пытался соединить разные объемы — шар с пирамидой, пирамиду с параллелепипедом, — для того чтобы сконструировать скульптуру формы куба, органичную, выражающую какую-то идею и вместе с тем архитектурного содержания» (см.: ЦГАЛИ, ф. 844, оп. 3).

12

Всероссийская сельскохозяйственная и кустарно-промышленная выставка работала в Москве в августе — октябре 1923 года. В строительстве ее павильонов участвовали архитекторы и художники И. Жолтовский, А. Щусев, И. Нивинский, В. Мухина, А. Экстер, С. Коненков, И. Шадр и другие (см.: Хазанова В. Э. Советская архитектура первых лет Октября. 1917–1925 гг. М., «Наука», 1970, с. 166–175)

13

Речь идет об American Relief Administration (ARA) — Американской администрации помощи, существовавшей в 1919–1923 годах. Эта организация, возглавляемая Г. Гувером, провозглашала своей официальной целью продовольственную и иную помощь пострадавшим в войне европейским странам. Деятельность АРА была разрешена в РСФСР в 1921 году, во время голода в Поволжье.

14

Речь идет об осуществленной С. Эйзенштейном постановке спектакля «Мудрец» (по пьесе A. Н. Островского) в московском Театре Пролеткульта. Премьера спектакля состоялась в апреле 1923 года.

15

B. И. Ленин и Н. К. Крупская беседовали со студентами Вхутемаса 25 февраля 1921 года. О переименовании Вхутемаса во Вхутеин см. комментарий к с. 96 этого тома.

16

Об этом М. Ромм добавляет: «В те времена меня можно было разбудить ночью и спросить, что происходит в кадре, скажем, сто сороковом картины «Трус». Я ответил бы без запинки: «Средний план, трактир, поворачивается, правая рука с сигарой поднята, он, улыбаясь, поворачивается. В глубине четыре человека делают то-то, за окном видно то-то, длина кадра два с половиной метра» (Ромм М. Беседы о кино. М., «Искусство», 1964, с. 11).

17

В ЦГАЛИ хранится неподписанная копия следующего отзыва на этот сценарий, Помеченная августом 1929 года:

«В Правление Совкино

В наметке М. Ромма «Конвейер идиотов» есть Лишь интригующий заголовок и любопытный замысел…

Претворение же замысла в реальную вещь (хотя бы в форме наметки) автор не дает. Его обещание показать всесторонне Истинное лицо современного капитализма виснет в воздухе. Представленная наметка не дает ни малейшего представления о том, что автор может сделать, в частности, 6 отношении сюжетного оформления вещи» соответственно остроты темы. Данная наметка неприемлема.

Однако было бы желательно, чтобы автор попытался выразить свой замысел в более интересной форме»

(ЦГАЛИ, ф. 2498, оп. 1, ед. хр. 17, л. 3 об.).

18

Обсуждение этого сценария состоялось 5 июля 1930 года на совещании сценарного отдела 1-й Московской фабрики Союзкино. Доработки сценария были поручены Михайлову, А. Роому и М. Ромму (см.: ЦГАЛИ, ф. 2498, оп. 1, ед. хр. 24, л, 32).

19

Из контекста воспоминаний М. Ромма следует, что он был на Днепроетрое не ранее 1930 года. Между тем эта стройка велась с 1927-го по 1932 год и, по-видимому, присутствовать при ее начале М. Ромм не мог.

20

…сценарий… повести Верейской «Таня-революционерка»  (см.: Верейская Е. Таня-революционер ка. М. — Л., 1928). Фильм «Реванш» (другие названия — «Шрифт», «И мы»), поставленный по этой повести, находился в производстве с 7 августа по 4 ноября 1900 года. 12 июня 1930 года Ромм выступил е сообщением об истории возникновения сценария на совещаний сценарного отдела Московской фабрики Союзкино. На этом совещании сценарий был принят с рядом поправок (ем.: ЦГАЛИ, ф. 24981, он. 1, ед. хр. 24, л. 36). В заключении по картине «Реванш» от 20 ноября 1930 года, подписанном заместителем директора фабрики Культкино, в частности, говорилось: «Общественность принимает картину в полном одобрении, все просмотры картины — в Институте внешкольного образования, на производственном совещании и пионерами фабрики — сопровождались признанием и общественно-политической актуальности и художественной грамотности» (ЦГАЛИ, ф. 2498, оп. 1, ед. хр. 27, Л. 25–25 об.).

21

Из «Устных рассказов» (1963–1971 гг.). Печатается по тексту, хранящемуся в архиве М. Ромма (ЦГАЛИ, ф. 844, оп. 3).

22

Опубликовано в журнале «Советский фильм» (1971, № 1) по тексту, подготовленному к печати М. Роммом. Печатается по тексту журнала.

23

А. М. Горький впервые встретился с Шаляпиным, по-видимому, около 1900 года. Ф. И. Шаляпин вспоминал, что его знакомство с Горьким началось на представлении оперы «Иван Сусанин» («Жизнь за царя»): «…в этот вечер, — писал он, между нами завязалась долгая, горячая, искренняя дружба» (см.: Шаляпин Ф. Об А. М. Горьком. — В кн.: Горьковские чтения. 1949–1952. М-., Изд-во АН СССР, 1954, с. 65).

24

Изложение выступления Ромма на обсуждении фильма «Двадцать шесть комиссаров» см.: газ. «Кино», 1933, 16 янв. К стр. 119

25

Здесь М. Ромм неточен: обсуждение фильма «Двадцать шесть комиссаров» состоялось в январе 1933 года, а фильм «Пышка» вышел на экраны в октябре 1934 года. Таким образом, прошло не три года, а менее двух лет.

26

Печатается по текстам, хранящимся в ЦГАЛИ; фрагменты первый (с. 119–120), четвертый (с. 121–125) — из «Записей 1948–1951 гг.» (ф. 844, № 4); второй (с. 120) — из лекции, прочитанной 5 июня 1957 года на режиссерских курсах «Мосфильма» (ф. 844, оп. 3, № 18); третий (с. 120–121) — из лекции во ВГИКе 19 декабря 1955 года (ф. 844, оп. 3). Все четыре текста были частично опубликованы под заголовком «Дела и люди» (см.: «Сов. экран», 1976, № 12).

27

Речь идет о театре «Мастфор» («Мастерская Фореггера»), где известный советский режиссер, теоретик, кинодраматург А. Мачерет в 1922 году начал свою творческую деятельность в качестве актера.

28

Печатается по источникам: первый фрагмент (с. 54–55) — по: Ромм М. Беседы о кино; с. 12–13; Фрагменты второй, третий четвертый были частично опубликованы (см.: «Сов. экрап», 1976, № 10). Остальные фрагменты хранятся в ЦГАЛИ (ф. 844, оп. 3).

29

С 1930 года актриса Г. Е. Сергеева работала в Театре-студии, руководимом Р. Н. Симоновым.

30

Беседа с Горьким и Роменом Ролланом Печатается по машинописному тексту с правкой Ромма (ЦГАЛИ, ф. 844,_оп. 3; № 16). Текст на с. 74–75 от слов: «Когда зашел разговор…» — до слов: «…какие-то играть зайчики» — из «Записей. 1968–1969 гг.» (ЦГАЛИ, ф. 844, оп. 3).

31

Эта встреча состоялась в Горках 16 июля 1935 года. В ней приняли участие В, Пудовкин, А. Довженко, Э. Шуб, M. Ромм, Г. Рошаль, Г. Александров, Л. Трауберг, Ю. Райзман, М. Барская и другие (см.: Летопись жизни и творчества, А.,М. Горького. Вып. 4. М., Изд-во АН СССР, 1960, с. 505).

32

Здесь и далее речь идет об И. Эренбурге (см. с. 136–137 этого тома).

33

Съемки М. Горького и Р. Роллана в Горках хранятся в Центральном государственном архиве кинофотодокументов СССР, М. Ромм запечатлен на групповом фотопортрете советских кинематографистов с, Р. Ролланом и М. Горьким (см.: Ромен Роллан и Советский Союз. Каталог выставки. Под ред. Т. Л. Мотылевой и М. И. Рудомино. М., «Книга», 1973, с. 58)

34

Фрагменты второй (с. 146–147) и пятый (с. 153) печатаются по книге М. Ромма «Беседы о кино»; по текстам, хранящимся в ЦГАЛИ: фрагменты первый (с. 142–146), третий (с. 147), седьмой (с. 155–156) — из «Записей 1968–1969 гг.» (ф. 844, оп. 1, № 5); фрагменты четвертый (с. 147–153), шестой (с. 154–155) из «Записей 1948–1951 гг.» (ф. 844, оп. 1).

35

Соколовская Софья Ивановна  (парт, псевдоним — Елена Кирилловна) (1894–1938) — работала директором студии «Мосфильм» с 1935 по 1937 год.

36

Я. Б. Гамарник (1894–1937) занимал пост заместителя наркома обороны СССР.

37

М. Ромм дополняет: «…стала она делать пробу. Пробу она делала смешно, коротенькую, сказала несколько слов Льву Ароновичу (Инденбому), который был директором объединения.

— Мне мало платят, — сказала она, — хорошо бы, платили бы больше.

Голос у нее был тоненький, тогда еще не поставленный.

Я сказал:

— Ну довольно, все, будете сниматься»

(см.: ЦГАЛИ, ф. 844, оп. 3).

38

Печатается по тексту, хранящемуся в ЦГАЛИ: с. 94–99 — из «Записей 1968–1969 гг.» (ф. 844, оп. 1, № 5); с. 99 — 104 — из «Записей 1948–1951 гг.» (ф. 844, оп. 1, № 4).

39

Речь идет о стихотворении Пушкина «Моя родословная» (см.: Пушкин А. С. Поли. собр. соч. в 10-ти т., т. 3. Изд. 4-е. Л., «Наука», 1977, с. 197).

40

Эта встреча М. Ромма с С. Прокофьевым состоялась, по-видимому, не ранее весны 1936 года. Один из биографов пишет: «Весной 1936 года Прокофьев переехал в Москву и поселился на квартире на улице Чкалова (Мартынов И. Сергей Прокофьев. Жизнь и творчество. М., «Сов. музыка», 1974, с. 332).

41

Комитет по делам кинематографии при СНК СССР был образован Постановлением Совнаркома СССР от 23 марта 1938 года. Председателем Комитета был назначен С. С. Дукельский.

42

Печатается по текстам, хранящимся в ЦГАЛИ: фрагменты первый (с. 164–168), третий (с. 170–173), седьмой (с. 183–189), девятый (с. 190–192) — из «Записей 1948–1951 гг.» (ф. 844, оп. 3, № 4); фрагменты второй (с. 168–170), пятый (с. 177–183) — из «Рассказов о съемках «Ленина в Октябре» (ф. 844, оп. 3); фрагменты шестой (с. 183) и восьмой (с. 189–190) — из «Устных рассказов 1963–1971 гг.» (ф. 844, оп. 3); четвертый (с. 173–177) — из «Записей 1968–1969 гг.» (ф, 844, оп, 3).

43

В 1937 году М. М. Штраух исполнял роль В. И. Ленина в спектакле «Правда», поставленном по пьесе А. Корнейчука в Театре Революции. Одновременно в вахтанговском спектакле «Человек с ружьем» (по пьесе Н. Погодина) роль В. И. Ленина исполнял Б. В. Щукин.

44

Так назывался сценарий А. Я. Каплера, по которому был поставлен фильм «Ленин в Октябре». В 1936 году Совнарком СССР объявил конкурс на сценарии и пьесы, посвященные двадцатилетию Октябрьской революции. Премии получили «Восстание» и «Ноябрь» Н. Погодина (последний стал основой фильма «Человек с ружьем»).

45

Летом 1937 года режиссер С. Юткевич готовился снимать на «Ленфильме» картину «Человек с ружьем»; предполагалось, что исполнителем роли В. И. Ленина будет Б. Щукин. В дальнейшем эту роль в фильме «Человек с ружьем» исполнял М. Штраух.

46

Здесь М. Ромм неточен: меньшевик П. Н. Малянтович занимал в последнем составе Временного правительства пост министра юстиции.

47

В этом сообщении говорилось: «К 20-летию Великой Октябрьской революции советская кинематография закончила и в юбилейные дни показала кинозрителям Москвы, Московской области, Ленинграда, Киева, Харькова, Одессы, Минска… и других городов исключительный по силе драматургии и неподражаемый по силе актерского мастерства, великолепной режиссуры, монтажа и операторской работы большой художественный фильм «Ленин в Октябре».

Фильм заслуженно принят всеми как выдающееся произведение искусства, как замечательный по силе и смелости первый пример трактовки в искусстве ленинской тематики и образа гениального вождя В. И. Ленина.

После премьеры фильма в ряде указанных центров страны, на которых присутствовало огромное количество зрителей, с огромным энтузиазмом принявших этот фильм, Главное управление кинематографии приступило к подготовке массового его тиража для повседневного показа на экранах страны и заграницы.

Чтобы еще выше поднять идейно-художественное значение фильма и лучше закончить его, Главное управление кинематографии получило указание директивных организаций срочно доснять и включить в фильм эпизод взятия Зимнего дворца и ареста Временного правительства, которым должна была начаться подготовляемая к съемке вторая серия этого фильма.

Повсеместный выпуск фильма «Ленин в Октябре» будет осуществлен в первых числах декабря 1937 г.» («Правда», 1937, № 309 (7275), 10 ноября, с. 5).

48

Подробное описание съемок Эйзенштейна в Зимнем дворце см.: Красовский Ю. Как создавался фильм «Октябрь». — В кн.: Из истории кино. Документы и материалы. Вып. 6. М., «Искусство», 1965, с. 40–64; Юренев Р. «Октябрь» Сергея Эйзенштейна сегодня, — В кн.: Кинематограф сегодня. Вып. 2. M, «Искусство», 1971, с. 79 — 139. Штраух М. Эйзенштейн снимает ‹Октябрь» (Из дневников). — «Искусство кино», 1970, № 4, с. 134–146.

49

Речь идет о времени между 2 октября и 15 декабря 1922 года, когда, оправившись после первого приступа болезни, В. И. Ленин полностью вернулся к текущей работе в партийных и государственных органах.

50

Горький М. Собр. соч. в 30-ти т., т. 17. М., Гослитиздат

51

Там же, с. 30.

52

Опубликовано в сборнике «Василий Васильевич Ванин» (М., 1955) под заголовком «Ванин в роли Матвеева». Вошло в книгу М. Ромма «Беседы о кино» (с. 54–84). Печатается по тексту книги.

53

Статья опубликована в журнале «Советский экран» (1970, № 8, с 4–5). Печатается по тексту журнала.

54

Над этим документальным фильмом, посвященным истории воплощения образа В. И. Ленина в советском искусстве, М. Ромм работал на «Мосфильме» в 1969–1970 годах в соавторстве с режиссерами, К. Осиным и С. Линкавым. Картина хранится в Госфильмофонде.

55

См.: Рид Д. Восставшая Мексика. Десять дней, которые потрясли мир. Америка 1918. М., «Худож. лит.», 1968, с. 366–367. (Б-ка Всемирной литры, сер. 3, т. 174.)

56

М. Ромм цитирует здесь ленинское предисловие к американскому изданию книги Дж. Рида «10 дней, которые потрясли мир» (см.: Ленин В. И. Полн, собр. соч., т. 40, с. 48).

57

Описание этих съемок, а также публикацию отдельных кадров см. в ст.: Драбкина Е. Сильнее смерти. Здравствуй, Джон! — «Искусство кино», 1962, № 5, с. 1–4. Несколько кадров, запечатлевших Дж. Рида на общем плане, имеются также в хроникальных съемках заседания II конгресса Коминтерна 19 июля 1920 года во дворце Урицкого в Петрограде. Вошли в фильм «Живой Ленин».

58

Этот хроникальный сюжет хранится в Центральном государственном архиве кинофотодокументов СССР (№ 1 — 2046). Один из кадров этой съемки 1918 года см. в журнале «Искусство кино» (1965, № 11, с. 61).

59

Речь идет о картине «96 часов», снимавшейся Всероссийским фотокиноотделом. Параллельно с оператором этой картины А. Левицким на Красной площади 25 мая 1919 года работали хроникеры Дзига Вертов, Э. Тиссэ, П. Ермолов. Описания этих съемок см.: Левицкий А. Рассказы о кинематографе. М., «Искусство», 1964, с. 182–191; Гардин В. Ленин на съемке картины «96». — В кн.: Ленин в зарисовках и воспоминаниях художников. М. — Л., Госиздат, 1928, с. 140–143; Тиссэ Э. Живой Ильич — на экране. — «Неман», 1961, № 2, с. 127–128.

60

Статья опубликована в журнале «Советский экран» (1969, № 2). Печатается по тексту журнала.

61

Речь идет о событиях сентября-ноября 1939 года. После нападения фашистской Германии на Польшу Красная Армия взяла под защиту население западных областей Белоруссии. 28–29 октября 1939 года Народное собрание Западной Белоруссии провозгласило Советскую власть и обратилось в Верховный Совет СССР с просьбой о принятии Западной Белоруссии в состав СССР. 2 ноября того же года просьба была удовлетворена.

62

См.: Габрилович Е. О том, что прошло. М., «Искусство», 1967, с. 99 — 117.

63

См.: Тэсс Т. «Мечта» (Новый художественный фильм). — «Известия», 1943, № 225 (8218); Юткевич С. Мечта. — «Литература и искусство», 1943, № 41 (93), 9 окт.

64

Речь идет о втором томе «Очерков советского кино» (в 3-х т., т. 2, 1935–1945. М., «Искусство», 1959). Киноведческий анализ фильма «Мечта» см.: История советского кино. 1917–1967 в 4-х т., т. 2. М., «Искусство», 1973, с. 202 — 204

65

Выступление на объединенном заседании секций теории, критики и режиссуры Центрального Дома кино в 1946 году. Печатается по правленной автором стенограмме, хранящейся в ЦГАЛИ (ф. 844, оп. 3).

66

Конференция, о которой упоминает М. Ромм, состоялась в марте 1943 года. В апреле того же года в «Комсомольской правде» печатались письма юношей и девушек, дошедшие из фашистской неволи.

67

Фильм по этому сценарию был поставлен М. Роммом в 1956 году и вышел под названием «Убийство на улице Данте».

68

Фильм по этому сценарию не был поставлен.

69

Статья опубликована в журнале «Искусство кино» (1948, № 2). Вошла в книгу М. Ромма «Беседы о кино». Печатается по тексту книги.

70

М. Ромм вспоминает здесь о театральных постановках, осуществленных С. М. Эйзенштейном до его прихода в кино. «Мексиканец» — спектакль по Дж. Лондону, поставленный вместе с В. С. Смышляевым в московском Театре Пролеткульта в мае 1921 года. «Мудрец» — см. прим. 14. «Противогазы» — спектакль, поставленный в цехе Московского газового завода в марте 1924 года.

71

Статья опубликована в журнале «Искусство кино» (1953, № 8). Печатается по тексту журнала.

72

Статья опубликована в сборнике «Жизнь и фильмы Владимира Скуйбина» (М., «Искусство», 1966). Печатается по тексту сборника.

73

Статья опубликована в журнале «Советский экран» (1965, № 7) под названием «Свойство таланта». Вошла в сборник «Экран 1964» (М., «Искусство», 1965, с. 130–133). Печатается по тексту сборника.

74

Статья опубликована в сборнике «Экран. 1966–1967» (М., «Искусство», 1967, с. 59–61). Печатается по тексту сборника.

75

Опубликовано в журнале «Искусство кино» (1962, № 11) под заголовком «Послесловие к картине». Вошло в сборник «Когда фильм окончен» (М., «Искусство», 1964) и в книгу М. Ромма «Беседы о кино» (с. 304–316).

Печатается по тексту книги М. Ромма.

76

Статья была написана М. Роммом в 1965 году для сборника-альбома «Обыкновенный фашизм», который Совместно с М. Роммом подготавливало к выпуску издательство «Искусство». К сожалению, работа над сборником не была завершена. Печатается по Тексту, хранящемуся в архиве М. Ромма (ЦГАЛИ, ф. 844, он. 3).

Окончание статьи, от слов «Два года я работал над этим фильмом…», подготовлено М. Роммом для издаваемого в СССР на английском языке журнала «Совьет лайф». Текст датирован 10 декабря 1965 года.

Печатается по тексту, хранящемуся в архиве М. Ромма (ЦГАЛИ, (р. 844, оп. 3).

77

Речь идет о документальных фильмах, поставленных этими режиссерами. В частности, А. Довженко принадлежат такие фильмы, как «Освобождение» (1940), «Битва за нашу Советскую Украину» (1943), «Победа на Правобережной Украине»; С. Герасимову — ряд военных лент и «Освобожденный Китай» (1950); Ю. Райзману — «К вопросу о перемирии с Финляндией» (1944), «Берлин» (1945–1946); С. Юткевичу — «Аскара — сердце Турции» (1934), «Освобожденная Франция» (1944). Сам М. Ромм создал в 1949 году документальный фильм «Владимир Ильич Ленин».

78

Восьмой международный фестиваль документальных и короткометражных фильмов в Лейпциге состоялся в ноябре 1965 года. На нем было представлено девяносто фильмов из двадцати девяти стран. Фильм М. Ромма «Обыкновенный фашизм» был отмечен Специальным Высшим призом жюри.

79

Опубликовано в «Литературной газете» 1971, 1 дек.). Это последнее интервью— М. И. Ромма. Взято корреспондентами О. Злотник и Т. Шумовой. Печатается по Тексту газеты.

80

В. И. Ленин действительно не видел фильмов Эйзенштейна «Стачка» и «Броненосец «Потемкин». Однако первые кадры, снятые под руководством Эйзенштейна, относятся к весне 1923 года. Это кинематографический «Дневник Глумова», вошедший в спектакль «Мудрец», поставленный в Театре Пролеткульта.

81

Речь идет о статье Эйзенштейна «Монтаж аттракционов» (1925; в кн.: Эйзенштейн С. Избр. произв. в 6-ти т., т. 2, с. 269–273).

82

Печатается по тексту, хранящемуся в архиве Госфильмофонда СССР (секция № 1, оп; 1, ед. хр. 772)

83

О своем замысле — создания документального фильма, развивающего принципы «Обыкновенного фашизма», — М. Ромм рассказал в статье «Мир-68», опубликованной в журнале «Советский экран» (1967, № 12; см. первый том настоящего издания). Однако болезнь помешала ему воплотить этот замысел; связанный с точной датой. Вскоре он возвращается к идее создания подобной картины, но в уже более обобщенном плане — так появился сценарий «Мир сегодня».

Этот сценарий был направлен М. Роммом на закрытый конкурс сценариев, посвященных нашему современнику, который был объявлен Комитетом по кинематографии в 1969 году. В результате конкурса «Мир сегодня» оказался рекомендованным к постановке.

На последующих этапах к работе над фильмом подключились драматурги С. С. Зенин и А. Е. Новогрудский. После кончины М. Ромма усилиями его друзей и учеников фильм был завершен и вышел на экраны под названием «И все-таки я верю». Сценарий «Мир сегодня» написан в 1967–1968 годах и является самостоятельным произведением; в нем воплощен круг идей и мыслей, волновавших Ромма в последний период жизни. Печатается по тексту, хранящемуся в архиве Ромма (ЦГАЛИ, ф. 844, оп. 3).

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.