Тэрнер Виктор. Символ и ритуал.

От редколлегии

   Серия «Исследования по фольклору и мифологии Востока», выпускаемая Главной редакцией восточной литературы издательства «Наука» с 1969 г., знакомит читателей с современными проблемами изучения богатейшего устного творчества народов Азии, Африки и Океании. В ней публикуются монографические и коллективные труды, посвященные разным аспектам изучения фольклора и мифологии народов Востока, включая анализ некоторых памятников древних и средневековых литератур, возникших при непосредственном взаимодействии с устной словесностью. Значительное место среди изданий серии занимают работы сравнительно-типологического и чисто теоретического характера, в которых важные проблемы фольклористики и мифологии рассматриваются не только на восточном материале, но и с привлечением повествовательного искусства других, соседних регионов.


Сборник работ английского исследователя Виктора Тэрнера интересен прежде всего оригинальной теорией ритуала, описанием различных «жанров» ритуала, сравнимых с жанрами фольклора, новой постановкой проблемы соотношения мифа и ритуала, а также огромным этнографическим материалом, собранным самим Тэрнером во время полевых исследований в Африке. Сравнительные данные, приводимые в сборнике, обнаруживают не только широчайший географический и временной диапазон, но и глубину и основательность типологических наблюдений и обобщений. При этом оказывается, что «архаика», в частности ритуалы родоплеменного общества, в состоянии разъяснить некоторые аспекты социальных процессов в современных западных обществах и что исследование такой «архаики» способно обогатить различные научные дисциплины: психологию, социологию, семиотику и др.

 

 

Теория ритуала в трудах Виктора Тэрнера

   Невозможно представить современный научный труд, связанный с изучением ритуала или его символики, — будь то практическое исследование или теоретические изыскания, — который бы не опирался как на классику на работы Виктора Тэрнера. Тэрнер заставил не просто интересоваться ритуалом, но и профессионально заниматься им не только тех ученых, в чьем ведении ритуал традиционно находился, — религиоведов, этнографов, антропологов, но и тех, для кого это была периферия, — социологов, фольклористов, историков, психологов.
Теория ритуала складывалась в работах Тэрнера долго и непросто, да и к самому основному предмету своих занятий ученый подошел не сразу. Учась в Лондонском университете, Виктор Тэрнер (род. в 1920 г.) занимался поначалу ранней историей Исландии. Затем он заинтересовался социальной антропологией по причинам, которые он сам описывает, приводя слова выдающегося этнографа Э. Эванс-Притчарда: «Антропологические занятия, включая полевые работы, должны обладать особой ценностью при исследовании ранних периодов истории, в которые институты и образ мыслей напоминали те, что в наши дни изучают антропологи. Историк бьется, чтобы определить систему мышления народа в такие периоды по небольшому количеству текстов, а антропологи не могут удержаться от сомнений в справедливости его выводов»[1].
В 1950–1954 годы Тэрнер проводит в полевых исследованиях на территории нынешней Замбии среди племени ндембу. Свою диссертацию он защищает в Манчестерском университете, где более десяти лет ведет научную и преподавательскую деятельность. Затем он переезжает в США, где с 1963 но 1968 г. работает в Корнелльском университете, а потом — до настоящего времени — профессором антропологии и социальной мысли в Чикагском университете. Тэрнер — автор десятка книг и множества статей, посвященных культуре, религии, социальной структуре ндембу. Круг его знаний, научных и литературных ассоциаций чрезвычайно широк. Так, описывая состояние общества, названное им «коммунитас», Тэрнер переходит от ндембу к движению бхакти в Бенгалии, в деталях обсуждает проблемы ордена, основанного Франциском Ассизским, сопоставляет идеи Льва Толстого и Ганди, рассматривает различные милленаристские секты, обнаруживает тонкое понимание обрядов и поступков американских хиппи, цитирует Достоевского, Вильяма Блэйка, Дж. Керуака, Уитмена, Шекспира, устанавливает свою преемственность и зависимость от различных научных школ и направлений, осторожно, можно даже сказать, деликатно оспаривая некоторые выводы как далеких, так и близких ему авторов.
Внимание, которое автор проявил к ритуалу и религии вообще, было на первых порах его полевой работы скорее вынужденным. Неохоту, с какой исследователь поначалу взялся за сбор материалов о ритуале, он сам объясняет «религиозной немузыкальностью» (по выражению немецкого философа Макса Вебера) обществоведов своего поколения. Британские антропологи — предшественники Тэрнера, работавшие в рамках Института Родса — Ливингстона, ставили себе целью разъяснять политическим деятелям, с какими силами им предстоит сталкиваться в Африке, да и сам институт, созданный в 1938 г., был предназначен для изучения проблемы установления «постоянных и удовлетворительных отношений между местным и неместным населением» [9, с. 4]. Ритуал не входит в понятие этих «сил», и полевые исследования касались политических и правовых систем племенного общества, брачных и семейных отношений, разных аспектов урбанизации и рабочей миграции, сравнительной структуры деревень, племенных экологических систем. «За первые девять месяцев полевых работ, — пишет Тэрнер, — я накопил значительное количество сведений о системе родства, структуре деревни, браке и разводе, семье и индивидуальных накоплениях, племенной и сельской политике, сельскохозяйственном цикле. Я заполнял свои записные книжки генеалогиями; я зарисовывал планы деревенских домов и занимался переписью; я рыскал в поисках редкого или неизвестного термина родства. И все же я постоянно ощущал неловкость из-за того, что всегда смотрю со стороны, даже когда стал свободно владеть языком. Ведь я знал, что поблизости от моего лагеря рокочут ритуальные барабаны и мои знакомые часто будут покидать меня, чтобы провести несколько дней, принимая участие в ритуалах с экзотическими названиями. В конце концов я был вынужден признать, что, если я хочу понять, что на самом деле представляет собой хотя бы частица культуры ндембу, мне придется преодолеть свое предубеждение против ритуала и начать его исследование» [9, с. 6–7].
Тэрнер говорит, что лишь после того, как он стал заниматься ритуалом, с его глаз спали теоретические шоры и он, почувствовав себя прозревшим, научился воспринимать многие из аспектов культуры ндембу, которые прежде были невидимы. С изменением взгляда изменился и объект изучения, в поле зрения стали попадать новые, зачастую неожиданные предметы, и для их осознания понадобилась новая теория. В формировании нового взгляда английскому антропологу чрезвычайно способствовал не сразу и не всеми оцененный труд франко-бельгийского фольклориста Арнольда ван Геннепа о ритуалах перехода[2]. Тэрнер плодотворно и убедительно использовал классификацию ритуалов, предложенную ван Геннепом, расширив и углубив его аргументацию. Однако это произошло лишь в середине 60-х годов. Когда же в 50-е годы Тэрнер начинал полевые работы, его теоретические познания, по его собственным словам, ограничивались школой Дюркгейма и британских функционалистов [10, с. 30]. Исследователь уже «прозрел», но продвигался еще на ощупь. Переиздавая в 70-е годы свои ранние книги, Тэрнер с юмором говорит, что они показывают «антропологического гадальщика в действии, в начале длительного сеанса, который еще никоим образом не завершен» [10, с. 30]. Пока нет концепции, антропологи собирают материалы, руководствуясь слепым инстинктом, который впоследствии может дать обильную теоретическую жатву. Шоры уже спали с глаз, исследователь щурится на свет открывшихся ему фактов, нужны очки, а необходимых и правильно подобранных стекол еще нет, и антрополог примеряет пока очки соседей — психологов, лингвистов — вдруг подойдут! Сооружаются временные схемы, которые заимствуются иногда из других дисциплин и имеют, стало быть, по выражению Тэрнера, «статус метафор в сфере антропологии».
Очерчивая круг влияний, которые он испытал в процессе формирования своей концепции, Тэрнер пишет:
«Читатель, знакомый с моими последними работами, сразу увидит, что моя теория и методология изучения ритуала и других культурных символов претерпела определенные изменения под влиянием современной лингвистической теории (в особенности неососсюрнанства в лице Ролана Барта) и философии языка (через знакомство с трудами Макса Блэка). Хотя мои последние работы почти полностью свободны от влияния взглядов Юнга и Фрейда, я счел полезным сохранить старый текст, отражающий такое влияние» [10, с. 29]. (О влиянии фрейдовской символологии бессознательного, а также ее преодолении и критике см. ниже.)
Однако главным для концепции Тэрнера был все же материал, и даже в теоретическом плане самым авторитетным влиянием оказалось воздействие африканских экзегетов, натолкнувших ученого не только на неведомые факты, но и на определенные формулировки. Тэрнер проявил недюжинные чуткость и тонкость в понимании изучаемого феномена, и его погружение в материал было подчас настолько полным, что вызвало в нем самом необратимые мировоззренческие перемены. «У меня, — говорит ученый, — не оказалось иммунитета к тем символическим силам, которые я сам вызвал во время своих полевых исследований. После многих лет моего агностицизма и монистического материализма я узнал от ндембу, что ритуал и его символика — не просто эпифеномены или маскировка более глубинных социальных и психологических процессов, что они обладают онтологической ценностью, имеющей определенное отношение к состоянию человека как развивающегося вида, чья эволюция происходит главным образом посредством его культурных инноваций… Расшифровка ритуальных форм и раскрытие происхождения символических действий, может быть, более полезны для нашего культурного роста, чем мы до сих пор предполагали» [10, с. 31–32].
Далее Тэрнер говорит о необходимости каким-то образом пробраться внутрь религиозных процессов, чтобы получить знания о них; нужна своеобразная (хотя и заведомо неполная) конверсия. Тэрнер ссылается на индийского профессора М. Н. Шриниваса, который определил антропологов как триждырожденных, так как они покидают свою родную культуру, чтобы понять экзотическую, и возвращаются, сроднившись (в меру возможности) с экзотической, к экзотизированной родной культуре, где происходит возрождение их социальной идентичности. «Так же должно быть и с нашими религиозными традициями, — продолжает Тэрнер. — Мы рождаемся в вере отцов, мы отдаляемся от нее. и затем в момент возвращения мы вновь входим в свою веру в софистицированной наивности, цивилизованной убежденности. Религия, как Уотергейт, — скандал, который не кончится» [10, с. 32].
Во всем, чем бы ни занимался Тэрнер, его прежде всего интересует процесс, развитие. Говоря о человеке, он всегда и в первую очередь подчеркивает, что это развивающийся вид, а для человека, все еще развивающегося, процесс является центральной проблемой. Процесс предполагает преемственность и новизну, раскол и реинтеграцию, структуру, деструкцию и реструктуризацию. Из этого ясно, что изучение структур в их статике дает искаженное представление об обществе и не дает никакого представления о социальном процессе, для понимания которого необходимо знание не только о структурах, но и об анти- и контрструктурах, находящихся в постоянных и тесных взаимодействиях, столкновениях и переливах. «За спецификой исторического и культурного противостояния, — говорит Тэрнер, — Востока и Запада, иерархического и эгалитарного, индивидуализма и коммуны лежит простой факт, что человек — существо и структурное и антиструктурное, растущее в антиструктурах и сохраняющееся в структурах» [7, с. 83].
Здесь есть концепция, но это и антнконцепция. Тот, кто внимательно следил за развитием структурализма, не замедлит указать неназываемого оппонента, к которому обращается Тэрнер, — это Клод Леви-Стросс и, тире, французская школа этнологии. Тэрнер прекрасно ориентируется в достижениях французской науки и знает, чем ей обязан, широко пользуясь материалами и выводами Дюркгейма, ван Геннепа, Гриоля и самого Леви-Стросса. Более того, английский антрополог никогда не ставит себе прямых полемических задач, предоставляя читателю самому сделать выбор, вернее даже, Тэрнер наталкивает читателя не на выбор, а на мысль о необходимости синтеза несходных мыслей об одном и том же явлении. Ученый предпочитает говорить о взаимодополнительности, а не о противоположности двух школ — школы британской антропологии, к которой он относит и самого себя, и школы французской этнологии, к которой равно принадлежат — при всем их различии — М. Гриоль и К. Леви-Стросс.
Один из американских рецензентов, Э. Шортер, соединяет имена Тэрнера и Леви-Стросса следующим образом:

 «Леви-Стросс показал, что символы общества обладают структурой, что они образуют классификационные ряды пли модель для размышления и разговора о природе и социальной жизни. Отчасти по причине аналогии с лингвистикой, которая была его отправной точкой, отчасти потому, что его материалом было богатое собрание мифологий Южной Америки, Леви-Стросс проявил больший интерес к литературной, чем к ритуальной, символике. Виктор Тэрнер перевернул эту эмфазу и, сделав это, более полно исследовал культурный и исторический контекст символики. Вследствие этого его выводы имеют значение, выходящее за рамки культурных границ народа ндембу в Замбии, где он провопил свои исследования» [3, с. 139].
Сказанное справедливо, однако Леви-Стросс и Тэрнер выглядят тут почти полными единомышленниками, которые, занимаясь тем же самым сюжетом, договорились лишь о разделении сфер исследования, при этом одному досталась работа с текстами, с литературой, а другому — с поведением, действием, ритуалом. Сферы, обозначенные здесь, очерчены верно, хотя обоим ученым случалось забредать и на чужую территорию; следует, однако, добавить, что каждый избрал свою сферу сознательно и принципиально, а не потому, что так выпал жребий. Текст — более или менее оформившееся и завершенное образование, ритуал же находится в самом средоточии динамики и, хотя форма его представляется застывшей и неизменной, является как бы посредником между мировоззрением человеческого коллектива и его социальной практикой. Тэрнер испытывает определенное недоверие к бинарным оппозициям, с помощью которых Леви-Стросс описывает структуру, и предпочитает бинарному принципу триаду.
В наиболее общем виде претензии к методу Леви-Стросса с большой осторожностью и деликатностью выражены Тэрнером следующим образом. «Леви-Стросс, — говорит английский антрополог, — совершенно прав, когда подчеркивает, что la pensee sauvage обладает такими свойствами, как гомологии, оппозиции, корреляции и трансформации, которые характерны также для софистицированного мышления. В случае с ндембу, однако, символы, которыми они пользуются, свидетельствуют, что эти свойства помещаются в оболочке, принявшей форму их жизненного опыта. Оппозиция, как таковая, возникает не иначе, как в столкновении чувственно воспринимаемых объектов… Хотя Леви-Стросс уделяет некоторое внимание роли ритуала и мифологическим символам как стимуляторам чувства и желания, он не развивает данную линию мысли с той же полнотой, с какой он делает это в отношении символов как факторов познания. Символы и отношения между ними… — не только ряд познавательных классификаций для упорядочивания вселенной ндембу. Они также — и это, вероятно, не менее важно — ряд запоминающих механизмов для пробуждения, направления и обуздания могучих эмоций — таких, как ненависть, страх, любовь и горе. Они также целеустремленно снабжаются информацией и имеют „волевой“ аспект. Короче, личность целиком, а не только „мысль“ ндембу экзистенциально вовлечена в дела жизни и смерти…» [9, с. 38].
Эта критика относится не к сфере занятий, а к методу исследования. Леви-Стросса и в самом деле можно упрекнуть в том, что, обращаясь к мифологии, он смотрит как бы сквозь нее, а не на нее и ищет тем самым не мифологические структуры, а ментальные, в результате чего специфика мифологии либо смешивается со спецификой мышления, либо вовсе исчезает, истаивает, становится прозрачной.
Другой ряд замечаний в адрес французской этнологии затрагивает направление, связанное с именем Марселя Гриоля. Эти замечания обусловлены стремлением представителей школы Гриоля изобразить обшественньш строй как непременное отражение космологических взглядов[3]. Французские ученые пытаются представить мифы и верования африканских народов как стройную, последовательную и непротиворечивую космологическую систему, лежащую в основе социальной системы, все части которой гармонично согласованы в соответствии с логикой и соразмерностью космологии. По мнению Тэрнера, непротиворечивость обеих систем чрезвычайно преувеличена по той причине, что, во-первых, материалом для анализа являются тексты с оборванными контекстуальными связями, а во-вторых, тем, что тексты получены от софистицированных и интеллектуальных экзегетов, которые в состоянии внести в сообщаемые ими тексты упорядоченность, свойственную их личным представлениям и мышлению.
Британская же антропология интересуется в первую очередь социальными решениями, которые ярче всего проявляются в конфликтной ситуации, когда приходят в столкновение противоречивые структурные принципы (лежащие, в сущности, в основе любого социального единства). Поэтому Тэрнер считает более правильным исходить в исследовании не из текста, описывающего идеальный случай гармоничной соразмерности, а из ритуальной ситуации, т. е. из состояния общества, при котором конфликт достигает той степени, когда лишь средствами ритуала можно либо восстановить близкую к расколу социальную структуру, либо достичь умиротворения, узаконив раскол. Символы ритуала имеют синтезирующий характер, объединяя в себе разнородные и логически несовместимые идеи.
И опять Тэрнер говорит о взаимодополнительности британской и французской школ. Исследование социального процесса, связанное с изучением ритуала и его символики, следовало бы соединить с анализом рассказов африканских экзегетов, которые силой интеллекта упорядочивают и логизируют систему религиозных представлений своего народа. Между «структурно-функциональной и логико-содержательной» модальностями религии существуют, по мнению Тэрнера, глубинные взаимосвязи [2, с. 15].
Таков круг влияний и отталкиваний, такова научная среда и таков контекст, в которых работает напряженная мысль Виктора Тэрнера. Однако на первом плане у исследователя все же не концепции, не теоретические рамки, в которые иные исследователи втискивают живые факты, жертвуя ради обобщений деталями и частностями. Для Тэрнера важен любой нюанс, любая тонкость. К одной из своих книг он выбрал эпиграфом слова Вильяма Блейка из «Иерусалима»: «Общие формы обретают жизнь в Частностях, а каждая Частность — это Человек» [11, с. XVII].
«Я бы советовал, — говорит Тэрнер в другой книге, — исследователям ритуальных процессов изучать их, прежде всего держа „руку на пульсе“, в содействии с их деятелями, необходимо в течение длительного времени разделять повседневную жизнь изучаемых людей и знать этих людей не только как исполнителей социальных ролей, но и как неповторимых личностей, со своим стилем и душой каждая» [10, с, 28–29].
Выученик британской школы, Тэрнер не представляет себе исследования без полевых работ. Полевая работа для него — это не стороннее наблюдение, это «вживание», а в идеале — просто жизнь в определенной среде, хотя идеал этот практически недостижим ввиду культурных, социальных и психологических ограничений, не говоря уже о тех границах, которые предписаны ученому его научными целями и задачами. Осознавая невозможность полного растворения исследователя в изучаемой среде, Тэрнер понимает и то, что на инородное тело внутри общества члены этого общества выдают специфические реакции, отличные от повседневного поведения. И он предупреждает: «Еще один фактор, не всегда отчетливо осознаваемый как имеющий формативное влияние на полевой контекст, — это роль самого исследователя. Его опросы и действия непременно видоизменяют поведение тех, кого он изучает. Я попытаюсь, стало быть, характеризуя полевой контекст, максимально полно освещать свои собственные отношения с главными действующими лицами» [5, с. 91].
Что же касается рамок, которые определяет самому себе ученый, исходя из интересов своей работы (научного долга), то при тех близких отношениях, какие устанавливаются у антрополога с изучаемыми людьми при попытке «вживания» (личные связи, интересы, наконец, судьба), неизбежно возникают коллизии между указанными двумя сферами. Мы нарочно попытались приблизить определение этих двух сфер к понятиям «долга» и «личной судьбы», потому что конфликт между нами классически идентифицируется как «трагедия». И, судя по несколько глухим упоминаниям Тэрнера, трагические ситуации неоднократно возникали во время его полевых работ.
Вот что сказано об этом в труде Тэрнера «Барабаны бедствия»: «Эта книга — не отчет о моих, личных нравственных дилеммах, но я уверен, что говорю от лица многих антропологов, когда утверждаю, что испытал угрызения совести не один раз… Если полевой исследователь пытается понять группу человеческих существ — как бы их структура ни отличалась от структуры его собственного общества, — он не может не испытать сочувствия к их несчастьям и чаяниям. Эта симпатия приводит к тому, что он становится их представителем и заступником, в особенности когда начинает осознавать объективные — и зачастую вполне устранимые — причины их несчастий и фрустраций. Однако как ученый, как человек, пытающийся беспристрастно описать и проанализировать факты, он не может эмоционально отдаться интересам какой-либо одной секции или фракции социальной среды, которую он исследует» [5, с. 103].
Сказано это сдержанно и просто; автор разъясняет, что нельзя в чужой культуре явиться как deus ex machina, хотя очевидно, каких нравственных затруднений (чтобы не сказать более сильно: мук) стоил ученому этот вы-код, возведенный в ранг профессиональной техники (или, если угодно, антропологической этики). Как уже отмечалось, британская школа антропологии научила Тэрнера с самых первых шагов в работе уделять преимущественное внимание конфликтным ситуациям. И Тэрнер еще раньше, чем он понял, что конфликт чаще всего преодолевается с помощью ритуала, обратился к изучению того, что он сам определил как «социальную драму». Во время полевых работ исследователь часто узнавал о серьезных нарушенияд в социальной жизни группы, которой он занимался. В нарушении порядка обнаруживалась различная степень социальной вовлеченности: группа могла распасться на два враждующих лагеря: партии, возникшие в ходе конфликта, могли включать многих, но не всех членов группы; наконец, ссора могла принять характер конфликта между отдельными личностями. Для Тэрнера стало очевидно, что конфликты (иногда он именует их «взрывами») следует различать по типам, а в развитии конфликтов — по мере накопления наблюдений — стали заметны определенные фазы, которые как будто следовали одна за другой с большей или меньшей регулярностью. Вот такие взрывы, имеющие несколько периодов развития, т. е. обладающие «прецессионной формой», ученый назвал «социальными драмами», а процесс, составляющий эти драмы, разделил на четыре основные фазы: 1) разлад; 2) кризис; 3) восстановительное действие; 4) реинтеграция или признание раскола [11, с. 92].
Процесс этот в различных группах и при разных обстоятельствах протекает неодинаково, и нет строгой детерминированности, в последовательном переходе от одной фазы к другой. Так, например, неудача восстановительных действий может обернуться регрессом к кризису, а в недавно образованных группах, где еще не сложились правовая или ритуальная системы, может произойти немедленное раздробление группы, необратимый раскол.

   И все же допустимо считать, что вычлененные фазы являются дифференцирующими признаками процесса социальной драмы. Социальная драма, вернее, целая вереница социальных драм, происходивших в определенный период в определенном локусе, — вот что стало объектом изучения Тэрнера. И не только введение понятия социальной драмы явилось новшеством. в общественных науках, но и сам метод исследования, обоснованный ученым в книге «Раскол и преемственность в африканском обществе», оказался новаторским (его приветствовал в предисловии к этой книге крупнейший социолог Макс Глюкман) [11, с. IX–XIII].
Напоминая афоризм В. Блэйка о том, что «Общие формы обретают жизнь в Частностях», Тэрнер полагает, что он прекрасно суммирует примененный им метод. «Социальная драма, — по его словам, — это описание ряда, уникальных событий, в которых частные личности, движимые всеми видами мотивов и частных целей, взаимодействуют множеством различных способов. Однако сама уникальность этих событий высвечивает структурные закономерности, которые их пронизывают. Восстановительный обычай впитывает в себя частные особенности поведения и заново устанавливает, пусть и на краткий срок, главенство регулятивного обычая» [11, с. 330].
От признания всеми ндембу общей системы ценностей и общего набора норм в первую очередь зависит сознание национального единства, поскольку, по мнению Тэрнера, это единство — скорее нравственное, чем политическое, и. связи родства и экономической кооперации per se недостаточно сильны ни для поддержания целостности народа, ни для сохранения структуры деревни. (А между тем ндембу сознают и гордятся своим единством как дискретной группе и как субгруппы «великой нации луанда».). Какими же социальными механизмами регулируются и периодически заново одушевляются общие нормы и ценности? Оставляя в стороне процесс образования, в котором. дети знакомятся с основными ценностями группы, а также правовые механизмы, Тэрнер указывает на ритуал как на более важное средство постоянного поддержания общих норм и ценностей народа, поскольку сложная система ритуала связана с символом, подражанием и восприятием, т. е. опирается на доминантные стороны человеческой психики.
Прежде чем перейти к описанию ритуалов ндембу и к тем теоретическим заключениям, к которым приходит Тэрнер в результате наблюдений над ритуалами, необходимо вкратце (следуя за Тэрнером) описать систему верований ндембу.
Религиозные воззрения ндембу складываются из четырех основных моментов.
Во-первых, это вера в Нзамби — верховного бога, который, создав мир, затем предоставил его самому себе (deus otiosus). К Нзамби никогда не обращаются ни в молитве, ни в ритуале, хотя бытует представление, что духи предков иногда заступаются перед ним за своих живущих родственников, пострадавших от какой-либо напасти. Можно проследить также слабо выраженную связь этого бога с погодой и плодородием.
Второй компонент — это вера в существование духов предков, или «теней», обладающих силой даровать живущим родичам блага жизни или лишать их. По убеждению Тэрнера, этот компонент играет едва ли не доминантную роль и позволяет назвать религию ндембу не теистической, а манистической и антимистической.
Третье — это вера в действенность «снадобий», приготовленных из определенных растительных или животных «веществ» и предназначенных для причинения вреда или добра при условии, что эти снадобья приготовляются и используются квалифицированными специалистами во время ритуала. Последнее обстоятельство чрезвычайно важно, поскольку сила, заключенная в снадобьях, скрыта и нуждается в том, чтобы ее высвободил некто, сам обладающий ритуальной силой.
В-четвертых, существует вера в антисоциальную, разрушительную силу колдовства и ведовства (мужчин-колдунов и женщин-ведьм). И ведьмы и колдуны имеют так называемых «сородичей» — монстров или помощных животных, которые действуют иногда как орудия злобы или агрессии их владельцев, а иногда — по своему собственному желанию и вопреки воле их хозяев (это последнее носит особенно зловещий и пугающий характер). Женщины — хотят они или не хотят — наследуют сородичей от покойных родственниц-ведьм. Эти сородичи имеют разнообразные формы низкорослых мужчин с вывернутыми пятками, а также шакалов, сов и крыс. Они убивают в первую очередь матрилинейных родственников и мужей своих хозяек и обладают, по поверьям, невероятной злобностью и завистливостью. Полагают, что ведьмы вместе с сородичами справляют торжество на отрытых трупах своих жертв.
Мужчины-колдуны, однако, не наследуют сородичей, а изготовляют их или выводят из злых снадобий. Они делают деревянные фигурки, оживляя их втиранием крови и снадобий через отверстия в голове, или выращивают демонических существ в горшках у истоков рек. Среди таких выращенных созданий — огромная водяная змея (ilomba) с лицом хозяина и гигантский рогатый пресноводный краб (nkala). Они невидимы для всех, кроме своих хозяев, а также борющихся с ними ритуальных специалистов. При этом женщины-ведьмы, по верованиям, наследуют свою темную силу в том смысле, что женщина «избирается» сородичами умершей ведьмы как новая хозяйка, а мужчины-колдуны вредят по своей воле и злобе. Мужественность, таким образом, соотносится с волюнтаризмом, а женственность — с необходимостью.
Тэрнер называет описанные выше верования «простыми и воистину наивными», отмечая в то же время, что их безыскусность находится в заметном контрасте со сложнейшей религиозной практикой ндембу, каковая отождествляется с обрядами или ритуалами (при большей или меньшей взаимозаменяемости этих терминов). Под «обрядом» или «ритуалом» Тэрнер понимает «предписанное формальное поведение в случаях, не связанных с применением техники, имеющее отношение к верованиям в мистические (или неэмпирические) существа или силы. Но я также определяю „ритуал“ или „вид ритуала“, — продолжает он, — как корпус верований и действий, исполняемых особой культовой ассоциацией. Так, в культуре ндембу существует много видов ритуала, которые можно в целом назвать „ритуалами бедствия“ или „барабанами бедствия“, поскольку ндембу часто используют, слово „барабан“ (ng’oma) как синоним одновременно и типа, и практического исполнения ритуала. Они исполняются культовыми ассоциациями от лица тех, кто поражен бедствием в форме болезни или иного несчастья, причиненных им духами предков, ведьмами или колдунами» [5, с. 15]. (У Тэрнера есть и другие определения ритуала — см., например, статью о символах в настоящем издании.)
Тэрнер предлагает взглянуть на структуру ритуала с четырех точек зрения: 1) символической; 2) ценностной; 3) телической и 4) ролевой. В первом случае ритуал предстает как собрание символов, а символ — как «мельчайшая единица ритуала, сохраняющая специфические особенности ритуального поведения». Во втором — это передача информации о важнейших ценностях и их иерархии. Третья точка зрения — это взгляд на ритуал как на систему целей и средств, которые могут и не иметь религиозного значения. И, наконец, четвертая точка зрения позволяет рассматривать ритуал как продукт взаимодействия различных социальных статусов и положений. Каждая из этих точек зрения способна ухватить лишь один из аспектов структуры ритуала, которая может быть описана полностью лишь при совмещении всех четырех точек зрения.
Тэрнер говорит также о трех способах символической референции: 1) явный смысл, относящийся к эксплицитным целям ритуала и полностью осознаваемый исполнителями; 2) латентный смысл, находящийся на грани сознания субъекта, но способный быть полностью осознанным; 3) скрытый смысл, полностью бессознательный и относящийся к базовому (инфантильному) опыту, общему для всех человеческих существ.
Указанные смыслы наиболее отчётливо раскрываются исследователю-при условии осознания им особенно значительных семантических параметров символа: экзегетического, операционного и позиционного. В первом случае исследователь знакомится с явным и латентным смыслами, во втором и третьем — ему может приоткрыться (хотя бы отчасти) скрытый смысл. Экзегетический параметр — это истолкования, предложенные антропологу исполнителями ритуала, располагающими определенной мерой эзотерического знания. Большинство африканских обществ имеют высококвалифицированных экзегетов, и нужно лишь суметь получить у них адекватные сведения. В операционном параметре наблюдатель сопоставляет значение символа с практикой его применения. В операционное значение символа входят ритуализованная (но неэкзегетическая) речь, а также разные виды невербального языка (жесты, выражение лица, иконография и т. п.). И, наконец, а позиционном параметре проявляется то значение символа, которое вытекает из соотношения этого символа с другими символами и с общим контекстом культуры.
Из приведенных выше классификаций следует, что Тэрнер предлагает исследователю определенную методику — проведение ряда процедур, помогающих проникнуть в «культурный код» ритуала, а сам ритуал рассматривать не статически, а «в полевом контексте», в конкретных исторических условиях, в процессе.
Что же такое «ритуальный процесс» и как он соотносится с социальным процессом, как выражает (или отражает) его?
Мы уже говорили выше, что на формирование теории Тэрнера существенное влияние оказали идеи и терминология Арнольда ван Геннепа. Разъясняя понятие лиминальности, а также связанное с ним понятие «коммунитас» (см. [6; 9]), Тэрнер всегда ссылается на определение обрядов перехода — rites de passage, — которое дал этот фольклорист. Ван Геннеп предлагал считать ритуалами перехода обряды, сопровождающие всякую перемену места, состояния, социального положения и статуса. При этом он показал, что все обряды перехода отмечены тремя фазами: разделение (separation), грань (margo, или limen, что по-латыни означает «порог») и восстановление (reaggregation). Первая фаза означает открепление личности или целой группы от занимаемого ранее места в социальной структуре и от определенных культурных обстоятельств либо от того и другого сразу. Вторая фаза — «лиминальный» период — является промежуточной; в ней «переходящий» субъект получает черты двойственности, поскольку пребывает в той области культуры, у которой очень мало или вовсе нет свойств прошлого или будущего состояния. Третья фаза — восстановительная — завершает переход. «Переходящий» вновь обретает стабильное состояние и благодаря этому получает права и обязанности «структурного» типа, которые вынуждают его строить свое поведение в соответствии с обычными нормами и этическими стандартами.
Наибольшее внимание Тэрнер уделяет промежуточной фазе, пытаясь досконально выяснить и описать свойства «пороговых» людей, которых он называет «лиминальными personae». Эти люди обладают амбивалентностью, поскольку не укладываются в рамки каких-либо классификаций, размещающих состояния (state) и положения (position) в культурном пространстве. Лиминальные существа — «ни здесь, ни там, ни то, ни се», они в щелях и промежутках. Их амбивалентные свойства выражаются большим разнообразием символов, и лиминальность часто уподобляется смерти, утробному существованию, невидимости, темноте, двуполости, пустыне, затмению солнца или луны. Тэрнер пишет: «Лиминальные существа, например неофиты в обрядах инициации или совершеннолетия, могут представляться как ничем не владеющие. Они могут нарядиться чудовищами, носить только лохмотья или даже ходить голыми, демонстрируя, что, будучи лиминальными существами, они не имеют статуса, имущества, знаков отличия, секулярной одежды, указывающей на их место или роль, положение в системе родства, — короче, ничего, что могло бы выделить их среди других неофитов или инициируемых. Их поведение — обычно пассивное или униженное; они должны беспрекословно подчиняться своим наставникам или принимать без жалоб несправедливое наказание. Похоже, что они низведены и принижены до полного единообразия, с тем чтобы обрести новый облик и быть заново сформированными и наделенными новыми силами, которые помогли бы им освоиться с их новым положением в жизни. Между собой неофиты стремятся установить отношения товарищества и равноправия. Секулярные различия должности и статуса исчезают или гомогенизируются» [9, с. 81].

   Лиминальность потому привлекает столь пристальное внимание Тэрнера, что в ней проявляются черты некоей альтернативы структуре, и ученый пытается яснее увидеть эти черты, хотя бы для того, чтобы лучше понять самое структуру. «В таких обрядах, — говорит он, — нам дается „миг во времени и вне его“, а также внутри и вне секулярной социальной структуры, который обнаруживает, хотя и мимолетно, признание (в символе, если не всегда в языке) всеобщей социальной связи, уже прервавшейся и одновременно готовой к раздроблению на множество структурных связей. Таковыми являются связи, оформленные в терминах либо „касты“ и „класса“, либо „должностной иерархии“, либо „сегментарных оппозиций“ в безгосударственных обществах, излюбленных политическими антропологами. Налицо как бы две „модели“ человеческой взаимосвязанности, накладывающиеся друг на друга и чередующиеся. Первая — модель общества как структурной, дифференцированной и зачастую иерархической системы политико-право-экономических положений с множеством типов оценок, разделяющих людей по признаку „больше“ или „меньше“. Вторая — различимая лишь в лиминальный период — модель общества как неструктурного или рудиментарно структурного и сравнительно недифференцированного comitatus общины, или даже общности равных личностей, подчиняющегося верховной власти ритуальных старейшин» [9, с. 83].
Термину «община» Тэрнер предпочитает, а временами даже противополагает понятие «коммунитас», чтобы выделить обозначаемую им модальность социальных отношений из «сферы обыденной жизни». Коммунитас — это опыт, проникающий до самых корней бытия каждого человека и дающий глубинное переживание чувства общности со всем человечеством; это своеобразный «хэппенинг», когда каждая личность переживает во всей полноте существование другой. Если это община, то не иначе как тотальная, абсолютная, идеальная, «община общин».
Что же касается различения между структурой и коммунитас, то она не сводится к привычному различению между секулярным и сакральным, или, например, между политикой и религией. Всякое социальное положение а племенном обществе не может не иметь сакральных свойств, и разграничение между структурой и коммунитас, стало быть, проводится не по этой линии. Однако дело в том, что сакральность статуса приобретается тем, кто его занимает, во время ритуала перехода, и эта сакральность есть отблеск той, которая достигалась посредством униженности и смирения в лиминальной фазе. «Лиминальность подразумевает, что высокое не может быть высоким до тех лор, пока существует низкое, и тот, кто высоко, должен испытать, что значит находиться внизу» [9, с. 83].
Из этого делается вывод, что социальная жизнь — вид диалектического процесса, включающего последовательное переживание высокого и низкого, коммунитас и структуры, гомогенности и дифференциации, равноправия и неравенства. Переход от низшего статуса к высшему осуществляется через «пустыню бесстатусности». Противоположности в таком процессе взаимообусловлены и формируют друг друга. Таким образом, по мнению Тэрнера, в жизни каждого человека происходит чередование структуры и коммунитас, состояний и переходов. «…В rites de passage люди высвобождаются из структуры в коммунитас лишь затем, чтобы вернуться к структуре оживленными опытом и переживаниями коммунитас… Преувеличение структуры может привести к патологическим проявлениям коммунитас извне или против „закона“. Преувеличение коммунитас в определенных религиозных или политических движениях уравнительного типа может вскоре смениться деспотизмом, бюрократизацией или другими видами структурного ужесточения… Максимализация коммунитас влечет за собой максимализацию структуры, каковая, в свою очередь, порождает стремления к возобновлению коммунитас» [9, с. 166].
Непосредственность коммунитас невозможно поддерживать так же долго, как правовую или политическую структуру. Коммунитас неспособна удержаться от взращивания внутри себя новой структуры, превращая свободные отношения между личностями в нормированные отношения между социальными лицами. Исходя из этого, Тэрнер предлагает различать три вида коммунитас: экзистенциальную, нормативную и идеологическую. Экзистенциальную коммунитас можно назвать также спонтанной, и это, поясняет Тэрнер, приблизительно то, что хиппи назвали бы «хэппенингом». Нормативная коммунитас — это место, где экзистенциальная коммунитас формируется как прочная социальная система (ввиду того что со временем возникает необходимость в установлении социального контроля). И, наконец, идеологическая коммунитас — это ярлык, который применим ко множеству разных утопических моделей, основанных на экзистенциальной коммунитас. «Идеологическая коммунитас — это попытка описать наружные и явные эффекты (можно сказать, внешнюю форму) внутреннего опыта экзистенциальной коммунитас и в то же время вычислить оптимальные социальные условия, при которых можно ожидать успеха и умножения подобных опытов-. Как нормативная, так и идеологическая коммунитас уже находятся во власти структуры, и такова судьба всех спонтанных коммунитас в истории: через „упадок и гибель“, как это воспринимает большинство людей, к структуре и закону. В религиозных движениях коммунитарного типа „рутинизируется“ не только харизма вождей, но также и коммунитас их первых учеников и последователей» [9, с. 120].
Главным — хотя и не единственным — проявлением коммунитас можно считать лиминальность, и Тэрнер выделяет из множества типов лиминальности два, с его точки зрения — основных. Это, во-первых, лиминальность, определяющая ритуалы повышения статуса, когда человек, пройдя через обряды, передвигается к иерархической системе социальных положений от низшего к высшему. Второй тип лиминальности обнаруживается в так называемых ритуалах «перемены статуса» (или, лучше сказать, «обмена статусами»), когда социально «низким» группам людей предписывается (только на период проведения обрядов) осуществление ритуальной власти над вышестоящими, в то время как последние занимают подчиненные места, добровольно отказываясь от своей власти и покорно снося грубости и даже физические издевательства, которым их подвергают структурные низы, временно захватившие власть. Такого рода лиминальность можно найти в циклическом и календарном ритуалах, исполняемых в фиксированных точках сезонного цикла.
Указанные выше два типа лиминальности в определенном смысле противоположны друг другу, так как в первом случае речь идет о лиминальности сильных (и становящихся более сильными), а во втором — о лиминальности постоянно слабых. Идущие «на повышение» проходят через унижения и — смирение, а постоянные низы, испытывая символическое или лишь притворное повышение до уровня верховных правителей, ведут себя так, будто они сильные, заставляя сильных прикинуться слабыми. «Лиминальность сильных социально неструктурна или структурна весьма примитивно; лиминальность же слабых являет собой истинную фантазию на тему структурного превосходства» [9, с. 157].
Тэрнер заканчивает свое рассмотрение двух типов ритуалов замечанием общего свойства, относящимся к понятию societas в целом. Societas представляется ученому не явлением, а диалектическим процессом, в котором структура и коммунитас — это фазы, последовательно сменяющие друг друга. «Видимо, существует… — пишет он, — человеческая „нужда“ участвовать в обеих модальностях. Люди, чего-либо лишенные в своей функциональной ежедневной деятельности, ищут восполнения в ритуальной лиминальности. Структурные низы стремятся к структурному верховенству в „ритуале; структурные верхи стремятся к символической коммунитас и подвергаются лишениям на пути к ее достижению“» [9, с. 193].
Таков, по мнению Тэрнера, уже не ритуальный, а социальный процесс с его диалектикой структур, антиструктур, контрструктур и реструктурации. Фазы сменяют друг друга в момент, когда «социальная драма» достигав. кульминации и на помощь обществу, находящемуся в состоянии перенапряжения (из-за конфликта разнонаправленных сил), приходит ритуал. Ритуал проводит человека или социальную группу через лиминальность, в которой с большой эмоциональностью утверждаются нетленные ценности общества, к новому закреплению структуры (иногда видоизмененной). К таким весьма широким заключениям приходит исследователь, поставивший себе поначалу достаточно узкую цель изучения социальных конфликтов в племенных африканских обществах.
Диалектика социального процесса, на которую указывает Тэрнер, непроста, и было бы наивно полагать, что «ключи» к пониманию культуры архаических обществ способны подойти к замкам любых обществ любого времени. И сам Тэрнер никогда так не думал: он ведь искал ключи, а не отмычки. Однако оказывается, что если начать путь от той двери, которую отпер Тэрнер (т. е. приступить к исследованию общества с архаического этапа его развития), то можно продвинуться чрезвычайно далеко (т. е. дойти в исследовании до объяснения современных социальных явлений и состояний, которые становятся более понятными при сопоставлении их с историческими прототипами). Так, изучение фольклора помогает разобраться с проблемой эволюции литературных жанров. Описание ритуала может пригодиться при анализе некоторых современных общественных процессов. И недаром основоположники марксизма с такой пристальностью вглядывались в стадию первобытного коммунизма.
Теперь следует сказать о такой существенной фазе социального прогресса, какой является в традиционном обществе гадание. Гадание и восстановительный ритуал выступают в этом процессе как некое единство и появляются в тот момент, когда в обществе происходят заметные перемены, а в особенности «обрывы» в сети существующих социальных отношений. Ритуалы жизненных переломов, обусловленные природными и индивидуальными циклами и, стало быть, не зависящие от социальных сдвигов, не нуждаются в гадании. Что же касается ритуалов бедствия, в первую очередь связанных с общественными коллизиями, то им всегда предшествует обращение к гаданию. Восстановительное или лечебное действие производится в соответствии с вердиктом гадальщика. «Таким образом, гадание становится формой социального анализа, в ходе которого скрытые конфликты проявляются так, что их можно преодолеть посредством традиционных и институционализированных процедур. В свете этой функции гадания как механизма социального восстановления следует рассматривать и символику гадания, и социальную композицию его консультативных собраний, и процедуры его дознаний» Д5, с. 46].

   Гадальщик — чрезвычайно важная фигура традиционального общества, поскольку в своих действиях он исходит из системы моральных норм, которые утверждает «в эмоционально нагруженных ситуациях», делая это «поражающим воображение способом». Роль гадальщиков, этих, по словам Тэрнера, «рационально мыслящих личностей» [5, с. 43], «как хранителей племенной морали и восстановителей нарушенных социальных отношений — как структурных, так и случайных — жизненно необходима для общества, не имеющего централизованных политических институтов» [5, с. 51].
Подробнее о процедуре гадания и его символике можно прочесть в соответствующем разделе настоящего издания, здесь же необходимо сопоставить гадание с другим феноменом, который находится в диалектичен напряженных отношениях с гаданием, то выступая в одном ряду с ним, a не противополагая себя ему. Этот феномен Тэрнер назвал «проявлением» (revelation), обнаружив его объединенным с гаданием в одной из важных тем религиозного ритуала ндембу — ku-solola (делать видимым). Сделать видимым можно либо посредством раскрытия того, что прежде было скрыто (это называется гаданием), либо посредством манифестации того, что не поддается выражению в языковых понятиях, доступных ндембу (и это называется проявлением). Каждому из этих феноменов в отдельности Тэрнер посвятил специальную работу (см. [4; 8]). Сравнивая их, ученый пишет:
«Гадание специально занимается раскрытием скрытых причин болезней, вызванных безнравственными или корыстными мыслями, словами или действиями держателей постов в институционально структурированной социальной системе. Проявление — это открытие для обозрения в условиях ритуала и с помощью символических действий и средств всего того, что не может быть словесно выражено и классифицировано. Таким образом, гадание— это способ анализа и таксономическая система, а проявление — это охват опыта в целом. Результаты действия этих двух процессов открытия почти противоположны. Гадание происходит в рамках бинарных оппозиций, продвигаясь шаг за шагом от классов к элементам. Проявление, наоборот, начинается с главенствующих образов или коренных метафор, манифестированных как ряд связанных символов, и приспособлено культурой к тому, чтобы придать открываемому смысл, который Уолт Уитмен мог бы назвать „кругом, всеобщим сцеплением“. Гадание — дуалистично, проявление — недуалнстично. Гадание стремится обнаружить частное зло, заражающее общественное тело, проявление же утверждает фундаментальную силу и здоровье общества и природы, взятых как единство. Из-за присущего им чувства целого… ндембу недоверчиво относятся ко всему, что скрыто от взгляда общества. По мысли ндембу, религия — это категорически не то, что делает человек, оставаясь в одиночестве. И обратно: одинокие люди среди ндембу — это главные мишени для обвинений в ведовстве» [10, с. 15–16]..
Как возникает нечто, которое пытаются скрыть, или почему существует нечто, обладающее способностью быть скрытым? Тэрнер объясняет это следующим образом. По его мнению, все структуры, любые структуры — будь то язык или общество — появляются в результате разделения единого потока на элементы. Эти элементы становятся «частями» системы, когда их пытаются заново соединить, подчиняя реконструкцию законам туземной логики. Что же касается системы, то она, безусловно, отличается, будучи системой абстрактной, от того жизненного потока, из недр которого она родилась. В частности, социальная система является совокупностью частей, представляющих собой социальные статусы, роли и положения; при этом держатели таких статусных ролей, будучи живыми людьми и выказывая свою волю, чувства и желания, участвуют одновременно и в движении жизненного потока, и в работе абстрактной системы, что не может не вызвать напряжения между этими двумя полюсами. Человек соотносит действительность с системой и себя — с тем и другим. Однако, отождествляя себя с той частью системы, которую он занимает, и стремясь продвинуться по иерархической лестнице, человек «отключается от открытого потока жизни», начинает скрывать свои мысли и чаяния, подчиняя конкретное целое абстрактной части (которая сама по себе является компонентом системы такого рода абстрактных частей). Здесь уже засеяны, по выражению Тэрнера, «семена дуализма»: субъект/объект, один/множество, тело/душа держатель поста/пост, я/другой и т. п. Социальная структура с этой точки зрения маскирует действительность, приоткрыть которую может лишь ритуал проявления, способствующий прямому (без посредника в виде структуры) постижению действительности.
«Гадание — это снятие маски с устремлений тех, кто пытается преследовать личную корысть в ущерб общему благосостоянию. Проявление и гадание равно срывают маски, однако гадание обнажает культурно определенные грехи и пороки тех, кто сознательно отделяет себя от жизненного потока общества, в то время как проявление открывает сам этот поток» [10, с. 17].
Тэрнер здесь, как и в других случаях, не ограничивается установлением наличия в племенном обществе двух типов «делания видимым» — проявления и гадания. Зная, что «Общие формы обретают жизнь в Частностях», он в первую очередь интересуется особенным, но всегда помнит и об универсальном. Он указывает, что во всех обществах развивается нужда и в проявлении, и в гадании, а также возникают соответствующие культурные механизмы для удовлетворения этой нужды. Гадание, например, может развивать мануальную мантическую технику, астрологию или психоанализ; проявление можно обнаружить в литургическом действе или созерцании, в групповой терапии или посредством психоделиков («Человек не выносит тьмы; у него должен быть свет — будь это солнечный свет проявления или факельное пламя гадания» [10, с. 29]).
И все же вернемся к тому главному материалу, на основании которого строятся умозаключения Тэрнера, — к ритуалу ндембу. Ритуал, связанный с проявлением, указывает, как считает Тэрнер, на протофилософское размышление ндембу о детерминации и недетерминированности, порядке и беспорядке, дуализме и недуалистичности, в ритуале же гадания весьма мало философского. Гадание можно назвать «ментифактом» гадателей, а если это так и если a fortiori ведовство/колдовство — это части гадания, тогда получается, что реальные гадатели создают подозреваемых ведьм. В этом, а также в символических атрибутах гадания и ведовства усматривается некоторая параноидность, и ученый приходит к заключению, что «значительное большинство гадальщиков должны иметь параноидные наклонности» [Ю, с. 23].
Остановимся несколько подробнее на этом свойстве гадальщиков. Многие из них — маргинальные люди. (Заметим, что в данном случае Тэрнер пользуется словом «маргинальный», а не «лиминальный»: в его устах это не синонимы, как у А. ван Геннепа, поскольку лиминальность связывается английским антропологом с коммунитас, а маргинальность может оказаться свойством состояния, противоположного коммунитас, хотя также антиструктурного — войны всех против всех.) Маргинальность гадальщиков обусловлена их физиологической или психологической ненормальностью либо же принадлежностью к структурным низам или аутсайдерам. Эти отклонения делают гадальщика весьма чутким инструментом для улавливания всякого рода стрессов и фрустраций в общественных отношениях. Кроме того, к чужакам и маргиналам чаще обращаются как к судьям (хотя и вне рамок правовой системы), поскольку считается, что они, не располагая практической властью или влиянием, будут более объективными, чем те, кто вовлечен в борьбу за жизненные блага и. ценности. «Существует определенная опасность в том, чтобы поручать судейские функции людям, близким к паранойе, поскольку их ранний опыт, который приучил их подавлять гнев перед лицом насмешек и оскорблений и развил в них ясновидение, проникающее в мотивы дурных поступков других людей, — этот опыт вносит в то же время „параноидный стиль“ в их способ отделения правды от лжи, или, как сказали бы ндембу, „превращения тайного в явное“» [10, с. 24].
В самом деле, гадальщики полагают, что наиболее общими свойствами человеческих существ являются нечеловеческие качества. Стиль поведения гадальщика в силу этого приобретает черты параноидальности, хотя следует признать, что такой стиль вовсе не вредит способности гадальщика рационально отнестись к происходящему. Что же в таком случае означает параноидальный стиль? Гадальщик должен найти истолкование несчастью, и он делает это, выстраивая сложнейшую, зачастую весьма последовательную и логическую схему. Но это, по словам Тэрнера, «схема иллюзорного преследования, имеющая целью подорвать иллюзорные стремления к возвышению (например, претензии на занятие более высокого поста, которые невозможно реализовать), и эта схема ставит оценочные рамки, в которых гадальщик судит о взаимоотношениях, определяет виновного и рекомендует ритуальные средства. О гадальщиках как о классе можно сказать, что они искусно осуществляют свою месть обществу, которое отвергло или принизило их как личностей» [10, с. 24].
Гадальщики хорошо понимают, что сила и удача имеют свои пределы, что смерть, болезни и несчастья настигают сильных мира сего наравне со всеми, и когда в жизни почтенных граждан происходят кризисы, то гадальщики предоставляют ясную, хотя и иллюзорную, систему, которая, по выражению Тэрнера, «переводит в культурные понятия ментальные структуры паранойи» [10, с. 24]. Сеансы отгадывания тайных причин великого несчастья приносят своего рода восстановление нарушенных социальных отношений, но это восстановление происходит посредством всеобщей ненависти, а также посредством реального остракизма или физического наказания тайного злоумышленника — «ведуна». В этом-то и состоит месть гадальщика сильным мира сего: вынося свой вердикт, он низводит преуспевающего члена общества до уровня собственного маргинального положения. «Действительность», которую гадальщик, по его заявлению, проявил, — это «не коммунитас, а тайная война всех против всех» [10, с. 25].
Гадание как параноидная система в состоянии выполнять функции объяснительной модели в силу того, что между компонентами опыта жизни в сельском африканском обществе и компонентами параноидной системы возникает множество связей. Жизнь в африканской деревне коротка, труда и опасна: засухи, голод, высокий уровень заболеваемости и смертности, а в историческом опыте — это еще междоусобицы, войны, продажа в рабство. В таких условиях параноидальный стиль был функциональным, и гадальщики могли противодействовать страхам и волнениям даже в тех случаях, когда дело шло о жизнях, искалеченных несчастьем. Однако, замечает Тэрнер, крайний беспорядок на объективном уровне все же нельзя успешно нейтрализовать на иллюзорном уровне — здесь может помочь лишь коммунитас (сопоставимая скорее с проявлением, чем с гаданием). С другой стороны, невозможно постоянно жить в коммунитас, нельзя остановить солнце, чтобы навсегда развеять тьму; приходится время от времени пользоваться для этой цели факелом. И ндембу, по словам Тэрнера, «выставляют против своих неудач — своих неудачников (гадальщиков)… И хотя мы, со своей западной точки зрения, могли бы сказать, что здесь всего лишь иллюзорная система, для ндембу тут отражение — и весьма правдивое — их опыта. Это также снабжает ндембу мотивацией действий, позволяет им отличать справедливость от несправедливого поведения и очищает общество как от действительных его пороков и зол, так и от воображаемых. Поскольку, как я уже говорил, в комплексе гадания добрая воля действительности перемешана с фантазией. Если в глубинной структуре гадания содержатся параноидные черты, то в его поверхностной структуре — множество фактов повседневного опыта» [10, с. 26].

   Гадание следует сопоставить также с еще одним процессом, о котором мы уже вскользь упоминали, а именно с правовым, имеющим с гаданием много общего. Это общее можно усмотреть как в технике дознания, так и в исследовании свидетельств. Различие же состоит в том, что в гадании существует презумпция применения вредоносной магии, в то время как юридическое разбирательство имеет дело с причинением ущерба посредством применения физической силы, контролируемой некоторой адаптацией средств к целям. Гадальщики утверждают, что злоба бывает неконтролируемой и неуправляемой, что она выходит из подчинения и сама по себе является силой, способной привести в движение враждебные субстанции, как, например, сородичей, или придать зельям свойства убивать людей. Такие силы могут убивать даже тогда, когда их обладатели раскаиваются в своем смертоносном импульсе, и они убивают способом, недоступным рациональному осознанию.
Из всего сказанного о гадательном процессе следует, что это не коммунитас и даже не ее провозвестник, а некое, как бы параллельное состояние, выполняющее ту же, что и коммунитас, восстановительную функцию, но выполняющее ее противоположным образом (коммунитас — всеобщее братство, гадание — война всех против всех).
Одной из важнейших для трудов Тэрнера является проблема классификации в архаичных обществах. Выше мы уже упоминали о том, что Тэрнер не верит в универсальность бинарных оппозиций. Он вступает в спор с такими крупнейшими авторитетами, как Дюркгейм, Леви-Стросс, Лич, Нидэм и Эванс-Притчард, которые исследовали дихотомическую классификацию систем религии и родства, а также с четверичными и восьмеричными группировками, изометричными исходной дихотомии. До какого-то момента Тэрнер идет вместе с указанными авторами, поскольку его полевые изыскания в области ритуальной символики подтвердили широкую распространенность латеральных и иных форм дуальной классификации, связанных, как правило (но не всегда), с оппозицией правого и левого. Однако дальше наблюдения разводят исследователя с его предшественниками в разные стороны, поскольку Тэрнер убедился, что «не только половой дуализм, но практически и любую форму дуализма следует рассматривать как часть более широкой, трехчленной классификации» [1, с. 50].
Универсальной (не только для ндембу, но и для всего человечества) Тэрнер считает трехчленную классификацию, связанную с белым, красным и черным цветами. Эти три цвета (по крайней мере в архаических обществах) являются не просто различиями в зрительном восприятии разных частей спектра; это, по выражению Тэрнера, «сокращенные или концентрированные обозначения больших областей психофизиологического опыта, затрагивающих как разум, так и все органы чувств и связанных с первичными групповыми отношениями» [1, с. 80]. Не входя в подробности всех смыслов и обозначений, связанных с этими цветами, которые обеспечивают своеобразную первичную классификацию действительности, упомянем лишь, что эти три цвета способны вобрать в себя и символизировать основной телесный опыт человека (половое влечение, экскреторные позывы, голод, чувство агрессивности, страх, тревогу и подавленность). Заявляя, что телесный опыт человека посредством цветовой символики лежит в основе первичной классификации действительности, Тэрнер вступает в резкое противоречие с гипотезой Дюркгейма о том, что не социальные отношения основываются на логических отношениях между вещами, но, напротив, первые служат прототипом для последних. Дюркгейм полагает, что в основе древнейшей систематики природы может находиться лишь общество, но никак не индивид и что социальная структура и только она, собственно, и является истинной структурой отношений между вещами.
«В противоположность этому, — говорит Тэрнер, — я утверждаю, что именно человеческий организм и важный для его существования опыт образуют источник всякой классификации» [1, с. 79].
Таким образом, по Тэрнеру, основой для первичной систематизации явился индивид, а не общество. Но из этого не следует делать вывод о том, будто Тэрнер ставит психологическое над социальным и культурным или что он смешивает эти понятия. Сознаваясь в том, что «величие фрейдовской символики бессознательного» некоторое время представлялось в роли «главной парадигмы», Тэрнер вскоре стал подчеркивать решительное различие между психологическими и культурными символами (см., например, [6]). Опасность грубого истолкования культурных символов посредством психоаналитических концепций всегда была очевидна для английского антрополога. И хотя он считал, что осознанием богатства и утонченности изучаемого им феномена обязан фрейдовской убежденности в полисемичности доминантны символов и метафор, все же, с его точки зрения, фрейдовская модель «не может адекватным образом учесть драматические и исполнительские аспекты не только в самих ритуалах, но и в социальных и культурных процессах, в которых они коренятся» [10, с. 30]. Психоаналитическому пониманию символа Тэрнер противопоставляет следующее: «Проблема значения в символическом действии вытекает столько же из цели исполнения действий и процессов, сколько из любых основополагающих познавательных структур. Эти последние могут налагать некоторые еще не определенные границы на человеческие способности мыслить и действовать, однако свободные переменные, приспособленные для коммуникации и манипуляции в символическом действии, настолько разнообразны и многочисленны, а правила их комбинирования настолько просты и в то же время плодотворны для производства идей (включая вдохновенные и профетические идеи), что свободная воля достойно царит во время важнейших фаз социального процесса. Пределы устанавливаются в основном в ходе юридического, гадательного или ритуального действия, поскольку именно здесь в первую очередь нравственный порядок общества жестко утверждается как набор запретов на злостные (или попросту случайные) личные или групповые действия, совершаемые под влиянием корыстных страстей» [10, с. 31].
Вернемся теперь к вопросу о смысле и назначении ритуалов в традициональных обществах (хотя вполне возможно говорить и о ритуалах — причем не только сакральных, но и секулярных — в индустриальных обществах). В критические моменты перехода из одного статуса или состояния бытия в другое ощущается необходимость обновления циклов развития путем приведения их в контакт с невидимым миром теней, сил и неведомым самодостаточным существом, стоящим за ними. «Где бы ни найти циклическую социальную Систему, — говорит Тэрнер, — там же непременно будет найдена и социальная драма… А там, где есть социальная драма, там с полной вероятностью могут присутствовать ритуал или церемониальные институты восстановления» [5, с. 277].
Что же касается собственно ритуала ндембу с его богатой многозначной (пли «полисемичной») символикой, то он, безусловно, является великолепным инструментом «для выражения, поддержания и периодической очистки секулярной организации общества, не имеющего сильной политической централизации и наполненного социальными конфликтами» [5, с. 21].
К заслугам Тэрнера следует отнести тот факт, что он попытался описать функции и значение ритуалов ндембу по отношению не только к традиционным способам социальной и политической организации, но также и к воздействию современных перемен на социальную систему. При этом Тэрнер весьма трезво оценивает перемены — не преувеличивая их и не преуменьшая. Он указывает на ритуал как на адаптивный механизм, облегчающий принятие нового. С другой стороны, он полемизирует с теми, кто полагает, что новое способно бесповоротно разрушить традиционные институты, культуру, религию (включая, разумеется, и ритуал). «Если, — говорит Тэрнер, — настоящий быстрый темп перемен в Африке и вызванная им социальная мобильность когда-нибудь замедлятся и стабилизируются в социальном порядке, который сохранится на долгие последующие годы, то мы увидим широкое оживление ритуала, а возможно, и социальное порождение новых религиозных символов, так же как и возрождение многих ныне существующих» [5, с. 23]. Тэрнер, исследуя африканские ритуалы и будучи чрезвычайно строг и корректен в подаче материала, постоянно имеет в виду и европейскую (свою) культуру, и свойства человеческой природы и человеческих обществ в целом. В частности, мысль Тэрнера направлена на значение для всех культур «раздорных» (наравне с интегративными) социальных функций, а также на негативный опыт. Это тот опыт, который невозможно рассеять магическими заклинаниями или свести к бессмыслице позитивистской или лингвистической философией. Это, по выражению Тэрнера, та полулиминальность, которая, «вероятно, породила итоговый афоризм Людвига Витгенштейна: „Там, где человек может говорить, там человек должен молчать“ („Tractatus Logico Philosophicus“, Aphorism 7)» [10, с. 32].
С этим опытом Тэрнер связывает дальнейший рост человечества и человека, развитие творческих возможностей, способность к вдохновению и. озарению. «То, что очевидно, — говорит он, — и что принадлежит здравому смыслу, следует рассматривать в свете проявившегося, манифестированного в том, что непроявимо и неманифестируемо (для чего, вероятно, не существует кода, но что может быть понято как множественность опыта, обнаруживающего пустоту всех кодов). Я, разумеется, не ратую за молчание-(стерильное или чреватое!), как не ратую и за прекращение научных поисков. лучшего понимания законов познания во всей их простоте и одновременна сложности. Я просто призываю больше внимания уделить свойствам процессов. Гегель не сказал последнего слова по этому вопросу, и процесс для человека, все еще развивающегося, является центральной проблемой — даже если прогресс, творческие идеи, новая, практика просачиваются с окраин и, исходят от слабых, маргиналов, лиминарнев и отверженных» [10, с. 32–33].
Если вдуматься в эти слова, если вспомнить то, что было сказано о свойствах ритуальных и — шире — социальных процессов, о структурах и антиструктурах, молчании и проявлении, то станет ясно, что Тэрнер беспрестанно думает, в сущности, об одном и том же: о расширении границ человеческого познания и человеческих возможностей, о способах освоения и принятия нового. Тот факт, что Тэрнер выбрал для размышления материал традициональных обществ, затруднил его задачу, зато сделал ее решение более убедительным. Социальная драма возникает тогда, когда в обществе накапливается множество раздражающих, т. е. непривычных, т. е. новых для традиционной культуры тенденций. Ритуал, лиминальность, коммунитас должны подготовить культуру к принятию, к освоению новых тенденций для введения их внутрь культуры, т. е. для расширения границ. Потому-то Тэрнер и призывает внимательно следить за тем, что происходит на окраинах: новое идет оттуда. «Лиминальное сегодня — завтра будет центральным. Учет негативных тенденций способствует осознанию наукой общих законов. Развивающиеся виды опрокидывают границы, и творческая мысль должна обитать именно на границах. Внутреннее пространство, так же как и внешнее (космическое), имеет границы, и они часто оказываются границами символических систем. Человек постоянно расширяет пределы выразимого посредством созерцания невыразимого. Молчание — не ответ, как могли бы предположить многие из наших настроенных против культуры друзей. Молчание — это наша проблема, а не наш ответ. Молчание, негативность, лиминальность, двусмысленность побуждают нас предпринять усилия для расширения нашего понимания» [10, с. 33].

 Именно такими «усилиями для расширения нашего понимания» и следует признать труды Виктора Тэрнера.
Тэрнер — чрезвычайно привлекательная фигура в науке. Отсутствие даже тени навязчивости в изложении оригинальных идей, простота и скромность высказываний там, где ученый другого склада громогласно заявлял бы о своих глобальных открытиях, — все это способствовало установлению теплого отношения к Тэрнеру со стороны научных работников разных стран, однако следует признать, что это же самое невольно содействовало и некоторой недооценке его деятельности, вернее, не столько его деятельности, сколько самой фигуры ученого. Впрочем, Тэрнер никогда не искал широковещательной славы — такой, как например, у Маршалла Маклюэна, хотя при желании мог бы добиться ее с легкостью. Если же мы попытаемся бегло оценить вклад исследователя в науку, то увидим, что ему достаточно было бы просто зафиксировать свои полевые изыскания, чтобы стать заметным африканистом, что его способ описания культуры и социальной организации ндембу оказался новаторским в антропологии; ему достаточно было ввести только понятие социальной драмы, чтобы остаться в истории социологической науки; его работы в области ритуала, безусловно, обогатили религиоведение; тонкое понимание специфики фольклорных текстов и комментарии к ним должны были привлечь внимание фольклористов; наконец Тэрнер мог бы приобрести известность одними лишь критическими замечаниями — всегда меткими и сдержанными — в адрес своих коллег и предшественников.
В нашей отечественной литературе Тэрнер завоевал весьма сочувственное внимание[4]. Однако не вызывает сомнения тот факт, что у нас Тэрнер незаслуженно мало известен. И это тем более досадно, что в трудах английского ученого явственна перекличка с идеями советских фольклористов, литературоведов, философов. Такая перекличка тем более ценна, что сходные мысли были высказаны английским и советскими авторами в разное время и совершенно независимо друг от друга. Читая о лиминальной, фазе ритуала и о коммунитас, нельзя не вспомнить бахтинский анализ карнавальной культуры. Вникая в мысли Тэрнера о соотношении и семантике мифа и ритуала, об амбивалентности ритуально-мифологических образов, о природе и значении шутовства, вышучивания, пародии, читатель, конечно, заметит, что эта проблематика и ее освещение во многом понятны (а иногда даже заранее ясны) благодаря работам О. М. Фрейденберг. И, наконец, очевидно, что разработка темы «символ — миф — ритуал» (кстати, Тэрнер выступил инициатором издания ряда книг в серии под таким названием) созвучна тематике трудов А. Ф. Лосева — возьмем ли мы его недавнюю монографию «Проблема символа и реалистическое искусство» (М., 1976) или раннюю книгу «Диалектика мифа» (М., 1930). Во всех этих случаях очевидно, что речь идет не о внешних и случайных сходствах, а о глубинном родстве мыслей.
Таким образом, как нам кажется, Тэрнер естественно и плавно войдет в обиход нашей науки и сразу же сможет быть по достоинству оценен читателем, заранее подготовленным к восприятию его идей.

Переводы, включенные в настоящий сборник, осуществлены по следующим изданиям и публикациям:
«Символы в африканском ритуале» — Symbols in African Ritual. — «Science». Wash., 1973, vol. 179, № 4078, с 1100–1105;
«Гадание и его символика» (Глава из книги «Барабаны бедствия») — Divination and Its Symbolism. — В: The Drums of Affliction. A Study of Religious Process among the Ndembu of Zambia. Ox., 1968, с 25–51;
«Цветовая классификация в ритуале ндембу. Проблема первобытной классификации» (эта статья в сокращенном виде и с несколько измененным названием была опубликована в сб. «Семиотика и искусствометрия». М., с. 50–81. В настоящем издании статья печатается полностью) — Colour Classification in Ndembu Ritual: A Problem in Primitive Classification-Anthropological Approaches to the Study of Religion. ASA Monographs. III. N.Y., 1966;
«Ритуальный процесс: структура и антиструктура» — The Ritual Process: Structure and Anti-Structure. Chicago, 1969.

Библиография
1. Тернер В. У. Проблема цветовой классификации в примитивных культурах (на материале ритуала ндембу). — Семиотика и искусствометрия. М., 1972.
2. African Systems of Thought. Ed. bv Fortes M. a. Dieterlen G. L. e. a., 1965.
3. Shorter A. Symbolism, Ritual and History: ад Examination of the Work of Victor Turner. — The Historical Study of African Religion. Ed. by T. O. Ranger and I. N. Kimambo. Berkeley — Los Angeles, 1974.
4. Turner V. W. Chihamba. The White Spirit. Manchester, 1962.
5. Turner V. W. The Drums of Affliction. A Study of Religious Process among the Ndembu of Zambia. Ox., 1968.
6. Turner V. W. The Forest of Symbols: Aspects of Ndembu Ritual. Ithaca, 1967.
7. Turner V. W. Metaphors of Antistructure in Religious Culture. — Changing Perspectives in the Scientific Study of Religion. N. Y. e. a., 1974.
8. Turner V. W. Ndembu Divination: its Symbolism and Techniques. Manchester, 1961.
9. Turner V. W. The Ritual Process: Structure and Anti-Structure. Har-mondsworth, 1974.
10. Turner V. W. Revelation and Divination in Ndembu Ritual. Ithaca — London, 1975.
11. Turner V. W. Schism and Continuity in an African Society. A Study of Ndembu Village Life. Manchester, 1957.
12. Turner V. W. Symbols in African Ritual. — «Science». Wash., 1973, vol. 179, № 4078.

 

 

Символы в африканском ритуале

Каждый, кто сколь-нибудь долго жил в сельских районах Африки южнее Сахары, не мог не быть поражен значением ритуала в жизни сельских жителей, а также тем фактом, что ритуалы состоят из символов.

Ритуал — это стереотипная последовательность действий, которые охватывают жесты, слова и объекты, исполняются на специально подготовленном месте и предназначаются для воздействия на сверхъестественные силы или существа в интересах и целях исполнителей. Ритуалы могут быть сезонными, посвященными культурно отмеченному моменту перемен климатического цикла или началу такого рода деятельности, как посев, жатва или передвижение с зимних пастбищ на летние; ритуалы могут быть также зависящими от обстоятельств, вызванных критическими периодами в жизни отдельного человека или коллектива. Ритуалы по случаю могут быть, в свою очередь, разделены на церемонии жизненных переломов, исполняемые при рождении, совершеннолетии, браке, смерти и т. п. для обозначения перехода от одной фазы индивидуального жизненного цикла к другой, и ритуалы-бедствия, которые исполняются для умиротворения либо изгнания сверхъестественных существ или сил, навлекающих, по поверьям, на жителей деревни болезни, неудачи, гинекологические недомогания, серьезные телесные повреждения и т. п. Другие виды ритуалов включают ритуалы гадания; церемонии, исполняемые политическими властями для обеспечения здоровья и плодородия людей, животных и злаков на их территории; посвящение в жреческую службу определенным божествам, в религиозные ассоциации или тайные общества, а также ритуалы, сопровождающие ежедневные приношения еды и питья божествам или духам предков либо тем и другим. Африка воистину богата ритуальными жанрами, и каждый включает в себя множество специфических действий.

Любое сельское общество в Африке (часто, хотя и не всегда, совпадающее с лингвистической общиной) обладает определенным числом отличительных ритуалов, включающих все или часть перечисленных выше типов. В различные интервалы— от года до нескольких десятилетий — исполняются все ритуалы общества, при этом, вероятно; реже других исполняются самые важные (например, символический переход политической власти от одного поколения к другому, как у ньякьюса из Танзании1). Поскольку общества — это не застывшие структуры, а процессы, отзывающиеся на перемены, то в них возникают или заимствуются новые ритуалы, а старые хиреют и исчезают. Тем не менее в этом потоке постоянных изменений, новых поводов для ритуалов, даже новых ритуальных конфигураций сохраняются формы, которые чаще принимают вид вариантов старого, чем радикальной новизны. Таким образом, антропологи в состоянии описать основные черты ритуальной системы, или, пожалуй, ритуального цикла (последовательные ритуальные действия), в тех частях сельской Африки, где перемены происходят медленно.

Семантическая структура символа

Ритуальный символ — это «мельчайшая единица ритуала, сохраняющая специфические особенности ритуального поведения… элементарная единица специфической структуры в ритуальном контексте»2. Эта структура — семантическая (т. е. она вовлечена в отношения знаков и символов с вещами, к которым они относятся) и обладает следующими признаками: (I) множество значений (significata) — действия или объекты, воспринимаемые в ритуальных контекстах (т. е. в символической форме), имеют много значений; (II) объединение диспаратных significata — различные по существу significata взаимосвязываются посредством аналогии или ассоциации в действительности или в воображении; (III) конденсация — множество идей, отношений между вещами, действий, взаимодействий и сделок представляются одновременно символическими средствами (ритуальное использование этих средств сокращает то, что в словесном выражении было бы длинным рассказом или высказыванием); (IV) поляризация significata — референты, предназначенные обычаем для основного ритуального символа, часто стремятся сгруппироваться на противоположных семантических полюсах. На одном полюсе значения, как показало эмпирическое исследование, significata стремятся соотнестись с компонентами нравственного и социального порядков — это может быть названо идеологическим (или нормативным) полюсом символического значения; на другом, сенсорном (или возбуждающем) полюсе концентрируется то, что относится к явлениям и процессам, от которых можно ожидать стимуляции желаний и чувств. Так, я показал [2, с. 21–36]3, что дерево мудьи, или молочное дерево (Diplorrhincus mossambicensis), — центральный символ ритуала совершеннолетия девочек у народности ндембу в. Северо-Западной Замбии — на своем нормативном полюсе представляет женственность, материнство, связь матери с ребенком, девочку-неофита, проходящую посвящение в зрелую женственность, специфический матрилинидж, принцип матрилинейности, процесс изучения «женской мудрости», единство и прочность общества ндембу, а также все ценности и достоинства, присущие различным отношениям — семейным, правовым и политическим, — контролируемым матрилинейными родственниками. Каждый из этих аспектов его нормативного значения становится главенствующим в специфическом эпизоде ритуала совершеннолетия; все вместе они создают конденсированное выражение структурной и общинной важности в культуре ндембу. На его сенсорном полюсе тот же символ представляет грудное молоко (дерево выделяет млечный сок — в действительности significata, связанные с сенсорным полюсом, часто имеют более или менее прямое отношение к некоторым чувственно воспринимаемым атрибутам данного символа), материнскую грудь, а также гибкость тела и ума неофита (используется гибкое молодое деревце мудьи). Дерево, расположенное на небольшом расстоянии от деревни посвящаемых, становится центром в последовательности ритуальных эпизодов, изобилующих символами (словами, объектами и действиями), выражающими важные культурные темы.

Ритуальные символы и культурные темы

Оплер определил тему как часть ограниченного ряда утверждений, существующих в динамике, которые «могут быть выявлены в любой культуре»4. В «природе, выражении и отношениях» тем следует искать «ключ к характеру, структуре и направлению специфической культуры»5. Понятие «тема» обозначает «постулат или положение — явное или подразумеваемое, — обычно контролирующее поведение или стимулирующее деятельность, которая молчаливо одобряется или открыто поощряется в обществе»6. В каждой культуре есть множество тем, и у большинства тем есть множество выражений, ряд которых можно обнаружить в одной или нескольких частях институциональной культуры7. Ритуал создает необходимые условия для выражения тем, и ритуальные символы передают темы. У тем есть множество выражений, а у ритуальных символов, таких, как дерево мудьи (и сотни других в этнографической литературе по африканскому ритуалу), есть множество significata8. Основное различие между темами и символами состоит в том, что темы— это постулаты или идеи, которые выводятся наблюдателем из фактов данной культуры, в то время как ритуальные символы — это один из видов таких фактов. Ритуальные символы многозначны, т. е. каждый символ выражает не одну, а сразу много тем посредством одного и того же осязаемого объекта или деятельности (символическое средство). У символов есть — significata, темы могут быть significata.

Темы в качестве significata (включая понятия и образы) могут быть несравнимыми или сгруппированными, как мы видели, на противоположных семантических полюсах. К примеру, мудьи обозначает аспекты женской телесной образности (молоко, грудной ребенок, груди, девичья гибкость) и понятия о стандартах женственности и материнства, так же как и их нормативное распределение в соответствии с принадлежностью к группе, наследованием имущества и передачей таких политических должностей, как пост вождя или главы деревни, посредством матрилинейного родства. Существуют и правила исключения, связанные с мудьи в этом ритуальном контексте, — все, что не имеет отношения к вскармливающему, воспроизводящему и эстетическому аспектам человеческой женственности, а также к их сфере культурного контроля и структурирования, — исключается из семантического поля символики мудьи. Это поле тем с различными степенями конкретности, абстрактности, а также познавательных и возбуждающих качеств. Импульс, приводящий развитые культуры к экономному использованию знаков в математике, находит здесь эквивалент в использовании единой символической формы для одновременного выражения многообразных тем, о большинстве из которых можно сказать, что они связаны логически или прагматически, но часть которых обязана своим объединением не познавательным критериям, а скорее интуитивно ощущаемому сходству между переменными. Здесь мы имеем дело с «математикой» социокультурного опыта, а не с математикой логических отношений.

Ритуальные символы отличаются от других способов тематического выражения, в особенности от тех неформализованных способов, которые возникают в спонтанном поведении и допускают индивидуальный выбор в выражении9. Можно утверждать, что, чем более ритуализовано выражение, тем шире набор обозначаемых им тем. С другой стороны, поскольку ритуальный символ может представлять диспаратные, даже противоположные темы, выигрыш в экономии может обернуться утратой ясности в коммуникации. И это было бы неизбежно, если бы такие символы существовали в вакууме, но они существуют в культурном и операционном контекстах, которые в определенной, мере возмещают утрату понятности, а в определенной мере основываются на ней.

Доминантные символы в ритуальных циклах

Ритуалы стремятся организоваться в цикл представлений (ежегодных, двухгодичных, пятилетних и т. д.); даже если исполняются ритуалы по случаю, каждый из них происходит при определенных обстоятельствах. В каждой целостной совокупности, или системе, существует ядро доминантных символов, которые характеризуются чрезвычайной многозначностью (имеют много смыслов) и центральным положением в каждом ритуальном исполнении. С этим ядром связано значительно большее число энклитических (зависимых) символов. Некоторые из них однозначны, другие, подобно предлогам в языке, становятся простыми знаками отношения или функции, поддерживающими ход ритуального действия (например, поклоны, омовения, очищения и объекты, указывающие на соединение или разъединение). Доминантные символы создают фиксированные точки всей системы и повторяются во многих из составляющих систему ритуалов. Например, если в данной ритуальной системе можно эмпирически различить 15 разных видов ритуала, доминантный символ А обнаруживается в 10 из них, В — в 7, С — в 5, a D — в 12. Так, дерево мудьи встречается в церемониях инициации мальчиков и девочек, в пяти ритуалах, связанных с нарушениями женской воспроизводящей сферы, по крайней мере в трех ритуалах охотничьих культов и в различных действиях магического порядка, связанных с лекарственными травами. Прочие доминантные символы ритуалов ндембу, как я показал это в других работах10, повторяются почти так же часто в ритуальном цикле. Каждый из этих символов имеет, стало быть, множество референтов. Однако в каждом случае, когда он используется, — обычно в каком-либо из эпизодов ритуального представления — внимание публики привлекается лишь к одному или сравнительно небольшому числу его референтов. Процесс «избирательности» состоит в создании вокруг доминантного символа контекста символических объектов, действий, жестов, вербального поведения и социальных отношений между исполнителями ритуальных ролей (молитвы, заклинания, песни, речитативы, сказания, священные повествования и т. п.), что одновременно группирует и подчеркивает те из референтов, которые полагаются существенными в данной ситуации. Таким образом, лишь часть семантического богатства доминантного символа реализуется в одном виде ритуала или в одном из его эпизодов. Семантическую структуру доминантного символа можно сравнить с храповым колесом, каждый из зубцов которого представляет понятие или тему. Ритуальный контекст подобен защелке храпового механизма, находящейся в зацеплении с зубцами. Точка зацепления представляет значение, важное именно в данной ситуации. Колесо — это полное значение символа, выступающее в целом виде только по исполнении всего цикла ритуалов. Доминантные символы представляют набор фундаментальных тем. Символ появляется во многих ритуалах, а его значения высвечиваются порознь во многих эпизодах. Поскольку обстоятельства, при которых темы представлены ритуально, могут быть различными и поскольку темы составляют различные комбинации в каждой из ситуаций, представители культуры, вовлеченные в полный ритуальный цикл, постепенно узнают посредством повторения, вариации и контраста символов и тем, каковы ценности, законы, образцы поведения и познавательные постулаты их культуры. И что еще более важно— они узнают, в каких областях культуры и с какой интенсивностью в каждой из областей следует применять темы.

Позиционная роль бинарных оппозиции

Выбор данной темы из совокупности тем символа — функция расстановки, т. е. способа, посредством которого объект или деятельность определенной символической ценности располагаются или размещаются по отношению к сходным объектам или деятельности. Один из общих приемов расстановки — это бинарная оппозиция, установление отношений двух символических средств, чьи явные противоположные качества или количества предполагают, в понятиях ассоциативных правил культуры, семантическую оппозицию. Так, когда сооружают травяную хижину для изоляции неофита на несколько месяцев во время церемонии совершеннолетия девочек у ндембу, то две основные рейки деревянного каркаса делают соответственно из древесины мудьи и мукулы (кровяное дерево). Оба вида — доминантные символы. Для ндембу мукула представляет мужа, за которого девушка выйдет замуж сразу же после обрядов совершеннолетия, а мудьи олицетворяют невесту — саму новопосвященную. Однако когда мукула рассматривается как доминантный символ всей ритуальной системы в целом, то оказывается, что у этого дерева большой набор (то, что уместно было назвать «веер») significata11. Основное и чувственное значение мукулы — это кровь; для доказательства своего толкования ндембу указывают на темно-красную смолу, выделяемую деревом из трещин в коре. Однако, говорят они, есть кровь мужская и кровь женская. Первая — это кровь, проливаемая воинами, охотниками и теми, кто делает обрезание по долгу службы; последняя — это менструальная и родовая кровь. Другая бинарная оппозиция в семантическом поле крови — это текущая кровь и свертывающаяся кровь. Последняя — хороша, первая — опасна.

Так, длительная менструация означает, что женская кровь вытекает понапрасну; она должна бы свернуться для образования зародыша и плаценты. А поскольку мужчины — грозный пол, то кровь, которую они вынуждают литься во время охоты и войны, может быть доброй, т. е. благоприятствующей группе, к которой они принадлежат.

Символика мукулы искусно применяется в разных ритуалах для выражения различных аспектов человеческого опыта, как его переживают ндембу. Например, в ритуале нкула, исполняемом для умилостивления духа покойной родственницы, который навлек на пациентку менструальные расстройства, явившиеся причиной бесплодия, мукула и другие красные символы контекстуально связаны с символами, присущими мужским охотничьим культам, для передачи той идеи, что пациентка ведет себя, подобно мужчине, проливающему кровь, а не подобно женщине, сберегающей кровь, как ей следовало бы. Ее «мужской хфотест» состоит в том, что ритуал в основном направлен на преодоление и приспособление к делу ее женской роли12. Мукула означает множество других вещей в других контекстах, когда используется в религиозном ритуале или в магической терапии. Однако бинарная оппозиция мудьи и мукулы ограничивает значение мудьи рамками молодой созревшей женственности, а мукулы — молодой созревшей мужественности, причем и мудьи и мукула являются основанием хижины, прототипом любого дома вообще. Считается, что соединение реек из древесины этих двух пород символизирует половой и воспроизводящий союз молодой пары. Если эти значения образуют сенсорный полюс бинарной оппозиции в виде символа, то узаконенный в браке союз представляет нормативный полюс. Иными словами, даже бинарная оппозиция не может рассматриваться изолированно; ее следует изучать в контексте сооружения хижины для изоляции новопосвященной, в контексте символических объемов, составляющих хижину, а также в контексте ее полного значения. Разумеется, бывает много типов бинарной оппозиции. Члены пар символов могут быть асимметричными (А > В, А < В); они могут быть похожими или непохожими, но равными по ценности; они могут быть антитетичными; один из членов может мыслиться кат производный от другого; один может быть активным, другой — пассивным и т. д. Таким образом, ндембу вынуждены считать природу и функцию отношений, так же как природу и функцию переменных, соотнесенными друг с другом, поскольку у невербальных символических систем существуют эквиваленты грамматики, синтаксиса, морфологии и частей речи.

Иногда бинарная оппозиция может возникнуть между комплексами символических средств, каждый из которых содержит систему доминантных и второстепенных символов. Так, в обрядах обрезания у вико в Замбии13 одна группа танцовщиков в масках может мимически изображать свою противоположность (opposition) другой группе; при этом каждая маска и головной убор сами по себе уже являются комбинацией многозначных символов. Однако одна из групп может символизировать охранительность, другая — агрессивность. В самом деле, нет ничего необычного в том, что в сложных символических формах, например в статуях или святилищах, содержится простое значение, в то время как простые формы, например знаки, нарисованные белой или красной глиной, могут быть в высшей степени многозначными почти в любой ритуальной ситуации, в которой они используются. Простая форма, представляющая определенный цвет, очертания, текстуру или контраст, встречающийся обычно в чьем-либо опыте (например, белизна мудьи или краснота мукулы), может буквально или метафизически связать большой ряд явлений и понятий. В противоположность этому сложная форма — на уровне чувственного восприятия — уже проведена через множество контрастов, и это сужает и ограничивает ее миссию. Вероятно, поэтому великие религиозные символические формы, такие, как крест, лотос, полумесяц, ковчег и т. п., сравнительно просты, хотя их significata составляют целые теологические системы и контролируют литургические и архитектурные структуры чрезвычайной сложности. Можно почти наверняка предположить, что, чем сложнее ритуал (много символов, сложные формы), тем более частной, локальной и социально структурированной предстает его миссия; чем ритуал проще (мало символов, простые формы), тем более универсальна его миссия. Так, нынешние экуменические литургиологии рекомендуют свести христианский ритуал к благословению, распределению и причащению хлебом и вином, с тем чтобы создать для большинства вероисповеданий общую почву.

Исполнители переживают символы как силы и как значения

Второе свойство ритуальной конденсации, которое до определенной степени компенсирует семантическую неясность, — это ее действенность. Ритуал — это не просто концентрация референтов, сведений о ценностях и нормах; это и не обыкновенный набор практических указаний и символических парадигм для повседневного поведения, предписывающих, как супруги должны относиться друг к другу, как пастухи должны классифицировать скот и ухаживать за ним, как охотникам следует действовать в обиталище диких животных и т. п. Это еще и сплав сил, которые считаются присущими людям, предметам, отношениям, эпизодам и повествованиям, представленным ритуальными символами. Это мобилизация энергий, так же как и идей14. В этом смысле предметы и соответственные действия — не просто вещи, символизирующие иные вещи или нечто абстрактное. они являются непосредственной частью тех сил и целительных действий, которые они представляют. Я намеренно употребил выражение «целительное действие», поскольку многие предметы определяемые как символы, определяются также как лекарства Так, соскобы и листья с таких деревьев, как мудьи и мукула. толкут вместе в ступах для еды, смешивают с водой и дают больным для питья или омовения. Здесь — прямая передача животворных сил, которые считаются присущими определенным предметам при ритуальных условиях (освященная площадка заклинания сверхъестественных существ и т. п.). Когда предмет используется по аналогии, он функционирует недвусмысленно как символ. Так, когда дерево мудьи используется в обрядах совершеннолетия, оно явно представляет материнское молоко; ассоциация здесь — по виду, а не по вкусу. Однако, когда мудьи применяют как лекарство в ритуале, ощущается, что некоторые свойства материнства и вскармливания передаются физически. В первом случае мудьи используется потому, что о нем «хорошо думать», а не потому, что его «хорошо есть»15; во втором — потому, что обладает материнской силой. Те же самые предметы используются и как силы и как символы, метонимически и метафорически — в зависимости от контекста Аспект силы символа вытекает из того факта, что. символ является частью физического целого, а идеационный аспект — из аналогии между символическим средством и основными signi ficata символа.

Каждый символ выражает много тем, а каждая тема выражается многими символами. Культурное полотно ткут символическая основа и тематический уток. Сплетение символов v тем служит богатым хранилищем информации не только о природной среде, как она постигается и оценивается исполнителями ритуала, но и об их этических, эстетических, политических, правовых и лудических (сфера игры, спорта и т. п. в культуре) идеях, идеалах и правилах. Каждый символ — хранилище информации как для исполнителей, так и для исследователей, однако, для того чтобы точно определить набор тем данного ритуала или ритуального эпизода, следует выяснить отношения между ритуальными символами и их формами, включая вербальное символическое поведение.

Преимущества коммуникации посредством ритуалов в бесписьменных обществах очевидно велики, поскольку индивидуальные символы и нормированные отношения между ними имеют мнемоническую функцию. Символические словарь и грамматика до некоторой степени восполняют отсутствие письменных записей.

Семантические параметры

У символов есть три особенно значительных параметра: экзегетический, операционный и позиционный. Экзегетический заключается в объяснениях, которые даются исследователю исполнителями в ритуальной системе. Исполнители разного возраста, пола, ритуальной роли, статуса, степени эзотерического знания и т. д. доставляют сведения различной полноты, объяснительной силы и внутренней логичности. Исследователь должен вывести из этой информации заключение о том, как члены данного общества думают о ритуале. Не во всех африканских обществах есть люди, готовые что-либо сказать о ритуале, и процент тех, кто способен предложить истолкования, меняется от группы к группе и внутри групп. Однако, как свидетельствует большинство этнографических трудов16, многие африканские общества хорошо обеспечены экзегетами.

В операционном параметре исследователь уравнивает значение символа с его использованием — он наблюдает, что исполнители делают с ним и как они относятся друг к другу в этом процессе. Он также регистрирует их жесты, выражения и другие невербальные аспекты поведения, открывая ценности, которые они представляют, — горе, радость, гнев, триумф, скромность и т. д. Антропологи ныне занимаются разными видами невербального языка — от иконографии (изучение символов, чьи формы скорее обрисовывают понятия, которые они обозначают, чем служат их произвольными, условными знаками) до кинесики (изучение движений тела, выражений лица и т. п. как способов коммуникации или дополнений и усилителей речи). Некоторые из этих видов подпадают под рубрику операционного значения символа. Неэкзегетическая, ритуализованная речь, как, например, формализованные молитвы или заклинания, также относится к этой категории. Здесь вербальные символы сближаются с невербальными. Исследователя интересуют не только социальная структура и организация тех людей, которые оперируют символами на этом уровне, но также и то, какие люди, категории и группы отсутствуют в данной ситуации, поскольку формальное исключение способно проявить социальные ценности и отношения.

В позиционном параметре наблюдатель находит в отношениях между одним символом и другими символами важный источник его значения. Я показал, как бинарная оппозиция может в определенном контексте высветлить один (или более) из множества референтов символа, противопоставляя его одному (или более) из референтов другого символа. Используемый в ритуальном контексте с другими — тремя или более — символами, данный символ обнаруживает новые грани своего полного «значения». Группы символов могут быть выстроены таким образом, чтобы составить сообщение, в котором определенные символы функционируют аналогично частям речи и в котором могут существовать условные правила соединения. Это сообщение — не об особых действиях и обстоятельствах, а о том, каковы в данной культуре основные структуры мышления, этика, эстетика, право и способы осмысления нового опыта.

В некоторых африканских культурах, в особенности в Западной Африке, сложная система ритуалов связана с мифами17. Мифы рассказывают о происхождении богов, космоса, человеческих типах и группах, а также о ключевых институтах культуры и общества. Некоторые эпизоды ритуала заново разыгрывают события первых времен, пытаясь приспособить присущую этим событиям силу для достижения сегодняшних целей членов данной культуры (например, приспособление к состоянию зрелости и излечение больного). Ритуальные системы иногда основываются на мифах. С мифами и ритуалами могут сосуществовать стандартизованные схемы толкований, которые по своему значению могут быть приравнены к теологической доктрине или дорасти до нее. Однако на больших территориях Восточной и Центральной Африки существует малое число мифов, связанных с ритуалами, и нет религиозной системы, соотносящей мифы, ритуалы и доктрину. В виде компенсации же здесь разработан детальный экзегезис отдельных символов.

Основы значения

В большинстве африканских языков есть термины для обозначения ритуального символа. Ньякьюса, например, говорят об ififwani (сходства); ндембу употребляют chijikijilu (отметина, зарубка), производное от kujikijila (делать зарубки на пути, оставлять отметины). Первое означает дополнительную ассоциацию, ощущение сходства между знаком и обозначаемым, средством и понятием; второе — способ соединения знакомой территории с незнакомой. (Ндембу сравнивают ритуальный символ с тропой, которую охотник отмечает зарубками, чтобы найти обратный путь из незнакомого буша в свою деревню.) Другие языки обладают сходными терминами. В обществах, не имеющих мифов, значение символа строится по аналогии и ассоциации трех основ — номинальной, субстанциальной и артифактуальной, — хотя в каждый данный момент может использоваться лишь одно из них. Номинальная основа — имя символа, элемент акустической системы; субстанциальная основа — чувственно воспринимаемые физические или химические свойства. в том виде, как они признаны культурой; артифактуальная основа — это техническое изменение объекта, используемого в ритуале, целенаправленной человеческой деятельностью.

Вот пример. В начале ритуала совершеннолетия у ньякьюса из Танзании18 девушке дают «снадобье» под названием undumila. Это снадобье в то же время разработанный символ. Его номинальная основа — произведение термина из ukulumila (кусаться, быть болезненным). Субстанциальная основа — естественное свойство корешка, по которому названо снадобье, — едкость вкуса. Как артифакт снадобье состоит из нескольких символических субстанций. Символ целиком включает в себя действие и ряд объектов. Вильсон пишет, что корешок «просовывается в отверстие воронки или чашки, сделанной из листа дерева, покрытого корой, затем в чашку насыпают соль. Девушка берет кончик корешка в рот и зубами заталкивает его внутрь, открывая тем самым отверстие, через которое соль сыплется ей в рот»19. Корешок и воронка из листа совместно с их ритуальным употреблением составляют артифакт. Эти три основы значений подтверждаются теми ньякьюса, с которыми беседовала; Вильсон. Одна женщина сказала: «Едкий корень — это penis мужа, чаша — ее vagina, соль, тоже едкая, — семя ее мужа. Прикусывание корня и съедение соли — это совокупление»20. Другая женщина утверждала следующее: «Undumila проходит через лист покрытого корой дерева, имеющий вид чаши, и это знак мужчины и женщины, penis в vagina. Это похоже на подорожник, который, мы даем ей, когда моем ее. Подорожник — символ мужа. Если мы не дадим ей… undumila, у нее постоянно будут месячные, и она станет бесплодной». Третья информантка сказала: «Остротой undumila и соли мы символизируем болезненность месячных». Таким образом, undumila одновременно является символом полового акта, профилактикой против болезненного соития и против частых и болезненных месячных, а также (в соответствии с другими данными) ритуальной защитой против «тяжелых», т. е. тех, кто активно живет половой жизнью, в особенности женщин, которые только что понесли, Если «тяжелый» человек наступит на отпечаток ноги новопосвященной, то она не сможет родить ребенка, а будет длительно менструировать. Эти объяснения демонстрируют также многозначность и экономность референции единого доминантного символа. Одни и те же символические формы способны представлять различные, даже диспаратные процессы — супружеское соитие и менструальные затруднения, — хотя можно предположить, что ньякьюса на бессознательном уровне рассматривают «неприязнь» женщины к половому акту как причину ее бесплодия или — меноррагии.

Символы и космологии

Сходными примерами изобилует этнография Африки южнее Сахары, однако в великих западноафриканских культурах фон, ашанти, йоруба, дагомеев и догонов частичный экзегезис уступает место эксплицитным сложным космологиям. Среди догонов, например21, символ становится фиксированной точкой связи между животным, растительным и минеральным царствами, которые сами по себе рассматриваются как части «un gigantesque organisme humain»[5]. Господствует доктрина соответствий — все является символом всего другого, в ритуальном ли или не в ритуальном контексте. Так, догоны устанавливают соответствие между различными категориями минералов и органами тела. Различные почвы сопоставляются с органами «внутренности желудка», скалы рассматриваются как кости скелета, а различные оттенки красной глины сравниваются с кровью. Иногда эти соответствия замечательно метки: две скалы, одна на другой, представляют грудную клетку; белая речная галька — пальцы ног. Те же самые-принципы parole du monde[6] остаются верными и для отношений между человеком и растительным царством. Человек — не только зерно вселенной, но каждая отдельная часть одного зерна представляет часть человеческого тела. В действительности лишь наука освободила человека от сложного переплетения соответствий, основанных на аналогии, метафоре, мистической партиципации, и дала ему возможность смотреть на все отношения как на проблематичные, не предопределенные до тех пор, пока они не будут экспериментально испытаны или систематически сопоставлены.

Кроме того, догоны разработали чрезвычайно тонко и изысканно отделанную систему соответствий между речью и компонентами личности. Тело представляет собой магнит или фокус для духовных начал человека, которые, впрочем, способны и к независимому существованию. Догоны противопоставляют видимые и невидимые («духовные») компоненты человеческой личности. Тело состоит из четырех компонентов: воды (кровь и телесные жидкости), земли (скелет), воздуха (дыхание) и огня (животное тепло). Происходит постоянный взаимообмен между внутренними выражениями этих элементов и их внешними аспектами. У тела 22 части: ступни, голени, бедра, поясница, живот, грудь, руки, шея и голова составляют девять частей (оказывается, догоны считают парные части, как и близнецов, едиными); пальцы (считая каждый в отдельности) составляют десять частей; и мужские гениталии составляют три части. Цифровая символика этим не ограничивается: считается, что существует восемь символических зерен, представляющих основные хлебные злаки региона и находящихся в ключицах каждого до-гона. Эти зерна представляют мистическую связь между человеком и его зерновыми культурами. Само тело речи, подобно человеческому телу, состоит из четырех элементов: вода — это слюна, без которой речь суха; воздух порождает звуковые вибрации; земля придает речи весомость и значительность; огонь сообщает речи теплоту. Здесь не только гомология между личностью и речью, но также и своего рода функциональная взаимозависимость, поскольку слова выбираются мозгом, проходят через печень, поднимаются, подобно пару, от легких к ключицам, которые окончательно решают, появится ли речь изо рта. К 22 частям личности следует добавить 48 типов речи, которые делятся на два ряда по 24. Каждый ряд находится под знаком сверхъестественного существа, одного из близнецов-андрогинов Номмо и Йуругу. Тут я должен обратиться к обширным трудам Гриоля и Дитерлен по космогонической мифологии догонов22. Близнецы — создания Аммы. Йуругу восстал против Аммы и имел половые сношения со своей матерью, за что был наказан превращением в бледного лиса. Номмо спас мир актом самопожертвования, перенес людей, животных и растения на землю и стал повелителем речи. Речь Номмо — человеческая, и ее можно слышать; Лис безгласен, и язык знаков, создаваемый следами лап, может быть истолкован лишь гадальщиками. Эти мифы представляют классификацию и таксономию космоса и общества; они объясняют многие детали ритуала, включая формы и цветовую символику искусных масок; и именно они определяют, где и как строить дома. В других культурах Западной Африки есть такие же разработанные космологии, которые проявляются в ритуальной и гадательной символике. Их внутренняя логика и симметрия может быть отнесена на счет традиций длительной оседлости и ведения сельского хозяйства в одной природной среде в сочетании с открытостью в течение тысяч лет для транссахарских культурных (включая религиозные верования) элементов — древнеегипетских, римских, христианских, неоплатонических, гностических, исламских. История Западной Африки контрастирует с историей Центральной Африки, где большинство обществ происходит от групп, которые за сравнительно короткий период мигрировали по нескольким различным экологическим регионам и которые затем в течение нескольких веков страдали от работорговли и охоты за рабами.

Группы расчленялись, а затем соединялись с социальными обломками других обществ в новые, временные государства. Были завоевания, ассимиляции, отвоевания, взлеты и падения «королевств саванны», а за временной централизацией следовала децентрализация с расколом на локализованные кланы. Подсечное земледелие вынуждало народ к постоянному передвижению; охота и скотоводство осложняли мобильность. Ввиду этих обстоятельств для возникновения сложных, цельных религиозных и космологических систем в Центральной Африке было меньше возможностей, чем в Западной Африке. Однако нужды и опасности социального и личного выживания создавали подходящие условия для развития ритуалов как прагматических инструментов (с точки зрения исполнителей) для того, чтобы справиться с биологическими переменами, болезнями и природными напастями всех сортов. Социальное действие в ответ на физическое воздействие было систематическим и систематизирующим фактором. Порядок, космос возникли из цели, а не из искусно разработанной космологии. Порядок хорошо согласуется с человеческим опытом на уровнях доиндустриальной техники; даже его нарушения достоверно отражают «факты жизни» — в противоположность последовательным и гармоничным космологиям, чьи символы и мифы маскируют и затушевывают основные противоречия между желаниями и фактами.

Постоянная действенность ритуальных символов

Тем не менее, если сравнить, то обнаружатся замечательные сходства между символами, используемыми в ритуале во всех районах Африки южнее Сахары, несмотря на различия в космологических тонкостях. Одни и те же идеи, аналогии и способы ассоциации лежат в основе формирования символа и обращения с ним — от реки Сенегал до мыса Доброй Надежды. Одни и те же представления о силах господствуют в королевствах и пастушеских племенах. Являются ли эти наборы сходных символов единицами сложных порядков или обломками некогда распространённых единств, символы остаются чрезвычайно живучими, а темы, которые они выражают и воплощают, — крепко укоренившимися. Возможно, это происходит потому, что они возникли внутри того экологического и социального опыта, который до сих пор господствует во многих регионах континента. Поскольку они так живучи и поскольку происходит постоянный приток и отток людей между деревней и городом, то неудивительно, что большая доля образности в произведениях современных африканских романистов и в риторике политических деятелей заимствована из ритуальной символики, в которой она черпает силу для контролирования и направления эмоций.

 

 

Гадание и его символика

 

Вступление

Чтобы адекватно объяснить значение ритуальных символов, следует вначале учесть те виды обстоятельств, которые порождают ритуальные исполнения, поскольку эти обстоятельства, по всей вероятности, решают, какой из ритуалов будет исполняться, а цели ритуала во многом определяют значение используемых в нем символов. Я уже детально описывал систему гадания ндембу [5] и ограничусь здесь лишь кратким резюме о роли гадания в социальном процессе, с тем чтобы отделить его символику от символики ритуалов жизненных переломов и бедствий.

У гадания есть определенная близость с правовым процессом, поскольку оно жизненно связано с обычаями и интересами людей в сложных социальных ситуациях. Но оно также подготавливает почву для более жесткой стандартизации процессов восстановительного ритуала. Именно эта медиативная функция определяет познавательные свойства его символики, а также ее гибкость. Клиффорд Герц утверждает, что «социологические и культурные процессы должны рассматриваться на равных — ни один из них не является простым отражением, зеркальным образом другого» [2]. Такой подход подразумевает аналитическое различение между культурными и социологическими аспектами человеческой жизни, которые следует рассматривать как независимые переменные, но взаимозависимые факторы: «Разделенные лишь концептуально, культура и социальная структура затем обнаруживают способность к многочисленным способам интеграции друг с другом, из которых простой изоморфный способ — лишь предельный случай, возможный только в тех обществах, которые были стабильны на протяжении столь долгого периода, что становится возможной тесная притирка социальных и культурных аспектов». По Герцу, культура — это «текстура значений, в понятиях которой человеческие существа истолковывают свой опыт и направляют свои действия». Социальная структура, по его мнению, — это форма, которую принимает действие, актуально существующая сеть социальных отношений. Я согласен с этой формулировкой, учитывающей социальное действие как в его значении для тех, кто это действие совершает, так и в его участии в функционировании некоторой социальной системы […] Эти два порядка неидентичны, и, как говорит Герц, «определенная форма, которую принимает один из них, не предопределяет непосредственно форму другого»: между ними может быть несоответствие, даже напряжение в определенных ситуациях, в особенности в тех, которые характеризуются быстрыми социальными переменами. Гадание и восстановительный ритуал — стадии единого процесса, который в первую очередь чувствителен к переменам, особенно к обрывам в сети существующих социальных отношений. Поскольку они «по природе» так близко связаны с микроисторией современных групп и личностей, их следует теоретически рассматривать в тесном единстве. С другой стороны, ритуал жизненных переломов меньше реагирует на непосредственные социальные требования и давление, поскольку он сцеплен с жизненными циклами индивидов, и, стало быть, при теоретическом подходе антрополог имеет полное право начинать с анализа культурной структуры этих обрядов. У последней есть много общего с социальной структурой, но это общее — с теми социальными упорядоченностями, которые глубоко укоренены в обычае, а не с теми, которые являются продуктом временного столкновения экономических и политических интересов […] Определяя подходящее место и время для проведения обрядов жизненных переломов, никогда не прибегают к гаданию. И наоборот — всем ритуалам бедствия предшествует обращение к гаданию, хотя бы формальное, и именно в гадательном процессе выходят наружу ссоры, соперничества и столкновения между людьми. Мы в нашем анализе последуем за ндембу, отдавая право первенства символике и процедурам гадания.

Гадание и его символика

Среди ндембу гадальщик рассматривает свою задачу как практическую задачу выявления причин несчастья или смерти. Эти причины почти всегда «мистичны» и «неэмпиричны» по своему характеру, хотя в них замешаны человеческие желания, стремления и чувства.

Гадальщики раскрывают то, что произошло, а не предсказывают будущие события. В противоположность предсказателям у южных банту они редко прорицают — или ворожат. Кроме того, они не начинают процесса гадания, а ждут, пока клиенты не обратятся к ним за консультацией. Способы гадания рассматриваются как инструменты обнаружения лжи и раскрытия истины, хотя, поскольку этими инструментами пользуются люди, которым свойственно ошибаться, их вердикты не всегда принимаются без сомнений. Дело в том, что, по верованиям, ведуны обладают чрезвычайной способностью вводить в обман, и даже великие гадальщики укрепляют себя специальными магическими средствами, чтобы противостоять хитростям и иллюзиям, насылаемым тайными антагонистами гадальщиков с целью провести их. Одно из таких средств применяется на первой стадии консультации. На расстоянии полумили от деревни гадальщика в буше расчищают площадку. В землю забивают два столба, а третий кладут на них, в результате чего образуется подобие ворот. Сверху кладут три подушечки (mbung’a), похожие на те, что носят женщины на голове, подкладывая под тяжелую поклажу. Эти подушечки делаются из особого вида травы под названием kaswamang’wadyi. Этимологически это слово происходит от ku-swama (прятать) и ng’wadyi (франколин с голой шеей) — птица типа куропатки (ценимая как пища), которая любит прятаться в этой длинной тонкой траве. В охотничьих культах эту траву используют как символ желаемой невидимости охотника, когда он подкрадывается к дичи. Здесь она символизирует попытки ведуна скрыть от гадальщика жизненные силы.

Я перевожу текст, полученный мною от гадальщика и объясняющий значение подушечки: «Подушечка — знак для гадальщика, чтобы он ничего не забывал, потому что он должен обо всем знать. Ведун или колдун (muloji означает и то и другое) может прибегнуть к магическому средству, чтобы обмануть гадальщика (chitahu или mukwakuhong’a) или что-нибудь скрыть от него. Подушечка — магическое средство, чтобы помешать этому, поскольку она поддерживает бдительность гадальщика, служит ему напоминанием. Трава в ней скручена, подобно изворотливым попыткам ведуна ввести в заблуждение». Под рамой из трех балок должны пройти клиенты гадальщика, которые невольно могли стать прибежищем для колдуна или ведуна. Магическое средство может обнаружить колдуна перед гадальщиком.

Другое средство, используемое гадальщиками, которое во время гадания они кладут в маленькие калебасы (malembu), — это нерв из корня слоновьего бивня. В ритуальных контекстах оно называется nsomu. Поскольку это похоже на расслабленный penis, ему часто придается значение мужской импотенции. В гадании у него есть дополнительное значение колдуна, поскольку считается, что колдуны способны повредить плодородности своих жертв. Считается также, что они могут убить их. Nsomu — в то же время удобный символ для смерти, поскольку импотенция рассматривается как своего рода смерть. Когда умирает импотентный мужчина, углем проводят черную линию от его пупа вниз и вокруг гениталий, обозначая, что его имя, а вместе с ним некоторые жизненные элементы его личности никогда не должны передаваться по наследству детям из его рода. Это — социальная смерть. С людьми, слывущими колдунами, поступают так же.

Как средство гадания нсому было истолковано для меня гадальщиком следующим образом: «Гадальщики используют его для того, чтобы видеть потайные вещи, которые открываются неожиданно во время гадания, подобно тому как охотник надеется случайно наткнуться на животное во время охоты. Нсому— как факел в ночи, с его помощью можно воочию увидеть ведунов. Это потому, что нсому — потайная вещь, вынесенная наружу. Я объясню это тебе еще так. Беременная женщина неожиданно родила мертвого ребенка. Какие-то старухи взяли ребенка, чтобы похоронить его в могиле. Прежде чем похоронить его, они отрезали кусочек от одного из его пальцев. Эти женщины — ведьмы, едящие людей. Они используют палец вместе с нсому, чтобы убивать людей. Ребенок был как нсому; он пришел неожиданно и, к несчастью, умер»..

Я полностью привел эти тексты по двум причинам. Во-первых, чтобы показать, как охотно и ясно гадальщики могут истолковать свои символы. Во-вторых, чтобы продемонстрировать важную вариацию темы, господствующей в ритуале ндембу в целом, — «вынесение на свет того, что скрыто или неведомо». У этой вариации есть особый смысл «выявление обмана и тайной злобы». Основная тема «обнаружения скрытого» присутствует во всех культах, предназначенных для излечения людей, которых тени (термин Моники Вильсон для обозначения «духов предков») поразили болезнями, расстройствами воспроизводящей сферы или невезением в охоте. Исцеление — прежде всего процесс того, что ндембу называют «сделать известным и видимым» (ku-solola или ku-mwekesa), хотя и в символической одежде, неизвестное и невидимое — агенты бедствия. Исцеления можно достичь разными способами. Один из них состоит в упоминании имени тени в молитве или заклинании. По верованиям, дух гневается, если его забывают — не только сама жертва, но и многие из других его родственников. Дух поражает своего живущего родственника, иногда нанося ущерб его личным способностям, а часто и его способностям как представителя родовой группы. Если же, однако, предка упоминают и, стало быть, о нем вспоминает много людей, он перестает навлекать бедствия и впредь будет благоволить к своей жертве, которая становится живым памятником ему. Другой способ исцеления состоит в изображении тени в какой-нибудь материальной форме: либо в виде фигуры, получающей его имя, либо в виде переплетенных веток, которые накрыты одеялом, выбеленным мукой маниоки. Эти изображения делают в конце длительных ритуалов на сакральных площадках, называемых masoli (от глагола ku-solola — «делать видимым», «обнаруживать»), куда имеют доступ лишь адепты культа. Говорят, что, когда дух поражает свою жертву, он скрывается в ее теле. Это в особенности относится к тому случаю, когда женщины страдают расстройством воспроизводящей сферы. Однако, когда духа соответствующим образом представят в символической форме и много раз упомянут его, он, по поверьям, выходит наружу, примиренный с жертвой и со всем своим родом.

Само понятие «символ» у ндембу содержит указание на процесс обнаружения. Слово chijikijilu произведено из ku-jikijila — «делать зарубки» в буше. Когда охотники далеко углубляются в буш (вероятно, в густой лес Cryptosepalum), они оставляют зарубки на деревьях, заламывают и наклоняют нижние ветви, чтобы обозначить обратный путь. Зарубка или, иначе, отметина выводит из неизвестной и, стало быть, по опыту и верованиям ндембу, опасной территории на известную и знакомую сторону, из пустынного леса в населенную деревню. У ритуальных символов та же функция, поскольку они придают видимую форму незнакомым вещам: они выражают в конкретных и привычных понятиях скрытое и непредсказуемое. Они дают людям возможность приручить и приспособить дикие и своенравные силы.

Когда гадальщик сталкивается с ведовством, он пытается выявить тайное коварство и злоумышление, чтобы установить личность и мотивы колдунов и ведунов. Цель во многом предопределяет символику гадания. Оставляя в стороне личную проницательность гадальщика, символы, которыми он пользуется, демонстрируют, что именно ндембу считают стереотипами предательского и злокозненного поведения. У ндембу есть много типов гадания. Я зарегистрировал десять таких типов, а Уайт [6] пишет о других, с которыми я не сталкивался. Здесь меня занимает лишь один способ гадания, поскольку он наиболее ярко проявляет стереотипизацию скрытой злобы, как и ряд других свойств символики гадания, о которых пойдет речь.

Ндембу называют — это ng’ombu yakusekula (букв, «гадание посредством встряхивания или подбрасывания [предметов в корзине]»). У гадальщика в круглой корзине с крышкой находится около двадцати-тридцати предметов разных форм, размеров и цветов. Во время гадания он кладет эти предметы в круглую плоскую открытую корзину (lwalu) того типа, которым пользуются женщины для просеивания проса; эти предметы встряхиваются и подбрасываются, образуя кучу в дальнем краю корзины. Гадальщик исследует три или четыре верхних предмета — по отдельности, в сочетании и по их относительному месту (высоте) в куче. Прежде чем начать подбрасывание, он задает своему аппарату (корзине) вопрос. Затем он трижды совершает подбрасывание, после каждого раза перекладывая несколько верхних предметов в низ кучи, прежде чем начать новое подбрасывание. После третьего подбрасывания он задает своим консультантам вопрос, который был задан ему самому, как утверждают ндембу, посредством распределения предметов в корзине. Если один и тот же предмет три раза подряд оказывается наверху, то одно из его различных значений признается несомненной частью ответа, который ищет гадальщик. Если определенная комбинация, определенным образом составленная, повторяется трижды, то гадальщик располагает уже большей частью искомого ответа. Личное искусство гадальщика заключается в том, каким образом он приспосабливает свое общее истолкование предметов к данным обстоятельствам. Потому что обычно он имеет дело с группой родственников, которые желают установить, какой именно предок, колдун или ведун навлекает болезнь или несчастье на их родича. Ндембу полагают, что колдуны или ведуны могут находиться в самой этой группе. В действительности, как это хорошо известно гадальщику, группа часто состоит из соперничающих фракций, одна из которых может извлечь выгоду из смерти больного, если он обладает хорошей должностью или состоянием. Если клиенты желают, чтобы прорицатель погадал в случае смерти, то дело еще более серьезно. В прошлом, до того как ведовство и ведовские разбирательства были объявлены британской администрацией незаконными, такие консультации происходили вблизи наиболее важной деревни, находившейся в центре пучка соседствующих деревень, в одной из которых жил покойный. Гадальщик должен был предусмотрительно оценить баланс сил между соперничающими фракциями, заинтересованными в смерти и присутствующими на публичном разбирательстве. Если это не удавалось и он выносил непопулярный приговор, то ему самому начинала угрожать опасность. Многие гадальщики искали защиты вождя и практиковали вблизи его столичной деревни, Однако мне рассказывали о нескольких гадальщиках, которые, несмотря на такую защиту, были до смерти исколоты копьями разгневанной родни тех, кто был объявлен колдунами.

Сама веятельная корзина символизирует отсеивание правды от лжи. Полагают, что гадальщик одержим духом гадальщика-предка, в определенном проявлении известном как Кауong’u. О Kayong’u говорят также как о «человекоубийце» (kambanji), поскольку в результате прорицательского решения могут быть умерщвлены люди. Это дух Kayong’u заставляет гадальщика дрожать и тем самым трясти корзину. — Прежде чем стать гадальщиком, неофит должен быть поражен этим духом, который вызывает у него прерывистое, как у астматика, дыхание и заставляет сильно дрожать, когда его обмывают матческими снадобьями. Новичка лечит культовая группа во главе со знаменитым гадальщиком. Многие из символов ритуала Kayong’u обозначают «проницательность», «остроту», которую должен выказать гадальщик. Это, например, иглы и бритвы, причем иглы вкалывают в сердце жертвенного петуха или козла. Говорят, что, когда прорицатель дрожит и тяжело дышит, он ощущает угол иглы, которая сама по себе символизирует дух Kayong’u, в своих сердце, легких и печени. После того как его вылечивают, гадальщик-новичок поступает в ученики к признанному гадальщику, который разъясняет ему значение предметов в корзине. Признанный гадальщик подбадривает новичка, понуждая гадать самостоятельно, критически анализирует его действия и передает ему часть собственного снаряжения. Новичок заручается помощью Профессионального резчика по дереву для изготовления Прочих необходимых предметов. В нынешней Анголе за приобретение знаний о том, как следует толковать гадательные предметы, новичок может заплатить сорок ярдов сукна или корову. Говорят, что прежде за эти знания новичок отдал бы сорок ярдов, сукна — и ружье или далее раба.

У меня есть сведения о двадцати восьми гадательных символах. Полный объем их значений охватывает всю печальную историю несчастья, утраты и смерти в жизни ндембу, а также низкие, себялюбивые, мстительные мотивы, вызывающие, по верованиям, эти бедствия1. Поскольку столь малое число предметов представляет столь много вещей, то мы не удивимся, обнаружив, что каждый из них обладает множеством значений. Помимо прочего связи между различными значениями одного и того же символа часто почти совершенно неуловимы; в некоторых случаях европейский наблюдатель едва ли их заметит — разве что он сумеет поместить символ в его специфический контекст культуры ндембу. Похоже, что некоторые из значений развились с течением времени как результат их периодического возникновения в конфигурациях символических предметов. В типичной корзине гадальщика эти предметы приобрели свойство легко комбинироваться в широком разнообразии таких конфигураций.

Ндембу называют символические предметы tuponya (ед. ч. kaponya). Некоторые имеют обозначение ankishi (ед. ч. nkishi). Это фигурки, представляющие обобщенное изображение чело-ческих существ в различных позах. Корень — kishi — находим в понятии «дух предка» — mu-kishi — и в обозначении масок и костюмов, используемых в ритуалах обрезания и погребальных обрядах, — makishi (ед. ч. i-kishi). Общий смысл, подчеркивающий все эти значения, является, вероятно, своего рода мистической силой, связанной с человеческими существами — живыми или мертвыми. Здесь я рассмотрю три фигурки, или ankishi, и семь других гадательных предметов, или tuponya. Оба вида имеют отношение к человеческим целям и деятельности. Одни. фигурки отражают структурные черты человеческой жизни, особенности культурного ландшафта, принципы социальной организации и социальных групп и категорий, а также доминантные обычаи, регулирующие экономическую, половую и социальную жизнь. Другие представляют такие силы или динамические реалии, как мотивы, желания, стремления и чувства. Нередко один и тот же символ выражает одновременно и установившийся обычай, и ряд стереотипных разногласий и форм соперничества, которые развились вокруг него. Грубо говоря, человеческие фигурки представляют социальные и эмоциональные стереотипы, в то время как другие предметы имеют специфическое отношение к структуре и культуре ндембу.

Одни и те же tuponya используются на разных этапах консультации, и значение каждого символического объекта может несколько меняться на каждом из этапов. Вместо того чтобы прослеживать шаг за шагом весь процесс консультации, я приведу выдержки из текстов о ряде tuponya и проанализирую те выдержки, которые объясняют использование tuponya именно на данных, а не на других этапах. Однако я чувствую, что следует сказать что-то вроде вступительного слова об этапах консультации. Прежде всего гадальщик взывает к помощи древних вождей и к духу гадальщика-предка. Гадальщики утверждают, что уже на этом этапе они знают все о деле, но долг их состоит в том, чтобы сделать все ясным для своих клиентов. Вот почему они прибегают к методу вопросов и ответов. От клиентов можно ожидать, что они попытаются ввести гадальщика в заблуждение, давая неверные ответы на его вопросы и прикидываясь, что согласны с ним, в то время как в действительности не согласны, и наоборот. Поскольку все разнообразие их ответов сводится к «да и нет» и поскольку должна быть продемонстрирована спонтанная согласованность перед тем, как гадальщик перейдет к следующему пункту, опытному гадальщику не слишком трудно найти противоречие. Вначале он удостоверяется в причине прихода: по случаю смерти или же болезни, несчастья? Если пришли «по случаю смерти», он устанавливает пол покойного. Затем он открывает, чем была вызвана смерть — болезнью или несчастным случаем. Если причиной была болезнь, то была ли она длительной или краткой, в какой части тела и когда была подхвачена — днем или ночью? Он выясняет, какие виды веревки были использованы для опускания тела в могилу, а также был ли покойник похоронен завернутым в циновки или заколоченным в ящик. Затем опытный гадальщик устанавливает имя, данное покойнику при рождении. Он добивается этого, разнося все имена ндембу по различным рубрикам (nyichidi — «виды») с возрастающей специфичностью.

Так, он спрашивает: «Это имя принадлежит земле, деревьям, воде, животным, рыбе, где оно?» Он продвигается вперед шаг за шагом, пока не найдет соответствующую категорию. Под рубрику «животные», например, попадают подрубрики yikwa (следы копыт) и mafumbu (следы лап). Chifulu (гну) — имя собственное, принадлежащее к первой подрубрике. В рубрику «вода» (menji) попадают имена: malowa (черный ил), mulumbi (ливень), chifu (куст, нависающий над рекой) и т. п. Во всем этом он логичен, как сам Линней.

Затем он устанавливает точную степень родства каждого из его клиентов с покойным. Вслед за этим он открывает, в каких отношениях состоял покойный с колдуном или ведуном, который убил его, и имя последнего. Наконец, указывает точный характер вражды между ведуном и жертвой, историю этой вражды и ее мотивацию. В прошлом два последних вопроса часто выяснялись в обратном порядке. Консультация заканчивалась тем, что помощник гадальщика обмазывал голову колдуна или ведуна красной глиной (mukundu или nkung’u) в знак вины. Тем временем гадальщик стремглав мчался в лес, чтобы избежать нападения со стороны родственников и друзей обвиненного.

Если человек, о котором консультируются, болен, дознание принимает совершенно другой ход. Основное направление гадания состоит в том, чтобы удостоверить степень родства и имя тени, поразившей пациента, почву ее карательных действий, способ ее проявления и соответствующий этому способу умилостивительный культовый ритуал. Часто, конечно, болезнь также приписывается ведовству. Как в случае смерти, так и в случае болезни процесс гадания поначалу состоит в том, чтобы выяснить вещи, скрытые скорее от гадальщика, чем от его клиентов. Когда дело идет о болезни, этот процесс выявления завершается исцеляющим ритуалом, а когда дело связано с духами — то ритуалом поминовения. Каждое утверждение гадальщика после вопрошания называется chidimbu (высказывание, формулировка).

Держа в уме эти этапы дознания, давайте теперь исследуем человеческие фигурки, или ankishi. Наиболее важная из них — группа из трех человек, вырезанная из одного рога и изображающая мужчину, женщину и ребенка. Их называют либо просто ankishi (фигурки), либо akulumpi (старейшины). Префикс ‘а-’ означает здесь, что фигурки наделены неким одушевленным качеством. «Старейшины» они в нескольких смыслах. Во-первых, они самые важные из tuponya, так сказать, фокус всего набора. Во-вторых, они символизируют вождя и его родню. Мужская фигурка сравнивается с Mwantiyanvwa — титулом великого короля лунда в Конго, из королевства которого ндембу, как и многие другие племена Центральной Африки, мигрировали, по преданиям, двести пятьдесят — триста лет тому назад. Если, когда гадальщик пытается узнать колдуна, комок красной глины в мешке из шкуры мангуста, символизирующий «враждебность» или «злобу», постоянно оказывается на верху кучки вместе со «старейшинами», это означает, что колдун принадлежит к близкой родне вождя или даже — сам вождь. В-третьих, «старейшины» могут означать главу семьи — в зависимости от поставленных вопросов. Если тонкое железное колечко, называемое Lukanu и символизирующее браслет, который среди ндембу носит только верховный вождь канонгеша, несколько раз оказывается наверху, вместе со «старейшинами», это значит, что канонгеша или его близкий родственник играют видную роль в той ситуации, о которой гадают. Если же при расследовании колдовства наверх поднимается комок белой глины (mpemba или mpeza), это означает, что канонгеша и его родня невиновны.

Кроме того, гадальщик сам может обусловить, что «старейшины» представляют определенный матрилинидж (ivu-mu), допустим, происходящий от матери собственной матери покойного. Он может спросить: «Исходит ли враждебность из этого линиджа?» Если затем «старейшины» выйдут наверх три раза в комбинации, например, с красной глиной и другим предметом в форме деревянной змеи с человеческой физиономией, называемым chanzang’ombi и представляющим сородича колдуна — ilomba, это будет доказательством того, что. мужчина из данного линиджа — колдун и убил свою жертву, так как испытывал против нее злобу.

В других контекстах и на. других этапах «старейшины» представляют колдунов и ведунов в общем смысле — без уточнения способа наложения чар. Так, если на верх кучи поднимается случайный набор предметов: «старейшины», красная глина, предмет под названием Chimbu, представляющий пятнистую гиену и зачастую обозначающий женское ведовство с некрофагией и сородича ведуна, а также кусок дерева, перетянутый бечевкой и символизирующий труп, привязанный к похоронным носилкам (под названием Mufu, «покойник»), гадальщик может сказать, обращаясь к своим tuponya: «Почему ты возник здесь, комок белой глины? Означает ли это, что здесь вовсе нет ведовства?» Затем он может положить верхний ряд вниз, под другие tuponya, и вновь встряхнуть корзину. Если все, кроме белой глины, вновь окажется наверху и эта комбинация повторится еще два раза, он рассудит следующим образом: «„Старейшины“ означают, что кто-то был околдован до смерти, поскольку Mufu — это покойник (от ku-fwa — „умирать“). Красная глина означает, что враждебность или мстительность (chitela) привела к ведовству. A Chimbu говорит мне, что убийцей была женщина — ведьма-некрофаг. Теперь я должен выяснить происхождение этой женщины. Может быть, она родственница матери, а может быть, отца жертвы. Или, может быть, она из рода живущего в деревне чужака или женщины, вышедшей замуж за инородца (kucii ambanda amasumbu)».

С точки зрения социальных отношений интересно, что мужчина, женщина и ребенок, составляющие «старейшин», первоначально рассматриваются гадальщиком не как элементарная семья, хотя они могут быть определены и таким образом, а как сочлены матрилиниджа — не обязательно брат, сестра и ребенок сестры, но связанные любым способом, каким заблагорассудится обусловить гадальщику. Этот символ, обладающий безграничными возможностями, способен выразить любые виды групп, отношений и различий в статусе. Гадательные символы многозначны, их референты в высшей степени автономны и легкоотделимы друг от друга. Ритуальные символы в узком смысле обладают гораздо большей степенью сгущенности; их значения взаимопроницаемы и способны к смешению, что придает им существенный эмоциональный резонанс.

Вторая фигурка, которой мы займемся, называется Chamutang’a. Она изображает мужчину, сидящего съежившись, подперши подбородок руками и опираясь локтями на колени. Chamutang’a означает нерешительного, непостоянного человека. Один информант, чтобы разъяснить значение этого термина, рассказал мне небольшую историю. «Однажды один человек заболел. Один из его родственников сказал другим: „Давайте сходим к гадальщику и узнаем, отчего наш родственник заболел“. Другие ответили: „Нам нечем заплатить гадальщику“. Позже, когда болезнь ухудшилась, другой родственник сказал: „Нам и впрямь следовало бы посоветоваться с гадальщиком“. И вновь остальные ответили, что у них мало денег. „Кроме того, — сказали они, — вчера ночью мы выпили много пива, а сегодня рано встали, чтобы поработать в огороде, поэтому мы устали. Но ты, если хочешь, можешь один пойти к гадальщику“. Через некоторое время пришли несколько родственниц, которые хотели навестить больного. „Ах, теперь он действительно болен, — сказали они, — за ним надо присматривать получше“. Они застали его при последнем издыхании, но все еще живым. „Ах, ах, мы думаем, что он уже мертв. Мы больше ничего не можем для него сделать, бедный парень“. Через несколько дней этот человек и вправду умер. Кто-то случайно рассказал об этом гадальщику. Гадальщик тряс свои tuponya и постоянно выбрасывал наверх Chamutang’a. Он сказал родственникам покойного: „Этот человек умер из-за вашей нерешительности. Даже если среди вас нет колдуна, все равно вина лежит и на вас“».

Очевидно, что в одном отношении гадальщики используют Chamutang’a в своих профессиональных интересах. Они твердо заявляют, что, если кто-либо заболевает, нужно немедленно обращаться к гадальщику. Бедность — не оправдание. С другой стороны, употребление этого символа утверждает определенные социальные ценности. Люди должны ставить заботу о своей родне выше любых себялюбивых соображений. Совершить промах в этом смысле — почти такой же грех, как совершить преступление, прибегнув к колдовству. И опять-таки следует незамедлительно решаться на выполнение своего долга, нельзя колебаться.

Chamutang’a означает также «человек, от которого не знаешь, чего ожидать». Его реакции неестественны. Своенравный, он, по словам информантов, то раздает подарки, то скаредничает. Иногда он без всякой видимой причины неумеренно хохочет в обществе, а иногда не проронит ни слова. Никто не предугадает, когда он впадет в гнев, а когда не выкажет ни малейших признаков раздражения. Ндембу любят, когда поведение человека предсказуемо2. Они почитают открытость и постоянство, и если чувствуют, что кто-то неискренен, то допускают, что такой человек, весьма вероятно, колдун. Здесь получает новое освещение идея о том, что Chamutang’a потенциально опасно и неблагоприятно.

Chamutang’a имеет еще значение: «человек, являющийся всем, чем угодно для всех». Это объясняют следующим образом: «Такой человек — как пчелиный воск. Если его поднести к огню, он плавится; если перенести его в холодное место, он твердеет». Иными словами, человеку такого сорта нельзя доверять. Он меняет свое поведение, приноравливаясь к окружению. Мягкий, «вкрадчивый» человек, точно так же как «опасный тип», — скорее всего колдун. Оба типа — из тех, о которых ндембу говорят, что их «не удается узнать».

Иногда гадальщики используют Chamutang’a, чтобы выйти из неловкого положения, которое возникает, если они не могут добиться единодушия клиентов для вынесения собственного суждения. Один клиент может отрицать сделанное ему гадальщиком обвинение в колдовстве, другие могут поддерживать гадальщика, третьи могут говорить, что они не уверены, четвертые же могут утверждать, что само гадание было ошибочным из-за вмешательства ведуна. В таких ситуациях Chamutang’a в корзине вернее всего оказывается наверху. Гадальщик спрашивает Chamutang’a: «Для чего ты здесь? Значит ли это, что в моем гадании ошибка?» Если это повторяется два или три раза, гадальщик «закрывает» гадание (wajika jing’ombu), требуя с тех, кто пришел к нему за советом, два куска ткани за беспокойство. Гадальщик пытается спасти свою репутацию, возлагая вину за неудачу на клиентов и утверждая, что ведун, который находится среди них, пытается исказить его вердикт. Это одна из санкций против недостатка единодушия в ответах на вопросы и предположения (nyikunyi) гадальщика.

Третья фигурка, обычно используемая гадальщиками, — это изображение человека в традиционной позе горя, с руками, прижатыми к голове. Она называется Katwambimbi (от kutwa — «разбивать» и mbimbi — «плач»). Это означает: «человек, открывающий церемонию оплакивания», когда кто-либо умирает. Kutwa употреблено здесь относительно положения двух рук на голове, аналогичного положению рук на раздрабливающей свае. Основной смысл: «человек, приносящий известие о смерти» родственникам умершего. Вот пример использования фигурки при гадании. Когда гадальщик пытается установить происхождение серьезной болезни, a Katwambimbi не появляется наверху, или, как говорят ндембу, «прячется»3, тогда есть шансы на то, что пациент выживет. Если же на верх кучи несколько раз подряд выбрасываются «старейшины», а сразу же следом за ними — Katwambimbi, считается, что если пациента будет лечить великий доктор, то больной может поправиться, хотя и будет на волосок от смерти. Если, с другой стороны, Katwambimbi постоянно будет падать на «старейшин», то пациент, по верованиям, умрет, что бы ни делали его родственники. Здесь «старейшины» имеют, по-видимому, значение «жизни», a Katwambimbi — «смерти».

Однако у Katwambimbi есть еще одно, более зловещее значение. По словам одного информанта: «Katwambimbi — это интриган (kakobukobu), переносящий сплетни от одного к другому, утверждая про каждого, что тот ненавидит другого и насылает на него порчу. Если кто-нибудь из них убивает другого посредством ведовства или колдовства, Katwambimbi громче всех плачет на похоронах, хотя именно на нем лежит наибольшая вина». Такое поведение сильно напоминает двурушничество Мёрда из исландской «Саги о Ньяле». Вероломство Katwambimbi отличается от вероломства Chamutang’a тем, что его лицемерие хладнокровно рассчитано, в то время как у Chamutang’a это скорее результат слабости и неполноценности. По обычаю ндембу, человек, названный в гадании Katwambimbi, получает то же наказание, что колдун или ведун. В прошлом это было сожжение или изгнание из общества ндембу с конфискацией имущества, теперь это высылка из деревни и ее окрестностей.

Рассказывая об этих фигурках, я не могу не упомянуть несколько других tuponya, или гадательных символов, таких, как белая и красная глина, Гиена (Chimbu), Покойник (Mufu). Причина этого в том, что доминантной единицей гадания является не индивидуальный символ, а символическая конфигурация (kudiwung’a hamu). Теперь я рассмотрю еще три употребительных tuponya. Первый состоит из трех-четырех продолговатых обломков калебаса, связанных вместе, и называется Yipwepu. Это слово буквально означает: «Любая часть калебаса, используемая в домашних целях». Одно из его значений — «матрилинидж» (ivumu) и, расширительно, «принцип матрилинейности». Лучший из моих информантов по ритуалу объяснил мне это следующим образом: «Прежде чем калебас используют для переноски воды, в нем содержится множество семян; эти семена— члены линиджа (букв, „чрева“). Где бы ни посадили эти маленькие семена — из них вырастут многие и многие кале-басы. То же самое и с мужчинами и женщинами, принадлежащими к одному линиджу. Без линиджа (или, лучше сказать, без отсчета происхождения по материнской линии) никогда не могло бы быть такой многочисленной родни». Как обломки калебаса в kaponya связаны вместе, утверждают ндембу, так и матрилинейные родственники объединены в одну группу4.

Yipwepu имеет также общий смысл «собрания предметов» (kulong’eja). Одно из таких собраний — набор утвари, который женщина, вступая в брак, приносит в дом; при ее первом браке утварь обычно дается ей матерью и другими единоутробными родственницами. В этот набор входят калебас, глиняный горшок, круглая корзина, блюдо и чашка. Женщина берет с собой также различные семена для саженцев и черенки маниоки. Все это вместе составляет ее «собрание», называемое в обыденной речи по принципу pars pro toto[7] — Yipwepu. В результате такого употребления Yipwepu в гадании получает дальнейшее значение «брака», или даже вирилокального брака и, расширительно, превратностей брака. Это может, например, означать жестокую супружескую ссору, даже развод, поскольку, «уходя в гневе» (ku-fundumuka), женщина забирает с собой все «собрание» вещей.

В дальнейшем расширении Yipwepu означает «путешествие с визитами», поскольку путешественник берет с собой «собрание» еды: мужчина — в узелке, женщина — в длинной плетеной корзине (mutong’a). Это опять-таки может символизировать любое происшествие во время таких путешествий, обычно несчастья: смерть, болезнь, несчастный случай.

Yipwepu представляет также собрание рогов антилопы (nyi-seng’u), содержащих магические средства. Набор yipwepu, т. е. разбитых калебасов с магическими рогами, носит название yikuyung’ulu. Один из терминов, обозначающих человека с колдовскими сородичами, — «человек с yikuyung’ulu», т. е. с набором «собраний».

Наконец, Yipwepu символизирует жидкости: воду и пиво, поскольку именно их хранят в калебасах. Yipwepu может означать кашу маниоки, поскольку это еда, которую варят в воде. Например, если красная глина оказывается на верху tuponya вместе с Yipwepu, это допустимо истолковать так, что вражда между двумя женщинами возникла из-за претензий на владение калебасом. Это может также означать, что калебас с пивом или блюдо с кашей были «обработаны снадобьями» колдуна. Какое из прочтений верно, зависит от расположения других tuponya как определителей.

Другой kaponya — большая, тяжелая косточка плода дерева mucha (Parinari mobola). В гадании это называется Mwaka, что буквально означает «сезон» — как в выражениях «сухой сезон», «дождливый сезон». Это также означает «долгое время», а иногда — «давно», «в далеком прошлом». Плоды mucha созревают долго, а их косточки, разлагаясь, остаются в — земле еще дольше, что почитается ндембу как замечательное явление — притом что вокруг так много птиц, животных и насекомых, питающихся именно отбросами или падалью.

В гадании одно из значений Mwaka — «долгая болезнь». Часто это слово прилагается к долгому процессу насылания чар или околдовывания. Поскольку ilomba, упомянутый выше сородич-змей с человеческим лицом, по верованиям, постепенно заглатывает свою жертву, начиная с ног и продвигаясь все выше. Увидеть, что это происходит, может только тот, кто выпил зелье, называемое nsompu. В глазах всех прочих пациент явно страдает от затянувшейся болезни.

Другое значение Mwaka — «сильно замешкаться перед консультацией с гадальщиком». А также — «затянувшийся поединок колдунов». Как «случай Mwaka» мне описывали следующее: у человека А был младший брат В. Их мать жила с мужем вирилокально (т. е. в деревне своего мужа). В стал жить вместе с матерью и женился в деревне ее мужа. У его жены были любовники среди деревенской родни. Утверждалось, что кое-кто из них наслал чары на В, и тот умер. После этого А пришел в деревню и, как рассказывают, убил в отместку двух ее жителей посредством колдовства. Затем он скрылся из деревни. Через много лет он вернулся туда, чтобы повидать свою мать. Вскоре после этого он умер. Один из моих информантов-гадальщиков рассказывал мне, что он расследовал это дело, когда родственники А обратились к нему за советом. Ясно, сказал он, что чары на А наслали родственники его матери по мужу. Но у вражды между двумя партиями длительная история. В первую очередь это открыл для гадальщика его Mwaka, который поднимался наверх «четыре раза подряд». Тогда он перешел к исследованию деталей этого дела.

Последний kaponya, который я упомяну здесь, — это маленький, вырезанный из дерева барабан, известный как Ng’oma (Барабан) или mufu wamwaka (уже давно покойный). Появление Ng’oma означает, что пациента «поймал» или «поразил бедствием» некий дух, а не ведун или колдун. Термин «барабан» часто употребляется для обозначения ритуального действия, и почти не существует ритуала, который бы не имел своего особого барабанного ритма. Удостоверившись в необходимости исцеляющего или умилостивительного ритуала, гадальщик определяет, какой именно из целительных культов должен взять на себя исполнение этого ритуала. Он делает это, по очереди называя имена культов. Гадальщик говорит своим tuponуа: «Я собираюсь сыграть на барабане ритуала Nkula, подскажите нам, верно ли это?» Если после этого «Барабан» появится два или три раза подряд на верху «старейшин», гадальщик будет уверен, что он прав. Различные виды ритуала не представлены индивидуально в корзине гадальщика, хотя иногда проявление тени Kayong’u и умилостивительный ритуал, называемый вслед за этим, представлены семенем пальмы mudidi, из которой делают пальмовое вино, употребляемое адептами обрядов Kayong’u. Напомним, что Kayong’u — ритуал, через который должны пройти мужчины, если они желают стать «великими гадальщиками».

На первый взгляд гадательные символы отражают, вероятно, эксплицитные человеческие цели и намерения. Их используют, чтобы дать гадальщикам возможность открыть причины несчастья и предложить нужные целительные средства. Гадальщик, как я уже говорил, — в рамках своих аксиоматических верований в духов, мистические силы и ведунов — проявляет проницательность и рациональность. По временам он не брезгует прибегнуть к небольшим хитростям, как мы это видели в случае с манипуляциями с фигуркой Chamutang’a. Тем не менее основы его искусства коренятся в мистических верованиях, и сам он, безусловно, верующий. Я убежден, что без веры гадальщик не смог бы ощущать всю подноготную социальной жизни ндембу, находящейся под властью ценностей, с которыми он в значительной степени себя отождествляет. Я сознательно говорю «отождествляет», поскольку сам гадальщик верит, что в его теле гнездится проявление тени Kayong’u, которое, как полагают, более других проявлений чувствительно к нарушению нормы, бунту или преступлению против нравственных предписаний ндембу. Тень использует острый ум гадальщика от лица общества ндембу. Вот почему, прежде чем давать консультацию, гадальщику необходимо привести себя в должное душевное состояние. Например, он должен воздерживаться от половых отношений на некоторое время до и в период гадания. Он должен избегать некоторых видов пищи. Он не должен таить в своем сердце злобу против кого-либо, поскольку это может повлиять на его суждения. Он должен быть чистым и пустым вместилищем для тени Kayong’u. К примеру, ему нельзя есть два вида живущих в норах грызунов, которые затыкают вход в свое жилище. Считается, что если он их съест, они «закупорят» его грудь и печень — те места его тела, которые занимает Kayong’u во время акта гадания.

Гадальщик осознает, что прежде всего он действует не от своего собственного имени, а от имени своего общества. Во время гадания физиологические стимулы, возбуждаемые барабанным боем и пением, использование архаических вопросо-ответных формул и сосредоточение, которого требует гадательная техника, — все это уводит гадальщика от его обыденного «я» и усиливает его интуитивное сознание: это человек призвания. Он также соизмеряет свое поведение с идеалами. Как мы видели, символы, которыми он манипулирует, частично обязаны своим значением высокой оценке таких качеств, как откровенность, честность и правдивость. Одна из его общепризнанных целей — сделать известным и понятным в представлении ндембу то, что неизвестно и непонятно. Его задача оттеняется предположением, что, пока люди не откроют «перед взором общественности» свою затаенную злобу и ненависть, это чувство будет терзать и отравлять жизнь группы. Тени поражают живущих несчастьями, чтобы, пока не поздно, обратить на эти скрытые силы пристальное внимание выведенных из равновесия членов групп. Тогда гадальщик может рекомендовать обратиться к культовой ассоциации для исполнения ритуала, который не только излечит данного пациента, но и восстановит равновесие в группе. Однако там, где враждебность приобрела глубокий и разъедающий характер, она ассоциируется с летальной силой ведовства. Злобный человек сам по себе становится социальной язвой. В этом случае нет нужды пытаться исцелить себялюбивого и завистливого колдуна или ведуна. Он должен быть изгнан, вырван с корнем из группы, чего бы это ни стоило тем его родственникам, которые любят его и зависят от него. Я рад, что по крайней мере некоторые гадальщики убеждены, будто они выполняют гражданский долг без страха и без пристрастности. Это серьезнейшая ответственность — быть одержимым тенью Kayong’u и стать гадальщиком, поскольку с этих пор человек принадлежит себе не полностью. Он принадлежит обществу, причем обществу в целом, а не той или иной из его подгрупп.

Гадальщик — это рационально мыслящая личность. Однако посылки, из которых он выводит следствия, могут быть вовсе не рациональными. Он отнюдь не стремится «выйти за пределы» своих верований в сверхъестественные существа и силы. Вот почему гадательные предметы лучше квалифицировать как символы, чем как знаки, хотя они и обладают некоторыми свойствами последних. То, что для гадальщика — самоочевидная истина, социальные антропологи и глубинные психологи попытаются свести к рациональным понятиям. Ученые, по крайней мере в своей профессиональной роли, не допускают, что духи и ведуны действительно существуют. Для большинства из них эти существа — сами по себе «символы» эндопсихических или социальных тенденций и сил, открытие которых ученые ставят своей задачей.

Некоторые различия могут быть установлены между гадательной символикой и символикой ритуалов жизненных переломов и бедствия. В первой гораздо более проявлен познавательный аспект, во второй явно доминантным выступает оректический (возбуждающий) аспект, связанный с чувствами и желаниями. Гадальщик, исходя из своих посылок — разделяемых теми, кто с ним консультируется, — пытается осознать и раскрыть тайные, даже бессознательные мотивы и цели людей, действующих в определенной ситуации нарушения социального порядка. В публичном ритуале ндембу о символах можно сказать, что они стимулируют эмоции. У обоих видов символов есть множество значений, однако в собственно ритуальных символах те significata, которые представляют эмоционально нагруженные явления и процессы, такие, как кровь, молоко, семя и фекалии, смешаны и сконденсированы с significata, представляющими аспекты социальных добродетелей — матрилинейности, брака, вождества и т. д. — или таких достоинств, как щедрость, почитание предков, уважение к старшим, мужественная прямота и т. п. Эмоциональные, главным образом физиологические, референты могут передать свои качества этическим и нормативным референтам, добиваясь того, что более всего желательно. Кажется, что они, как писал Сэпир, «пускают корни в бессознательное» и, я бы добавил, выносят наверх живительные соки, передавая их сознанию.

Однако семантическая структура гадательных символов показывает, что смыслы, которыми обладает символ, не столько «смешиваются», сколько резко различаются. Их семантическая структура имеет «хрупкую сегментацию». Я имею в виду, что гадательный символ обладает серией смыслов, лишь один из которых релевантен в данный момент, т. е. в момент осмотра конфигурации символов. Ощущается, что важный символ в ритуале бедствия или жизненных переломов представляет сразу много вещей; все его смыслы присутствуют одновременно. Гадательные символы могут, стало быть, называться «аналитическими», а ритуальные символы — «синтетическими». Первые используются для различения вещей, смешавшихся и неясных; последние представляют смешение многих по очевидности диспаратных вещей. Хрупкая сегментация гадательных символов может существовать из-за того, что одни и те же символы используются в серии дознаний, каждое из которых имеет собственную специфическую цель, например вскрытие взаимоотношений между ведуном и жертвой, или установление мотива околдовывания, или точное определение способа поражения тенью и т. п. Значение каждого отдельного символа подчинено значению конфигурации символов, а каждая конфигурация — средство достижения ясно очерченного и осознанного финала. Система значений собственно ритуального символа вытекает из неких глубоких и универсальных человеческих нужд и побуждений и в то же время из универсальной человеческой нормы, контролирующей эти побуждения. С другой стороны, гадательный символ помогает гадальщику решить, что верно и что неверно, установить невиновность или вину в ситуациях несчастья и прописать широко известные средства лечения. Его роль — где-то между ролями судьи и ритуального эксперта. Однако, в то время как судья доискивается сознательных мотивов, гадальщик зачастую пытается обнаружить бессознательные импульсы антисоциального поведения. Для этого он столько же пользуется интуицией, сколько разумом. Он «нащупывает» стрессы и болевые точки в отношениях, используя свои конфигурации символических предметов, помогающие ему сосредоточиться на выяснении трудностей в конфигурациях реальных людей и отношений. Как он, так и эти люди руководствуются аксиоматическими нормами общества ндембу. Таким образом, символы, которыми он пользуется, — не просто экономные средства для целей референции, т. е. «знаки», но они обладают также определенными «подсознательными» качествами собственно ритуальных символов. С их помощью он может сказать, например, что тень «навлекла болезнь на свою внучку, поскольку люди такой-то деревни плохо живут друг с другом», или что «человек убил своего брата посредством колдовства, так-как хотел стать главой семьи». С их помощью он может предписать меры лечебного ритуала. Однако он не может поставить эмпирическим причинам социального «раздора»5 иной диагноз, кроме болезни или смерти. Сознательные знания и контроль гадальщика ограничены супрасознательными социальными и нравственными силами, а также бессознательными биофизическими силами. И тем не менее гадательные символы столько же близки к «знакам», сколько к юнговским «символам», чреватым неизвестным значением.

Гадание как фаза в социальном процессе

Гадание — это фаза в социальном процессе, которая начинается смертью или болезнью человека, или нарушениями в воспроизводящей сфере, или же неудачей на охоте. Неофициальное или официальное обсуждение в среде родственников или в локальной группе жертвы приводит к решению проконсультироваться с гадальщиком. Такая консультация, или сеанс, на котором присутствуют родственники жертвы и/или соседи, — центральный эпизод. За ним следует лечебное действие согласно вердикту гадальщика, которое может состоять из уничтожения или изгнания колдуна/ведуна, или из исполнения культовыми специалистами ритуала для умилостивления или экзорцизма особых проявлений тени, или из применения знахарем или лекарем снадобий по предписанию гадальщика.

Смерть, болезнь и неудача обычно приписываются напряженностям, возникающим в локальных родственных группах и выражающимся либо в личной злобе, подкрепленной мистической силой колдовства или ведовства, либо в верованиях в карательные действия духов предков. Гадальщик пытается вытянуть из своих клиентов ответы, которые предоставили бы ему ключи к текущим напряженностям в их родственных группах. Таким образом, гадание становится формой социального анализа, в ходе которого скрытые конфликты проявляются так, что их можно преодолеть посредством традиционных и институционализированных процедур. В свете этой функции гадания как механизма социального восстановления следует рассматривать и символику гадания, и социальную композицию его консультативных собраний, и процедуры его дознаний.

Мы всегда должны помнить, что стандарты, с которыми соотносятся социальная гармония и дисгармония, принадлежат культуре ндембу, а не западным общественным наукам. Они принадлежат обществу, которое, обладая лишь рудиментарной техникой и ограниченными эмпирическими знаниями и возможностями, соответственно обладает низким уровнем контроля над материальной средой. Это общество, в высшей степени уязвимое для стихийных бедствий — болезней, детской смертности и периодического голода. Кроме того, его этическими критериями являются критерии общины, состоящей из небольших групп близких родственников, объединенных общим местом жительства. Поскольку родство обязывает к совместному проживанию и предоставляет права передачи должности и наследования имущества, то основные проблемы общества ндембу заключаются в поддержании добрых отношений между родственниками и в сглаживании конкуренции и соперничества между ними. Кроме того, поскольку люди несовместимых характеров и темпераментов зачастую обречены на ежедневное общение нормами родства, обязывающими их уважать и поддерживать друг друга, то развивающейся между ними враждебности запрещено прямое выражение. Затаенная злоба (yitela), по убеждению ндембу, разгорается и растет. В понятии культуры ндембу эта злоба ассоциируется с мистической силой колдовства/ведовства.

Сами ндембу считают зависть, злобу, высокомерие, гневливость, жадность и склонность к воровству причинами разлада в жизни группы, и пороки эти вовсе не являются незнакомыми и для нас. Тем не менее подобные симптомы нарушения человеческой природы вытекают из специфической социальной структуры. В своих попытках сгладить пагубные последствия этих «смертных грехов» в социальной жизни ндембу приводят в действие институционализированные механизмы восстановления, специально предназначенные для поддержания данной социальной структуры. Гадание — один из этих механизмов, и в нем мы наблюдаем многие отличительные их свойства.

Прежде всего гадальщик четко знает, что он проводит расследование в рамках социального контекста специфического типа. Вначале он определяет район размещения верховного вождя, затем — подчиненных вождей, затем окрестные деревни и, наконец, деревню жертвы. У каждой из этих политических единиц есть свои собственные социальные характеристики — свои деления на фракции, свои внутридеревенские соперничества, свои выдающиеся личности, свои скученные и рассеянные группы родственников, каждая из которых обладает историей расселения или миграции. Опытный гадальщик окажется знаком с современным состоянием местных политических систем из предыдущих консультаций и из весьма информативных рассказов прохожих. Вслед за этим он выясняет взаимоотношения между жертвой и теми, кто обратился к нему за консультацией. В выполнении этой задачи ему помогает его знание тех категорий, из которых обычно состоит население деревни: матрилинейной родни пострадавшего, его патрилатеральной родни, его родственников по браку и людей, не связанных с ним родством. Он вскрывает отношения жертвы к главе семьи, после чего сосредоточивает внимание на матрилинидже главы и устанавливает, на сколько сублиниджей он может быть разделен.

Ко времени окончания расследования у него есть полная картина нынешней структуры деревни и положения, занимаемого в ней жертвой и теми, кто пришел на консультацию. Поскольку у представителей каждого из важных сегментов линиджа, так же как у родни (по браку) членов его матрилинейного ядра, принято обращаться к гадальщику в случае смерти важного человека и поскольку эти представители чаще всего по-разному отвечают на ключевые вопросы, гадальщику не приходится забираться слишком далеко, чтобы опознать нарушения в структуре деревни. Гадальщики также уверены в том, что существует общая связь между видом несчастья, по поводу которого к нему обратились, и полом жертвы, составом группы клиентов, а также размером и структурой политической или поместной единицы, из которой они происходят. Так, естественно, что лишь небольшое число близких родственников по крови и по браку обратится к гадальщику по поводу бесплодия женщины или неудачи охотника. Однако большая партия представителей всех сегментов субвождества придет к нему, если умрет вождь. Эта-связь, правда, не всегда такова, поскольку иногда и смерть ребенка или даже его болезнь может послужить поводом к тому, чтобы вскрыть главный конфликт в большой деревне, если ощущается, что время для этого пришло. Гадальщики научились на опыте — своем собственном и опыте общества, которые объединены в гадательной процедуре и символике, сводить данную социальную систему к нескольким основным принципам и факторам и жонглировать ими до тех пор, пока они не придут к решению, согласующемуся со взглядами большинства клиентов на любой консультации.

Они руководствуются, однако, не объективным анализом социальной структуры, а скорее интуитивным ощущением того, что справедливо и достойно как с точки зрения нравственных ценностей ндембу, так и в этическом кодексе, который мог бы быть признан всеми человеческими группами.

Подобно тому как африканцы показали, что в своих правовых процессах они оперируют универсально признанным понятием «здравомыслящего человека»6, или «человека здравого смысла», точно так же они в своих гадательных процессах оперируют универсально признанным понятием «хорошего человека», или «нравственного человека», muntu wamuwahi. Это человек, который не испытывает злобы, зависти, высокомерия, гнева, алчности, скупости, жадности и т. д. и который блюдет свои родственные обязанности. Это открытый человек, у него «белая печень», ему нечего и не от кого скрывать, он не бранит своих родичей, уважает и помнит предков. Гадальщик ищет колдунов и ведунов среди тех, кто не подходит под это мерило нравственности. На деле он ищет их среди явных грешников, среди тех, кого клиенты склонны считать «жуликоватыми». В случаях болезни, бесплодия и неудачи на охоте гадальщик применяет к людям ту же мерку «нравственного человека», хотя он пользуется также критерием «нравственной группы», которая живет во взаимном согласии, коллективно чтит предков и уважает свои политические власти. Однако здесь, по-видимому, разыскивается человек, совершивший не столько «смертный», сколько «простительный грех»; злоба его не стала убийственной, — оскорбления, нанесенные им, могут быть прощены, ссоры еще не раскололи группы.

Грешник (mukwanshidi) определяется ндембу как «человек, испытывающий дурные чувства по отношению к другим людям» (mukwanshidi watiyang’a kutama nawakwawu antu). Kutama — «быть скверным, злым, неприятным, уродливым» — связано с символикой черноты, темноты, смерти, бесплодия и ночи в ритуале ндембу. Это противоположность kuwaka — «быть добрым, нравственно достойным, приятным, прекрасным»7. Это связано также с ведовством/колдовством, воровством, прелюбодеянием и убийством. Kutama ассоциируется с «тайными вещами» (yiswamu), с сокрытием мыслей или имущества от других. «Хороший» для ндембу — это открытый, публичный, нескрытый, искренний. О человеке говорят, что он «хороший», когда он исполняет свои обязанности «от печени», а не из рассчитанной политики с показной и внешней вежливостью, под которой скрывается злой умысел. Человек плох, когда обнаруживается явное противоречие или разнобой между его общественным поведением и частными мыслями и чувствами. Первое внешне корректно, однако под ним скрываются злоба и зависть. Итак, лицемер — подлинный грешник. Мы находим в корзине гадальщика изображение плачущего лицемера, намекающее на двурушничество «плохих» людей, т. е. ведунов и колдунов.

Итак, гадальщик должен принимать в расчет как специфическую социальную структуру ндембу, так и набор их нравственных ценностей и норм. Оба эти референта представлены в символике гадания. Символы гадания — мнемонические, они напоминают об определенных общих рубриках культуры ндембу, помогающих гадальщику классифицировать специфические образцы поведения, с которыми он сталкивается. Более того, они должны быть такими, чтобы их можно было подвергнуть конфигурационному анализу. Именно созвездие символов скорее, чем индивидуальный символ, является типичной единицей истолкования. Символ может оказаться субстантивом и в этом качестве обладать, например, полудюжиной основных смыслов. Отмечая реакции клиентов и присутствующих на консультации, гадальщик может высказать догадку или «сформулировать гипотезу», которая даст ему возможность установить особый частный смысл субстантивного символа; после этого он может закрепить определенный смысл и за модификаторами (видоизменителями). Здесь неопределенность и подвижность серии референтов каждого символа дают гадальщику свободу подробного истолкования конфигурации символов, соответствующего тому диагнозу, которым он определяет состояние отношений между его клиентами и покойным, а также между живущими родственниками, замешанными в деле. И раз уж он установил chidimbu, определенный пункт в гадании, и добился согласия клиентов относительно его истинности или правдоподобия, у него теперь есть отправная точка для дальнейшего расследования, есть твердая почва, от которой можно отталкиваться. После этого он может выводить логические следствия из chidimbu, рассматриваемого как ряд посылок. Кроме того, он уже установил определенную психологическую власть над аудиторией, которая становится менее осмотрительной в своих ответах, так как по мере возрастания доверия к его гадательной силе людям не терпится поскорее сообщить ему те сведения, которых он добивается. Я уверен, что в этом одна из причин, по которой гадальщик с корзиной пытается отыскать имя покойного на самых ранних этапах сеанса. Гадальщики, как мы видели, понимают, что огромное большинство имен ндембу можно расклассифицировать по относительно небольшому числу рубрик — «вода», «копытные животные», «вождество» и т. д., — и, подобно тому как это происходит в английской игре «двадцать вопросов», гадальщики могут быстро продвинуться от общего к частному. В обществе, не отличающемся специальными наклонностями к абстрактному мышлению, способность к этому гадальщика должна казаться почти чудом. Назвав имя покойного, гадальщик завоевывает доверие своей аудитории до такой степени, что может без труда добыть ключевую информацию. Иными словами, логик воспринимается как волшебник.

В заключение можно сказать, что гадальщик занимает центральное положение в определенных областях социальных и культурных отношений. Он действует как механизм восстановления и социального урегулирования в локальных родственных группах, поскольку он локализует районы и точки напряжения в их актуальных структурах. Кроме того, он реабилитирует или обвиняет членов этих групп, исходя из системы моральных норм. Поскольку он действует в эмоционально нагруженных ситуациях, эти нормы заново подтверждаются запоминающимся, поражающим воображение способом. Поэтому о гадальщике можно сказать, что он играет жизненно важную роль в поддержании нравственности племени. Нравственный закон лучше всего осознается через его нарушение. Наконец, роль гадальщика центральная и в системе ритуалов бедствия и антиведовских/антиколдовских ритуалов, так как он решает, какой из ритуалов должен быть исполнен в данном случае, определяет время его исполнения, а иногда — и кто должен его исполнять. Поскольку с гадальщиками консультируются во многих случаях, ясно, что их роль как хранителей племенной морали и восстановителей нарушенных социальных отношений — как структурных, так и случайных — жизненно необходима для общества без централизованных политических институтов.

 

 

Цветовая классификация в ритуале ндембу

 

Проблема первобытной классификации

   В последнее время заметно оживился интерес к тому явлению, которое Дюркгейм [6] назвал «первобытными формами классификации», и этому оживлению чрезвычайно способствовали Леви-Стросс, Лич, Нидэм и Эванс-Притчард. Большое внимание было сосредоточено на дихотомической классификации в системах религии и родства или на других типах изометрических единиц, основанных на четверичном или восьмеричном принципах. Этот интерес очевиден и в том, как Нидэм воскресил труды Р. Герца [10], и в недавних исследованиях самого Нидзма [18] и Бейдельмана [2], посвященных символике латеральности и оппозиции правого и левого, а также социальной обусловленности этой символики. Во время моих собственных изысканий в области ритуальной символики ндембу я часто сталкивался с образцами латеральной символики и совершенно иными формами дуальной классификации, с которыми оппозиция правого и левого могла или не могла быть соотнесена. Поскольку одним из основных предметов моих изысканий была проблема социального конфликта и способов его разрешения, то я также не мог пройти мимо проблемы символизации и формализации этого конфликта. Множество конфликтов основывается на оппозиции принципов матрилинейности и вирилокальности и, стало быть, логично предположить, что оппозиция между полами служит источником ритуала и символа. Наблюдения подтвердили это, однако мне пришлось заодно убедиться, что не только половой дуализм, но практически и любую форму дуализма следует рассматривать как часть более широкой, трехчленной классификации.

Цветовая классификация в африканском ритуале

   Трехчленная классификация связана с белым, красным и черным цветами. Только эти цвета имеют у ндембу первичные (непроизводные) обозначения. Все прочие цвета передаются либо производными терминами (как в случае chitookoloka — «серый», который происходит от tooka — «белый»), либо описательными и метафорическими выражениями, такими, как в случае «зеленого» — meji anatamba, что значит «сок сладких листьев картофеля». Нередко те цвета, которые мы сочли бы отличными от белого, красного или черного, у ндембу лингвистически отождествляются с ними. Синяя ткань, например, описывается как «черная» а желтые и оранжевые предметы объединяются под одной рубрикой «красных».
Иногда желтые предметы могут описываться как neyi nselа — «подобные воску», но при этом «желтое» часто рассматривается как ритуальный эквивалент «красного».
Когда я впервые наблюдал ритуалы ндембу, меня поразило частое употребление белой и красной глины в качестве ритуального украшения. Я предположил, что только эти два цвета являются ритуально значимыми и что я имею дело с бинарной классификацией. Действительно, такая точка зрения пользовалась определенной поддержкой в антропологической литературе по западным и центральным банту. Например, Бауманн, описавший племя чокве из Восточной Анголы, утверждал, что для этих людей «белое — цвет жизни, здоровья, лунного цвета и женщины, в то время как красный связан с болезнью, солнцем и мужчиной» [1, с. 40–41]. Далее он попытался привести в соответствие оппозицию между этими двумя цветами с оппозицией правого и левого, связывая красное с правым, а белое с левым. Но Бауманн также допустил, что белая глина «фигурирует в качестве жизненного начала», а значит, красную глину, если следовать его бинарной логике, надо рассматривать как цвет «смерти». Однако, обсуждая проблему красного украшения у неофитов в обряде обрезания, он пишет: «По-видимому, красный цвет представляет собой цвет не только болезни, но также и предотвращения болезни». Другие специалисты по западным и центральным банту отнюдь не разделяют интерпретацию Бауманна. Ч. М. Н. Уайт, например, утверждает, что «в ритуалах лувале красное символизирует жизнь и кровь» [28, с. 15], а чокве и лувале культурно очень близки. Уайт также пишет о том, что различные красные плоды и деревья «постоянно ассоциируются с плодовитостью и жизнью».
Мои собственные полевые наблюдения относительно ндембу скорее подтверждают точку зрения Уайта, нежели Бауманна, хотя действительно существует целый ряд ритуалов, в которых красное ассоциируется с мужественностью, как, например, в красных ритуальных украшениях военных вождей (tumbanji), резников и охотников, а белое — с женственностью, как в случае дерева mudyi, которое содержит белый млечный сок и считается высшим символом женственности и материнства. Но, с другой стороны, я обнаружил по меньшей мере равное число ритуалов, в которых белое символизирует мужественность, а красное — женственность. Например, в обрядах нкула, исполняемых с целью избавления женщины от менструальных расстройств, красная глина и другие красные символы репрезентируют менструальную кровь, «кровь родов» и матрилинейность — все женские характеристики. В обряде вубвангу, исполняемом для матери близнецов или для женщины, от которой ждут близнецов, измельченная в порошок белая глина, хранящаяся в фаллосообразном калебасе и высыпаемая на пациентку в то время, когда она стоит на бревне возле потока, олицетворяет, согласно толкованиям, «семя». Со своей стороны, растертая таким же образом красная глина, которая хранится в раковине речного моллюска и которой — после белой глины — осыпают пациентку, репрезентирует «кровь матери». Белую глину сыплет лекарь-мужчина, а красную — женщина. Я более подробно описываю этот обряд в другой работе, которая скоро будет опубликована, но главная идея ясна уже сейчас. Однозначной связи между цветом и полом не существует. Цветовая символика не обязательно соотносится с полом, хотя в некоторых ситуациях красное и белое выражают именно противопоставление полов.
Становится очевидно, что попытка Бауманна противопоставить символические ценности белого и красного является совершенно искусственной и натянутой. Следует предположить, что мы здесь имеем дело с чем-то более широким, нежели бинарная классификация. Несомненно, в ряде ситуаций белое и красное противопоставляются, однако то, что и один и другой цвета могут символизировать одно явление — иными словами, область их значений пересекается, — говорит, что нам следует оперировать более чем двумя членами оппозиции. Само собой разумеется, как я уже указывал, что здесь присутствует третий фактор, или понятие. Это — черный цвет, в некоторых отношениях более интересный для нас из всех трех.

Цветовая классификация в ритуалах жизненных переломов у ндембу

   Прежде чем анализировать каждый из этих цветов по отдельности или в контрастных парах, рассмотрим некоторые ситуации, когда все появляются совместно. Как говорили мне ндембу, связь между цветами «берет начало от тайны (или загадки — mpangu), связанной с тремя реками: белизны, красноты и черноты (или темноты)». Это загадочное выражение является частью тайного обучения во время обрядов обрезания (mu-kanda) и во время фазы изоляции в обрядах похоронных сообществ chiwila и mung’ong’i. Говорят, что до недавнего времени девушкам также сообщали эту тайну (mpang’u) в период исполнения обрядов совершеннолетия (Nkang’a), но я не нашел подтверждений этому.
Сам я не наблюдал посвящения неофитов в тайну трех рек, но я записал некоторые сообщения надежных информантов. Первое из сообщений исходит от женщины — члена сообщества chiwila, которое исполняет сложный обряд инициации девушек в связи со смертью кого-либо из членов женского культа. Chiwila более не существует на территории Северной Родезии, но моя информантка была в молодые годы инициирована у ндембу в Анголе. Она описала мне, каким образом вновь посвящаемых обучают тайне одной из «рек» (tulong’a) — в данном случае «реки крови» (kalong’a kamaschi) или «реки красноты» (kachinana). Префикс ‘ка-’ иногда означает, что слово определяет разряд жидкостей, чаще всего воду. Таким образом, kuchinana означает «быть красным (или желтым)», chinana — корень слова, a kachinana означает «красную жидкость» или «красную реку», a keyila — «черную реку».
Моя информантка рассказала мне, что неофитов — мальчиков и девочек — собирают под длинным навесом без стен, именуемым izembi. Старший наставник, которого называют Sama-zembi («отец mazembi»), берет мотыгу и роет в земле канавку внутри хижины. Эта канавка имеет вид креста (neyi mwambu), но может также иметь форму топора ндембу (chizemba) или мотыги (itemwa). Затем он берет острые тростинки — вроде тех, из которых плетут циновки, — и втыкает их в землю вдоль обеих сторон канавки. Вслед за этим он таким же образом расставляет в ряды множество маленьких рогов антилоп, которые заполнены целебным снадобьем, изготовленным из измельченных листьев (nsompu). Канавка наполняется водой, после чего Samazembi обезглавливает (в этом случае всегда употребляют слово ku-ketula — «срезать») жертвенную птицу и сцеживает ее кровь в «реку», чтобы вода в ней окрасилась в красный цвет. Не удовлетворенный этим, он добавляет туда же другие красящие вещества, такие, как истертая в порошок красная глина (mukundu или ng’ula) и истолченная смола дерева mukulu.
Затем Samazembi натирает свое тело снадобьем, изготовленным из растворенных в воде выжимок какого-то корня, которое хранится в его личном калебасе. Остатки он выливает в «красную реку». После этого он берет истертую в порошок белую глину (mpemba или mpeza), взывает к духам «тех, кто давным давно прошел через Chiwila», обводит этой краской глаза и делает мазки на висках у себя и вновь посвящаемых, а затем обращается к ним с такой речью:

   Взгляните! Это река крови! Это очень важно (буквально: «тяжело»). Это очень опасно. Вы не должны рассказывать об этом в деревне, когда вернетесь туда. Помните: это не обычная река! Ее давным-давно сотворил бог (Nzam-bi). Это река бога (kalong’a kanzambi). Вы не должны есть соли много-много дней и должны отказываться от сладкой и соленой пищи (towala означает и то и другое). Не говорите обо всем этом в деревне: это дурно.

   После таких слов каждый из неофитов склоняется к земле и зубами поднимает один из рожков, не прибегая к помощи рук. Затем все выходят наружу и пытаются выполнить сложное задание: изогнувшись назад, новички подбрасывают рожки антилоп в воздух таким образом, чтобы адепты, стоящие у них за. спиной, смогли изловить рожки на лету, не пролив при этом ни капли снадобья. Samazembi собирает все рожки и прячет их в своей лечебной хижине (katunda). Содержащееся в них снадобье называется nfunda; это же наименование применяется к специальному снадобью обрядов обрезания мальчиков (Mukan-da). В его состав помимо прочих ингредиентов входит пепел от сожженной хижины покойника. Nfunda никогда не выбрасывают; небольшую часть, оставшуюся после ритуалов Chiwila или Mung’ong’i, смешивают со свежей порцией снадобья, когда готовятся к очередной инициации. Nfunda, используемый при обрядах обрезания (но не в обрядах Chiwila), содержит в своем составе золу и измельченный древесный уголь из изоляционной хижины, которая сжигается сразу после истечения периода изоляции посвящаемых; в состав снадобья входят также зола и древесный уголь, собранные на месте сакральных костров, которые погасли в конце совершения обрядов. Эти ингредиенты считаются «черными» символами. У Бауманна [1, с. 137] находим интересное замечание, что у народа чокве Nfunda означает «погребение» и происходит от глагола ku-funda (хоронить). Слово funda, по-видимому однокоренное с nfunda, означает, по Бауманну, «узел», вызывая в памяти ассоциацию с перевязанным веревками трупом, который переносят, прикрепив к шесту. Nfunda, используемый ндембу при ритуалах Mukanda, Mung’ong’i и Chiwila, несомненно, представляет собой лечебный «узел», однако в силу связи этого «узла» с похоронными обрядами, разрушением священных сооружений и черными символами допустима этимологическая связь со смертью.

Информант, рассказавший мне об обычаях Chiwila, не мог или же не хотел разъяснить мне их смысл. Но другие информанты, описавшие ритуалы Mukanda и Mung’ong’i, снабдили свой рассказ подробными разъяснениями. Во всех этих ритуалах, сказали они, присутствуют «три реки». «Река крови» обычно имеет форму топора и символизирует «мужчину с женщиной» (iyala namumbabda) или «совокупление» (kudisunda). «Мужчина» представлен лезвием. топора и обушком, а женщина — деревянным топорищем[8].
Главной «рекой» или «старшей», как называют ее ндембу, является «река белизны» (katooka). Она «течет прямо к навесу izembi». «Река с красной водой считается средней, а река с черной водой — младшей. Красная река — это женщина и ее муж». Смешение крови отца и матери символизирует ребенка, новую жизнь (kabubu kawumi-kabubu означает «маленькое живое существо» вроде насекомого; так же обозначается пуповина; wumi означает жизнь вообще, а не личное жизненное начало — так, ребенок, еще не отнятый от груди, обладает wumi, но не mwevulu, т. е. «тенью души», которая после смерти становится духом предка mukishi). Один информант сказал мне, что katooka закрашивается порошком белой глины (mpemba), «обозначает wumi и уподобляется стволу, от которого, подобно ветвям, отходят черная и красная реки». «Черная река» (keyila) закрашивается древесным углем (makala) и символизирует смерть (kufwa).
Во время обряда Mung’ong’i новичкам задают загадки (jipang’u). Вот одна из них: «Что такое белая вода, не знающая ночью покоя?» (katooka kusaloka). Правильный ответ: «Семя» (matekela). Таким образом, одним из смыслов «белой реки» является мужская производительная сила. Эта река также именуется «рекой бога».
При обряде Mung’ong’i, как и в Mukanda, новичков обучают песне, а точнее, заклинанию, состоящему из архаичных, наполовину непонятных слов. Я привожу текст, в котором отдельные места не смог перевести:

   Katooki mesi kansalu kelung i chimbungu cheling’a belang’ante-e.
Белая река, вода страны, чудовищная пожирательница людей (гиена)…
Mukayande-e he-e kateti kasemena mwikindu Mwini kumwalula hinyi!
В страдании (?) маленький тростник зачатия, в знахарской корзинке (?); кто найдет, тот его владелец!

   «Маленький тростник зачатия» — это, по-видимому, мужской член; Mwini — «Владелец» — имя местного духа или полубога, почитаемого в ритуале Musolu властителем дождя и, очевидно, связанного с мотивом «воды». Между прочим, ндембу описывает семя как «кровь, отбеленную (или очищенную) водой». Глагол «испускать мочу» — того же корня (-tekela), что и существительное matekela (семя). Кроме того, моча помогающего при обрезании является одним из ингредиентов снадобья nfunda. Очевидно, «река белизны» считается чистой, а «река крови» — содержащей нечистоты. Это различие проявится более отчетливо, если я приведу интерпретацию индивидуальных цветов, данную информантом.
Во время беседы о «белой реке» один из информантов изложил мне вкратце теорию ндембу о порождении, непосредственно относящуюся к тайнам инициации. «Ребенок, — сказал он, — означает удачу (wutooka, что также значит „белизна“). Ибо ребенок приносит благо в первую очередь зачавшему его отцу. Мать — это лишь сосуд, тело и душа ребенка происходят от отца. Но жизнь (wumi) ребенку дает бог (Nzambi)». Я спросил у него, почему в таком случае ндембу ведут счет родства по материнской линии. Он ответил: «Мужчина зачинает детей, но принадлежат они матери, потому что она вскармливает и воспитывает их. Мать кормит ребенка грудью; без нее дитя погибнет». И он вспомнил пословицу «Петух зачинает, но цыплята — курицыны дети» (Kusema kwandemba nyana yachali). Далее он указал, что материнское молоко (mayeli) тоже «белое»: «белая струя», и поэтому дерево mudyi, выделяющее молочно-белый сок, является основным символом ритуалов, связанных с достижением девушками половой зрелости. Итак, katooka, или «белая река», является бисексуальным символом, представляя как мужское семя, так и женское молоко. Белые предметы могут символизировать как мужские, так и женские объекты в зависимости от контекста или ситуации, а не резервируются только для женских объектов, как это было в описании чокве у Бауманна.
Наконец, ритуал Mung’ong’i сопровождается длинной песней, распеваемой новичками, с таким припевом: «Yaleyi Nyameya lupemba lutunda antu wafunda nimumi niwayili», что означает буквально: «Ты — человек Ньямеи, большая mpemba, которой проводят полосы по телу; ты проводишь полосы на живых и тех, кто ушли (т. е. умерли)». Yaleyi — термин, используемый при обращении к человеку независимо от пола. Nyameya на языке лувале означает буквально «мать белизны», но префикс ‘пуа-’ (чья-либо мать) может использоваться как почетный титул при обращении к мужчинам, например к вождям или великим охотникам, поскольку они «кормильцы». Lupemba — это mpemba или pemba с добавочным префиксом ‘lu-’, часто обозначающим размер. Класс существительных с ‘lu-’ обычно включает имена неодушевленные, причем, как правило, имеются в виду длинные предметы. Я склонен думать, что в данном случае особо подчеркиваются большие размеры mpemba и ее связь с «белизной». Ku-funda на языке лунда означает «проводить полосы» белой глиной, красной глиной и древесным углем. Когда умирает отец или мать ребенка, у них на теле проводят белую линию от середины груди до пупка в знак желания, чтобы умерший передал свое имя потомкам. Передать кому-либо имя у ндембу означает частичную реинкарнацию определенных черт характера и телесных признаков. Если человек умирает бездетным, у него на теле древесным углем проводят черную линию от пупка вниз, между ног и вокруг срамного места. Это призыв к мертвому: не посещать более мир живых, «умереть навсегда», как говорят ндембу.
Живые люди при многих ритуалах также метятся белой глиной. Например, когда ндембу обращаются к духам предков вблизи особых священных деревьев, которые высаживаются в их память в деревнях, они метят дерево белым, затем проводят по земле, начиная от основания дерева, одну, три или четыре полосы, после чего мажут белой краской виски, глазные орбиты и область повыше пупка. Считается, что mpemba символизирует состояние доброго согласия и взаимного благожелательства между живыми и мертвыми. Белые полосы означают, что между ними нет «тайных распрей» (yitela), которые «очернили» бы (kwiyilisha) их печень (nyichima) — седалище чувств.

Цветовая классификация в ритуалах жизненных переломов у нгонде

   Другие сообщения об обрядах инициации в Центральной Африке упоминают многие из только что описанных элементов. Например, Линдон Харрис [9] записал несколько сообщений в племени нгонде из Южной Танганьики, в которых описывается значение цветовой триады как в мужской, так и в женской инициации. Он просил туземных информантов проинтерпретировать часть загадочных песен, которые поют в изоляционных хижинах. Одно объяснение гласило следующее: «Женщина зачинает от мужского семени. Если у мужчины черное семя, зачатия не будет. Но если семя белое, у него будет ребенок» [9, с. 19]. Эзотерическое учение, преподаваемое посвящаемым, включает демонстрацию старшими «трех предметов, символизирующих половую чистоту, половую болезнь как следствие несоблюдения чистоты и менструацию». Этими символами являются соответственно: белая мука, черный древесный уголь и красное снадобье inumbati. «Мальчиков наставляют посредством символов» [9, с. 23]. В данном случае inumbati используется для «помазания новорожденного», и песню неофитов «Я хочу амулет inumbati» Харрис предлагает понимать как «Я хочу родить ребенка». Снадобье inumbati изготовляют из стертой в порошок смолы или коры дерева птерокарпус. Разновидность Pterocarpus angolensis играет главную роль в ритуалах ндембу, где она фигурирует как красный символ. Кроме того, мы слышим, что «мальчики мажут себя черной глиной (cikupi) и поэтому они не могут быть увидены из кустов случайными прохожими» [9, с. 16]. Чернота среди ндембу также связана с тайным убежищем и темнотой. Она означает у ндембу не только действительную, но и символическую и ритуальную смерть. Такое же значение она может иметь в вышеописанной ритуальной практике нгонде.
В обрядах совершеннолетия девушек нгонде вновь посвящаемых ведет к роднику старшая подруга, уже прошедшая этот обряд. Когда они подходят к развилке троп, старшая девушка наклоняется и проводит три линии на тропе, одну — красную — охрой, означающую менструацию, другую — черную — куском древесного угля, означающую половую нечистоту, одну белую— мукой маниоки — символ половой чистоты [9, с. 39]. Здесь в очередной раз мы видим отношение между водой (центральный мотив) и цветовой триадой.
Д-р Одри Ричарде в книге «Чисунгу» пишет о том, какую важную роль играет цветовая символика в обрядах половой зрелости девушек бемба. Так, керамические эмблемы mbusa, используемые в эзотерических ритуалах для инструктирования вновь посвящаемых, «обычно окрашиваются белым, черным и красным» [20, с. 59]. Большие предметы из необожженной глины украшаются бобами, сажей, мелом и красным красителем, получаемым из древесины бафии яркой [20, с. 60]. Красный порошок бафии яркой в этом ритуале «есть кровь», как сообщили д-ру Ричарде [20, с. 66]. Этот порошок втирают тем, кто испытал опасность, — охотникам на львов или успешно прошедшим испытание ядом. Красный порошок бафии яркой — в некоторых ситуациях явно мужской символ, как, например, когда окрашенные в красное сестры жениха прикидываются самим женихом [20, с. 73]. С другой стороны, mulomwa, род твердой древесины, которая выделяет красный сок, «репрезентирует мужское начало, льва и в некоторых случаях вождя» [20, с. 94]. Однако красное у бемба, как и у ндембу, также обладает женскими коннотациями, поскольку во многих ритуальных контекстах оно означает менструальную кровь. Среди бемба белое означает смывание менструальной крови [20, с. 81]. Все три цвета встречаются вместе в очистительных обрядах ukuya ku mpemba («хождение за побелкой»), когда посвящаемую моют и очищают и ее тело покрывают побелкой. В то же время ком черного ила кладут крестообразно ей на голову и украшают тыквенными семечками и красной краской. Во время всех этих процедур поют такую песню: «Мы сделали девушек белыми, подобными белым цаплям. Мы сделали их красивыми… они теперь убелены от пятен крови… Теперь покончено с тем, что было красным». Этот обряд отмечает собой определенную стадию в ритуале половой зрелости [20, с. 88–90]. В другом эпизоде белые бусины обозначают плодовитость (точно так же, как в ритуалах ндембу) [20, с. 72].
В своей книге «Тайные обряды первобытных убанги» [26] А. М. Вержья следующим образом анализирует цветовую символику обрядов обрезания у манья (или мандья) [26, с. 92]: «Черное (в форме порошка древесного угля) посвящено смерти. Воины, отправляясь на войну, мажут себя сажей. Люди в трауре ходят грязными, они больше не моются. Черное — символ нечистоты, белое — возрождения. Белое предохраняет от болезней. На последней стадии обрядов инициируемые юноши красят себя белым — они стали мужчинами. На церемонии траурной встречи родственники умершего делают то же самое. Белое очищает. Красное — символ жизни, радости и здоровья. Аборигены натирают себя красным для танцев, а те, кто болен, часто проносят его над своими телами».

Цветовая классификация и верховный бог в центральной Африке

   Нет. необходимости умножать примеры, все могут ознакомиться с ними по литературе, посвященной африканским обрядам инициации. Но, может быть, стоит вспомнить, что Бауманн [1, с. 12] натолкнулся на ритуальное укрытие (izemba) (которое он назвал «zemba») культа Mung’ong’i в деревне чокве, к северу от верхних касаи, и ему рассказывали, что два больших костра, горящие в этом укрытии, «называются „kalunga“ (что означает бог) и „достигают неба“». Таким образом, мы нашли три цвета, довольно широко ассоциирующиеся с инициациями и обрядами жизненных переломов, — а среди ндембу и чокве, во всяком случае, — и с верховным богом. Из этих трех цветов белый, по-видимому, является доминирующим и однозначным, красный — амбивалентен, ибо он совмещает в себе как плодородие, так и «опасность», черный же — в некотором роде молчаливый партнер, «теневой третий» в смысле противопоставления белому и красному, поскольку он репрезентирует «смерть», «стерильность» и «нечистоту». Однако мы увидим, что в полной своей-семантике черный цвет разделяет определенные значения с белым и красным и не воспринимается как целиком злокозненный. Все три цвета понимаются как реки силы, текущие из общего источника в боге; эти реки пропитывают весь чувственный мир своими специфическими качествами. Более того, они мыслятся как придающие (каждый — свой) специфический оттенок действенности моральной и социальной жизни человечества, так что даже говорится: «Это хороший человек, ибо у него белая печень» или: «Он злой, у него черная печень», в то время как на самом деле печень темно-красного цвета. Хотя можно сказать, что ндембу, как и многие другие простые общности, обладают «праздным богом», этот бог может рассматриваться как активный, поскольку из него постоянно эманируются три принципа бытия, которые обретают символику и видимую форму в бело-красно-черной триаде. Ндембу считают, что проявления этих принципов или сил рассеяны повсюду в природе, в предметах, имеющих эти цвета, таких, как деревья с белой или красной смолой, кора или корни, белые или черные плоды, белая каолиновая глина или красная окисленная земля, черный ил, древесный уголь, белые солнце и луна, черная ночь, краснота крови, белизна молока, темный цвет экскрементов. Животные и птицы приобретают ритуальное значение потому, что их оперение или шкура имеют эти цвета. Даже люди — хотя бы и негры— делятся на «белых» и «черных» в зависимости от нюансов пигментации. Здесь, однако, заключено какое-то моральное различие, и большинство людей возражает против того, чтобы их отнесли к разряду «черных».

 

Интерпретация цветовой триады у ндембу

   Что же сообщают неофитам о значении триады? Со слов информантов ндембу я записал изрядное количество текстов относительно цветовой символики, отражающих знания информантов, полученные ими во время инициации или в ходе разного рода обрядов, в которых они принимали участие. Рассмотрим основные значения каждого из цветов.

Белый цвет
Все информанты единодушны в том, что белая глина (mpemba или mpeza) и другие «белые вещи» (yuma yitooka) означают «белизну» (wutooka), которая символизирует:
1) благо (ku-waha);
2) источник силы и здоровья (ku-koleka или ku-ko-lisha);
3) чистоту (ku-tooka) (это слово просто означает «быть белым», но контекстуально понимается как «чистота»);
4) безбедность, отсутствие неудач (ku-bula, ku-nalwa);
5) силу (kwikala nang’ovu) (букв, «обладать силой»);
6) отсутствие смерти (ku-bula ku-twa) (т. е. отсутствие смерти в родственной группе);
7) отсутствие слез (ku-bula madilu) (см. пункт 6);
8) главенство или власть (wanta);
9) встречу с духами предков (adibomba niakishi);
10) жизнь (wumi);
11) здоровье (ku-handa);
12) зачатие или рождение ребенка (lusemu);
13) охотничью доблесть (Wubinda);
14) даяния (или щедрость) (kwinka);
15) поминание (kwanuka) предков дарами и подношениями у святилищ (muyombu);
16) смех (kuseha) (знак дружелюбной общительности);
17) поедание пищи (ku-dya) (ндембу отмечают, что кассава, основной продукт их питания, имеет, подобно молоку матери, белый цвет);
18) размножение (ku-seng’uka) (в смысле плодовитости, увеличения потомства, стад и урожая);
19) доступность глазу, явность (ku-solola);
20) возмужание или созревание (ku-kula) (при этом ндембу замечают, что у стариков волосы белеют, т. е. их «белизна» становится «явной»);
21) очищение (ku-komba) (т. е. избавление от нечистот);
22) омовение (ku-wela);
23) отсутствие смешного — «над вами не смеются, если вы совершили что-либо дурное или неразумное».

   Красный цвет
   «Красные вещи (yuma yachinana), — говорят информанты, — из крови или красной глины (ng’ula)». Существует несколько категорий крови, а именно:
1) кровь животных (mashi atunyama или mashi anyama) обозначает охоту (Wubinda или Wuyang’a), а также мясную пищу (mbiji);
2) кровь последа при родах, кровь матери (mashi alusemu amama);
3) кровь всех женщин (mashi awabanda ejima), т. е. менструальная кровь (mbayi или Kanyanda);
4) кровь убийства (mashi awubanji hela kulapana); сюда же относится кровь при обрезании, а также красное украшение в обрядах очищения от убийства человека, льва, леопарда или буйвола;
5) кровь колдовства/ведовства (mashi awuloji); у ндембу колдовство/ведовство связаны с некрофагией, а потому в ритуалах, направленных против того и другого, красный цвет означает кровь, пролитую при пожирании мертвых. «Красные вещи относятся к двум категориям: они могут одновременно приносить добро и зло (yuma yachinana yakunda-ma knyedi, yela nikuwaha nukutama yadibomba)». Этим подчеркивается амбивалентность символики красного;
6) «Красные вещи обладают силой (yikweti ng’ovu); кровь — это сила, потому что человек, животное, насекомое или птица должны иметь кровь, иначе они умрут. Деревянные фигурки (nkishi) не имеют крови и поэтому не могут дышать, говорить, петь, смеяться и переговариваться друг с другом: это просто деревяшки. Но когда колдуны (alosi) пользуются ими, они дают этим фигуркам кровь, и те приходят в движение и могут убивать людей»;
7) «Семя (matekala) — это белая (счастливая, чистая), добрая кровь (mashi katooka amawahi). Если оно красное или черное, зачатия не будет (neyi achinana eyila kusema nehi). Красное семя бессильно (azeka), оно не проникает вглубь (ku-dita)».

   Черный цвет
   «Черные вещи — это древесный уголь (makala), речной ил (malowa), сок деревьев mupuchi и musamba (т. е. wulombu — „чернила“) и черные плоды дерева rauneku».
«Чернота (wuyila) — это:
1) зло (ku-tama), дурные вещи (yuma yatama);
2) отсутствие удачи, чистоты или белизны (ku-bula ku-too-ka);
3) страдание (yihung’u) или несчастье (malwa);
4) болезни (yikweti yikatu);
5) ведовство и колдовство (wuloji): если у человека черная печень и он способен на убийство — это дурной человек (muchi-ma neyi wuneyili wukutwesa kusaha muntu; wunatami dehi); напротив, белая печень — у хорошего человека, который веселится с другими, общителен, помогает другим и сам может рассчитывать на помощь;
6) смерть (ku-twa);
7) половое влечение (wuvumbi);
8) ночь (wutuku) или тьма (mwidima)».

Замечания о символике черного
Приведенный выше список атрибутов «черного» неизбежно оставит ложное впечатление о том, как ндембу относятся к этому цвету, если не упомянуть о понятии мистической или ритуальной смерти и связанном с ним представлении об умирании страсти и вражды. Понятие «смерти» (ku-twa) у ндембу лишено того окончательного характера, которым оно, несмотря на влияние христианства, отмечено в западной цивилизации. «Умереть» для ндембу часто означает достичь конца определенной стадии развития, достичь предела в цикле роста. «Умерший» человек все еще активен — он либо в качестве духа предка следит за поведением своих живых родичей и проявляется для них в виде разного рода бедствий, либо же частично воплощается в каком-то из своих родственников, повторяющем некоторые черты его характера или физического облика. Умерший не только приобретает иной социальный статус, но изменяется также его модус существования; здесь нет и речи о полном исчезновении. Термин ku-twa употребляется еще и в смысле «обморока»; и действительно, ндембу уверяли меня, будто им доводилось по нескольку раз «умирать», но затем они вновь возвращались к жизни благодаря заботам лекаря (chimbuki). Слово «обморок» довольно точно передает смысл идиомы ku-twa, связанной с мраком или помрачением. Смерть — это «помрачение», период бессилия и пассивности, пролегший между двумя жизненными состояниями.
Для мышления ндембу характерна также связь между понятиями смерти и созревания (ku-kula). Человек растет поэтапно, и каждый последующий этап есть «смерть» для предыдущего, так что человеческая жизнь — это ряд смертей и рождений. При первой менструации у девушки ндембу говорят: wunakuli dehi — «она созрела»; то же говорится при ритуалах, связанных с первой беременностью и рождением первого ребенка. Связь между ku-twa и ku-kula подчеркивается и тем, что при обряде обрезания место совершения операции именуется itwilu, т. е. «место умирания», хотя место, где мальчики сидят после операции, останавливая кровотечение, — это длинное бревно камедного дерева mukula, название которого произведено от слова ku-kula, означающего «созревать». «Через смерть к зрелости» — таким мог бы быть девиз Mukanda, ритуала обрезания. Место, на котором девушка лежит неподвижно, укрытая одеялом, во время двенадцатичасового испытания в первый день ритуала совершеннолетия (Nkang’a), это тоже ifwilu или chi-hung’u, т. е. «место страдания» (ср. символику «черного», пункт 3). Целью данного ритуала является утверждение ее половой зрелости.
Символика черного играет важную, хотя и не доминирующую роль в ритуале обрезания мальчиков. Я уже говорил, что многие черные символические предметы составляют важные ингредиенты снадобья nfunda. Когда новички возвращаются к своим матерям после пребывания в уединении, они ударяют над головами двумя палками, в то время как их самих несут на плечах ритуальные надсмотрщики (yilombola). Эти палки, чересполосно увитые лентами двух цветов, символизируют, по словам информантов, «жизнь и смерть». Символика черного проявляется иногда в ритуальных масках makishi, которые, как уверяют посвящаемых мальчиков, появляются из-под земли на месте ifwilu. На этих масках три горизонтальные прямоугольные ленты наподобие маленького флажка. Одна лента белая, вторая красная, третья черная; белая сверху, черная снизу. Это считается «чрезвычайно важным». Когда я попросил объяснить их смысл, мне пропели песню из ритуала Nkula, исполняемого inter alia при лечении женщины от фригидности, препятствующей, как полагают ндембу, зачатию ребенка, а также связанной с менструальными расстройствами вроде меноррагии и дисменорреи. В песне поется:

Ты уничтожаешь полосы мангуста, это твоя привычка,
из-за которой ты отказываешь мужчинам, ты уничтожаешь полосы

(wakisa nyilenji nkala chaku chey’ochu
chiwalekelang’a amayala, wakisa nyilensi).

   Мне объяснили, что nkala — это вид мангуста с красными, белыми и черными полосами на спине. Песня означает, что «больная — плохая, бесполезная женщина, без силы (kawahe-ta ng’ovuku) — ты сама разрушаешь в себе женщину; тебе следует иметь детей, ты недостойная грешница (nawatelelaku). Ты — холодная женщина (walwa mwitala — букв, „мертвец в доме“). У мангуста есть полосы, но эта женщина, имея половые органы, не употребит их в дело». Следует заметить, что деревянный кол, который неотлучно носят с собой неофиты во время изоляции при исполнении обряда Mukanda и который символизирует их membrum virile, зовется также nkala (мангуст), и это животное относится к разряду табуированной пищи на время ритуала. По-видимому, здесь мы имеем бисексуальный символ силы плодородия, в котором воплощено одновременное Действие всех трех цветовых принципов. Что же еще может означать черный в комбинации этих принципов, как не зло и несчастье?

  Существует несомненная связь между черным цветом и половой страстью (wuvumbi). Например, женщины собирают черную кору известных деревьев (таких, как дерево мудьи) и чернят ею половые органы посвящаемых девушек, когда те находятся в ритуальной изоляции. Считается, что это обеспечит им половую привлекательность. Женщины с очень черной кожей высоко ценятся у ндембу как любовницы, но не как жены. Половая страсть связана с темнотой и тайной. Черное, стало быть, символизирует нечто сокровенное (chakusweka, chakujinda), причем не просто сокровенное, но и страстно желанное. Здесь невольно приходит на ум вагнеровский символ «любви-смерти», связанный с образами Тристана и Изольды.
Но черный цвет связал также и с открытой любовью, а в некоторых случаях символизирует брак. Например, сразу же после окончания ритуалов, знаменующих наступление половой зрелости, девушки проводят ночь со своими женихами (kalem-ba). Любовная пара имеет многократные сношения, и если невеста остается довольной свиданием, она дает тайный знак согласия своей наставнице (nkong’a), которая навещает ее рано поутру. Последняя удаляется на цыпочках, берет некоторое количество malowa, или черного ила, извлеченного ею накануне вечером, на закате солнца, со дна реки, и тайно крадется прочь, «чтобы ее не заметил мужской глаз». Затем она рассыпает немного порошка на пороге каждой хижины в деревне. Смысл этого мне разъяснили следующим образом: «Malowa — это символ (chijikijilu) любви (nkeng’i). Ведь молодая девушка и ее муж теперь любят друг друга. Однако каждый в деревне должен приобщиться к этой любви. Для этого используется malowa, потому что она холодная, из реки. Тогда брак будет мирным. Malowa, хотя о-на и черная, прочит здесь не беду, но брачный мир и счастье (wuluwi)». «Чернота» совместно с «холодностью» символизирует прекращение вражды между двумя брачащимися группами, вражды, которая прежде разгрывалась в обрядах. Стало быть, черное может иногда символизировать «смерть» неблагоприятного или нежелательного состояния.

Контраст белого и черного

   Просмотрев краткий перечень ассоциаций, связанных у информантов с белым и черным цветами соответственно, нетрудно убедиться, что вызываемые ими чувства образуют ряд антитетических пар, например: благо — зло, чистота — отсутствие чистоты, отсутствие неудачи — отсутствие удачи, отсутствие несчастья — несчастье, отсутствие смерти — смерть, жизнь — смерть, здоровье — болезнь, веселье с друзьями — ведовство, свет — тьма и т. п.
Такое сопоставление недвусмысленно показывает, что, когда цвета рассматриваются в отвлечении от социального и ритуального контекстов, ндембу понимают черное и белое как основную и высшую антитезу в своей модели действительности. Однако, как мы сейчас увидим, во всех ритуалах белое и красное появляются в тесной связи друг с другом, между тем как черное редко бывает выраженным явно. В абстракции от действительных ситуаций красное, по-видимому, имеет некоторые свойства, общие с черным и белым. Но в действительных контекстах красное, как правило, образует пару с белым.

Характеристика белого и красного цветов

   а) Белизна. Хотя каждый из ритуальных цветов обладает широким диапазоном референтов, тем не менее каждый из них имеет также свои отличительные качества, которые можно вкратце охарактеризовать, сказав, что белое позитивно, красное амбивалентно, а черное негативно. Быть белым — значит быть в правильных отношениях с живыми и мертвыми. А быть с ни=-ми в правильных отношениях значит быть здоровым и невредимым. Такой человек никогда не возбуждает гнева и зависти у других и не испытывает к ним враждебности. Поэтому он не боится ведовства/колдовства И не подвержен искушению прибегнуть к нему. Такой человек имеет все данные стать хорошим властителем, ибо он не злоупотребит свой властью (wanta). Он щедр, гостеприимен и великодушен. Он «удалит зло» из деревни или подвластной ему области, он благочестиво будет удалять грязь и нечистоты от подножий священных. деревьев muyombu, будет совершать возлияния духам предков кукурузным пивом, призывая их помочь своему народу. Он даст людям пищу и наполнит их мудростью. Ведь белое, между прочим, символ воспитания. Это качество «делается зримым» (говорят ндембу) в таких материальных проявлениях, как грудное молоко, семя и каша из кассавы. Оно символизирует верную преемственность между поколениями и связано с радостями еды, зачатия, вскармливания. Зачатие и вскармливание рассматриваются ндембу как идентичные в некотором смысле понятия. Например, после того как женщина забеременеет, ее муж в течение некоторого времени поддерживает с нею сношения, «чтобы подкормить ребенка семенем». Одно и то же слово ivumu обозначает «утробу» и «лоно», и женщине, занятой продолжительным и тяжелым трудом, часто дают пищу «для подкрепления ребенка».
Другой аспект символики белого относится к природе отношений между лицами, которых этот цвет репрезентирует. В первую очередь это отношение между кормильцем и получающим пищу. Отсюда проистекает система власти и субординации, господства и подчинения, но эта власть мягкая и доброжелательная. Старший партнер в этом отношении воспитывает младшего и передает ему свои знания. Белизна символизирует щедрость доминирующего партнера, но в то же время и благодарность подчиненного. Эти характеристики выступают особенно наглядно в почитании предков. Живые приносят древесину, питье и символическую еду в форме mpemba, являющейся символом белого по преимуществу, к священным деревьям духов предков, древесина которых также белая. Так что благодаря этим подношениям мертвые на данном этапе своего существования зависят от живых. Но, с другой стороны, и живые зависят от мертвых: они обязаны им здоровьем, долголетием, счастьем, плодородием, удачей на охоте, поскольку предки обладают силой придержать эти блага, «связать» (ku-kasila) плодородие и удачу на охоте (wubinda) своих живых родичей, если те не дадут им подношений. Кроме того, чтобы заслужить благословение предков, вся община, ядро которой составляют матрилинейные родственники предков, должна жить в мире и согласии. Эта гармония между живыми и мертвыми и среди живых репрезентируется белыми-знаками на дереве muyombu, белыми полосами между деревом и человеком, взывающим к предкам, белыми отметинами на теле заклинателя и других членов общины. Когда создается своеобразная цепочка белизны, можно ожидать, что материальные блага и незримые благодеяния прольются на всю группу, включая и ее покойных членов.
Белизна не только служит знаком социальной сплоченности и традиции, но и вообще символизирует все явное, очевидное и открытое. Мораль ндембу корпоративна по самой своей сути; всякое частное начинание подозрительно, вероятно, опасно и, возможно, смертельно. Людей, едящих или работающих в одиночку, всегда подозревают в колдовских способностях — даже если это вожди или великие охотники. В обществе, существующем исключительно натуральным хозяйством, все должно быть на учете и на виду, все должно быть-поделено справедливо. Индивидуализм и эгоизм могут угрожать благополучию всей группы и потому решительно осуждаются. Признается, что человек может прожить большую часть жизни на людях и в то же время таить в душе злые умыслы против своих ближних. Он может испытывать зависть, может быть снедаем честолюбием. Такой человек, как я показал в книге о гадательной системе ндембу [25, с. 61–62], будучи обнаружен посредством гадания, рассматривается как колдун. Белизна — это цвет всеобщей осведомленности, публичного признания. Белизна представляет дневной свет, и солнце с луной считаются ее «символами» (yijikijilu) в противоположность тому, что Бауманн пишет о чокве, которые, по его словам, считают белое «цветом лунного света», а красное — цветом, «связанным с солнцем» [1, с. 40]. Солнце и луна рассматриваются также как символы бога (Nzambi), причем белизна, более чем любой другой цвет, представляет божество как сущность и источник всего, а также как всеобщего хранителя. Но белизна как свет, струящийся от божества в указанном здесь смысле, есть одновременно и признак надежности и истинности, поскольку ндембу верят, что непосредственное зрительное восприятие служит источником достоверного знания.
Белое означает также незапятнанность и неоскверненность. Эти качества понимаются одновременно в моральном и ритуальном смысле. Так, мне доводилось слышать, как оправдывался один лавочник, обвиненный в плутовстве: «У меня белая печень!», — точно так же как сказал бы каждый из нас: «Моя совесть чиста!» С другой стороны, известны определенные состояния или статусы ритуального осквернения. Так, необрезанный мальчик считается wunabulakutooka, т. е. «нечистым и небелым», и он не имеет права есть пищу из одного горшка со взрослыми мужчинами, чтобы те не утратили многочисленных мистических способностей, приобретенных благодаря исполнению ряда ритуалов, так как прикосновение нечистого лишает их эффективности. Ндембу верят, что необрезанная крайняя плоть (wanza) есть нечто в высшей степени нечистое и оскверняет человека независимо от его моральных качеств. Вода считается белой, поскольку очищает тело от грязи, но в особенности потому, что омовение символизирует удаление нечистоты, связанной с прежним биологическим состоянием и социальным статусом. К. примеру, инициируемые мальчики и девочки перед возвращением в общество после пребывания в уединении производят самое тщательное омовение. Совершив похоронный обряд, вдова или вдовец моются, умащаются маслом, сбривают волосы, надевают белую одежду, украшают себя белыми бусами, т. е. совершают серию актов, свидетельствующих о тесной связи между омовением и символикой белого цвета. В ритуалах, связанных с жизненными переломами, «смывается» состояние ритуальной смерти, т. е. преодолевается некоторое «лиминальное» состояние между двумя периодами активной социальной жизни.
Белизна или «чистота», таким образом, во всех отношениях оказывается идентичной законному признанию социального статуса. Поведение, выходящее за нормы данного статуса, может считаться вполне пристойным для другого статуса, однако с точки зрения первого рассматривается как нечистое. Особенно нечисто регрессивное поведение, т. е. соответствующее нормам того статуса в жизненном цикле, которым индивид располагал ранее. Последовательные этапы жизни расцениваются как вое хождение от нечистоты необрезанного мальчика к чистоте зрелого мужчины или же от нечистоты менструирующей девушки через возрастающую чистоту многодетной матроны к статусу, занимаемому женщиной, у которой прекратились месячные, — kashinakaii, почтенной предводительницы женщин деревни. Еще более чистыми считаются предки, а альбиносы пользуются особым почтением, поскольку на них смотрят как на «носителей белизны духов предков» (wutooka wawakishi).
Таким образом, с символикой белого цвета связаны представления о гармонии, традиции, чистоте, о явном, публичном, общепринятом и законном;

 б) Краснота. Перейдем теперь к символике красного цвета, который в своей архетипической форме, инициационном обряде, представлен смешением двух «кровавых рек». Двойственность, амбивалентность, одновременное обладание двумя противоположными значениями или качествами — вот чем характеризуется красный цвет, с точки зрения ндембу. Они говорят: «Красное приносит добро и зло одновременно». Так, если соединение крови матери с кровью отца благотворно, то пролитие крови при ведовской некрофагии — великий грех. Кровь деторождения, как и ведовское кровопускание, представляется оксидированной красной глиной (mukundu, ng’ula). Красное — отличительный цвет крови и мяса, цвет плоти. Поэтому оно связывается с агрессивностью и плотскими желаниями. Оно символизирует убийство и свежевание животных, а также всякий мучительно тяжелый труд. В красноте есть что-то нечистое. Убийца должен быть очищен от пролитой крови, однако даже после ритуалов очищения в случае проведения аналогичных обрядов он обязан надевать красное птичье перо (nduwa). Красное обозначает также менструацию в таких ритуалах, как Nkula. Термин mbayi, обозначающий менструацию, является однокоренным со словом ku-baya (быть виновным). Менструальный период называется kasheta, хотя часто говорят также ku-kiluka kwitala dik-wawi (перебежать в другую хижину). До недавнего времени в каждой деревне имелась специальная хижина из травы, на самой опушке леса; в ней женщины проводили менструальный период. Здесь они готовили себе пищу. В это время им запрещалось готовить пищу для мужей и детей, и их обязанности выполнялись другими женщинами деревни. Менструальная кровь и кровь убийства считалась у ндембу «дурной» и поэтому связывалась с черным цветом[9]. Но кровь, пролитая на охоте или возливаемая на могилах и в святилищах предков охотника, представляется как «хорошая» кровь и обычно ассоциируется с символикой белого цвета. Большинство ритуалов охотничьего культа характеризуется сочетанием красной символики с белой.
Прослеживается вполне определенная связь между функцией мужчины как отнимающего жизнь и функцией женщины, дающей жизнь, хотя обе функции относятся к общей рубрике красного цвета. Мужчина убивает, женщина рождает, и оба процесса связаны с символикой крови.
Как уже говорилось выше, семя — это кровь, «очищенная водой». Поэтому вклад отца в дело рождения ребенка лишен той нечистоты, которая привносится женской кровью. Поскольку же белизна особенно тесно связана с духами предков и Nzambi — верховным богом, то можно сказать, что кровь отца более «духовная» и менее «плотская», чем кровь матери. Эта ее большая чистота, по-видимому, связана с распространенной среди ндембу верой в то, что отношения между отцом и ребенком полностью свободны от влияния колдовства и ведовства. Напротив, отношения между матерью и ребенком далеко не свободны от этого, и ндембу считают, что ведьмы способны убить собственных младенцев, чтобы запастись мясом для шабаша. Далее, хотя связи с материнской родней считаются в правовом отношении более сильными, однако каждый ндембу обязан отцу и его родне важными чертами своей личности. Именно отец обращается к гадателю, чтобы узнать имя ребенка после его рождения, и обычно ребенок получает имя умершего родственника отца. Люди верят, что определенные черты характера и физического облика умершего возрождаются в ребенке, получившем его имя. Отец играет также важную роль в Mukanda, обряде обрезания, давая сыну наставления, ухаживая за ним и заботливо охраняя мальчика (от небрежности резников) во время его пребывания в уединении, между тем как матери доступ к сыну вообще запрещен. Вся эта практика имеет целью подчеркнуть «чистый» характер связи отца и сына. Ндембу хорошо известно, что отношения с родней матери часто оказываются натянутыми, так как здесь то и дело возникают распри вокруг наследства и преемственности. Злостные распри в африканских племенных обществах, как правило, дают повод к обвинению в колдовстве и ведовстве, а колдуны и ведьмы, по представлению ндембу, это «люди с черной печенью», жаждущие «красной человеческой плоти» и таящие в душе злые умыслы (yitela), которые по праву относят к «черным вещам». Итак, «белизна» с отцовской стороны является источником гармонии, а «краснота» со стороны материнской порождает распри и раздоры (ср. [2, с. 253–254]) если не фактически, то по крайней мере в оценках.

Белое и красное как бинарная система

   Анализ связи белого и красного с половой символикой в представлениях ндембу о воспроизведении потомства заставляет рассматривать эти цвета как парную, или бинарную, систему. При этом черным цветом, третьим членом триады, часто пренебрегают. Для этого есть несколько причин. Во-первых, ндембу рассматривают символы как вещи или действия, которые «делают видимыми» или приводят в движение силы, присущие обозначаемым ими объектам[10]. Использование черного символа вызывает смерть и бесплодие и навлекает чары. В тех контекстах, где черный цвет фигурирует открыто, например в ритуале Mukanda (в виде палок с черно-белыми полосами) или в виде черной ленты на масках ikishi, он обычно символизирует ритуальную смерть и оказывается тесно связанным с противоположным понятием возрождения. Если применяются черные символы, как в случае malowa (черный ил), их стараются побыстрее укрыть или убрать с глаз долой. Malowa, например, в нескольких разновидностях ритуалов (Kayong’u, Chihamba, Wubwang’u), осуществляемых для умилостивления духов предков, либо размазывается у подножия объектов культа (например, священных деревьев), либо закапывается в землю под символами болезней, чтобы «охладить их», т. е. вызвать смерть «горячих», а следовательно, таинственно опасных сторон несчастья. Указывают, что колдуны используют при изготовлении смертоносных ядов (wang’a) вещества, считающиеся «черными» и «нечистыми», такие, как испражнения своих будущих жертв, кусочки крайней плоти, похищенные при обрезании, и т. п. Этим еще раз подчеркивается тесная связь черной символики с социально нежелательным поведением, например с лишением жизни или имущества. Черная символика означает желательную или нежелательную гибель всего, что движется, дышит и проявляет самостоятельность.
Белое и красное, напротив, связаны с активными состояниями. Они считаются «обладающими силой». Кровь, главный денотат «красноты», часто отождествляется с «силой» [25, с. 14]. Белое также символизирует жизнь в виде молока и семени. Черное, напротив, ассоциируется с выделениями тела, с нечистотами, гниением и продуктами распада. Однако между белым и красным имеется важное различие. Первое символизирует сохранение и продолжение жизни, а последнее может означать отнятие жизни, и даже в тех случаях, когда красные символы также знаменуют продолжение жизни при родах (как это имеет место в культе деревьев rnukula), они тем не менее таят намек на опасность этого процесса. Убийство есть действие, совершаемое живыми, и таковым является деторождение. Поэтому красное попадает вместе с белым в единую рубрику «жизни». Когда оно ассоциируется с чистотой, его представляют себе как кровь, пролитую для общего блага. По представлению ндембу, красное может смешиваться как с белым (например, в случае обычного семени — «кровь, обеленная водой»), так и с черным (как в случае бесплодного мужского семени — «мертвого семени») [25, с. 15]. В тех ситуациях, когда оформляется двучленная классификация «белое и красное», а «черное» либо отсутствует, либо скрыто, иногда случается, что «красному» приписывают многие отрицательные и нежелательные атрибуты черноты без сохранения за ним его благих свойств. Разумеется, принципу полярности соответствует то, что противоположные качества относятся к разным полюсам! Следовательно, когда трехчленная классификация переходит в двучленную, красное становится не только дополнением, но в некоторых контекстах также антитезой белого.
Здесь представляется уместным привести выдержку из работы А. Б. Кемпе [13], специалиста по символической логике, который писал: «Человеку свойственно мыслить в терминах диадных отношений: мы обычно разбиваем триадное отношение на пару диад. Эта склонность бывает столь сильно выраженной, что кое-кто, пожалуй, станет возражать, будто триадное отношение есть пара диад. Столь же логичным было бы утверждать, что все диадные отношения суть триады, содержащие нулевой член». Так, в случаях, когда белое и красное рассматриваются как дополнительные цвета, а не антитетические пары, мы можем предположить существование троичного отношения, в котором черное выступает как «нулевой член». Поскольку трудно, учитывая представления ндембу о природе репрезентаций, представить черное в зримом виде, не приведя тем самым в действие присущие ему зловещие силы, его скрытость от взоров вовсе не обязательно означает его отсутствие в мыслях. Фактически сам факт его отсутствия может быть знаменательным, поскольку черное есть подлинная эмблема всего скрытого, тайного, темного, неизвестного и, пожалуй, также возможного в противоположность к действительному. Белое и красное, образующие пары в разных проявлениях мужского и женского, мира и войны, молока и мяса, семени и крови, совместно представляют «жизнь» (wumi); оба цвета противопоставляются черному как смерти и отрицанию.

Некоторые сравнительные данные

   Предлагаемый ниже обзор не претендует на систематичность, однако все же обеспечивает достаточную широту охвата по регионам.

Африка
М. Гриоль [8, с. 58–81] отмечает, что у догонов (Западная Африка) космологические мифы, маски, статуэтки, ритуальные и наскальные рисунки группируются по цветовым рубрикам белого, красного и черного. Черное ассоциируется с осквернением, красное — с менструальной кровью Матери-Земли, совершившей кровосмешение со своим первенцем — Шакалом, а белое — с чистотой. Большому деревянному изображению змеи, представляющей смерть и возрождение, посвящают кровавые жертвоприношения и раскрашивают его в соответствующие цвета. Мальчики во время обряда инициации носят маски, раскрашенные в белый, черный и красный цвета. Ритуальные росписи стен также выдержаны в соответственных тонах. Красное ассоциируется также с солнцем и огнем.
Артур Лейб [16, с. 128–133] говорит о «мифическом значении» этих цветов у народов Мадагаскара: «С черным ассоциируются такие слова, как низменный, неприятный, злой, подозрительный, неприветливый, нежелательный; с белым — свет, надежда, радость, чистота; с красным — сила, могущество, богатство».
Я уже говорил об амбивалентности черной символики у ндембу. Черный ил (malowa) — символ плодородия и супружеской любви. Однако во многих африканских обществах черное также может быть благоприятным знаком. Для шонов в Южной Родезии черный цвет символизирует среди прочего дождевые тучи, возвещающие наступление влажного сезона; духам-хранителям, посылающим дождь, приносятся в жертву черные быки, козы или птицы, а жрецы при этом тоже облачаются в черное. Этим объясняется то обстоятельство, что у двух соседних племен банту черное может представлять в одном случае бесплодие, а в другом — плодородие. Согласно Хантингфорду [11, с. 52], у рода куку из племени бари На могиле заклинателя дождя закалывают черного вола, а во время церемоний вызывания дождя у племени локойя убивают черного козла, содержимое его желудка размазывают на камнях могилы, где похоронен отец заклинателя. Хантингфорд сообщает также, что у сандаве из Танганьики «жрецы (или гадатели) являются одновременно заклинателями дождя и совершают жертвоприношения черными быками, козами и овцами» [12, с. 138].

   Сандаве считаются родственными бушменам. Интересно заметить, что у последних в ходу блестящий черный порошок, изготовленный из толченого спекулярита, — //hara, который они, согласно Блику и Ллойду [3], используют для украшения тела и волос, приписывая ему магические свойства.
Так, в тексте Блика сказано: «Они очень изящно помазывают свои головы //hara, ибо хотят, чтобы их волосы могли спускаться (т. е. расти длинными). И благодаря //hara волосы хорошо растут; потому что они помазывают свои головы, желая, чтобы волосы могли спускаться и чтобы их головы могли становиться черными при помощи черноты… искр //hara, вот почему наши головы мерцают… Бушмены часто говорят… „Такой-то— красивый молодой человек: его голова необыкновенно красива чернотой //hara“» [3, с. 375, 377].
Стоит заметить, что минерал спекулярит (зеркальное железо) «часто использовался как краска в позднем каменном веке в районе Капской провинции судя по находкам в местах обитания» [4, с. 244].
Можно предположить, что черный цвет воспринимается как благотворный в засушливых районах, где мало воды и черные тучи сулят плодородие и изобилие (по-видимому, как растений, так и волос!). В районах, где вода имеется в изобилии и пищи более или менее достаточно, черное может быть неблагоприятным знаком. Поэтому черный цвет считается дурным знаком не только у лесных банту или мальгашей. Например, Джоан Весткотт пишет: «Черное связывается у йоруба с ночью, а ночь ассоциируется со злом. Ночью процветают колдовство и ведовство, а жизнь человеческая подвергается наибольшей опасности. Некоторые йоруба утверждают, что Элегба (божество-трикстер) вымазан в черное ввиду его злобного нрава» [27, с. 346].

Малаккский полуостров
Бушмены придают всем трем цветам ритуальный смысл. Точно так же поступают семанги, сакаи и джакуны, жители Малаккского полуострова. Подобно бушменам, эти народы являются охотниками и собирателями. Скит и Благден пишут, что сакаи разрисовывают свои тела «черным, белым и красным, изредка желтым, который приравнивается к белому и красному с магической точки зрения» [21, с. 31], т. е, именно так, как это имеет место у ндембу. При рождении ребенка повитуха проводит цветную полосу от межбровья до кончика носа: черную, если родилась девочка, красную — если мальчик [21, с. 48]. Черная линия вдоль носа должна защитить женщину от «Демона Крови» (Hantu Darah), прекращающего менструацию и препятствующего таким образом появлению здорового потомства. Белый цвет у сакаев и других народностей Малайи обычно считается благоприятным.

Австралия
Чарлз П. Маунтфорд [17, с. 215] упоминает о трехцветных пещерных росписях аборигенов Австралии. Черная краска делается из окиси марганца или отдельных видов железной руды, белая — из глины или каолина, а красная — из охры, причем люди совершают длительные путешествия к месторождениям охры, добываемой в определенных местах на западе и юге Австралии [17, с. 210].
Маунтфорд упоминает о пещерных росписях, где красной и белой красками изображены вытянутые, лишенные рта фигуры — Вонжины с нимбами вокруг головы, иногда достигающие 5,5 м в высоту. Лица у них всегда белые, окруженные одной или двумя подковообразными дугами красного цвета, из которых в отдельных случаях исходят радиальные лучи. «Аборигены утверждают, — пишет Маунтфорд, — что в этих рисунках воплощена сущность одновременно воды и крови; вода, столь необходимая для живых существ, символизируется белым лицом, а кровь, делающая людей и животных сильными, — красными дугами». Обращает на себя внимание близкое совпадение с толкованием смысла — красного и белого у ндембу. Вода для ндембу— «белая», а кровь, разумеется, «красная».

Североамериканские индейцы
Последний пример из этнографических источников относится к Новому Свету и взят мною из книги Муни «Священные формулы чероки» (цит. по [23]). Муни свидетельствует, что для чероки белое означает мир, счастье и юг, красное соответствует успеху, торжеству, востоку, черное — смерти и западу, а синее — поражению, тревоге и северу.
Такая интерпретация показывает, что, подобно ряду африканских племен, североамериканские индейцы ощущают родство синего с черным. Некоторым божествам и духам у чероки также соответствуют определенные цветовые характеристики. Белые и красные духи при их совместном действии обычно источают мир и благополучие. Черных духов призывают для расправы с врагом. Здесь интересно вспомнить, что белый и красный цвета в ритуале ндембу также используются для обозначения сил, которые объединяются, чтобы доставить благодеяние субъекту обрядов (например, в охотничьем или гинекологическом ритуале), между тем как черный цвет знаменует колдовство или ведовство.

Древний мир
Пожалуй, наиболее изощренное толкование смысла цветовой триады и наиболее подробную разработку вытекающих из нее следствий мы встречаем в «Чхандогья упанишаде», знаменитом памятнике древнего индуизма, и в комментариях на него Шанкарачарьи, великого философа VIII в. Свами Никхилинанда недавно осуществил перевод упанишад [19] и снабдил его комментариями, базирующимися на толкованиях Шанкарачарьи.
Я приведу несколько выдержек из «Чхандогья упанишады» (VI, IV, 1) с соответствующими уточнениями Никхилинанды:
«Красный цвет (материального) огня — это цвет (перво)огня, белый цвет (материального) огня — это цвет (первичных) вод (вспомним здесь ндембу и австралийцев), черный цвет (материального) огня — это цвет (изначальной) земли. Так, в огне исчезает все то, что обычно зовется огнем, видоизменение — это лишь имя, возникающее в речи, и только три цвета (формы) — истинны».

   Комментарий
   «Эти три цвета, или формы, образуют видимый огонь. После разъяснения, что эти три цвета принадлежат первоначальным огню, воде и земле, огонь в обычном смысле исчезает, так же как и слово „огонь“. Ибо огонь не обладает существованием, отдельным от слова и обозначенного этим словом понятия. Поэтому то, что несведущие называют словом „огонь“, ложно: единственно истинны лишь три цвета (разрядка моя. — В. Т.)».
«Весь мир трехчастен. Поэтому, как и в случае огня (или солнца, луны, молнии и т. п.), единственно истинное в мире — эти три цвета. Поскольку земля, однако, плод воды, то единственная истина — вода, а земля — лишь имя. Но вода, в свою очередь, есть порождение огня, т. е. также одно лишь имя, так что единственная истина — огонь. Но огонь, в свою очередь, есть порождение Сат, или Чистого Бытия, т. е. также одно лишь имя, а единственная истина есть Чистое Бытие».
В этой упанишаде цвета иногда называются «божествами». Здесь приводятся примеры, каким образом они проявляются в феноменах. Так, «пища, будучи съеденной, становится трехчастной (VI, V, 1). Самое грубое в ней (черная часть) становится калом, среднее (красная часть) становится плотью, и наиболее тонкое (белая часть) становится мыслью».
Также и «вода, будучи выпитой, становится трехчастной. Грубейшая ее часть (черная) становится мочой, средняя (красная) — кровью, а тончайшая (белая) — праной (= жизненным дыханием, поддерживающим жизнь в физическом Теле, первичной энергией или силой, манифестацией которой являются все-прочие силы)».
Три цвета, по-видимому, тождественны гунам (guna) или «нитям» существования (метафора, заимствованная из ткачества), как это изложено в «Санкхьякарике» Ишваракришны (IV в.). Эти «нити» пронизывают насквозь все природное бытие (prakrti) (см. [29, с. 91]). Они называются саттва, раджас и тамас, что буквально может быть переведено как «качества бытия, энергии и темноты». Саттва — качество чистоты и безмятежности (оно может быть приравнено белому цвету); раджас — активное начало, порождающее карму (соответствует красному цвету); тамас — «состояние сдавленности, заторможенности и склонности к летаргической апатии» (соответствует черному цвету).
Зэнер приводит выдержку из «Шветашватара упанишады», разъясняющую связь между гунами и цветами:
«Одна нерожденная белая, красная и черная („символы трех гун“, по Зэнеру [29]) порождает множество существ, подобных себе.
Один нерожденный с ней лежит и наслаждается, а другой ее оставляет, когда она с ним насладится».
По-видимому, цветовая символика является наследием отдаленного (возможно, доиндоевропейского) прошлого, а упанишады — суть спекуляции позднейшей философии на эту изначальную тему.
Обращает на себя внимание тот факт, что эти три цвета, или три формы, в древнем индуизме, сводятся в конечном счете к единой природе, или сущности, — к сат или пракрити, точно так же как у ндембу «реки трех цветов» проистекают от единого божества. В обеих культурах белое связано с чистотой и миром, представляя собой «тончайший» и наиболее «духовный» из трех цветов.
Таков же смысл белого и в семитских религиях. Робертсон Смит пишет об арабах, что, если мужчина опозорит себя нарушением традиционного обычая или этикета, его лицо чернеет, когда же он восстанавливает свою честь, оно опять становится белым [22, с. 583, 590]. Имеется также сходство в осмыслении красного цвета в индийской и семитских культурах. Так, древнееврейское quin’ah, обозначающее «чувство», «страсть», произведено от глагола «краснеть». «Раджас» — вторая, «красная» нить — также часто переводится как «страсть». Морис Фарбридж пишет, что для ветхозаветных евреев красное как цвет крови символизировало кровопролитие, войну и вину.[7, с. 150].

Три цвета в археологической литературе

   В Африке — в самых удаленных друг от друга частях — многие находки каменного века подтверждают использование белого, красного и черного в ритуальном контексте. Выберем несколько примеров наугад: Роджер Саммерс [24, с. 295] раскопал хижину в Читура Роке, в районе Иньянга, на восточной границе Южной Родезии, и нашел вместе со Стилби артифакты среднего каменного века — позади хижины несколько маленьких кучек красной охры, перемешанной с кусками древесного угля. Лики [15, с. 109] нашел в Пещере Гембла II в Элментейте, в Кении, несколько скелетов, захороненных в совершенно скрюченных позах — мужчины лежали на правом боку, женщины — на левом, и все были густо обрызганы красной охрой. Эти скелеты имели сходство со скелетом Олдовей, обнаруженным в 1913 г. в Северной Танганьике. Рядом с мужскими скелетами этого типа были найдены галечные ножи и кремневые инструменты. Ван Риет Лове (цитируемый Десмондом Кларком [4, с. 249]) описывает похороны у бушменов позднего каменного века в Смитфилде, в Оранжевой республике, следующим образом: «Перевернутая половина скорлупы страусиного яйца, лежащая под руками согнутых скелетов, выкрашена изнутри (черным) спекуляритом (который, как вы помните, все еще используется бушменами в качестве украшения для волос), а извне — красной охрой». Кларк упоминает, что в Вильтоне, в Южной Африке почти всегда существовали надгробия, часть которых была жерновами, часть — покрыта охрой и даже раскрашена. Найденное тело было «густо покрыто красной охрой, как и некоторые вещи в могилах».

  Белый цвет также использовался в раннеафриканском наскальном искусстве. Например, Ч. К. Кук, описывая доисторические художественные материалы и приемы в Южном Матабелеленде [5, с. 284], приводит данные о том, как птичий помет (который ндембу до сих пор называют mpemba — «белая глина»), овощи и каолин используются в процессе изготовления белого пигмента для пещерной и наскальной живописи.
В этой работе у меня не было возможности обсудить богатую литературу по похоронной практике и пещерному искусству европейского палеолита. Но и опять-таки ясно, что цветовая триада белое-красное-черное везде имеет выдающееся значение, хотя другие цвета, такие, как желтый и коричневый, также используются. Однако археологи до сих пор не определили значение этих цветов. Их точку зрения в какой-то степени можно представить замечаниями Аннет Леминг [14, с. 112] о пещерной живописи в Ласко:
«Цвета изменяются от группы к группе: иногда кажется, что один цвет предпочитают другому. Эти предпочтения, по-видимому, вызваны экономическими соображениями в связи с использованием сырья, которое высоко ценится и с трудом добывается; возможно, создатели изображений были воодушевлены религиозной верой, например верой в большую действенность определенного оттенка красного цвета или особенно интенсивного черного. Но возможно, все это результат изменения эстетического вкуса».
Гипотеза, которую я положил в основание всего рассуждения, заключается в том, что существуют определенного рода магико-религиозные идеи, ответственные за отбор базовой цветовой триады и за усердие, с которым основные цвета ищутся или изготовляются. Высоко ценимыми пигменты становятся не из-за их редкости, а по магико-религиозным причинам, которые, заставляют людей преодолевать любые трудности, чтобы добыть или произвести их. Я мог бы привести много свидетельств того, как некоторые общества пускаются во все тяжкие, лишь бы получить красный, черный или белый пигменты. Иногда, чтобы изготовить чистый цвет, используется много ингредиентов, часть которых, вероятно, имеет ритуальную нагрузку. Так, чтобы сделать белую краску для своих масок, догоны смешивают известковый порошок с вареным рисом и экскрементами ящериц или больших змей. Эти маски используются в обрядах, связанных с мифическим змеем. Среди лулуба, северного нилотосемитского народа, существует большое производство охристого вещества, изготавливаемого из биотитового гнейса, который стерт в порошок, схоронен в земле на два месяца, а затем после ряда процедур поджарен, и лишь тогда он может быть смешан с кунжутным маслом. Даже черный пигмент предполагает определенную степень сложности в изготовлении. Так, догоны добывают его из сожженных зерен vitex pachyphylla, чья зола перемешивается с танниновым отваром. Как в доисторических, так и в современных доиндустриальных обществах часто отмечались длительные торговые экспедиции с целью добычи красной охры.

Значение основной цветовой триады

   Из этнографической литературы видно, что в обществах, где в ритуальных целях используются все три цвета, критической ситуацией, в которой они проявляются совместно, является инициация. Каждый цвет может появляться отдельно как знак общего характера ритуала; так, красный цвет образует устойчивый мотив в охотничьих ритуалах ндембу, а белый — в ритуалах, связанных с кормлением грудью или с культом предков. Однако во время инициации, т. е. приобщения юношей к правам, обязанностям и ценностям старших, все три цвета приобретают одинаковую важность. Как мне кажется, это связано с тем, что они символизируют основные формы универсального человеческого опыта, связанного с отправлением жизненных функций. Во многих обществах эти цвета прямо ассоциируются с определенными жидкостями, истечениями и выделениями человеческого тела. Так, красное есть универсальный символ крови, белое — весьма часто символ грудного молока и семени, (иногда также-и гноя), а черное соотносится (как мы видели, в «Чхандогья упанишаде») с калом и мочой (хотя в некоторых культурах моча соотносится с семенем, а то и другое — с белизной). Каждый из цветов во всех культурах может иметь множество обозначений и широкий веер коннотаций, но тем не менее человеческая физиологическая компонента, как правило, присутствует в любых туземных истолкованиях. Обряды инициации часто черпают свою символику из процессов родов и начального вскармливания, что неизменно связано с присутствием крови, воды, нечистот и молока.
Я хочу отбросить всякую осторожность, чтобы, заострив проблему, отважно заявить, что:
1) к числу древнейших символов, созданных человеком, принадлежат три цвета, ассоциирующиеся с продуктами человеческого тела, выделение которых сопровождается повышенным эмоциональным напряжением; иными словами, культура как понятие «надфизиологическое» на ранних стадиях своего развития оказывается тесно связанной с физиологией человеческого тела, с осознанием сильных физиологических переживаний;
2) это возвышение телесного опыта ощущается как снабженное избыточной энергией по сравнению со средним ее количеством у индивида; источнику этой энергии приписывается космическое или социальное происхождение; аналогии физическому опыту ищутся поэтому везде, где в природе встречаются те же цвета; иначе говоря, опыт социальных отношений в условиях повышенной эмоциональности классифицируется по цветовым рубрикам;
3) три цвета символизируют возвышенный физический опыт, превосходящий нормальное состояние субъекта; поэтому они осмысливаются как «божества» (у индийцев) или мистические сакральные силы, противостоящие обыденному, профаническому;
4) физический опыт, связанный с тремя цветами, есть также опыт социальных отношений. Так, белое = семя ассоциируется с союзом мужчины и женщины; белое=молоко — со связью матери и ребенка; красное = материнская кровь — также со связью матери и ребенка и с процессами формирования группы и социальной организации; красное кровопролитие — с войной, распрей, конфликтом, социальными беспорядками; красное = добыча или приготовление животной пищи — с положением охотника или скотовода, с производственной ролью мужчины при разделении труда между полами и т. п.; красное = = передача крови от поколения к поколению — указатель членства в социальной группе; черное = экскременты или выделения тела — переход из одного социального статуса в другой, рассматриваемый как мистическая смерть; черное = дождевые тучи или плодородная земля — единство обширной группы на основе общих жизненных ценностей;
5) в то время как можно указать на множество случаев, когда органические жидкости человеческого тела символически связываются с белым и красным цветами, связь черного цвета с продуктами разложения и распада прослеживается лишь в немногих обществах. Возможно, что черный цвет, часто обозначающий «смерть», «обморок», «сон» или «тьму», связывается с бессознательным состоянием, с опытом «помрачения», затемнения сознания. У ндембу и во многих других обществах белое и красное символизируют жизнь. Когда они соединяются в ритуале, белое ассоциируется с одной отчетливой полярностью жизни— мужественностью и растительной пищей, а красное представляет его противоположность — женственность или мясную пищу. Белое может представлять также «мир», а красное — «войну»; однако оба остаются разновидностями сознательной деятельности, — противоположными черному, олицетворяющему недеятельное, бессознательное состояние;
6) три цвета не только воплощают в себе основной телесный опыт человека (связанный с удовлетворением полового влечения, голода, чувства агрессивности, экскреторных позывов, а также со страхом, тревогой и подавленностью), они также обеспечивают своего рода первичную классификацию действительности. Это противоречит утверждению Дюркгейма, будто социальные отношения не основываются на логических отношениях между вещами, а служат для них прототипом. Дюркгейм утверждает, что общество не является просто моделью, по которой сформировалась классифицирующая способность мышления, а что социальная структура и есть истинная структура системы отношений между вещами. В первую очередь сами люди разбиваются на группы. Именно поэтому они и могут думать о вещах в форме групп. В центре древнейшей систематики природы находится не индивид, а общество.
В противоположность этому я утверждаю, что именно человеческий организм и важный для его существования опыт образуют источник всякой классификации. Сама биология человека требует определенных интенсивных переживаний отношения. Чтобы мужчина и женщина могли зачать, родить потомство и вскормить его, избавиться от нечистот, они должны вступить в определенные отношения — отношения, которые характеризуются эмоциональным накалом переживания. Это именно те процессы, которые ндембу называют «реками» и которые берут свое начало в глубине внутренней природы человека. Цветовая триада белое-красное-черное представляет архетип человека как процесс переживания наслаждения и боли. Восприятие этих цветов и осознание триадных и диадных отношений в космосе и обществе, непосредственное или метафорическое, является производным этого изначального психофизиологического опыта, который может быть полностью приобретен лишь во взаимодействии людей. Для зачатия требуются двое, и двое участвуют также в акте кормления, в борьбе и убийстве (Каин и Авель), а в формировании семьи уже участвуют трое. Множества накладывающихся друг на друга классификаций, образующих системы идеологии, которые контролируют социальные отношения, суть уже производные от этих изначальных двоих и троих, очищенные от их первичного эмоционального фона. Основная триада священна, поскольку она обладает силой «увлечь человека», преодолеть силу его сопротивления. Хотя триада имманентна его телу, она представляется трансцендентной для его сознания. Представив эти «силы», или «нити жизни», цветовыми символами в ритуальном контексте, люди приобрели ощущение, что они в состоянии «приручить» эти силы и использовать их в социальных целях. Но силы эти и обозначающие их символы биологически, психологически и логически предшествуют социальным классификациям на племенные союзы, кланы, тотемы и т. п.
Поскольку опыт, представленный тремя цветами, является общим для всего человечества, объяснение его распространенности вовсе не требует привлечения гипотезы о культурной диффузии, как это необходимо, например, для объяснения роли других цветов (желтого, шафранного, золотого, синего, зеленого, пурпурного и т. п.) в ритуалах отдельных культур. Для объяснения расхождений в смысловой интерпретации основных цветов в разных регионах также приходится обращаться к процессам культурных контактов.
В данном изложении я пытался показать, что в примитивных обществах три цвета — белый, красный и черный — являются не просто различиями в зрительном восприятии разных частей спектра; это сокращенные или концентрированные обозначения больших областей психобиологического опыта, затрагивающих как разум, так и все органы чувств, и связанных с первичными групповыми отношениям. Лишь в результате последующего абстрагирования от этих конфигураций возникают другие виды используемой человеком социальной классификации.

 

 

 

Ритуальный процесс. Структура и антиструктура

 

 

Глава 1. Уровни классификации в ритуале жизни и смерти

Морган и религия

   Прежде всего следует сказать, что в годы моей учебы Льюис Генри Морган был для меня, как и для многих других, путеводной звездой. Все написанное им несет на себе печать пылкого и в то же время ясного гения. Однако, готовясь в 1966 г. прочитать курс Моргановских лекций, я сразу же осознал одно глубокое и, как может показаться, непоправимое упущение. Морган, хотя и описал с большой точностью множество религиозных церемоний, выказал явное нежелание уделить изучению религии такое же глубокое внимание, с каким он исследовал родственные и политические системы. Основным же предметом моих лекций должны были стать религиозные верования и практика. Две цитаты вполне прояснят позицию Моргана. Первая взята из его классического труда «Древнее общество» (1877):
«Развитие религиозных идей является столь сложным процессом, что может навсегда остаться без вполне удовлетворительного объяснения. Религия в столь широкой мере связана с воображением и эмоциональной природой человека, следовательно, столь неопределенными элементами знания, что все примитивные религии оказываются странными и до известной степени непонятными» (цит. по: Льюис Г. Морган. Древнее общество. Л., 1934, с. 6).

Вторая цитата представляет собой выдержку из ученого труда М. Дирдорффа, посвященного религии индейца по имени Красивый Пруд [11]. Моргановская оценка синкретического евангелия Красивого Пруда в его книге «Лига ходеносауни, или ирокезов» основана на записях юного Эли С. Паркера (индейца племени сенека, который впоследствии стал военным секретарем генерала Улисса С. Гранта), содержащих тексты и переводы сказаний «Благой Вести», как их передавал внук Красивого Пруда в Тонаванде. Согласно Дирдорффу, «Морган в точности повторял записи Эли, когда приводил высказывания внука пророка, Джимми Джонсона, однако он далеко отходил от Эли, когда тот пытался истолковать эти высказывания или сопровождающий их церемониал» ([11, с. 98]; см. также [21, с. 151–157]).
Переписка между Морганом и Паркером показывает, что, если бы Морган более внимательно прислушался к Эли, он мог бы уберечься от критики, которой подвергли сенека его книгу: «В том, что он говорит, нет ничего неверного, но в этом нет и истины. Он просто не понимает, о чем говорит». Но что же на самом деле имели в виду сенека своими странными замечаниями в адрес моргановского труда, посвященного скорее религиозным, чем политическим аспектам ирокезской культуры? По моему мнению, замечания сенека относятся к моргановскому неверию в «воображаемое и эмоциональное», к его отказу признать, что у религии есть важный рациональный аспект, и к его убеждению, что представляющееся для «развитого» сознания ученого XIX в. «странным» — ipso facto[11] «непонятно». Они, кроме того, подозревали в нем нежелание и даже неспособность к такому сочувственному исследованию религиозной жизни ирокезов, к такой попытке, глубокого проникновения, которую Чарлз Хокетт назвал «взглядом изнутри» чужой культуры, позволяющим связно объяснить многие из, казалось бы, причудливых компонентов этой культуры и их взаимоотношения. В самом деле, Моргану следовало бы тщательно взвесить слова Бахофена из письма к нему:
«Немецкие ученые предлагают объяснять старину, исходя из распространенных идей нынешнего времени. Но в воссоздании прошлого они видят лишь себя. Проникновение в структуру мышления, отличного от нашего, — тяжелейшая задача». По поводу данного высказывания проф. Эванс-Притчард недавно заметил: «Это поистине тяжелейшая задача, в особенности когда мы имеем дело с такими трудными вещами, как примитивная магия и религия, потому что, когда переводишь понятия более простых народов на язык нашей терминологии, нет ничего проще, как трансплантировать этим народам наши мысли» [20, с. 109]. К этому я бы еще добавил в качестве оговорки, что в делах религии, так же как и искусства, нет «более простых» народов, а есть народы с более простой — по сравнению с нашей — техникой. «Воображаемая» и «эмоциональная» жизнь человека всегда и везде богата и сложна. В мою задачу входит показать, в частности, какой богатой и сложной может быть символика племенного ритуала. Не вполне корректно также говорить о «структуре мышления, отличного от нашего». Здесь дело не в различных познавательных структурах, а в идентичной познавательной структуре, отражающей широкое разнообразие культурного опыта.
С развитием клинической глубинной психологии, с одной стороны, и профессиональной полевой антропологии — с другой, многое из того, что Морган относил к «воображаемой и эмоциональной природе», стало рассматриваться с уважением и вниманием и исследоваться с научной строгостью. В фантазиях невротиков, в двусмысленности сновидений, в остроумии и каламбурах, в загадочных высказываниях психотиков Фрейд нашел ключи к структуре нормальной психе. Изучая мифы и ритуалы бесписьменных обществ, Леви-Стросс обнаружил, по его утверждению, в их основных интеллектуальных структурах те же самые свойства, которыми отличаются системы ряда современных философов. И многие другие ученые, будучи абсолютными рационалистами, уже со времен Моргана считали вполне достойным посвятить целые десятилетия своей профессиональной деятельности изучению религии. Достаточно назвать Тэйлора, Робертсона Смита, Фрэзера и Герберта Спенсера; Дюркгейма, Мосса, Леви-Брюля, Юбера и Герца; ван Геннепа, Вундта и Макса Вебера. Полевые исследователи-антропологи, включая Боаса и Лоуи, Малиновского и Рэдклифф-Брауна, Гриоля и Дитерлен, а также легионы их сотрудников и учеников проделали колоссальную работу по изучению дописьменного ритуала, ведя тщательные и точные наблюдения над сотнями церемоний и бережно записывая на местных языках тексты мифов и молитв со слов религиозных специалистов.
Большинство мыслителей отвергли сверхчеловеческое происхождение религии и отказались от сугубо теологической позиции в объяснении или оправдании религиозных явлений как производного от самых различных и даже враждебных друг другу психологических или социологических причин; однако никто из них не отрицает чрезвычайной важности религиозных верований и практики как для сохранения, так и для радикальной трансформации человеческих социальных и психических структур. Читатель, должно быть, вздохнет с облегчением, узнав, что я не собираюсь входить в теологические тонкости, а лишь постараюсь, насколько возможно, ограничиться эмпирическим исследованием определенных аспектов религии, в частности выяснить некоторые из черт африканского ритуала. Я также попытаюсь с почтительным трепетом, исходящим из моего отношения к великой учености и положению Моргана в нашей дисциплине, принять его непреднамеренный вызов потомкам и показать, что современные антропологи, оснащенные лучшими из завещанных им концептуальных инструментов, могут теперь сделать «понятными» многие из загадочных явлений религии дописьменных обществ.

Изучение ритуала в Центральной Африке

   Начнем с непосредственного рассмотрения одного ритуала, исполняющегося племенем ндембу в Северо-Западной Замбии, где я два с половиной года занимался полевыми исследованиями. Подобно ирокезам Моргана, ндембу матрилинейны, сочетают мотыжное земледелие с охотой и придают всем этим факторам значительную ритуальную ценность. Ндембу принадлежат к большому объединению культур Западной и Центральной Африки, в котором высокое мастерство резьбы по дереву и пластических искусств соседствует с детальной разработанностью ритуальной символики. У многих племен объединения наличествуют сложные инициационные обряды с длительными периодами одиночества в лесу, где неофиты постигают эзотерические значения и где с ними часто находятся танцовщики в масках, олицетворяющие души предков или богов. Ндембу, равно как их северные и западные соседи — лунда из Катанги, лувале, чокве и лучази, придают ритуалу громадное значение; их восточные соседи, каонде, ламба и ила, хотя и исполняют много ритуалов, имеют, как обнаружилось, гораздо меньше разновидностей обрядов, символика у них беднее, отсутствует обрезание мальчиков, и различные виды их религиозной практики менее связаны друг с другом.
Когда я начал полевые исследования среди ндембу, я работал в духе традиций, установленных моими предшественниками из Института социологических исследований Родса — Ливингстона (ныне Замбия). Это был самый первый исследовательский институт в Британской Африке, основанный в 1938 г., и предполагалось, что в нем предметом специального изучения будет проблема установления постоянных и удовлетворительных отношений между местным и неместным населением. Под руководством Годфри Вильсона и Макса Глюкмана, а позже Элизабет Колсон и Клайда Митчелла сотрудники института провели полевые исследования политических и правовых систем племенного общества, брачных и семейных отношений, разных аспектов урбанизации и рабочей миграции, сравнительной структуры деревень и племенных экологических и экономических систем. Как пишет Люси Мэйр, вклад института Родса-Ливингстона и других исследовательских институтов Британской Африки в выработку политической линии состоит не «в предписании действий в определенных ситуациях», а скорее в «анализе ситуаций, проведенном таким образом, чтобы политические деятели смогли отчетливее понять те силы, с которыми они имеют дело» [42, с. 98–106].
Казалось, что эти «силы» не придают ритуалу большого значения… В ту пору, когда я начал полевую работу, и в самом деле у исследователей Родса-Ливингстона ритуал никогда не вызывал большого интереса: проф. Рэймонд Арторп указывал, что к тому времени из 99 публикаций института по различным аспектам африканской жизни только три были посвящены ритуалу [1, с. IX]. Даже теперь, пять лет спустя, из тридцати одного выпуска записок Института Родса-Ливингстона — кратких монографий о различных аспектах жизни племен Центральной Африки — лишь в четырех ритуал был главной темой исследования, и две из них принадлежат автору этой книги. По-видимому, отношение Моргана к «примитивным религиям» все еще во многом сохранило влияние. И тем не менее первый директор института, Годфри Вильсон, живо интересовался ритуалами африканцев. Его жена Моника Вильсон, вместе с которой он занимался интенсивными полевыми исследованиями религии танзанийского племени ньякьюса и которая опубликовала выдающееся исследование ритуала, написала очень точно: «Ритуал обнаруживает ценности группы на самом низшем уровне… люди выражают ритуалом то, что более всего трогает их, а так как формы выражения обусловлены и непреложны, то в итоге и обнаруживаются эти ценности. В изучении ритуала я вижу ключ к пониманию главного в строении человеческих обществ» [66, с. 241].
Если взгляд Вильсон справедлив, а я думаю, это так и есть, то изучение племенных ритуалов окажется, несомненно, в духе первоначального стремления института «изучать… проблему установления постоянных и удовлетворительных отношений между местными и неместными», ибо «удовлетворительные отношения» основываются на глубоком взаимопонимании. Между тем изучение религий расцвело в трудах исследовательских институтов в Восточной и Западной Африке как раз в периоды непосредственно до и после обретения политической независимости. В общественных науках теперь, мне кажется, становится общепризнанным, что религиозные верования и практика представляют собой нечто большее, чем «странные» отражения или выражения экономических, политических и социальных отношений; их теперь скорее воспринимают как главные отправные пункты к пониманию того, как ощущают люди эти отношения и что они думают о них и о том природном и социальном окружении, в котором протекает человеческая деятельность.

Предварительное полевое исследование ритуала ндембу

   Я задержался на этой «религиозной немузыкальности» (если употребить термин Макса Вебера, столь несправедливо примененный им к самому себе) обществоведов моего поколения в области религиоведения в основном для того, чтобы подчеркнуть неохоту, с какой я поначалу взялся за сбор материалов о ритуале. За первые девять месяцев полевых работ я накопил значительное количество сведений о системе родства, структуре деревни, браке и разводе, семье и индивидуальных накоплениях, племенной и сельской политике, сельскохозяйственном цикле. Я заполнял свои записные книжки генеалогиями и зарисовывал планы деревенских домов и занимался переписью; я рыскал в поисках редкого или неизвестного термина родства. И все же я постоянно ощущал неловкость из-за того, что всегда смотрю со стороны, даже когда стал свободно владеть языком. Ведь я знал, что поблизости от моего лагеря рокочут ритуальные барабаны и мои знакомые часто будут покидать-меня, чтобы провести несколько дней, принимая участие в ритуалах с экзотическими названиями: нкула, вубвангу и вубинда. В конце концов я был вынужден признать, что, если я хочу понять, что на самом деле представляет собой хотя бы частица культуры ндембу, мне придется преодолеть свое предубеждение против ритуала и начать его исследование.
Правда, почти с самого начала моего пребывания среди ндембу меня часто приглашали на ритуалы совершеннолетия девочек (нканга), и я пытался описать увиденное с возможно большей точностью. Но одно дело — наблюдать, как люди совершают стилизованные движения или поют загадочные песни ритуальных представлений, и совсем другое — правильно понимать, что эти движения и слова означают для них. Чтобы добиться такого понимания, я прежде всего обратился к журнальным записям районных чиновников колониальной администрации о поразивших их событиях и обычаях. Здесь я нашел краткие заметки о верованиях ндембу в верховного бога, в духов предков, а также сведения о различных видах ритуалов. Здесь. было несколько сообщений непосредственных свидетелей церемоний, большая же их часть основывалась на отчетах сотрудников местной администрации ндембу — рассыльных и чиновников. Во всяком случае, эти материалы не сумели удовлетворительным образом объяснить длинные и сложные ритуалы совершеннолетия, которые я видел, хотя они и снабдили меня предварительными сведениями о ритуалах, которых я еще не видел. Следующим моим шагом был ряд интервью с чрезвычайно одаренным вождем по имени Икеленге, который прекрасно владел английским. Вождь Икеленге тотчас догадался, чего я хочу, и перечислил мне главные ритуалы ндембу, кратко охарактеризовав основные особенности каждого. Вскоре я обнаружил, что ндембу вовсе не обижаются на чужеземцев, интересующихся их ритуальной системой, и всегда готовы допустить на церемонию любого, кто с уважением относится к их верованиям. Я узнал об этом еще до того, как вождь Икеленге пригласил меня посмотреть ритуал, посвященный культу охотников с ружьем — вуянга. На этой церемонии я осознал, что по крайней мере один род экономической деятельности, а именно охоту, невозможно понять без проникновения в язык ритуала, с ней связанного. Собирание символов, указывающих одновременно на силу охотника и на половую зрелость, разъяснило для меня некоторые черты социальной организации ндембу, особенно упор на значение связей между объединенными родством сверстниками-мужчинами в таком обществе, где структурная преемственность осуществляется посредством женщин. Я не хочу сейчас останавливаться на проблеме ритуализации половых ролей, а просто желал бы подчеркнуть, что некоторые закономерности, выясняющиеся при анализе числовых данных, — таких, как деревенские генеалогии, переписи и записи о наследовании, — становятся полностью понятными только в свете ценностей, воплощаемых и выражаемых в символах на ритуальных представлениях.
Помощь, которую способен был оказать мне вождь Икеленге, все же имела свои пределы. Во-первых, его положение и многочисленные обязанности мешали ему надолго отлучаться от столичной деревни, а его отношения с местной миссией, имевшие для него политическое значение, были слишком тонки, чтобы в условиях, когда слухи моментально разносят любую новость, позволить ему роскошь посещения многих языческих обрядов. Кроме того, мои собственные занятия скоро превратились в микросоциологическое исследование текущего процесса деревенской жизни. Я перебазировался из столицы вождя в поселение рядовых жителей. Здесь со временем наша семья была принята более или менее как часть местной общины, и мы с женой, прозревшими глазами глядя на то, какое значение-имеет ритуал в жизни ндембу, научились воспринимать многие из аспектов их культуры, которые прежде были невидимыми для нас из-за наших теоретических шор. Как сказал Надель, факты изменяются вместе с теориями и новые факты создают новые теории.
Как раз в это время я вычитал из готовящейся к изданию книги Годфри и Моники Вильсонов «Изучение африканского общества» [65] о том, что во многих африканских обществах, где ритуал остается живой действительностью, существует множество религиозных служителей, которых специально готовят для толкования ритуала. Позднее Моника Вильсон вынуждена была признать, что «любой анализ, не основывающийся на определенной интерпретации символов, используемых людьми данной культуры, открыт для сомнений» [67, с. 6]. Тогда я стал разыскивать специалистов ритуала ндембу, чтобы записать с их слов тексты, комментирующие ритуалы, которые я наблюдал. Допуск на ритуальные представления, а также доступ к их экзегезису, несомненно, был облегчен для нас тем, что мы, как и большинство полевых антропологов, раздавали лекарства, перевязывали раны и — в случае с моей женой, которая, будучи дочерью врача, смелее меня в этих делах, — делали инъекции serum от укусов змей. Поскольку многие из культовых ритуалов ндембу исполняются для больного и поскольку европейским лекарствам здесь приписывают мистическую эффективность того же рода, что и их собственным, только более сильную, специалисты-целители стали рассматривать нас как своих коллег и приветствовали наше присутствие на своих представлениях.
Я вспомнил, что читал в «Миссионерских путешествиях» д-ра Ливингстона о том, как он положил себе за правило консультации с местными врачевателями о состоянии пациентов и как это помогло ему наладить добрые отношения с влиятельной частью населения Центральной Африки. Мы последовали его примеру, и, может быть, это стало одной из причин, почему нам разрешили присутствовать на эзотерических этапах некоторых ритуалов и помогли получить надежные, выдержавшие неоднократные и многосторонние проверки истолкования применяемых символов. Под словом «надежные» я подразумеваю, конечно, что различные истолкования в целом не противоречили друг другу. Можно сказать, что на деле они составляли скорее нормативную герменевтику культуры ндембу, чем вольные соединения эксцентрических взглядов различных личностей. Мы собрали также толкования ндембу, которые не были ритуальными специалистами или, во всяком случае, не были специалистами по данному конкретному ритуалу. Большинство ндембу, как мужчины, так и женщины, являются членами по крайней мере одной культовой ассоциации, и невозможно найти пожилого человека, который бы не был «экспертом» в области тайных знаний нескольких культов. Таким образом, мы постепенно накопили определенное количество наблюдений и толкований, которые, будучи проанализированными, обнаружили известные закономерности, давшие возможность выявить выраженную в собранных образцах структуру. Позднее мы рассмотрим некоторые из особенностей этих образцов.
За все время мы ни разу не просили о том, чтобы ритуал был исполнен исключительно ради наших антропологических интересов; мы не нуждались в таком нарочитом спектакле. На деле не было недостатка в спонтанных представлениях. Одной из главных наших трудностей нередко была необходимость выбрать, какое из двух представлений, назначенных на данный день, следует посетить. По мере нашего растущего вовлечения в жизнь общины мы обнаружили, что очень часто решения об исполнении, ритуала были связаны с кризисами в социальной жизни деревень. Я неоднократно затрагивал в той или иной степени вопрос о социальной динамике ритуальных представлений и не собираюсь в этих лекциях уделять ему внимание, ограничившись лишь беглым упоминанием. Здесь просто отмечу, что тесная связь между социальным конфликтом и ритуалом для ндембу существует на всех уровнях деревни и «окрестностей» (этим словом я обозначаю разрозненные пучки деревень) и что множественность конфликтных ситуаций прямо обусловливает высокую частоту исполнения ритуалов.

Исома

   Главная моя цель в этой главе — выяснить семантику ритуальных символов в исоме, ритуале ндембу, и сконструировать на основе данных, как полученных путем наблюдения, так и экзегетических, модель семантической структуры этой символики. Первым шагом к разрешению такой задачи должно быть пристальное внимание к способу, с помощью которого ндембу объясняют свои собственные символы. Я буду продвигаться от частностей к обобщениям, не скрывая от читателя ни одного своего шага на этом пути. Сейчас я собираюсь тщательно рассмотреть ритуал, который я наблюдал трижды и о котором у меня накоплен значительный экзегетический материал. Я должен просить прощения у читателя за то, что вынужден буду неоднократно прибегать к терминологии на языке ндембу, поскольку важная часть объяснений ритуальной символики основывается на народной этимологии. Значение данного символа нередко, хотя, разумеется, не всегда, выводится ндембу из. прикрепленного к нему имени, смысл которого находят в первоначальном слове, или этимоне, часто глаголе. Ученые показали, что. в других обществах банту это в большинстве случаев процесс ложной этимологии, основанной скорее на сходстве звучания, чем на выведении из общего источника. Тем не менее для людей «этимологизирование» составляет часть «объяснения» ритуального символа; мы же здесь пытаемся открыть «взгляд ндембу изнутри», понять, как сами ндембу ощущают и осмысливают свой собственный ритуал.

Причины исполнения исомы

   Исома (или тубвиза) принадлежит к классу (мупиди) признанных ндембу ритуалов, известных как «женские ритуалы», или «ритуалы воспроизводства», которые сами являются подклассом «ритуалов духов предков, или „теней“ (термин, заимствованный мною у Моники Вильсон)». Слово, обозначающее у ндембу «ритуал» — чидика, значит также «особое обязательство», «долг». Это связано с идеей о том, что человек обязан поклоняться теням предков, поскольку, как говорят ндембу: «Разве не от них мы произошли?» Ритуалы, о которых я рассказываю, исполняются именно потому, что отдельные лица или целые группы не выполняют этого обязательства. Либо по собственной вине, либо как член родственной группы, человек, согласно поверьям, бывает, как утверждают ндембу, «пойман» тенью и наказан бедствиями, соответствующими его полу или социальной роли. У женщин эти бедствия проявляются в нарушении воспроизводящей способности. Идеально женщина, живущая в мире и согласии со своими родственниками и почитающая умерших, должна выйти замуж и стать матерью «живых и прелестных детей» (если перевести выражение ндембу). Однако женщина, сварливая по натуре или принадлежащая к группе, раздираемой ссорами, женщина, которая вдобавок «забывает о своей тени (покойной матери, или матери своей матери, или какой-либо другой покойной родственнице по материнской линии) в печени (как мы бы сказали, в сердце)», подвергает опасности свою способность к воспроизведению (lusemu), которая «связывается» (ku-kasila) оскорбленной тенью.

Ндембу, сочетающие матрилинейность с вирилокальным браком, живут в небольших мобильных деревнях. Такой порядок приводит к тому, что женщины, которые определяют детям линидж, а также местожительство, проводят большую часть дето-родительского цикла в деревнях мужей, а не у своих матрилинейных родственников. Здесь нет такого правила, как, например, у матрилинейных жителей Тробрианских островов, что сыновья женщин, живущих в этой форме брака, должны по достижении совершеннолетия поселиться в деревнях братьев своих матерей или других родственников по материнской линии. Одним из следствий подобного правила является то, что каждый плодоносный брак становится ареной скрытой борьбы между мужем женщины с ее братьями и братьями ее матери за местожительство ее детей. Поскольку же между женщиной и ее детьми существует тесная связь, это обычно означает, что через небольшой или длительный период времени женщина последует за детьми в свою матрилинейную деревню. Имеющиеся у меня сведения о разводе среди ндембу демонстрируют наиболее высокие показатели по сравнению со всеми прочими матрилинейными обществами Центральной Африки, о которых собрана более или менее надежная информация, — а у всех у них очень высокий процент разводов. Поскольку после развода женщины возвращаются к своим родственникам по материнской линии и — a fortiori[12] — к своим детям, живущим с этими родственниками, то выживание деревни — посредством женщин — в подлинном смысле зависит от разрушения брака. Пока женщина живет со своим мужем и маленькими детьми, подчиняясь тем самым закону об угождении мужу, она нарушает другое, не менее законное требование — о приумножении своими детьми населения матрилинейной деревни.
Интересно отметить, что нарушениями воспроизводящей сферы, ведущими к временному бесплодию, женщин наказывают тени их прямых матрилинейных родственниц — матерей или матерей их матерей. Большинство из этих жертв живут со своими мужьями, когда гадание устанавливает, что они «пойманы» на бесплодии их матрилинейными тенями. Ндембу обычно говорят, что женщины пойманы, так как «забыли» о тех тенях, которые являются не только их прямыми предками, но и непосредственными прародителями их родственников по материнской линии, составляющих ядро населения деревень, чужих для мужей этих женщин. Одной из социальных функций исцеляющих ритуалов является «принуждение вспомнить» об этих тенях, выступающих как структурные узлы матрилинейности, определяющей местожительство; бесплодие, навлеченное тенями, считается временным и устраняется исполнением соответствующих ритуалов. Как только женщина вспоминает о тени, навлекшей на нее болезнь, а стало быть, и о своих первостепенных обязанностях перед родственниками по материнской линии, запрет на ее плодородие снимается; она может продолжать жить с мужем, однако теперь она должна очень обостренно сознавать то, в чем заключается основной долг ее и ее детей. Кризис, вызванный противоречием между нормами, разрешается посредством ритуалов, богатых символикой и чреватых смыслом.

Процессуальная форма

   Исома, как и другие женские культы, имеет диахронический профиль, или процессуальную форму. В каждом из этих культов женщина страдает от гинекологических расстройств; тогда ее муж или родственник по женской линии обращается к гадальщику, и тот устанавливает точно вид болезни, которую навлекла на женщину тень, «вышедшая, — как говорят ндембу, — из могилы, чтобы поймать ее». В зависимости от вида болезни муж или родственник приглашает лекаря (chimbuki), который «знает снадобья» и подходящие ритуальные процедуры, для того, чтобы умиротворить разгневанную тень и уговорить ее выступить в качестве руководителя церемоний в предстоящем действе. Затем лекарь обращается за помощью к другим лекарям. Это либо женщины, которые прошли через тот же ритуал и тем самым посвящены в исцеляющий культ, либо мужчины, находящиеся с пациенткой в тесном матрилинейном родстве. Пациентки рассматриваются как «кандидаты» в члены культа, а лекари— как его «адепты». Разгневанные тени (akishi), по убеждению ндембу, — это бывшие адепты. Таким образом, принадлежность к культу охватывает всех членов линиджа и деревни и вовлекает их во временное взаимодействие с группой, которую можно назвать «общиной страдания» или, еще лучше, «общиной пострадавших» от того же типа несчастья, какое сейчас переживает кандидат-пациент. Принадлежность к культу исомы переходит даже племенные границы, так как члены культурно и лингвистически связанных племен лувале, чокве и лучази имеют право присутствовать на данном ритуале ндембу в качестве адептов и в этом качестве выполняют определенные ритуальные задачи. «Главный» (mukulumpi), или «великий» (weneni), адепт — обычно мужчина, даже в таких женских культах, как исома; здесь, как и в большинстве матрилинейных обществ, социальное размещение осуществляется посредством женщин, а власть находится в руках мужчин.
У женских культов — трехчастная диахроническая структура, известная нам по трудам ван Геннепа. Первая фаза, называемая илемби, отделяет кандидата от профанного мира; вторая — под названием кункунка (букв, «в травяной хижине») — частично отключает женщину от ее секулярной жизни; третья фаза, кутумбука, — это праздничный танец, отмечающий отмену запрета, наложенного тенью, и возвращение кандидата к нормальному существованию. В исоме это последнее знаменуется рождением ребенка и вскармливанием его до той поры, пока он не начнет ходить.

Туземные истолкования символов

   Таковы широкие социальные и культурные основания исомы. Если мы теперь захотим проникнуть в глубинную структуру идей, содержащихся в ритуале, мы должны разобраться в том, как сами ндембу толкуют его символы. Мой метод поневоле противоположен методу многочисленных ученых, которые начинают с выявления космологии, оформляющейся посредством мифологических циклов, а затем объясняют специфические ритуалы как иллюстрации или выражение «структурных моделей», найденных ими в мифах. Но у ндембу немного мифов и космологических или космогонических повествований. Значит, надо начинать с другого конца — с изучения основных строительных блоков, «молекул» ритуала. Их я называю символами, избегая сейчас длительного обсуждения различий между такими понятиями, как символ, знак и сигнал. Поскольку выработка подхода связана с «внутренней» перспективой (взглядом изнутри), давайте сначала разберемся в словоупотреблении ндембу. В контексте ритуала ндембу каждая использованная вещь, каждый сделанный жест, каждая песня или молитва, каждый отрезок пространства и времени конвенционально олицетворяют нечто иное, чем они есть сами по себе. Это нечто большее, чем может показаться, и часто значительно большее. Ндембу сознают экспрессивную, или символическую, функцию ритуальных элементов. Элемент, или единица, ритуала называется chijikijilu. Буквально это слово означает «веха», «отметина». Его этимон — ku-jikijila, «прокладывать новый путь», делая топором зарубку на дереве или заламывая одну из ветвей. Это понятие происходит из технического лексикона охоты — занятия, подвергшегося сильному воздействию ритуальных верований и практики. Чиджикиджилу означает также: «маяк», заметная особенность ландшафта, например муравьиный холм, отделяющий один огород от другого или владения разных вождей друг от друга. Таким образом, имеются два основных значения: 1) как охотничья зарубка — это элемент связи между известной и неизвестной территориями, поскольку с помощью цепочки подобных элементов охотник находит обратный путь из незнакомого буша в родную деревню; 2) как зарубка и как маяк это передает понятие структурного и упорядоченного в противовес неструктурному и хаотическому. Ритуальное использование чиджикиджилу с самого начала метафорично: оно связывает известный мир чувственно воспринимаемых явлений с неизвестным и невидимым царством теней. С его помощью можно постичь таинственное, а также опасное. Далее, у него есть как известный, так и неизвестный компоненты. Поскольку чиджикиджилу может быть объяснен, существуют принципы разъяснений, доступные всем ндембу. У него есть имя (ijina) и внешний вид (chimwekeshu); то и другое используются как отправные точки экзегезиса (chakulumbwishu).

Имя исома

   Прежде всего само название исома имеет символическое значение. Мои информанты выводили его из ku-somoka (выскользнуть из скрепления). У слова исома есть множество референтов. Во-первых, оно относится к специфическому условию, которое ритуал должен устранить. Женщиной, «поймавшейся в исоме», очень часто бывает та, у которой было несколько выкидышей и мертворожденных. Неродившийся ребенок считается «выскользнувшим» прежде, чем наступило его время родиться. Во-вторых, ku-somoka означает «покидать чью-либо группу», возможно, также с оттенком преждевременности. Эта тема, по-видимому, соотносится с понятием «забывания матрилинейных обязательств». Обсуждая значение слова исома, некоторые информанты упоминали термин lufwisha как определяющий положение пациента. Lufwisha — абстрактное существительное от ku-fwisha, производного от ku-fwa (умирать). Ku-fwisha имеет как общее, так и специфическое значения. Общее значение — «потерять родственников (т. е. родственники умерли)», специфическое — «потерять детей». Существительное lufwisha означает одновременно и «рождение мертвого ребенка» и «постоянное умирание детей». Один информант сказал мне: «Если семеро детей умирают один за другим — это lufwisha». Исома, таким образом, — это манифестация тени, вынуждающей женщину производить на свет мертворожденных или же навлекающей смерть на нескольких детей.

Маска Mvweng’i

   Тень, замешанная в исоме, обнаруживает себя также и другими способами. Полагают, что она является пациентке в сновидениях, одетая как некое существо в маске во время обряда обрезания мальчиков (Mukanda). Эти существа в масках, известные как makishi (ед. ч. ikishi), принимаются женщинами за тени древних предков. Одно из этих существ, по имени Mvweng’i, носит юбку из коры дерева (nkambi), как неофиты в период изоляции после обрезания, и одежду, состоящую из множества шнурков, изготовленных из коры. У него есть охотничий колокольчик (mpwambu), используемый охотниками для связи друг с другом в глубоком лесу или для призыва собак. Его знают как «деда» (nkaka), который появляется после того, как раны от обрезания у мальчиков залечены, и женщины очень его боятся. Полагают, что, если женщина прикоснется к Mvweng’i, у нее будут выкидыши. В песне, которую по традиции исполняют, когда ikishi впервые появляется возле места, где в лесу помещены в изоляции неофиты, поется следующее:

1 kako nkaka eyo nkaka eyo eyo nkaka yetu nenzi, еуо еуо, nkaka yetu, mwanta;
2 mbwemboye mbwemboye yawume-e
3 mwang’u watulemba mbwemboye yawumi
4 Дед, о дед, пришел наш дед, наш дед, вождь;
5 glans penis, glans сухой,
6 рассеивающий духов тулемба, glans сухой.

   Для ндембу эта песня представляет концентрацию мужской силы, поскольку nkaka означает также «владельца рабов» и «вождя», имеющего много рабов. Сухость glans символизирует достижение благоприятного статуса взрослого мужчины, одну из целей ритуалов Mukanda, поскольку glans необрезанного мальчика считается мокрым и грязным и, стало быть, неблагоприятным, находящимся под крайней плотью. Духи тулемба, умилостивляемые и изгоняемые в другом типе ритуала, принуждают детей болеть и чахнуть. Mvweng’i «извлекает» их из= мальчиков. Веревки его одежды, по верованиям, «связывают» (ku-kasila) женское плодородие. Короче, он является в самом чистом выражении символом мужской зрелости (что находит дальнейшее подтверждение в его охотничьих атрибутах) и, как таковой, опасен женщинам в их наиболее женственной роли — роли матери. Именно в одеянии Mvweng’i тень и предстает перед жертвой. Правда, здесь в экзегезисе возникает некоторая неясность. Одни информанты говорят, что тень идентифицирует себя с Mvweng’i, другие — что тень (mukishi) и тот, кто надел маску (ikishi), действуют сообща. Последние утверждают, что тень побуждает Mvweng’i к действию и заручается его помощью в поражении жертвы.
Интересно отметить, что тень — это всегда дух покойного-родственника по женской линии, в то время как Mvweng’i — чуть ли не сама олицетворенная мужественность. Этот мотив увязывания расстройств воспроизводящей сферы с идентификацией женского и свойств, характерных для мужественности, находим всюду в ритуале ндембу. В книге «Лес символов», рассказывая о ритуале лечения менструальных расстройств, я писал: «Почему же тогда пациентка идентифицируется с мужчинами, проливающими кровь? Полевой (социальный) контекст соответствующих символических объектов и образцов поведения подсказывает, что ндембу полагают, будто женщина, которая теряет менструальную кровь и не может рожать детей, активно отказывается от своей роли зрелой замужней женщины. Она ведет себя как мужчина-убийца (т. е. охотник или преступник), а не как женщина-кормилица» [61, с. 42]. (Более полный анализ целительных ритуалов нкула см. в [62, с. 54–87].)
Ситуация в исоме не отличается от описанной. Следует заметить, что рассматриваемые культы в различных эпизодах и символах неоднократно идентифицируют жертву с тенью, ее поражающей: можно с уверенностью сказать, что жертва преследуется частью или аспектом самой себя, спроецированной на тень. Таким образом, по представлениям ндембу, исцеленная жертва в исоме сама после смерти станет поражающей тенью и, как таковая, будет идентифицироваться или тесно ассоциироваться с мужской силой Mvweng’i.
Однако, я думаю, было бы ошибочным видеть в исоме лишь выражение «мужского протеста». Это бессознательное ощущение можно более-отчетливо наблюдать не в исоме, а в ритуалах нкула. Структурное напряжение между матрилинейностью и вирилокальным браком, как кажется, главенствует в ритуальном языке исомы. Покойный родственник женщины по материнской линии вредит ее плодородию по той причине, что она в своем браке слишком тесно связалась с «мужской стороной». Надлежащее соотношение между родством по крови и родством по браку нарушено; брак перевешивает матрилинейность. Женщина опалена опасным пламенем мужского таинства. Я употребляю эту метафору, потому что так делают сами ндембу: если женщины увидят костры стоянки мальчиков, которые разжигаются после ритуала обрезания, то, по поверьям, они станут полосатыми, как обожженные языками пламени, или как прокаженные, или как зебра (ng’ala), либо же они помешаются, станут слабоумными.

Цели исомы

   Следовательно, скрытые цели исомы таковы: восстановление надлежащего соотношения между матрилинейностью и браком, перестройка супружеских отношений между женой и мужем и возвращение женщине, а стало быть и браку и роду, плодородия. Непосредственная цель ритуала, по объяснениям ндембу, — снятие действия того, что они называют чисаку. В широком смысле чисаку обозначает «несчастье или болезнь, вызванные неудовольствием теней предков или же нарушением табу». В более узком смысле это обозначает также проклятие, произнесенное живым человеком и пробуждающее тень, и снадобья, предназначенные для нанесения ущерба врагу. В случае исома — чисаку особого рода. По поверьям, матрилинейный родственник жертвы отправляется к истокам (kasulu) реки, протекающей близ матрилинейной деревни, и здесь произносит проклятие (kumushing’ana). Действие этого проклятия выражается в том, что оно «пробуждает» (ku-tonisha) тень, которая некогда была членом культа исомы. Один информант сказал мне (я привожу дословный перевод):
«В исоме обезглавливают красного петуха. Петух олицетворяет чисаку, или несчастье, от которого люди умирают, и оно должно уйти (chisaku chafwang’a antu, chifumi). Чисаку — это смерть, которая не должна случиться с пациенткой; это болезнь (musong’u), которая не должна к ней прийти; это страдание (ku-kabakana), и оно — от злобы (chitela) ведуна (muloji). Чисаку есть у человека, призывающего смерть на другого человека. Чисаку произносится у истоков реки. Если какая-либо женщина пройдет там и наступит на него (ku-dyata) или переступит через него (ku-badyika), то неудача (malwa) или неуспех (ku-halwa) будут преследовать ее, куда бы она ни пошла. Она подхватила его на этом месте, у истоков реки, и лечить ее (ku-uka) следует здесь же. В результате этого проклятия появляется тень исомы, и она приходит в облике Mvweng’i».
Как видит читатель, во всем этом силен обертон ведовства. В отличие от других женских ритуалов исома исполняется не для того, чтобы только умилостивить тень; его целью является еще устранение враждебных мистических влияний, эманирующих от живых точно так же, как от мертвых. Здесь приходится иметь дело с грозным союзом ведуна, тени и ikishi Mvweng’i. Ритуалы включают в себя символические отсылки ко всем этим агентам. Знаменательно, что непосредственным виновником бедствия считается матрилинейный родственник, именно он будит два поколения предков — отдаленное и близкое — Mvweng’i и женскую тень. Знаменательно также и то, что, когда возможно, ритуалы исполняются близ деревни, где живет матрилинейный родственник жертвы. Более того, на определенное время после исполнения ритуала жертва подвергается частичной изоляции в этой самой деревне и ее муж должен на весь данный период оставаться с ней уксориолокально. Как кажется, в рассказах моих информантов об истолковании обрушивающегося проклятия существует противоречие. В них явно ощутим привкус ведовства и, стало быть, «злого», но. это «злое» в некотором смысле оправдано пренебрежением жертвы ее прошлыми и настоящими матрилинейными связями. Ритуалы отчасти призваны способствовать примирению видимой и невидимой сторон, участников конфликта, хотя эпизоды экзорцизма в них также присутствуют.

Подготовка сакральной площадки

   Таковы социальное оформление и основные верования, характеризующие исому. Теперь обратимся к самим ритуалам и рассмотрим истолкования символов в порядке их появления. Эта расширит нашу картину структуры верований, поскольку ндембу, которые, как я сказал, имеют заметно малое число мифов, компенсируют их недостаток богатством подробнейшего экзегезиса. К структуре (в смысле Леви-Стросса) религии ндембу не существует коротких путей через миф и космологию. Если кто-либо захочет четко проследить автохтонный образ мышления, ему нужно будет продвигаться медленно, шаг за шагом от «зарубки» к «зарубке», от «маяка» к «маяку». Только когда символическая тропа от неизвестного к известному пройдена полностью, мы можем оглянуться назад и осознать ее конечную форму.
Как и во всех ритуалах ндембу, тип процедуры в каждом — особом случае определяется гадальщиком, с которым консультируются в связи с бедствием, постигшим пациентку. Он — один из тех, кто устанавливает, что женщина утратила несколько детей посредством выкидыша или смерти — бедствий, суммированных в понятии lufwisha. Именно он предписывает, что ритуалы должны начаться у отверстия норы либо гигантской крысы (chituba), либо муравьеда (rnfuji). Почему он делает такое довольно странное указание? Ндембу объясняют это следующим: оба названных животных затыкают свои норы после того, как выроют их. Каждое является символом (chijikijilu) проявления тени исомы, которая припрятывает плодородие женщины (lusemu). Лекари-адепты должны вскрыть заваленный вход в нору, и это символически возвращает женщине плодородие и позволяет благополучно растить детей. В каждом частном случае гадальщик определяет, которое из этих двух животных припрятало плодородие. Нора должна находиться у истоков реки, где было произнесено проклятие. Произнесение проклятия обычно сопровождается закапыванием «лекарств», которые часто набиваются в маленький рог антилопы. Исходя из моего знакомства с другими ритуалами ндембу, я склоняюсь к мысли, что эти снадобья прячут у истоков реки. Нора животного служит точкой ориентации пространственной структуры сакральной площадки. Ритуалы, о которых я здесь говорю, — это «ритуалы изоляции», известные как ku-lembeka или ilembi — понятие, которое ндембу связывают: вещественно — со способами употребления снадобий или лекарственных сосудов, используемых в некоторых видах женских культов, а этимологически — с ku-lemba (умолять, просить прощения, раскаиваться). Идея умилостивления широко распространена в этих ритуалах, поскольку лекари отчасти ходатайствуют от лица пациентки перед тенями и другими сверхчеловеческими существами о возвращений материнства.
Во всех ритуалах илемби один из первых шагов адептов-лекарей, руководимых верховным адептом, или «магистром церемоний», — экспедиция в лес за снадобьями (травами), которыми они будут лечить пациентку. Этот эпизод известен как ku-lang’ula или ku-hukula yitumbu. В исоме, до того как совершается этот шаг, муж пациентки (если таковой есть у нее в данный момент) сооружает для нее на время ее последующей изоляции небольшую круглую соломенную хижину вне кольца примерно дюжины хижин, составляющих деревню ндембу. Такая же хижина (nkunka) строится для девочек, отбывающих изоляцию после ритуалов совершеннолетия, и хижина исомы явно уподобляется ей. Пациентка — как неофит. Подобно тому как неофит совершеннолетия «вырастает» в женщину, «кандидат» исомы, по представлениям ндембу, должен заново «вырасти» в плодородную женщину. То, что было расстроено посредством проклятия, должно быть построено сызнова, хотя и не точно тем же способом, поскольку жизненные переломы необратимы. Существует аналогия, но не повторение.

 Красный петух, приносимый мужем, и белая курица, приносимая родственником пациентки с материнской стороны, забираются адептами, которые направляются к тому месту у истоков реки, где, как определило гадание, было наложено заклятие. Затем они тщательно изучают почву, ища следы норы гигантской крысы или муравьеда. Когда они находят нору, верховный адепт обращается к животному со следующими словами: «Гигантская крыса (муравьед), если это ты убиваешь детей, верни теперь женщине ее плодородие, пусть она хорошо-растит детей». Здесь животное как бы представляет всю «тройку»[13] враждебных агентов — ведуна, тень и ikishi. Следующая задача — связать пучки соломы в два узла: один — над заваленным входом в нору, другой — в четырех футах от первого, над туннелем, проделанным животным. Комья земли удаляются из-под узлов мотыгой, и верховный адепт со своим главным помощником, мужчиной, начинают рыть в отмеченных местах глубокие ямы, известные под названием makela (ед. ч. ikela) — это слово применяется для обозначения отверстий, служащих магико-религиозным целям. Далее разжигаются два костра на расстоянии десяти футов от ям и ближе ко второй, чем к первой. Один огонь считается «правосторонним» (если смотреть из норы животного на новую яму) и предназначается для адептов-мужчин, другой — «левосторонний» — для женщин. Затем верховный адепт ставит у первого входа в нору сломанный калебас, а адепты-женщины под руководством матери пациентки— если она является адептом — кладут туда некоторое количество съедобных корней со своих огородов, включая корни маниоки и клубни батата. На языке ритуала они представляют тело (mujimba) пациентки. Знаменательно, что эти атрибуты приносятся женщинами, причем матрилинейными.
После того как верховный адепт и его главный помощник открыли церемонию рытья, они передают мотыги другим адептам-мужчинам, и те продолжают копать, пока ямы не достигнут четырех-шести футов глубины. Вход в нору называется «отверстием гигантской крысы» (или «муравьеда»), другой вход — «новым отверстием». Животное именуют «ведуном» (muloji), а вход в нору — «горячим» (-tata). Другая яма называется ku-fomwisha или ku-fomona — это отглагольные существительные, означающие соответственно «охлаждение» и «одомашнивание». Когда ямы достигают нужной глубины, адепты принимаются рыть навстречу друг другу, пока не завершают туннель (ikela dokuhanuka). Туннель этот достаточно широк для того, чтобы человек мог пробраться по нему. Другие адепты ломают или сгибают ветки близлежащих деревьев, образуя широкое кольцо вокруг места ритуальной деятельности, чтобы создать сакральное пространство, которое очень скоро обретает структуру. Окружение, огораживание — постоянная тема ритуала ндембу; обычно оно сопровождается очищением площадки (mukombela) мотыгой. Таким образом, в бесформенной среде буша создают небольшое царство порядка. Кольцо называется chipang’u — понятие, употребительное также по отношению к забору вокруг жилища вождя и его лечебной хижины.

Сбор лекарств

   Пока младшие адепты подготавливают сакральную площадку, верховный адепт со своим главным помощником отправляется в ближайший лес на поиски лекарств. Лекарства получают от различных видов деревьев, каждое из которых имеет символическую ценность, выводимую из атрибутов и целей исомы. В большинстве ритуалов ндембу существует определенное постоянство в наборе лекарств, используемых в различных исполнениях одного и того же вида ритуала, однако в обрядах исомы, которые я наблюдал, от исполнения к исполнению отмечалось широкое разнообразие. Первое дерево, от которого получают лекарства (yitumbu), всегда называется ishikenu, и рядом с ним совершают заклинание либо поражающей тени, либо самого дерева, чья сила, как говорят, «просыпается» (ku-tona) от слов, обращенных к нему. На одном из исполнений, которое я наблюдал, верховный адепт направился к дереву kapwipu (Swartzia madagascariensis), используемому из-за тяжести его древесины. Тяжесть представляет здоровье и силу (wukolu), необходимые пациентке. С помощью ритуальной мотыги верховный адепт расчищает от сорной травы участок вокруг дерева, затем он кладет съедобные клубни, олицетворяющие тело пациентки, на очищенное пространство (mukombela) и говорит следующее: «Когда эта женщина прежде была беременна, ее губы, глаза, ладони и подошвы ног стали желтыми (признак анемии). Теперь она снова беременна. Укрепи ее на этот раз, чтобы она смогла родить живое дитя и вырастить его сильным». Затем лекарь специальным лечебным топором срезает кусочки коры с другого дерева того же вида и кладет их в обломок калебаса. Он также срезает кусочки коры с шестнадцати других видов деревьев[14].
Здесь было бы слишком долго обсуждать семантику каждого из них, достаточно сказать, что многие ндембу могут указать не одно значение, а в отдельных случаях в отношении таких деревьев, как musoli, museng’u и mulombukombu, целый ряд коннотаций к одному виду. Часть этих деревьев используется во многих типах ритуалов и в практике травников (где, однако, различные формы ассоциативных связей заимствуются в ритуале и зависят более от вкуса и запаха, чем от природных качеств и этимологии названий. Часть видов (например, kapwipu, mu-bang’a) используется из-за твердости древесины (т. е. ее «укрепляющих свойств»), другие (например, mucha, musafwa, raufung’u, museng’u, musoli, mububu) — из-за их плодоносности, олицетворяющей ритуальную установку на возвращение пациентке плодовитости; однако важной ритуальной особенностью, объединяющей всех, является запрет обдирать кору, поскольку это может «связать», плодородие пациентки. В этом смысле соответствующие деревья можно назвать лекарством против Mvweng’i, потому — что, как вспомнит читатель, одежда Mvweng’i сшита в основном из веревок, изготовленных из коры, гибельной для женской способности к деторождению.
Я не могу удержаться и не привести здесь более подробных сведений о небольшом наборе лекарств исомы из другого ритуального представления, так как их туземные истолкования проливают свет на многие характерные идеи ритуала. В этом представлении лекари вначале подошли к дереву chikang’anjamba, или chikoli (Strychos Spinoza). Это. дерево они описывают как mukulumpi — «верховное», или «старейшее», из-лекарств. После заклинания его силы они берут кусочки одного из корней дерева и некоторое количество его листьев. Chikang’anjamba означает «слону не удается» (выкорчевать его) из-за присущих ему цепкости и стойкости. Его альтернативное название, chikoli, выводится из ku-kola (быть сильным, здоровым, крепким), что согласуется с его необыкновенной прочностью и долголетием.
Это же самое дерево предоставляет для обрядов обрезания лекарство, которое, как предполагается, сообщает новообращенным чрезвычайное мужество. Его использование подчеркивает связь между обрядами исомы и муканда, обрядами обрезания; в то же время оно специфично против немощности и во многих случаях анемии пациентки. Сопоставление двух главных лекарств на двух описанных представлениях показывает, что один и тот же принцип или идея могут быть выражены различными символами. Главное лекарство первого представления — kapwipu, тоже сильное дерево, одно из тех, с которого часто срезают ветку-рогатину, образующую центральный элемент храмов, посвященных теням охотников, как считается, «крепких и мужественных людей». Такие храмовые деревья, очищенные от коры, особенно стойки против термитов и других насекомых. Отвары из их листьев и коры используются также как средства, возбуждающие половое чувство (афродизиаки).
Второе лекарство, собираемое на этом представлении, олицетворяет другую тему ритуала ндембу — демонстрацию угрожающего состояния пациентки. Это — дерево mulendi. У него очень скользкая поверхность, с которой обычно соскальзывают (ku-selumuka) пытающиеся вскарабкаться. Точно так же «выскальзывают» преждевременно и дети пациентки. Однако «глянцевитость» (ku-senena) этого дерева имеет, кроме того, терапевтическое значение, и данная особенность используется в других обрядах и способах лечения, поскольку употребление соответствующего лекарства заставляет «болезнь» (musong’u) выскользнуть из пациентки (см. также [61, с. 325–326]). Поистине символам ндембу — на всех уровнях символики — не чуждо одновременное выражение благоприятных и неблагоприятных условий. Например, само название исома, означающее «выскальзывать», олицетворяет как нежелательное состояние пациентки, так и ритуал, предназначенный для ее исцеления.
Здесь мы сталкиваемся с другим ритуальным принципом, выраженным термином ндембу ku-solola (делать видимым, обнаруживать). То, что стало чувственно воспринимаемым в форме символа (chijikilu), тем самым-стало доступным для целенаправленного воздействия со стороны общества, оперирующего посредством своих религиозных специалистов. «Опасно» или «вредно» (chafwana) то, что «скрыто» (chamusweka). Таким образом, назвать неблагоприятное условие — значит совершить уже полдела в устранении этого условия; воплотить, незримое действие ведунов или теней в зримый или осязаемый символ — большой шаг к исцелению. Это совсем недалеко от практики современного психоаналитика. — Когда что-то ухватывается сознанием, становится доступным для размышления, с этим можно справиться и победить. Довольно интересно, что принцип обнаружения сам по себе воплощается в лекарстве-символе ндембу, используемом в исоме. Это дерево musoli (чье название выводится информантами из ku-solola), с которого также срезают кусочки коры и листья. Оно широко используется в ритуале ндембу, и его название связано с его природными свойствами. Оно приносит множество мелких плодов, которые падают на землю и выманивают из укрытий различные виды съедобных животных, возможную добычу охотника. Оно буквально «делает их видимыми». В охотничьих культах его использование как лекарства нацелено на то, чтобы животные попались на глаза (ku-solola anyama) доселе неудачливому охотнику; в женских культах его употребляют для того, чтобы «заставить детей появиться» (ku-solola anyama) у бесплодной женщины. Как во многих других случаях, семантика этого символа заключает в себе союз экологии и интеллекта, дающий в результате материализацию идеи.
Вернемся к собиранию лекарств. Теперь лекари собирают корни и листья дерева chikwata (Zizyphus mucronata), терапевтическое значение которого этимология вновь соединяет с его природными особенностями. У chikwata имеются крепкие шипы, «схватывающие» (ku-kwata) или останавливающие прохожих. Поэтому говорят, что оно олицетворяет силу и одновременно «пронзает» болезнь своими шипами. Если бы время позволяло, я бы остановился на ритуальной теме «схватывания» или «ловли», которая выражается множеством символов. Она распространена, как и следует ожидать, в языке охотничьей символики, но также находит выражение во фразе «схватить дитя» (ku-kwata), что означает «родить». Но перейду к следующему виду лекарства— musong’asong’a (Ximenia caffra). Это опять дерево с твердой древесиной, а стало быть, придающее здоровье и силу, но народная этимология связывает его также с ku-song’a (плодоносить, вынашивать плод), слову, метафорически применяющемуся к деторождению — ku-song’a anyana. Дерево muhotuho-tu (Canthium venosum) употребляется в качестве лекарства «из-за своего имени», которое ндембу выводят из ku-hotomoka— «внезапно упасть», как ветка или как плод. Считают, что. его применение разом покончит с неблагополучием. Далее лекарство собирают с дерева mutunda, название которого произведено от ku-tunda, что означает «быть выше всего вокруг». В исоме оно символизирует хороший рост эмбриона в матке и дальнейший рост ребенка после рождения. Mupapala (Anthocleista species) — название следующего вида лекарства, и мы опять встречаемся с символизацией неблагоприятного состояния пациентки. Ндембу производят это название от kupapang’ila, что означает «бродить в растерянности», не зная, где находишься. Один информант объяснил мне: «Женщина пробует и тот и этот путь — и все без детей. Такого больше не должно быть. Вот почему мы срезаем лекарство mupapala». За этой идеей, а также за идеей «выскальзывания» стоит понятие о том, что это хорошо и правильно, когда вещи находятся на своих местах и когда люди делают то, что им надлежит в их возрасте и общественном положении.

 В другом представлении исомы главное лекарство, или «доминантный символ», не было особым видом дерева; им было любое дерево, чьи корни открыты. Такое дерево называется wuvumbu — производное от глагола ku-vumbuka, означающего «выйти из-под земли», «появиться из укрытия», например, как животное во время охоты. Один информант пояснял его значение следующим образом: «Мы используем дерево wuvumbu для того, чтобы все вывести на поверхность. Точно так же все в исоме должно быть ясно (lumbuluka)». Это еще один вариант темы «проявления».

Горячие и холодные лекарства: отверстия смерти и жизни

   Иногда кусочки древесины берут с подгнившего, упавшего дерева. Это опять-таки символизирует musong’u пациентки, ее болезненное, бедственное состояние. Оснащенные этим набором укрепляющих, оплодотворяющих, проявляющих, очищающих, оздоровляющих, связывающих лекарств, часть которых к тому же символизирует особенности страданий пациентки, адепты возвращаются на сакральную площадку, где будет производиться лечение. Теперь они завершают подготовку освященного пространства, придавая ему зримую структуру. Лекарственные листья и кусочки коры насыпаются женщиной-адептом в освященную ступу для муки. Затем они вымачиваются в воде, и жидкое снадобье делится на две порции. Первая порция кладется на широкий толстый обломок коры (ifunvu) или в глиняный черепок (chizanda), а затем разогревается на костре, разожженном рядом с ямой, прорытой через вход в нору гигантской крысы или муравьеда. Другая порция холодной наливается в izawu (это слово применяется либо для обозначения глиняного горшка, либо для лекарственного сосуда) или же в разбитый калебас, помещаемый рядом с «новым отверстием». Согласно одному из информантов, отверстия — это могилы (tulung’a) и воспроизводящая сила (lusemu), иными словами, могильная яма и лоно матери. Тот же информант продолжал:
«Икела (отверстие) тепла — икела смерти. Холодная икела — это жизнь. Икела гигантской крысы — это икела несчастья или зависти (chisaku). Новая икела — это икела исцеления (kuhandisha). Икела располагается у истоков реки; это символизирует лусему, возможность произведения потомства. Новая икела должна выдуть болезнь из пациентки (muyeji); таким образом, дурное должно покинуть ее. Круг сломанных деревьев— это чипангу (данное понятие многозначно: 1) огороженное место; 2) ритуальная ограда; 3) огороженный забором двор вокруг жилища вождя или лечебной хижины; 4) кольцо вокруг луны). Женщина, у которой Iufwisha (т. е. которая потеряла трех или четырех детей мертворожденными или умершими в раннем возрасте), должна войти в отверстие жизни и пройти по туннелю к отверстию смерти. Большой лекарь покропит ее холодным лекарством, а его помощник — горячим»:
Теперь мы начинаем понимать развитие всего комплекса классификаций, символизируемых в пространственных ориентирах и в различных предметах. Эти классификации по большей части выстраиваются в ряды, которые Леви-Стросс мог бы удачно назвать «бинарными различениями». Однако, прежде чем приступать к анализу, следует дополнить систему еще несколькими переменными. На представлениях, которые я наблюдал, муж пациентки входил в «холодную» икелу вместе с ней, находясь «с правой стороны», ближе к мужскому костру, в то время как она находилась слева. Затем после обрызгивания холодным и горячим лекарствами она первой входила в соединительный туннель, он же следовал за ней. Как вариант, верховный адепт (или «большой лекарь») очищает и жену и мужа холодным и горячим лекарствами. Затем его помощник на время принимает на себя его обязанности и делает то же самое.

Белая и красная птицы

   Когда пациентка первой входит в холодную икелу, ей в руки дают молодую курицу, которую в течение всех обрядов она прижимает к левой груди, как ребенка. Между прочим, и муж и жена обнажены, если не считать узких набедренных повязок. Говорят, это символизирует тот факт, что они одновременно похожи и на детей и на трупы. Адепты же, напротив, одеты. Красный петух уложен, связанный по ногам, справа от горячей икелы, фактически на мужской стороне, приготовленный для жертвоприношения, завершающего обряды. Его кровь и перья спускают в горячую икелу, что является финальным актом обрядов — как антитеза вручению женщине белой курицы, которым начинаются обряды. Считается, что белый цыпленок олицетворяет ku-koleka (добрую удачу или силу) и ku-tooka (белизну, чистоту или благоприятность). Красный же петух, как мы видели, олицетворяет чисаку, или мистическое несчастье, «страдание» женщины. Белый цыпленок, согласно одному из информантов, символизирует также лусему, воспроизводящую способность. «Женщине его дают потому, — сказал он, — что только женщина беременеет и рожает детей. Мужчина — это мужчина, и он не может забеременеть. Но мужчина дает женщине силу родить детей, которых можно увидеть, которые зримы. Красный петух представляет мужчину, возможно, в этом есть недовольство (т. е. против мужчины). Если у женщины нет детей и после обрядов, недовольство будет с женщиной (т. е. перестанет связываться с ее супружеским положением, а будет перенесено в другую область отношений)». Наконец, видимо, существенно, хотя об этом и не говорится, что в течение обрядов красный петух остается связанным и неподвижным, в то время как белая курица сопровождает женщину в ее передвижениях по туннелю от «жизни» к «смерти» и обратно к «жизни». В контексте других ритуалов ндембу движение означает жизнь, а покой — смерть: петух обречен быть зарезанным.

Процесс лечения

   Обряды в makela подчинены процессуальной норме. Первая фаза состоит из перехода из холодной в горячую икелу — женщина впереди, мужчина за ней. У горячей икелы лекари перемежают окропление лекарствами с увещеваниями в адрес всякого рода ведунов и заклинателей, чтобы те сняли враждебные чары. Затем супружеская пара в том же самом порядке возвращается в холодную икелу, где их опять окропляют лекарствами. Далее они вновь переходят к горячей икеле. Здесь делается перерыв, во время которого мужа выводят, из икелы и посылают за небольшим куском ткани, чтобы стереть лекарства с лиц супругов и с курицы. Он возвращается в холодную икелу, и после дальнейшего врачевания наступает длительный интервал, во время которого приносят пиво, выпиваемое присутствующими и мужем. Самой пациентке запрещается что-либо пить. После того как пиво выпито, возобновляют окропление, которое опять начинается в холодной икеле. На этот раз впереди в горячую икелу идет муж. В холодную икелу они возвращаются в том же порядке. После окропления устраивается новый перерыв, чтобы выпить пива. Затем снова проделывается путь: холодная икела — горячая икела — холодная икела с женщиной впереди. В заключение этот путь проделывается в той же последовательности, после чего обезглавливают красного петуха и сливают его кровь в горячую икелу. Затем супружеская пара снова обрызгивается обоими типами лекарств и обливается холодной водой. В общей сложности окропление совершается 27 раз, 3 из них в холодной икеле, 7 — в горячей, в отношении почти два к одному.

Диаграмма пространственной символики в ритуале исома

Диаграмма пространственной символики в ритуале исома

Пока происходит окропление, адепты-мужчины с правой стороны и адепты-женщины— с левой поют песни из обрядов инициации и жизненных переломов: муканда — обряда обрезания мальчиков, мунгонги — обрядов похоронной инициации, кайонгу — посвящения в гадальщики, нкула — традиционного женского культа и вуйанга — посвящения в охотничьи культы. Время от времени они поют песню исомы «mwanami yaya punjila», сопровождая пение танцем с раскачиваниями купунджила, воспроизводящим манеру танца Mvweng’i ikishi, а также имитирующим сокращение матки во время выкидыша.

Классификационная структура: триады

   Приведенного материала уже достаточно для того, чтобы пытаться проанализировать структуру описанных обрядов. Налицо прежде всего набор из трех триад: невидимая триада — ведун, тень и Mvweng’i, — которой противостоит видимая триада — лекарь, пациентка и муж пациентки. В первой триаде ведун — медиатор между мертвыми и живыми во враждебной и летальной связи; во второй триаде лекарь — медиатор между живыми и мертвыми в умиротворяющей и жизнетворной связи. В первой триаде тень — женщина, а икшии — мужчина, в то время как ведун может принадлежать к любому полу; во второй— пациентка — женщина, а мужчина — ее муж, лекарь же посредничает между полами тем, что лечит обоих. При этом лекарю ндембу присущи многие черты, которые в культуре ндембу рассматриваются как женские: он может толочь в ступе лекарства, что обычно делают женщины; он общается с женщинами и разговаривает с ними о личных делах, что непозволительно для мужчин в секулярной жизни. Одно из названий «доктора», chimbandu, связано, как говорят сами ндембу, со словом mumbanda, означающим «женщина».
В каждой из этих триад между двумя их участниками существуют тесные родственные узы. В первой — тень и ведун считаются матрилинейными родственниками, во второй — муж и жена связаны браком. Первая пара поражает вторую пару несчастьем. Третий участник первой триады, Mvweng’i, олицетворяет способ причинения этого несчастья, а третий участник второй триады — способ его устранения.
Третья триада представлена отношением 2:1 между холодными и горячими омовениями, которые кроме прочего символизируют окончательную победу жизни над смертью. Здесь есть диалектическое движение от жизни через смерть к возобновленной жизни. Вероятно, на уровне «глубинной структуры» можно даже связать передвижение пациентки по туннелю с ее реальным передвижением посредством брака из деревни в деревню, от матрилинейного родства к супружескому и обратно — по смерти супруга или после развода с ним.

Классификационная структура: диады

   Другие структурные особенности обрядов можно выразить в понятиях перекрещивающихся бинарных оппозиций. Прежде всего главная оппозиция — между ритуальной площадкой и диким бушем — приблизительно тождественна той, которую Элиаде назвал «космос — хаос». Прочие оппозиции лучше всего разделить на три ряда, поместив их в соответствующие колонки, как это показано на таблице ниже.

Ряды пар противоположных значений располагаются на различных уровнях ритуального пространства. Первый ряд — долготный и пространственно поляризуется: «икела жизни» — «икела смерти». Второй ряд — широтный и пространственно ограничен мужским костром справа и женским слева. Третий ряд — высотный и пространственно ограничен поверхностью земли и полом соединенных макела и связующего туннеля. Эти оппозиции выявляются самими ндембу либо в экзегезисе, либо на практике, либо в том и другом вместе. В понятиях пространственной ориентации основные оппозиции таковы: отверстие, сделанное животным/отверстие, сделанное человеком; левый/правый; низ/верх… Это соответствует следующим парам: смерть/жизнь; женский/мужской; кандидаты/адепты. Однако, поскольку эти ряды пересекаются, их не следует рассматривать как эквивалентные.

аз3842

   В исоме, на невербальном языке ритуальных символов, ндембу ничего не говорят о том, что смерть и женственность или жизнь и мужественность эквиваленты; они ничего не говорят также о том, что кандидаты находятся по отношению к адептам на женских ролях (хотя они, безусловно, в пассивных ролях). Эквиваленты можно отыскать лишь внутри каждого ряда (или колонки), а не между ними. Соответственно закрытый вход в нору животного приравнивается к человеческим заполненным могилам, к смерти, закрывающей жизнь; к мистическому несчастью, приводящему к смерти детей; к «жару», являющемуся эвфемизмом ведовства и злобы, которая «сжигает»; к красному петуху, цвет которого означает «кровь ведовства» (mashi awuloji) в исоме (ведуны ндембу — нёкрофаги, а в антиведовских обрядах красное означает кровь, пускаемую на таких празднествах, см. [61, с. 70]); к крови как общему символу агрессии, опасности и — в определенном контексте — ритуальной нечистоты. Новое отверстие, проделанное в направлении истоков реки и символизирующее источник плодородия, рассматривается, с другой стороны, как связанное с плодородием, жизнью, исцеляющими процедурами, холодностью или холодом— синонимом защищенности от агрессии ведунов или теней и, стало быть, синонимом «здоровья» (wukoli). Оно связано также с отсутствием «огня», являющегося в данном контексте символом грозной и опасной силы ведовства; с белой курицей, которая в этом ритуале репрезентирует, даже воплощает плодородие пациентки, а своим цветом символизирует (я показал это в других работах, например в [61, с. 69–70]) такие желательные качества, как «благополучие, здоровье, сила, чистота, добрая удача, пища и т. д.»; и, наконец, с водой, у которой тот же набор значений, что и у белизны, хотя эти значения относятся более к процессу, чем к состоянию.
Описанные позитивные и негативные качества супрасексуальны в своей атрибуции, и, я думаю, было бы ошибочно слишком тесно привязывать их к половым различиям. Последние более близко связаны с оппозицией: левосторонний/правосторонний. Едва ли можно сказать, что в этом ряду пациентка, ее белая курица и клубни культурных растений, принесенные женщинами, имеют неблагоприятные коннотации, присущие символике могилы/смерти/жары в первом ряду. Я упоминаю об этом, потому что другие авторы, например Герц, Нидэм, Ригой и Бейдельман, склонны помещать в один и тот же ряд — как принято делать по отношению к другим культурам — такие пары, как левый/правый, женский/мужской, неблагоприятный/благоприятный, нечистый/чистый и т. д., рассматривая тем самым связь между женственностью и неблагоприятностью как частую — а фактически почти универсально-человеческую — единицу классификации. Точно так же не следует в культуре ндембу коррелировать с разделением полов оппозицию нижний/верхний. Ряд понятий, подпадающих под эту классификацию, опять-таки нейтрален в половом отношении, поскольку, например, среди пациентов внизу и лекарей наверху есть представители обоих полов.

Ситуация и классификация

   В других тинах ритуальных контекстов применяются другие классификации. Так, в обрядах обрезания мальчиков женщины и женские атрибуты могут рассматриваться как неблагоприятные и оскверняющие, однако в обрядах женского совершеннолетия ситуация обратная. Что действительно необходимо как для ндембу, так и поистине для любой другой культуры — это типология культурно осознанных и стереотипных ситуаций, в которых используемые символы классифицируются в соответствии с целевой структурой специфической ситуации. Не существует единой иерархии классификаций, которую можно было бы рассматривать как охватывающую все типы ситуаций. — Скорее существуют различные уровни классификаций, которые пересекаются друг с другом и в которых составные бинарные пары (или триадные рубрики) вступают лишь во временные связи: например, в одной ситуации различение красный/белый может быть гомологичным мужскому/женскому, в другой — женскому/мужскому, а в третьей — мясу/муке без половой коннотации.

Уровни классификации

   Действительно, единые символы могут представлять точки взаимосвязи между различными уровнями классификации. Следует отметить, что оппозиция красный петух/белая курица в исоме фигурирует во всех трех колонках. На уровне жизни/смерти белая курица приравнивается к жизни и плодородию в противоположность красному петуху, который приравнивается к смерти и ведовству; на уровне правого/левого петух — мужской, курица — женский, а на уровне верхний/нижний петух — верхний, поскольку он используется как «лекарство» (yitumbu), проливаемое сверху вниз, а курица — нижний, поскольку она тесно связана, словно дитя с матерью, с пациенткой, которая подвергается лечению. Это приводит меня к проблеме «полисемии», или многозначности, целого ряда символов, имеющих одновременно различные смыслы. Одна из причин этого — в их «узловой» функции в ее соотношении с пересекающимися рядами классификаций… В исоме бинарная оппозиция красный петух/белая курица существенна по крайней мере в трех рядах классификаций. Если взять каждый из этих символов отдельно, изолируя их друг от друга и от прочих символов символической сферы (в понятиях автохтонного экзегезиса или символического контекста), то их многозначность — самая поразительная особенность. Если же, с другой стороны, взглянуть на них холистически с точки зрения классификаций, которые определяют семантику всего ритуала, где они встречаются, — тогда каждый из придаваемых им смыслов будет демонстрацией единого принципа. В бинарной оппозиции каждого уровня каждый символ становится однозначным.

Познание и экзистенция в ритуальной символике

   Я заключаю эту главу сравнением ее результатов с утверждениями Леви-Стросса в «Мышлении дикарей» [38]. Леви-Стросс совершенно прав, когда подчеркивает, что la pensee sauvage обладает такими свойствами, как гомология, оппозиция, корреляция и трансформация, которые характерны также и для софистицированного мышления. В случае с ндембу, однако, символы, которыми они пользуются, свидетельствуют, что эти свойства помещаются в оболочке, принявшей форму их жизненного опыта. Оппозиция сама по себе возникает не иначе, как в столкновении чувственно воспринимаемых объектов — вроде курицы и петуха различных возрастов и цветов, в разнящихся пространственных отношениях и претерпевающих разные судьбы.
Хотя Леви-Стросс уделяет некоторое внимание роли ритуала и мифологическим символам как стимуляторам чувства и желания, он не развивает данную линию мысли с той же полнотой, с какой он делает это в отношении символов как факторов познания. Я уже останавливался на этом в других работах (см., например, [61, с. 28–30, 54–55]). Символы и отношения между ними, существующие в исоме, — не только ряд познавательных классификаций для упорядочивания вселенной ндембу. Они, кроме того, — и это, вероятно, не менее важно — ряд запоминающих механизмов для пробуждения, направления и обуздания могучих эмоций, таких, как ненависть, страх, любовь и горе. Они также целеустремленно снабжаются информацией, имеют «волевой» аспект. Короче, личность целиком, а не только «мысль» ндембу экзистенциально вовлечена в дела жизни и смерти, которыми занимаются в исоме.
И, наконец, исома — не странность в том смысле, что его символика нелепа и смешна. Каждый символ соотнесен с эмпирическим моментом опыта, как это ясно видно из автохтонных истолкований растительных лекарств. С точки зрения науки двадцатого века кажется странным, что ндембу думают, будто, внося определенные предметы в круг освященного пространства, они приносят вместе с ними и некие силы и достоинства, которыми те, по эмпирической видимости, обладают, и будто, манипулируя этими предметами предписанным способом, можно упорядочить такие силы и сконцентрировать их наподобие лазерного луча, чтобы разрушить действие враждебных сил. Даже располагая ограниченными знаниями о том, каковы представления ндембу о естественной причинности, кто может, однако, усомниться, что при благоприятных обстоятельствах эти лекарства способны принести значительную психологическую пользу? Символическое выражение заинтересованности группы в благополучии личности, соединенное с мобилизацией целого арсенала «добрых» объектов для того, чтобы помочь несчастной женщине, а также увязывание индивидуальной судьбы с космическими процессами жизни и смерти-разве не прибавляет все это нам еще кое-что сверх простой «непонятности»?

Глава 2. Парадоксы близнечества в ритуале ндембу

Близнечество в системе родства и в жизни: некоторые африканские примеры

   В первой главе я анализировал один из видов ритуала ндембу, исполняемого для излечения недостаточности, например временной неспособности женщины к деторождению и сохранению жизни детей. Теперь я хотел бы рассмотреть ритуал ндембу, чей raison d’etre, напротив, в чрезмерности. Это ритуал wubwang’u, совершаемый для укрепления женщины, от которой ожидают или которая уже родила ряд близнецов (am-pamba). Здесь проблема не в недостаточности, а скорее в избыточности, в переисполнении, скорее чем в недоисполнении. Рождение близнецов составляет для ндембу то, что мы назвали бы парадоксом, а именно нечто, противоречащее обычным представлениям о естественном или возможном. В физиологическом факте близнечества есть для ндембу некоторая абсурдность. Прежде всего, как мы видели, плодородие (лусему) пользуется в культуре высоким уважением; однако в данном случае налицо переизбыток плодородия, влекущий за собой физиологические и экономические трудности. В обществе, не имеющем скота либо не имеющем понятия об использовании молока овец и коз для человеческих надобностей, матери бывает трудно обеспечивать близнецов пищей посредством лактации. Часто выживание детей зависит от случая, когда другая женщина, недавно потерявшая ребенка, имеет молоко и согласна кормить одного из близнецов. И даже если близнецы доживают до того, как их отнимут от груди, родителям все равно трудно самим обеспечить их. По этой причине близнецы символически передаются в обрядах на попечение общине.
Такая передача, в частности, может выражаться в церемониальном танце, во время которого мать близнецов, одетая лишь в узенькую набедренную повязку из коры, с небольшим лоскутком ткани спереди и несущая плоскую круглую корзину (Iwalu) для просеивания зерна, совершает обход всех соседних деревень. Танцуя, она поднимает лоскуток ткани, выставляя на всеобщее обозрение источник ее чрезмерной плодовитости, и просит подаяние в виде пищи, одежды и денег, поднося зрителям свою корзину. В этом танце проявляются некоторые характерные мотивы вубвангу. Один из них — нарушение норм стыдливости, соблюдения которых обычно строжайшим образом требуют от женщин ндембу; другой — ритуальная власть уязвимости и слабости, мотив, более подробно рассматриваемый в главе 3. Здесь я только укажу, что близнечество рассматривается одновременно и как благодать, и как несчастье, а то и другое в равной степени вызывают заботу общины о благополучии субъекта ритуала.

 Но вубвангу выявляет и еще один парадокс в общественном устройстве ндембу. Профессор Шапера и другие ученые обратили внимание на тот факт, что там, где родство имеет структурное значение и налагает рамки на корпоративные отношения и социальный статус, рождение близнецов — источник классификационных затруднений. Причина этого — в широком распространении мнения — в Африке и повсюду, — что дети, рожденные в одних родах, мистически тождественны. Однако по неписаным законам, обусловленным системами родства, в структуре семьи или корпоративной родственной группы есть только одно место, которое они могут занять. Существует классификационное положение о том, что человеческие существа в одни роды рожают только одного ребенка и что имеется лишь одна щель, которую им можно занять в различных группах, ясно определенных родством, в каковые группы этот один ребенок входит по рождении. Порядок появления близнецов на свет — еще один важный фактор; старший из близнецов имеет больше прав, чем младший, и в некоторых случаях может прежде него занять политический пост. Все же близнечество представляет собой парадоксальное положение, при котором физически двойственное — структурно едино, а мистически единое — эмпирически двойственно.
Африканские общества разрешают эту дилемму различными способами. Одно из средств избавиться от структурного противоречия, порожденного близнечеством, — предать близнецов смерти. Этой практики придерживаются бушмены Калахари, о которых Бауманн пишет: «Детоубийство ввиду тяжелых экономических условий встречается часто, однако умерщвление близнецов или одного из них основывается на представлении, что они приносят несчастье» [2, с. 100–101]. Здесь парадокс разрешается умерщвлением одного или обоих близнецов, ибо существует мнение, что они приносят (мистическое) несчастье. Другие общества не уничтожают близнецов, но исключают их из системы родства, к которой они принадлежат по праву рождения, и наделяют их особым статусом — часто с сакральными признаками. Так, согласно Рэттрэю, у ашанти «близнецы, когда они однополые, как правило, принадлежат вождю и становятся, если они девочки, его потенциальными женами, а если мальчики-то „помахивающими хвостом слона“ при дворе. Их нужно показать вождю как можно скорее после рождения, принеся — во „дворец“ в медном тазу. По праздникам близнецы надевают одинаковые белые одежды» [45, с. 99].
Белое у ашанти — символ, inter alia[15], божества, а также «духовных» и оплодотворяющих жидкостей — воды, семени и слюны. Слон также связан с изобильным плодородием, о чем свидетельствует ритуал совершеннолетия девочек, во время которого новообращенная «прикасается к трем поджаренным кускам слоновьего уха, а к ней обращаются со следующими словами: „Пусть слониха даст тебе свое чрево, чтобы ты родила десятерых“» [23, с. 73]. У вождей ашанти множество признаков «божественных королей»; считается, что влияние этих вождей переходит границы разрозненных групп в королевствах, с благополучием и плодородием которых мистически отождествляется их собственные благополучие и плодородие. Таким образом, близнецы вынесены из секулярной структуры, являясь составной частью и символом сакральности и плодородия вождя. Однако близнецов, рожденных в самой королевской семье, убивают, поскольку считается, что их рождение ненавистно Золотому Трону — высшему знаку и выражению королевской власти ашанти [23, с. 66]. Можно предположительно, объяснить это тем, что близнецы способны внести противоречия в структуру королевской матрилинейности, возбуждая проблемы преемничества, наследования и старшинства.
Согласно Эванс-Притчарду, нуэры из нилотского Судана утверждают, что близнецы — одно существо и что они — птицы:
«Их единая социальная личность — это нечто, превышающее их физическую двойственность — двойственность, очевидную для ощущений и обозначаемую множественной формой в разговоре о близнецах и обращением с ними во всех случаях повседневной общественной жизни как с двумя вполне различными личностями. И лишь в некоторых ритуальных ситуациях и лишь символическим образом выражается единство близнецов, в особенности ярко — в церемониях, связанных с браком и смертью, когда личность претерпевает перемены» [18, с. 128–129].
В этом обществе близнецы не исключаются из социальной структуры, но тем не менее обретают ритуальную и символическую значимость. Символически они отождествляются с птицами не только из-за того, что «высиживают многих птенцов и рождаются как бы дважды» [18, с. 130], но также потому, что близнецы, подобно птицам, классифицируются нуэрами как «люди сверху» и «дети бога». «Птицы — дети бога по той причине, что они пребывают в воздухе, а близнецы принадлежат воздуху из-за того, что они по способу зачатия и рождения — дети бога» [18, с. 131]. Таким образом, нуэры разрешают парадокс близнечества, относя единую личность близнецов к сакральному порядку, а их физическую двойственность — к секулярному. Каждый аспект функционирует на определенном культурном уровне, а концепция близнечества является медиатором между уровнями.
Во многих обществах близнецы выполняют эту медиативную функцию между животным и божественным уровнями: они одновременно более чем люди и менее чем люди. Почти во всех племенных обществах они не вписываются в идеальную модель социальной структуры, однако один из парадоксов близнечества состоит в том, что это явление ассоциируется с ритуалами, которые высветляют фундаментальные принципы самой структуры; близнечество принимает характер контрастности подобно тому, как это происходит в отношениях между фоном и фигурой в гештальтпсихологии. На деле же в человеческих культурах структурные противоречия, асимметрии и аномалии часто откладываются в мифе, ритуале и символе, которые подчеркивают аксиоматическую ценность ключевых структурных принципов по отношению как раз к тем ситуациям, где эти принципы кажутся менее всего применимыми.
У многих бантуязычных народов, включая ндембу, близнецы не предаются смерти, но и не получают особого статуса, как у ашанти. Однако у них во время жизненных переломов (рождение, брак и смерть) исполняются специальные ритуалы, и эти ритуалы почти всегда имеют латентно сакральный характер, который становится очевидным во всех обрядах, касающихся рождения близнецов. Более того, родители близнецов и некоторые из их сестер и братьев, в особенности те, кто следует сразу за близнецами по порядку рождения, попадают в тень этой сакральности. Например, Моника Вильсон пишет:
«Рождение близнецов — устрашающее событие для ньякьюса. Родители близнецов и сами близнецы — abipasya, страшные, — считаются очень опасными для родственников и ближайших соседей, а также для скота, вызывая у них понос и распухание ног, если имеет место какой-либо контакт. Поэтому родители изолируются и исполняется детально разработанный ритуал, в котором участвует большой круг родственников, соседи и домашний скот. Дети, естественно, отделены от матерей, однако подчеркивается скорее ха опасность, которая исходит от родителей, чем та, которая исходит от самих близнецов. Слово ilipasa обычно употребляется для обозначения „близнецов“, „рождения близнецов“, однако более точно перевести его как „ненормальное рождение“, поскольку оно применяется к детям, рожденным ногами вперед (unsolola), и вообще к рождению многих детей, причем для любого типа ilipasa исполняется один и тот же ритуал» [67, с. 152].
Цель обрядов ньякьюса в том, чтобы избавить близнецов и их родителей от опасности, которую они, будучи заразными, представляют. На родителей воздействуют лекарствами и ритуалом, чтобы они впредь производили в одни роды одного ребенка и не заражали соседей мистической болезнью. У ньякьюса и других обществ банту, таких, как суку из Конго, о чьих близнечных обрядах писал ван Геннеп [26], или сога из Уганды [50, с. 123], в исполнение соответствующих ритуалов вовлекается вся местная община. Ван Геннеп обращает внимание на тот факт, что у суку в обрядах восстановления, следующих за длительным «лиминальным» периодом, во время которого близнецы изолируются от контактов с общественной жизнью на шесть лет, происходит «ритуальное пересечение территории, принадлежащей обществу в целом, и (общее) разделение пищи» жителями деревни [50, с. 47]. Я уже упоминал, что у цдеод-бу близнецы находятся на попечении всей общины. Это можно рассматривать как еще один пример распространенного стремления общества либо заставить широко признанные группы озаботиться тем, что отступает от нормы, либо же уничтожить из ряда вон выходящий феномен. В первом случае аномальное может быть сакрализовано и сочтено святым. Так, в Восточной Европе к умалишенным обычно относятся как к живым храмам, вместилищу сакральности, которая разрушила природный разум этих людей. Они имеют право взять еду и одежду у кого бы то ни было. Здесь аномалия — «отвергнутый строителями камень» — исключается из структурированного порядка общества и начинает символизировать просто единство самого общества, представляемого как гомогенное, а не как система гетерогенных социальных позиций. Так же и у ндембу вся биология близнечества сакрализуется и становится делом каждого, а не только близких родственников матери. Утешать мать в ее горе — обязанность общины. Горе матери становится также поводом для общины прославить и возвеличить важнейшие ценности и принципы своей организации. Тот парадокс, что хорошее (в теории) — плохо (на практике), становится отправным пунктом ритуала, подчеркивающего полное единение группы, преодолевшей свои противоречия.
Повторяю: в обществе, основанном на родстве, с близнечеством можно сделать две вещи. Либо можно сказать, подобно мальчику, впервые увидевшему жирафа: «Я не верю этому». — и отрицать социальное существование биологического факта, или же, принимая факт, можно попытаться учесть его. Если попытаться учесть факт, нужно — поскольку это возможно— заставить его казаться не противоречащим всей культуре. Можно, например, в некоторых ситуациях сосредоточить внимание на двойственности близнецов, в других ситуациях — на их единстве. Или можно поразмыслить о естественном и социальном процессах, посредством которых то, что от природы было двумя различными и даже противоположными элементами, сплавляется и образует нечто новое и уникальное. Можно исследовать процесс, посредством которого двое становятся одним. Или же можно исследовать обратное: процесс, посредством которого один становится двумя, процесс бифуркации. Далее можно рассмотреть номер Два как представителя всех форм множественности в противоположность единству. Два представляет Много в противоположность Одному и является производным от него или снова сплавленным с ним.

  Далее можно обратить внимание на Два, на время исключив из рассмотрения Один, и заметить, что Два состоит либо из пары подобных, как Диоскуры — Кастор и Поллукс, либо из пары противоположных — мужчина и женщина или жизнь и смерть, — как в ритуале исома. Ндембу в символическом языке близнечного ритуала предпочитают подчеркивать аспект противоположности и дополнительности. Хотя близнецы чаще всего принадлежат к одному полу, а, по сути, настоящие близнецы всегда одного пола, в ритуале вубвангу ндембу подчеркивают у двойственности аспект равенства, но в то же время и противоположности. Развивая далее этот взгляд, они демонстрируют процесс объединения компонентов диады, представляя данный процесс как совпадение противоположностей, а не удвоение подобных. Для описания этого процесса используется сексуальная символика, однако я надеюсь показать, что здесь имеется в виду не просто половое соитие. Эротический язык используется для изображения процесса, в котором социальные силы, примерно одинаковые по своему могуществу, но противоположные по качеству, предстают гармонически согласованными. В этой главе я остановлюсь в основном на социальных референтах тех символов, которые помимо прочего представляют аспекты сексуальности. Сплав множества социокультурных референтов с множеством органических референтов (включая и сексуальные) в единую зримую репрезентацию, наделяемую верующими необыкновенной силой и обладающую вдобавок качеством человеческого общения, — важная особенность религиозных символов. Говорить, что какой-либо из рядов референтов — культурных или органических — является «основным» или «первичным», а другой — подчиненным или производным, — значит проглядеть качественное различие рядов, представленное в образцах их взаимозависимости.

Сюжет близнечного ритуала ндембу

   Объединение пары противоположностей, обычно выражаемое в символах мужского — женского различия, противоположности и союза, является чем-то вроде ритуального «сюжета» вубвангу. Я предлагаю избрать два важных эпизода в ритуале и рассмотреть каждый из них по очереди с точки зрения его символики. Как и большинство культов бедствия у ндембу, культовая ассоциация вубвангу состоит из лиц, которые сами прошли в качестве пациентов ритуальное лечение вубвангу. Полагают, что дух, вызвавший бедствие, один из покойных членов культа. Адепты или лекари собирают растительные лекарства для пациентки, украшают себя особым образом, а затем обмывают пациентку лекарствами из толченых листьев и дают ей выпить лекарство, смешанное с водой. Возле двери хижины пациентки сооружается алтарь, и в связи с этим члены культа исполняют множество обрядов. Лекарями могут выступать как женщины, так и мужчины, поскольку мужчины, которые сами родились в близнечной паре, или являются сыновьями либо отцами близнецов, или имеют жен, матерей либо сестер, успешно прошедших лечебную процедуру вубвангу, получают право изучать лекарство и технику вубвангу. По моим данным, поражающий дух — всегда женщина, и в большинстве случаев считается, что это мать собственной матери пациентки.
Вубвангу может быть исполнен для женщины, которая только что родила близнецов, или для той, от которой ожидается рождение близнецов. Ожидается, например, что близнецов родит женщина, чья мать, или мать ее матери, или обе они рожали близнецов, либо же она сама была одним из близнецов. Если у такой женщины во время беременности происходят какие-нибудь отклонения, вубвангу может исполняться для нее даже без консультации с гадальщиком. Могут стать пациентками вубвангу и женщины, никак не связанные с близнечеством, если у них имеются какие-либо нарушения в сфере деторождения. Часто это происходит, когда родственники недомогающей женщины обращаются к гадальщику, который вопрошает свои символические предметы и приходит к выводу, что дух «в виде вубвангу» поймал ее. Все ритуалы ндембу, связанные с деторождением, имеют как частичный, так и общий аспекты: будучи эксплицитно предназначены для особых, культурно выделенных отклонений, они в то же время способны излечивать и другие виды недугов. Так, нкула специально направлен против менструальных нарушений, но исполняется также для предотвращения выкидышей, фригидности и бесплодия, а исома, предупреждающий выкидыши и рождение мертвых детей, используется также при менструальных нарушениях. Сходным образом и вубвангу как общецелительный ритуал может помочь женщине, страдающей от разных отклонений в сфере деторождения. Однако его основная символическая эмфаза — на рождении близнецов, подобно тому как у нкулы — на месячных, а у исомы — на выкидышах.
Два эпизода (второй из которых подразделяется на две фазы), на которые я предлагаю обратить внимание, таковы: 1) Обряды Истоков Реки; 2) Сооружение Алтаря Близнецов с Плодотворным Состязанием Полов. В первом эпизоде союз полов в браке представлен как мистерия, во втором — полы предстают разъединенными и противопоставленными.

Свойства ритуальных символов

   Каждый из этих эпизодов наполнен символикой (см. [61] — о том, что я считаю соответствующим материалом для выявления основных семантических компонентов и свойств религиозных символов; здесь я не стану приводить аргументацию). Символы обнаруживают свойства конденсации/унификации разъединенных референтов и поляризации значения. Один символ, по существу, представляет одновременно много вещей: он многозначен, а не однозначен. Его референты не принадлежат какому-то одному логическому порядку, они взяты из многих сфер социального опыта и этических норм. И, наконец, эти референты обнаруживают тенденцию к образованию пучков вокруг противоположных семантических полюсов. На одном полюсе сосредоточиваются референты социальных и нравственных фактов, на другом — психологических. Так, дерево mudyi (Diplorrhyncus condylocarpon), центральный символ ритуала совершеннолетия девочек, означает одновременно грудное молоко и матрилинейность, а дерево mukula (Pterocarpus angolensis) символизирует кровь обрезания и нравственное единство взрослых членов племени. Стало быть, такие символы объединяют явления органического порядка с социально-нравственным, провозглашая их конечное религиозное единство, которое шире и выше конфликтов между этими порядками и внутри их. Могущественные стремления и эмоции, связанные с человеческой физиологией, в особенности с физиологией воспроизводства, лишаются в ритуальном процессе своих антиобщественных качеств и прикрепляются к компонентам нормативного порядка, заряжая последний заимствованной жизненной силой и тем самым превращая дюркгеймовское «обязательное» в желательное. Символы в одно и то же время производные и зачинатели этого процесса и вмещают в себя его свойства.

Обряды Речных Истоков: сбор лекарств

   Обряды Истоков Реки в вубвангу служат иллюстрацией большинства этих Свойств. Данные обряды образуют часть последовательности ритуальных действий, составляющую первую фазу близнечного ритуала. Как в исоме и других ритуалах бедствия у ндембу, сбор лекарств (ku-hukula yitumbu — букв, «вырывать или воровать лекарства» — или ku-lang’ula yitumbu) — первое действие в этой последовательности. Исполняющие его лекари-адепты вубвангу приносят с собой в лес большое количество еды в веятельной корзине (lwalu) главного лекаря. Это могут быть корни маниоки, бобы, земляные орехи, кусок соли, зерна маиса, мясо домашних животных или дикой свиньи и другое съестное. Приносят белое пиво, которое приготовлено из маиса или тростникового проса и цвет которого делает его подобающим возлиянием для теней, символически являющихся «белыми» (a-tooka) существами. Приносят также белую глину в фаллосообразном калебасе и растертую красную глину в раковине водного моллюска (nkalakala). Как говорят информанты, «еду приносят для укрепления тел матери и детей», а белую глину — для того, чтобы «дети были сильными, чистыми и счастливыми». Некоторые информанты утверждают, что красная глина означает «несчастливость (ku-yindama), бессилие (kubula kukoleka) и неудачливость (ku-halwa)». Но, как мы увидим ниже, эта самая красная глина в Обрядах Истоков Реки символизирует «кровь матери». Это еще один пример того, как символы в различных контекстах приобретают разные значения. Бинарная оппозиция белый/красный в различных эпизодах вубвангу символизирует силу/слабость, удачу/неудачу, здоровье/болезнь, чистоту сердца/злобу, порождающую ведовство, семя/материнскую кровь, мужественность/женственность.
Группу адептов возглавляют два верховных лекаря — мужского и женского пола. Адептов сопровождают их дети: вубвангу— единственный вид ритуала ндембу, в котором дети допускаются к участию в сборе «снадобий» (yitumbu), если воспользоваться этим традиционным, хотя и не вполне адекватным, словом для обозначения растительных субстанций. Каждый ребенок несет ветку с листьями, сорванную с каждого «лекарственного» дерева или куста, к которому подходили. Во время сбора лекарств поют непристойные песни, чтобы «сделать пациентку сильной», а главный лекарь звонит в двойной охотничий колокольчик (mpwambu). Его цель — «открыть уши нерожденных детей, дабы те узнали, что они близнецы». Пение и звон предназначаются также для того, чтобы «разбудить тени» (ku-tonisha), поскольку у каждого лекаря есть тень-хранительница, которая прежде была членом культа вубвангу. Кроме того, они предназначены для «пробуждения» лекарственных растений тех видов, из которых изготовляются снадобья и примочки вубвангу. Без этих стимулирующих звуков деревья остались бы просто деревьями; с ними же и с сопровождающими их обрядами сакрализации деревья приобретают магическую силу, сходную с «силой», которой обладают травы в западной народной терапии.
В тексте о сборе лекарств, который я полностью привожу ниже, сказано: «Должно быть обновление (или побуждение к росту), и рассеивание тех первых (или традиционных) слов, и-срезание [лекарств]». «Слова» здесь — это песни и молитвы вубвангу, и они мистически воздействуют на срезание лекарственных растений. Пример молитвы мы рассмотрим, когда будет освящаться главное символическое лекарство обрядов — дерево kata wubwang’u. Вначале верховный лекарь пляшет по кругу вокруг дерева — «он хочет умилостивить тень», так как это — большое дерево тени вубвангу («большое» оно лишь по ритуальному статусу, поскольку все деревья, с которыми на моих глазах обращались подобным образом, были тонкими молодыми деревцами). Затем он выкапывает яму над надрезанным корнем и помещает в нее съестное, произнося следующую молитву:

Eyi mufu warni kanang’a wading’i na Wubwang’u
neyi muntu wunamwidyikili dehi myu Wubwang’u,
ifuku dalelu mukwashi chachiwahi ashakami chachiwahi nawanyana.

Ты, о моя умершая [родственница], у которой вубвангу,
если ты вышла сегодня к кому-нибудь, в вубвангу,
ты должна сегодня же хорошенько помочь ей,

чтобы она хорошо сидела с детьми.

Затем еда в яме окропляется пивом, чтобы «тени могли туда прийти поесть и выпить». Затем лекарь наполняет рот водой и измельченной белой глиной (mpemba или mpeza) и в знак благословения плюет этим на смеющихся и разбегающихся зрителей. Затем пациентка встает, прикасаясь к дереву, лицом на восток, между тем как с этого дерева в веятельную корзину срезают полоски коры, а также ветку с листьями, которую вручают адепту-женщине. Согласно одному адепту, «она обращена лицом к востоку, потому что все приходит с востока (kabeta kamusela), где встает солнце; когда кто-нибудь умирает, его лицо поворачивают к востоку, и это означает, что он снова родится, однако бесплодного человека (nsama) или ведуна (mu-loji) хоронят лицом к западу, чтобы он умер навсегда». Короче, восток — благоприятная и жизнетворная сторона.
Дерево kata wubwang’u, так же как и в исоме, известно под названием «старейшина» или «место приветствия» и является многозначным символом (т. е. одно имеет много обозначений). Такой символ рассматривается как критическая точка перехода от секулярного к сакральному образу поведения. В вубвангу проводится четкое различение между лекарствами, собранными в сухом буше (yitumbu уа mwisang’a), и лекарствами, собранными в лесу, где протекает река (yitumbu yetu). Буш обычно ассоциируется с охотой и мужественностью, а лес и река — с женским началом. Женщины разбивают огороды на богатой черной аллювиальной почве у реки и вымачивают корни маниоки в ближайших водоемах. В вубвангу есть свое «старейшее» дерево для буша и свое — для леса с рекой. Kata wub-wang’u — «старейшина» для буша. Плоды этого дерева делятся на две симметричные части, которые ндембу явно сравнивают с близнецами (ampamba или ampasa).
Затем подходят к другим деревьям сухого буша для срезания коры и веток с листьями. Ниже приводится список названий каждого из видов деревьев вместе с краткими объяснениями причин использования.
К этим растительным лекарствам добавляют несколько осиных гнезд. Один информант полагает, что так делается «из-за многочисленного осиного потомства».

аз3843После этого список лекарств буша можно считать завершенным. Далее определенное количество лекарств добывают в лесу с рекой. «Старейшее» дерево в лесу — это ползучее растение, называемое molu waWubwang’u (вино вубвангу). Ндембу говорят: «Molu waWubwang’u растет множеством ветвей и, распространяясь, занимает много места. Точно так же женщине следует иметь столько детей, сколько у ползуна веток». В последнее время ползун используется двояко: во-первых, его сплетают с лечебными ветвями, которые несут дети, и помещают вместе с ними у самой хижины пациентки, где они образуют небольшую в виде буквы М двойную ограду, которая служит алтарем для поражающей тени; во-вторых, его возлагают на плечи пациентки и вокруг ее грудей. Последнее указывает на его использование как средства для того, чтобы женское молоко было белым, если оно стало желтым или красноватым. Такое изменившее цвет молоко называется nshidi (грех). Если молоко красное или желтое, считается, что эта аномалия так или иначе связана с ведовством: либо сама мать может оказаться ведьмой, либо кто-то другой насылает на нее чары. Лекарство molu возвращает молоку его истинный цвет (см. также [61, с. 347]). Ндембу полагают, что белые вещи символизируют такие достоинства и ценности, как доброта, чистота, здоровье, добрая удача, плодородие, открытость, общительность и множество других положительных свойств. Так, molu, доминантный символ речной стороны, символизирует материнство, лактацию, груди и плодородие. Molu, подобно mudyi, представляет вскармливающий аспект материнства.
Затем собираются другие лекарства речной стороны. Привожу список всех этих лекарств по порядку сбора:
аз3844

Комментарий
Огромное большинство этих видов символизирует желанную плодовитость женщины. Некоторые из них связаны с идеей материнской крови. Один адепт заверял меня в том, что нерожденный ребенок «получает еду с кровью матери», и таким образом обнаружил некоторые познания физиологии размножения. Что представляет собой огромный интерес — это связь таких лекарств, как muhotuhohu и mutung’ulu, с бедой, клеветой и злобой, которые красной нитью проходят через идеологическую структуру вубвангу и соединены, по существу, с его символикой красного. Так, дети, сопровождающие своих родителей-лекарей в буш, раскрашивают лица красной глиной, принесенной верховным лекарем. Те из них, кто является близнецами, обводят левый глаз красным кругом, правый глаз — белым.
Как сказали мне информанты, это делается «для теней или матерей близнецов». Согласно одному из информантов, красный круг «представляет кровь», а белый — «силу» или «добрую удачу». Однако другой ясно сказал, что красный круг означает «злобу» (chitela), и поскольку он обведен вокруг левого, т. е. «женского», глаза, то «возможно, что злоба идет именно с этой стороны». Спрошенный о том, что он имел в виду, информант добавил, что, вероятно, существовали недобрые чувства между пациенткой и ее бабушкой, когда последняя — ныне поражающая тень вубвангу — была жива. С другой стороны, продолжал он, тень могли разгневать ссоры внутри матрилинейной родственной группы (akwamama — «те, что с материнской стороны»), и она наказывает одного из членов этой группы. Как бы то ни было, сказал он, злоба проявляется среди матрилинейных родственников (ivumu — «чрево») чаще, чем среди родственников по отцовской линии, которые относятся друг к другу доброжелательно. Это была сознательная попытка строго последовательного соотнесения бинарных оппозиций: мужской/женский, патрилатеральный/матрилинейный, доброжелательный/злобный, белый/красный.
Имплицитно в этом истолковании присутствует также парадокс самого близнечества. Близнецы — это добрая удача и похвальная плодовитость (и в этом смысле они близки тому идеалу отношений, которые должны связывать патрилатеральных родственников), в то же время близнецы — это дурная удача и чрезмерная плодовитость. Между прочим, ндембу считают близнецов разного пола более благоприятными, чем однополых, — точка зрения, широко распространенная в африканских обществах, — вероятно, по, той причине, что для близнецов одного пола отведена одна и та же позиция в родственной и политической структурах.
Кроме двуплодной символики kata wubwang’u и символики многого в одном — museng’u, сами по себе лекарства никак больше не сближаются с близнечеством. Скорее они совокупно символизируют изобильную плодовитость. Однако резкое разграничение в обрядах между лекарствами буша и лекарствами речной (с лесом) стороны, разграничение, связываемое информантами с различием между мужественностью и женственностью, имеет отношение к главной дуалистической теме вубвангу.

Обряды Речных Истоков: река и арка

   Дерево mudyi (молочное дерево) — центральный символ обрядов совершеннолетия девочек — фигурирует также и в близнечном ритуале. Характерно, что оно появляется в эпизоде, изображающем мистическое единение противоположностей. После того как лекарства собраны в корзину, верховный лекарь-мужчина срезает гибкие прутья с mudyi и с muhotuhotu. Это делается у истоков реки. Прутья высаживаются на каждом берегу потока друг против друга, их концы сгибаются так, что прутья образуют арку, и связываются. Прут muhotuhotu располагается над прутом mudyi. Готовую арку называют mpanza или kuhim-ра (отглагольное существительное, означающее «обмен»).
Дерево muhotuhotu используется в различных ритуальных контекстах. Его значение обычно ассоциируется у ндембу с некоторыми из его природных качеств, а также с двумя глаголами, из которых ритуальные эксперты производят часть его референтов. Эта привычка к этимологизированию, как я указывал в главе 1, весьма характерна для экзегетики Центральной Африки. И неважно, верно ли этимологическое объяснение названий ритуальных объектов и действий или неверно. Просто ндембу пользуются одним из процессов, который обогащает семантическое содержание всех языков, — омонимией, что можно описать как вид серьезного каламбура. Если два одинаково звучащих слова разного происхождения могут позаимствовать друг другу часть своих смыслов, то этим достигается семантическое обогащение. Омонимия исключительно полезна в том ритуале, где, как я говорил, сравнительно небольшое число символов должно представлять множество явлений.
Muhotuhotu иногда производится от глагола ku-hotumuna, что означает «внезапно упасть». Говорят, что к концу сухого сезона листья этого дерева опадают почти одновременно, неожиданно обнажая ствол. Сходным образом, когда muhotuhotu используется как лекарство, болезни, несчастья и ведовские/колдовские чары «спадают» с пациента, которого лечат этим средством. Когда бы ндембу ни прибегали к лекарственному венику, которым колотят по телу, muhotuhotu непременно является одним из его компонентов. Чаще всего такой веник применяется в антиведовском ритуале.
Однако у корня hotu есть и другой дериватив, который также влияет на значение muhotuhotu. Это глагол ku-hotomoka, смысл которого разъяснился для меня в следующей перифразе: «Дерево, растущее на другом дереве, неожиданно падает, когда подует ветер; его падение называется ku-hotomoka. Иногда это означает дерево, наросшее на другое дерево. Болезнь лежит на теле человека, и лекарь хочет, чтобы она соскользнула с него».
В специфической ситуации вубвангу, однако, считается, что muhotuhotu символизирует «мужчину» (iyala), a mudyi — «женщину» (mumbanda). Все адепты, которых я опросил, были единодушны: это указывает, что muhotuhotu располагается над mudyi. Далее они утверждали, что связывание прутьев символизирует их сексуальный союз (kudisunda). Иногда вместо muhotuhotu используется прут kabalabala (вид Pseudolachnostylis). Вилкообразная ветка этого дерева часто используется как алтарь в охотничьем культе. Это плотное, термитоустойчивое дерево, сравниваемое в ритуале обрезания мальчиков с эректированным фаллосом. Там оно употребляется как средство, стимулирующее мужскую потенцию. Во всем этом совершенно очевидна связь с мужественностью.
Другой пучок референтов связан с формой арки над потоком. Его название mpanza означает «вилка», или бифуркация человеческого тела. Согласно одному информанту, «mpanza — место, где соединяются ноги. Это место детородных органов у мужчин и женщин». Тот же символ появляется в ритуале совершеннолетия девочек, в котором небольшой лук (kawuta) из дерева mudyi помещается на верхушке шалаша изоляции новообращенных — как раз в том месте, где конец прута mudyi связывается с прутом красного дерева mukula. Лук, украшенный бусинками, которые символизируют детей, означает желанную плодовитость неофитки. Место соединения прутьев также называется mpanza. Эта бифуркация, важная для биологической и социальной преемственности, вновь появляется в дуалистической символике близнечества.
Термин mpanza применяется во время обрезания мальчиков для обозначения туннеля из ног верховных жрецов и резников, под которыми должны пройти молодые опекуны, присматривающие за неофитами во время их изоляции. Этот туннель является одновременно и входом в ситуацию обрезания, и магическим способом укрепления гениталий молодых опекунов. Символика туннеля в этом ритуале напоминает о символике исомы.

Мотив mpanza повторяется и в ритуале вубвангу. Во время обрядов, исполняемых позднее у деревенского алтаря, лекари-мужчины ныряют под раздвинутые ноги друг друга. Так же и сама пациентка проходит между ногами лекаря. Это называется kuhanwisha muyeji mwipanza. Туннель исомы, как помнит читатель, назывался ikela dakuhanuka, где kuhanuka имеет тот же корень, что и kuhanwisha.
Итак, стало быть, арка символизирует плодовитость, порождаемую соединением мужественности с женственностью. Имеет значение также расположение mpanza у истоков реки. Ндембу говорят, что истоки (ntu или nsulu) — то место, «где начинается производительная способность» (лусему). Воду ритуальные специалисты относят к категории «белых» символов. Вода, как таковая, имеет общий смысл «доброты», «чистоты», «доброй удачи» и «силы», как и другие символы этого класса. [Информанты сказали мне, что функция этих обрядов — «смыть болезни» (nyisong'u). Ступни лекарей омываются «как будто для очищения» (nakuyitookesha), поскольку в вубвангу есть элемент нечистоты — в непристойности и агрессивности.] Однако у воды есть дополнительные смыслы, соответствующие ее особым свойствам. Вода, будучи «холодной» (atuta) или «свежей» (atontola), означает «быть живым» (ku-handa) в противоположность пылающему жару огня, который, подобно лихорадке, означает «умирание» (ku-fwila), в особенности умирание в результате ведовства. Опять-таки вода в виде дождя и рек означает «улучшение» или «умножение» (ku-senguka) и вообще плодовитость. Символика mpanza в близнечных обрядах заставляет соотнести человеческую плодовитость с плодородием природы.
Мотив «холодности» также проясняется, когда верховный лекарь-женщина берет ком черной аллювиальной почвы (ma-lowa) из потока непосредственно под аркой. Этот ком кладется в лекарственную корзину и позднее составляет один из компонентов деревенского алтаря для духа вубвангу. Информанты говорят, что здесь использование malowa параллельно его использованию в обрядах совершеннолетия девочек. Там malowa означает «супружеское счастье» (wuluwi), слово, относящееся к luwi (милосердие, доброта). Во многих других контекстах говорится, что malowa используется из-за своей «холодности», проистекающей из соприкосновения с водой. «Холодность» ослабляет болезни, которые, как в ритуале исома, считаются «горячими». Но malowa также связывается информантами с плодородием, поскольку эта почва дает обильный урожай.
После брачной ночи, следующей за ритуалом совершеннолетия девочек, наставница новопосвященной (nkong’u) прикладывает пригоршню почвы malowa к невесте и жениху, а затем разбрасывает ее у порога каждого деревенского дома, где живет брачная пара. Это означает, говорят ндембу, что «муж и жена теперь по-настоящему любят друг друга, и наставница желает всем женатым людям в деревне причаститься к этой любви». Представление о том, что брак в идеале должен быть плодотворным и мирным, вполне четко разъясняется женщинами ндембу. Они говорят, что предпочитают мужей добродушных, трудолюбивых, спокойно разговаривающих. Такой человек, говорят они, «будет отцом десяти детей». Этот идеальный в глазах женщин мужчина — прямая противоположность тому, который превозносится в охотничьих культах и который, как поется в охотничьей ритуальной песне, «спит с десятью женщинами на дню и является великим вором». На деле же женщинам рекомендуют в таких контекстах отдать свои сердца этим грубым, бранчливым и похотливым мужчинам буша. Два антитетичных идеала сосуществуют в обществе ндембу, как и в нашем, что понятно каждому, кто знаком с романом «Унесенные ветром». Этот роман, между прочим, также основан на дуалистической теме — Север против Юга и капитализм против землевладения. Более того, в разных эпизодах близнечного ритуала показан не только плодотворный союз, но и борьба полов.
Итак, арка символизирует плодоносную, законную любовь между мужчиной и женщиной. Мужское и женское начала «обмениваются» качествами, противоположные берега потока соединяются посредством арки. Вода жизни протекает через нее, холодность и здоровье — главенствующие образы.
После того как mpanza сделана, пациентка становится на бревно, положенное на середину потока. Женщины-адепты и их дочери выстраиваются за пациенткой на бревне — по старшинству. Верховный лекарь-мужчина приносит маленький калебас (ichimpa), открыто сравниваемый информантами с фаллосом (ilomu), калебас типа того, что используется в целях обучения новопосвященных сексуальной технике в ритуале совершеннолетия девочек; из этого калебаса лекарь достает измельченную белую глину (mpemba). Лекари-мужчины предварительно добавляют к белой глине определенные ингредиенты — некоторое количество mpelu, кусков животной или органической ткани, используемой как составная часть инфекционной магии. В вубвангу все это классифицируется как «белый» символ и включает в себя измельченные белые части гигантского жука, используемые также как амулет в охотничьих культах, несколько волосков альбиноса (mwabi), который считается благоприятным существом, белые перья серого попугая (kalong’u), перья белого голубя (kapompa). Все эти предметы связаны с охотой и мужественностью так же, как и с белизной. Сама по себе белая глина вполне очевидно связывается с семенем (matekela), которое, в свою очередь, считают «кровью, очищенной водой». Верховный лекарь становится лицом к пациентке, набирает в рот белой глины и выплевывает в лицо и на грудь пациентке. Затем верховный лекарь-женщина, стоящая непосредственно позади пациентки, набирает в рот красную глину (mukundu) из раковины большой водной улитки nkalakala и также плюет в лицо и на грудь пациентки.
Акт выплевывания (ku-pumina, или ku-pumbila) символизирует одновременно оргазм и благословение «добрыми вещами жизни» (ku-kiswila nkisu). Это еще один пример семантической двуполюсности ритуальных символов. — Выплевывание вначале белой, а затем красной глины инсценирует теорию воспроизводства ндембу. Мой лучший информант Мучона истолковывал эти обряды следующим образом: «Белая глина означает семя, а красная — материнскую кровь. Вначале отец дает кровь матери, которая сохраняет ее в своем теле и выращивает. Семя — это кровь, смешанная с водой и отмытая ею. Оно происходит от силы отца. Оно остается в матери как зерно жизни (kabubu kawumi)». Мучона и некоторые другие считают, что в раковине улитки должна помещаться как белая, так и красная глина для символизации слияния партнеров в зачатии ребенка. Однако на всех исполнениях вубвангу, свидетелем которых я был, белая и красная глина помещались в разных сосудах. В точке зрения Мучоны интересен объединяющий аспект обряда.

Сооружение алтаря близнецов в деревне

   В обряде, который совершается затем в деревне пациентки, превалирует дуализм. Это подчеркивается как бинарной структурой близнечного алтаря, так и явным противопоставлением полов в пантомиме, танце и песне. Лекари возвращаются с реки, неся ветки с листьями, — словно процессия Вербного воскресенья, состоящая, однако, в основном из женщин и детей. Леви-Стросс, вероятно, увидел бы в присутствии детей на сборе лекарств— весьма необычном для ритуала ндембу — указание на то, что дети — «медиаторы» между мужчинами и женщинами, однако сами ндембу рассматривают их как символы (yirijikijilu) близнечества (вубвангу) и плодовитости (лусему). Помимо прочего детей хотят еще и «укрепить», ибо считается, что все попавшие в сферу вубвангу, родившиеся или рожающие, ослаблены и нуждаются в мистическом подкреплении.
Близнечный алтарь в деревне сооружается в пяти ярдах перед домом пациентки. Его изготовляют из срезанных в лесу веток с листьями, по одной от каждого лекарственного вида, в форме полукруга диаметром около полутора футов. По центру ставят перегородку из веток, разделяя алтарь на два отделения. Каждое из отделений заполняется набором ритуальных предметов. Однако на различных представлениях, которые я наблюдал, верховные жрецы по-разному толковали эти отделения, и выбор предметов зависел от их истолкования. Согласно одному из них, «левостороннее» отделение должно содержать: 1) основание из черного речного ила (malowa), взятого из-под ног пациентки во время Обрядов Речных Истоков, «для ослабления теней, вызывающих вубвангу»; 2) кувшин из черной глины (izawu) с вкраплениями белой и красной, взятых из фаллосообразного калебаса и раковины речного моллюска; 3) в кувшине должна быть холодная вода с кусочками коры лекарственных деревьев. В «правостороннем» же отделении должен находиться маленький калебас с освященным медовым пивом (ka-solu) — питьем мужчин и охотников, употребляемым как священный напиток в охотничьих культах. Этот напиток гораздо более опьяняющий, чем другие сорта пива ндембу, и его «горячительные» свойства считаются подходящими для сексуального вышучивания, характерного для обрядов. Мед также является символом удовольствия от соития (см., например, песню на с. 157). В этом варианте толкования левое отделение рассматривается как женское, а правое — как мужское. Каждое отделение называется chipang’u, что означает «ограда» или «забор», которые обычно окружают сакрализованное пространство, такое, как жилище вождя или его лечебный шалаш. Пациентка обрызгивается лекарством из кувшина, в то время как адепты обоего пола вместе пьют пиво. В этой форме ритуала основной дуализм — сексуальный.
Однако при другом варианте толкования (описан на с. 163) левое отделение делается меньше другого. Здесь проводится оппозиция плодовитость/бесплодие. Правое отделение chipang’u символизирует плодовитость и благорасположенные плодовитые тени, левое отделение предназначено для бесплодных людей (nsama) и бесплодных враждебных теней (ayikodjikodji). Большой глиняный кувшин с украшениями из белой и красной глины помещается в большом отделении, называемом «бабушка» (nkaka yamumbanda) и представляющем поражающую тень, которая некогда была матерью близнецов. Другое отделение интересно для антропологического исследования. В рассказе о соответствующих обрядах (см. ниже, с. 163) есть загадочная фраза: nyisoka yachifwifwu chansama, что буквально означает «бросание бесплодным человеком пучка листьев». Слово nsama — омоним, это поистине мрачный каламбур. Один его смысл — «пучок листьев или травы». Когда охотник хочет добыть мед, он взбирается на дерево к улью (mwoma) и тянет за собой на веревке пучок травы или листьев. Он набрасывает веревку на ветку, зажигает пучок и подтягивает его к улью. Пучок сильно дымит, и дым выгоняет пчел. Почерневшие остатки пучка также называются nsama.
Nsama означает также «стерильный, бесплодный человек», вероятно, в том же смысле, в каком мы говорим о «прогоревшем деле». Черный цвет часто, хотя и не всегда, является цветом бесплодия в ритуале ндембу.
В вубвангу, когда адепты возвращаются из буша с ветками, верховный лекарь обрывает с веток листья и связывает их в пучок, называемый nsama yawayikodjikodji abulanga kusema anyana — «пучок зловредных теней, которым не удалось родить детей», или, короче, просто nsama. Затем этот chimbuki (лекарь) берет калебас (chikashi или lupanda) с маисовым или кафирским пивом и совершает возлияние на nsama, говоря: «Эй вы, бездетные тени, вот ваше пиво. Вы не можете пить пиво, которое уже налито в этот большой горшок [в правом отделении]. Это пиво для теней, у которых были дети». Затем он кладет комок черного речного ила в chipang’u, а на его верхушку возлагает пучок nsama. Говорят, что черная глина malowa «ослабляет навлекаемую тенями болезнь».

Другое различие между двумя формами «содержимого» chipang’u в том, что в варианте, подчеркивающем сексуальный дуализм, позади горшка в левом отделении втыкается стрела острием вниз. Эта стрела символизирует мужа пациентки. Стрелы с этим значением встречаются в нескольких ритуалах ндембу, а выкуп за невесту, который платит муж, называется nse-wu — «стрела». В обрядах, подчеркивающих дихотомию между плодовитостью и бесплодием, стрела не применяется. В последних, по-видимому, бесплодие и близнечество как бы уравниваются, поскольку близнецы часто умирают; слишком много — все равно что слишком мало. Однако в обоих типах обрядов речной ползун molu waWubwang’u пропускается сбоку через вертикально поставленные ветки лиственных деревьев алтаря. Пациентку усаживают на циновку перед алтарем, и ее плечи обвивают лозами речного ползуна molu waWubwang’u, чтобы дать ей плодородие и в особенности много молока. Затем ее равномерно обрызгивают лекарствами, пока то, что я называю «Обрядами Плодотворного Состязания Полов», шумно буйствует на танцевальной площадке между алтарем и домом пациентки. Доброй приметой считается, если лекарственные листья пристают к коже пациентки. Это yijikijilu — «символы» проявления теней вубвангу. Они делают тень в этой близнечной форме «видимой» для всех, хотя и пресуществленной в листья.

Плодотворное Состязание Полов

   Следующий аспект вубвангу, к которому я хочу привлечь внимание, — это кросс-сексуальное вышучивание, отличающее две из фаз ритуала. Здесь мы видим выражение «близнечного» парадокса как шутки или, по словам ндембу, «шутовских отношений» (wusensi), Эти обряды особым образом связаны с разделением человечества на мужчин и женщин и с возникновением полового желания; они подчеркивают различие между полами в форме антагонистического поведения. Тени покойных, по верованиям, дают свои имена и личные качества детям обоих полов и в некотором смысле возрождаются в них, сами же тени между тем пола не имеют. Подчеркиваются их родовая принадлежность к человечеству или, может быть, бисексуальность. Однако живые дифференцируются по полу, и половые различия, как пишет Глюкман, «по обычаю преувеличиваются» [28, с. 61]. В вубвангу ндембу одержимы веселостью парадокса, выражающегося в том, что, чем больше полы подчеркивают свои различия и взаимную агрессивность, тем больше они стремятся к соединению. В период сбора лекарств в буше и до самого конца всеобщей пляски, во время которой пациентку обрызгивают лекарствами, поются непристойные «раблезианские» песни, часть которых подчеркивает конфликт между полами, а часть — является дифирамбами во славу полового союза, нередко определяемого как адюльтер. Ндембу верят, что эти песни «укрепляют» (ku-kolesha) и лекарства, и саму пациентку. Считается также, что они укрепляют зрителей и участников — сексуально и телесно.
Вначале, перед исполнением непристойных песен, ндембу поют особую формулу — kaikaya wo, kakwawu weleli (вот еще одна вещь), что как бы узаконивает упоминание тех вещей, которые в других случаях назывались бы «тайными предметами стыдливости и скромности» (chuma ehakujinda chansonyi). Та же формула повторяется при решении правовых вопросов, связанных с адюльтером и нарушением экзогамии, на разбирательстве которых присутствуют сестры, дочери и родня со стороны супругов (aku) истцов и ответчиков. У ндембу есть принятые объяснения песен вубвангу. В этом пении отсутствует стыд, потому что бесстыдство — свойство исцеляющего лечения вубвангу (kamina kakadi nsonyi mulong’a kaWubwang’u kakuuka nachu nsonyi kwosi). Короче, вубвангу — это повод для дозволенной непочтительности и предписанной нескромности. Однако в действительном поведении не допускается никакого полового промискуитета; непристойность выражается только в словах и жестах.
Песни в обеих фазах идут сериально. Вначале представители каждого пола хулят половые органы и достоинства противоположного пола, превознося свои собственные. Женщины глумливо сообщают своим мужьям, что у них есть тайные любовники, а мужчины парируют, что все, получаемое ими от женщин, — это венерические болезни, следствие женской неверности. После этого представители обоих полов в лирических выражениях славят удовольствия соития, как такового. Вся атмосфера исполнена жизнерадостности и напористого веселья; мужчины и женщины стремятся перекричать друг друга. Считается, что пение должно доставить удовольствие сильной и веселой манифестации тени вубвангу.

Naiuma mwifundi kumwemweta,
lyayi lelu iyayi kumwemweta.
Kakweji nafu namweki,
Namoni iyala hakumwemweta.
Eye iyayi eye!
Twaya sunda kushiya nyisong’a
Lelu tala mwitaku mwazowa.
Nyelomu eyeye, nyelomu!
Ye yuwamuzang’isha.
Nashinkaku. Nashinkaku dehi.
Wasemang’a yami wayisema,
Nimbuyi yami.
Mwitaku mweneni dalomu kanyanya,
Tala mwitaku neyi mwihama dachimbu,
Nafumahu ami ng’ang’a yanyisunda.
Kamushindi ilomu,
Yowu iyayi, yowu iyayi!
Mpang’a ycyi yobolang’a chalala.
Mwitaku wakola nilomu dakola,
Komana yowana neyi matahu, wuchi wawutowala sunji yakila.
Ilomu yatwahandang’a,
Eyi welili neyi wayobolang’a,
iwu mutong’a winzeshimu.

Я иду учить ее смеяться,
Маму твою сегодня, маму твою смеяться.
Скрывшийся месяц появляется.
Я видела мужчину, которому улыбаюсь.
Мама!
Приди и совокупись, чтобы ушли болезни,
Посмотри сегодня на влажную vulva.
Мать penis’a! Мать penis’a!
Это принесет тебе много удовольствия.
Я не прикрываюсь. Я уже прикрылась.
Ты даешь жизнь, я та, кто дает жизнь.
Я старшая из близнецов.
Широкая vulva, маленький penis.
Смотри, vulva — как на лбу у льва,
Я ухожу, я, настоящий знахарь соития.
Я потру твой penis,
Мама, о мама!
Твоя налитая мошонка поистине возбуждает vulva.
Сильная vulva, и сильный penis,
Щекочет, как травка! Соитие — сладкий мед.
Penis делает меня сильной,
Ты что-то сделала, играя с моей vulva, вот корзина, наполни ее.

Кросссексуальное и кросскузенное вышучивание

   Что бросается в глаза — это совершенное равенство между полами в этом пересмеивании и взаимном «подкалывании». Здесь нет и намека на то, что это «ритуал мятежа» в смысле Глюкмана [27]. То, что представлено в вубвангу, по-видимому, скорее ассоциируется с конфликтом между вирилокальностью, повязывающей всю мужскую родню и изгоняющей всю женскую родню из их деревень, и матрилинейностью, утверждающей окончательное структурное главенство происхождения от женщин. Эти принципы довольно неплохо уравновешены в секулярной жизни, как я показал в работе «Раскол и преемственность в африканском обществе» [58]. Ндембу явно связывают вышучивание вубвангу с обычным перешучиванием между кузенами. И то и другое называется wusensi, и там и тут есть элемент озорной сексуальной перепалки.
Важность кросскузенности (wusonyi) в обществе ндембу вытекает в большой мере из оппозиции между вирилокальностью и матрилинейностью. Дело в том, что молодое население деревень более чем наполовину состоит из детей сестер мужчин старшего поколения матрилинейных родственников [58, с. 71, табл. 10]. Молодежь группируется вместе как единое генеалогическое поколение в противоположность соседнему старшему поколению. Однако кросскузены также отделены друг от друга: дети мужчин данной деревни соперничают со своими кросскузенами, чтобы удостоиться отцовского внимания и расположения. Вирилокальность в матрилинейном обществе предоставляет человеку две деревни, в которых он на одинаково законных основаниях может проживать, — отцовскую и материнскую. На деле же многие разрываются между разнонаправленными обязанностями по отношению к родственникам с мужской и женской сторон — ведь как дитя своих отца и матери каждый человек представляет союз двоих.
Я думаю, что примерное равноправие связей с мужской и женской сторонами в обществе ндембу при аксиоматическом главенстве любой из сторон символизируется в вубвангу ритуальной оппозицией мужчин и женщин. Кросскузенность есть родственная связь, наиболее полно выражающая плодотворное напряжение между двумя началами, поскольку она выражает объединение по месту жительства родственников, связанных матрилинейно и патрилатерально. Кросскузены разного пола поощряются на брак, а до брака устраивают любовные игры и непристойные вышучивания друг друга. Брак организует лишь временный союз полов, чьи различия, зафиксированные стереотипом и преувеличенные обычаем, ассоциируются с равноправными и противоположными началами социальной организации. Стало быть, во взглядах ндембу нет непоследовательности, когда они сравнивают кросссексуальное вышучивание вубвангу с кросскузенным вышучиванием. Все непристойности вубвангу прославляют институт брака — и символика арки mpanza, и стрела, воткнутая в алтаре chipang’u и символизирующая мужа. В ритуале совершеннолетия девочек стрела, воткнутая в дерево mudyi, символизирует жениха, а слово, означающее выкуп за невесту, звучит как nsewu — «стрела». Инстинкт размножения поставлен на службу обществу посредством института брака — вот о чем говорит символика. А союз между кросскузенами, которые одновременно матрилинейны и патрилатеральны, является наиболее предпочтительной формой брака.

Борьба за предоставление места жительства между матрилинейностью и вирилокальностью
Повторяю, общество ндембу регулируется двумя принципами, связанными с местом жительства и имеющими почти равную силу: матрилинейным происхождением и вирилокальностью-патрилокальностью. Как я показал в «Расколе и преемственности» [58], данные принципы противоречивы, и это объясняется отчасти экологическими причинами. Ндембу выращивают в основном маниоку, которая произрастает на многих видах почв, и охотятся на диких зверей, которых немало на их территории. Ндембу не разводят. скота, и их мужчины очень высоко ценят охоту, которой здесь можно заниматься повсюду. Вода доступна везде. Нет причин для — прикованности населения к ограниченным участкам территории. Существующие два основных способа — определения места жительства никак не подкрепляются экологическим аргументом в пользу какого-нибудь из них. Лишь там, где африканская община прикована к ограниченным участкам плодородной земли или может использовать только одно средство передвижения (например, домашний скот), люди стремятся найти в различных областях деятельности постоянное превосходство одного из принципов организации родства — патрилинейности или матрилинейности. В экологических условиях ндембу принятие на место жительства на основе родства с мужской стороны (муж и отец) свободно конкурирует с матрилинейностью. В определенный момент данная деревня характером расселения жителей демонстрирует господство одного способа, а в другой момент — другого.
Мне кажется, что структурная конкуренция между основными принципами принятия на место жительства является решающим фактором, обусловившим: 1) способ обращения ндембу с близнецами и 2) их концептуализацию дуальности посредством пары противоположностей, а не пары подобных. Единство такой пары — это напряженное единство Gestalt’a, чья напряженность создается противостоянием неискоренимых сил или непримиримых обстоятельств и чья сущность как единства создается и скрепляется теми самыми силами, которые противоборствуют внутри его самого. Если эти взаимообусловленные неукротимые силы встречаются внутри отдельного человека или социальной группы, они тоже могут образовывать сильные единства, и это тем более так в случае, если оба конфликтующих принципа или оба протагониста признаны и приняты сознательно. Это самопроизводные естественные единства в отличие от производных вялых единств, которые можно пересоздать усилиями извне. Однако они также не вполне похожи на диалектические пары противоположностей Гегеля или Маркса, в которых одна часть, овладев другой, порождает внутри себя новые противоречия. При неизменности экологии ндембу части этого напряженного единства встречаются и самим своим противостоянием образуют единство, создают его. Они не разбивают друг друга, а провоцируют, как это в символической форме делают во время вубвангу представители разных полов, насмехающиеся друг над другом. Лишь социально-экономические перемены в состоянии уничтожить этот вид социального Gestalt’a.

  В «Расколе и преемственности» я пытался проанализировать различные аспекты этого рода единства: матрилинейность — вирилокальность; тщеславная личность — широкая взаимная повязанность матрилинейных родственников; элементарная семья — группа единоутробных братьев и сестер, оппозиция, различимая также в напряженности между принципами патрифилиальности и матрилинейности; напор молодости — деспотизм старости; становление — устойчивость; ведовство, т. е. враждебные чувства, злоба и козни, — дружелюбие и уважение к другим и т. д. Все. эти силы и принципы могут составить у ндембу единство; они принадлежат этому единству, расцвечивают его, сами им являются. Что никак не может войти в состав единства у ндембу — это давление современного мира и делание денег. Что же тогда происходит в течение ритуала вубвангу? Противоположные принципы не все время находятся в состоянии мира и слияния. Каким образом существуют они при уровне техники ндембу и при тех особых экологических условиях, которые я описал? Вместо того чтобы идти стеной на стену в слепом антагонизме материальной заинтересованности, «ничего, кроме себя, не видя», они перестраиваются по отношению друг к другу, образуя яркое, осознанное и признанное единство общества ндембу, принципами которого они являются. Таким образом, в определенном смысле, на время они действительно становятся игрой сил, вместо того чтобы стать жестокой битвой. Действие такой «игры» вскоре прекращается, однако острота трудных взаимоотношений временно снимается.

Близнечество как тайна и абсурд

   Ритуальные. эпизоды, которые я рассмотрел, хотя и поверхностно, — Обряды Речных Истоков и Двойной Алтарь с Плодотворным Состязанием Полов — относятся к двум аспектам парадокса близнечества. Первый заключается в том, что понятие 2 = 1 можно рассматривать как тайну. Ндембу и впрямь характеризуют первый эпизод словом, весьма широко выражающим этот смысл. Это слово — mpang’u, которое применяется к центральному и наиболее эзотерическому эпизоду ритуала. То же самое слово означает также «тайное присловье или пароль», которые используются неофитами и их опекунами во время обрезания. Обряды, совершаемые у речных истоков, — в Такой же степени религиозное таинство, как и обряды древних греков и римлян или современных христиан, поскольку они относятся к сокровенным и необъяснимым явлениям, которые выше человеческого разумения. Второй аспект состоит в том, что 2=1 ощущается ндембу как абсурд, грубая и даже жестокая шутка. Так, большая часть ритуала посвящена обеспечению плодородия разных видов, в то время как мать близнецов располагает избытком этого плодородия.
В связи с таинственностью и абсурдностью близнечества интересно то, что ндембу в ритуале вубвангу демонстрируют множество рядов известных их культуре диад, имеющих характер дополнительности и антитетичности. Однако в аспекте таинственности совершенно явственно возникновение сакрального цветового треугольника: белое — красное — черное (см. [61, с. 68–81]). Эти цвета составляют для ндембу классификационные рубрики, под которыми собираются и группируются в иерархию ритуальные предметы, люди, действия, эпизоды, жесты, события, мысли и ценности. У речных истоков белая и красная глина соединяется с прохладным черным речным илом, что истолковывается как символ единения полов в мирном, плодоносном браке. Ясно, однако, что этот треугольник, появляясь в других, более сложных и важных ритуалах, особенно в ритуалах жизненных переломов, имеет более глубокий смысл, чем ситуационная спецификация, извлеченная из всего его семантического богатства. Он представляет целиком космический и социальный порядок, признаваемый ндембу в его гармонии и равновесии, где мистически разрешаются все эмпирические противоречия. Порядок, нарушенный манифестацией теней вубвангу, ритуально восстанавливается в изображении фундаментального порядка, изображении, которое мыслится действенным, а не просто собранием познавательных знаков.
Вубвангу — ритуал, который неуклонно переходит от выражения шутливого беспорядка к выражению космического порядка и обратно к беспорядку, пока в конце концов не завершится частичной изоляцией пациентки от секулярной жизни до тех пор, пока опасная для нее ситуация не будет устранена. Эти качания до некоторой степени гомологичны процессуальной структуре исомы. Однако главное различие между обоими обрядами — в постоянном упоре вубвангу на противоположность полов, с одной стороны, и социальных принципов филиации, исходящих от родителей противоположного пола, — с другой. В исоме половая диада была подчинена противопоставлению жизнь/смерть. В вубвангу половая оппозиция — главная тема.

Взгляд ндембу на вубвангу

   Боюсь, что я до сих пор не дал ндембу самим высказаться в достаточной мере по поводу значения вубвангу. С тем чтобы привести их «взгляд изнутри» и позволить читателю сравнить их истолкование с моим, я переведу комментарии, которые записал со слов адептов вубвангу либо во время самих обрядов, либо в дружеских беседах вскоре после их окончания.
Я начну со сжатого описания всей процедуры, сделанного опытным лекарем-мужчиной:

Neyi nkaka yindi wavwalili ampamba,
neyi nkaka yindi nafwi dehi
chakuyawu nakuhong’a kutiya mtfkwakhuhong’a
nindi nkaka yeyi diyi wudi naWubwang’u
diyi wunakukwati nakutwali.
kulusemu lwaWubwang’u
dihi chochina hikuleng’a walwa
nakumwimbila ng’oma yaWubwang’u
Neyi wudinevumu akumujiiika hakuvwala chachiwahi.
Neyi eyi navwali dehi chachiwahi
kunyamuna mazu amakulu
hikuyimwang’a hikutcta acheng’i
nakuwelishamu mwana mukeki.
Neyi nawa aha mumbanda navwali ampamba
akuya ninyana mwisang’a
nakumukunjika kunyitondu yakumutwala kumeji
nakusenda nyolu
yakupakata nakukosa mama yawu
ninyana hama hikutwala anyana ku mukala.
Kushika kuna ku mukala
hikutung’a chipang’u kunona yitumbu
hikusha mu mazawu izawu dimu danyanya dakusha
nyisoka yachifwifu chansama
hikwinka muchipang’u china chanyanya
hikunona izawu hikwinka mu chipang’u cheneni.
Akwawu anading’i nakuhang’ana nanyoli
asubolang’a nyoli nakutenteka mu chipang’u.
Kushala yemweni imbe-e hakuwelisha anyana hamu
nakuhitisha munyendu;
chikukwila namelele hikuyihang’a;
mwakukama nawufuku kunamani.
Mafuku ejima anyana ching’a kuyiwelisha mu mazawu,
hefuku hefuku diku kukula kwawanyana ampamba.

Если ее (пациентки) бабка родила близнецов
и если ее бабка уже умерла,
когда идут погадать, предсказатель отвечает
и говорит: «Твоя бабка— та, у которой вубвангу,
она — та, кто поймал тебя,
кто довел тебя до состояния вубвангу,
и вот, стало быть, она желает пива
и чтобы играли барабаны (или были танцы) вубвангу.
Если у тебя есть чрево (т. е. ты беременна), она запретит тебе благополучно родить.
Если ты уже благополучно родила,
[должно быть] обновление, и рассеивание тех первых слов,
и срезание [лекарств] (т. е. нужно снова исполнить обряды)
чтобы искупать [в них] ребенка».
Иногда, после того как женщина родит близнецов,
идут с детьми в буш,
и ставят ее за деревьями, и проводят ее к воде,
и приносят лозы [ползуна, molu waWubwang'u],
чтобы украсить [печи и руки] и умыть их мать
и детей точно так же, и увести детей в деревню.
Когда приходят в деревню,
сооружают [небольшое] укрытие [для алтаря] и берут лекарства
и кладут их в лекарственные сосуды (или глиняные горшки) — один маленький сосуд (или горшок)
для зеленых побегов из пучка листьев для бесплодной женщины
кладут в это небольшое укрытие,
берут [другой] лекарственный сосуд и помещают его в большое укрытие.
Другие плясали с ползунами,
они сдирали с себя ползуны и откладывали их в укрытие.
Они остаются там одни, распевая песни, и умывают детей [лекарствами],
и проводят их под [своими] ногами;
это делается поздно вечером, когда их прогоняют;
когда они спят ночью — все уже кончено.
Каждый день они должны умывать детей [лекарствами]
в сосудах, день за днем, пока близнецы не вырастут.

   Комментарий
В этом описании — весь вубвангу в двух словах. Однако, естественно, здесь опущены многие из тех восхитительных деталей, которые для антропологов являются основными ключами к сокровенному миру культуры. Из приведенного текста ясно, что поражающая бедствием тень в вубвангу — обычно покойная мать близнецов (nyampasa). Она сама была членом культа, потому что, как я уже отмечал, согласно ритуальному мышлению ндембу, лишь покойный член культа может поразить бедствием живущего, прибегая к тому самому способу манифестации, к которому относится этот культ. Опять-таки из текста становится ясно, что бедствие происходит по линии матрилинейности. Несмотря на это, другие информанты в своих разъяснениях настаивают, что и тень мужчины «появляется в вубвангу», если он был отцом близнецов (sampasa) или сам — один из близнецов. Я, однако, ни разу не получил ни единого подтверждения этому. Вубвангу мыслится не как независимый дух, а как способ, посредством которого тень предка дает знать живущим о своем неудовольствии.
Согласно информантам, «именно женщины открывают мужчинам лекарства и способы лечения вубвангу». Сестра одного лекаря обучила его, она была матерью близнецов — nyampasa. Оба близнеца умерли — то, что один из близнецов или даже оба умирают, обычное явление, поскольку, как говорят ндембу, мать либо предпочитает обеспечить молоком и едой одного, пренебрегая другим, либо пытается распределить поровну еду, которой хватило бы лишь на одного. Для каждого из близнецов существует особое определение: старшего называют mbuya, младшего — кара. Ребенок, родившийся вслед за близнецами, называется chikomba, и его обязанностью во время исполнения вубвангу является игра на ритуальном барабане. Часто обряды исполняются для chikomba и его матери, когда ребенок начинает ходить, чтобы «укрепить его». Chikomba также может стать лекарем вубвангу. Хотя мужчины и узнают лекарства от адептов женского пола, именно они становятся главными лекарями и распорядителями церемоний. Один из знаков их статуса — двойной охотничий колокольчик, который опять-таки символизирует дуальность близнечества.

Прыжки со стрелой

   Заключительная фаза обрядов еще раз подчеркивает разделение полов. На заходе солнца верховный лекарь берет веятельную корзину, которая лежала на горшке в «женском» отсеке, возлагает ее на голову пациентки, и несколько раз поднимает и опускает ее. Затем он кладет оставшееся ритуальное снаряжение на корзину и держит все это на весу. Далее он берет стрелу, помещает ее между большим и вторым пальцами ноги и предлагает пациентке поддержать его за талию. Потом эта пара прыгает на правой ноге прямо к хижине пациентки. Двумя часами позднее последнюю выводят из хижины и обмывают остатками лекарства из глиняного горшка.
Я заканчиваю это описание Обрядов Двойного Алтаря текстом, полностью излагающим эпизод прыжков со стрелой:

Imu mumuchidika.
Neyi chidika chaWubwang’u chinamani dehi namelele
chimbuki wukunona nsewu
wukwinka mumpasakanyi janyinu yakumwendu wachimunswa.

Muyeji wukwinza wukumukwata nakumukwata mumaya.
Chimbuki neyi wukweli mfumwindi
mumbanda wukumukwata mfumwindi mumaya
hiyakuya kanzonkwela mwitala
nakuhanuka munyendu yawakwawu adi muchisu.
Iyala ning’ondindi akusenda wuta ninsewu mwitala dawu.

Chimbanda wayihoshang’a
nindi mulimbamulimba
ing’ilcnu mwitala dcnu ing’ilenu mwitala
Chakwing’ilawu antu ejima liiyakudiyila kwawu kunyikala yawu.
Tunamanishi.

Вот что есть в ритуале.
Когда ритуал вубвангу полностью заканчивается поздно вечером,
лекарь берет стрелу
и ставит ее в щель между пальцами левой ноги.
Больная подходит и обхватывает его талию.
Если лекарю удастся поймать ее мужа,
женщина обнимет своего мужа за талию,
и они запрыгают к хижине,
и они проползут между ногами других людей, стоящих у порога.

Мужчина и его жена внесут лук и стрелу в свою хижину.
Лекарь говорит им:
«Идите в крааль (как мужчина говорит своим овцам или козам),
войдите в свою хижину, войдите в свою хижину».
Когда они входят, все расходятся по своим деревням.
Мы кончили.

Комментарий
Достойно упоминания, что выражение «между пальцами ноги», mumpasakanyi, этимологически связано с mpasa — ритуальным названием «близнецов». Вообще в ритуале ндембу стрела символизирует мужчину или мужа и держится в правой руке, а лук символизирует женщину и держится в левой руке. Лук и стрела вместе символизируют брак. «Подпрыгивать» (kuzonkwela) означает соитие и в этом смысле выступает в обрядах обрезания мальчиков, когда новопосвященных заставляют прыгать на одной ноге, что является частью их обучения во время изоляции. В вубвангу лекарь и больная прыгают на правой ноге, поскольку правая сторона — сторона силы. Клич «mulimbamulimba» предназначается домашним животным, когда их ночью загоняют в крааль. Это означает животный аспект близнечества, которое как способ размножения (т. е. рождения многих) более подобает животным, чем людям. Туннель, составленный из ног адептов, по которому должны пройти отец и мать близнецов, напоминает туннель на обрядах обрезания, по которому проходят молодые опекуны новичков. Этот туннель составляется старейшинами в муканда и означает: 1) половую силу для юных опекунов, проходящих под ногами, и 2) rite de passage из младшего возраста в старший. В вубвангу это, видимо, означает по гомологии принятие родителей близнецов в ассоциацию культа вубвангу, происходящее путем их рождения из тел адептов.

Заключение

   1. Формы дуальности.

Близнечный ритуал у ндембу ярко высвечивает большую часть типов дуальности, признаваемых ндембу. Различение между мужчинами и женщинами, противопоставление целенаправленной личной злобы — социальному чувству и бесплодия — плодовитости есть общие черты у вубвангу и исомы. Однако у вубвангу есть и свои особенные черты. В нем полностью выявляются животные и человеческие аспекты секса в формах избыточного деторождения, противопоставленных таинству брака, который объединяет несходное и обуздывает чрезмерность. Супружеская пара одновременно и прославляется за исключительный вклад в общество, и проклинается за чрезмерность этого вклада. В то же время глубокое противоречие между матрилинейностью и патрилатеральностью проявляется в развязных шутовских отношениях между полами, что явно сопоставимо с шутливыми отношениями между кросскузенами. Кроме того, в обрядах сильна склонность к эгалитаризму, полы изображаются как равноправные, хотя и противоположные. Это равенство выявляет нечто глубинное в природе всех социальных систем — мысль, которую я более подробно развиваю в главе 3. Такой случай, как рождение близнецов, выходящий за рамки ортодоксальных классификаций общества, парадоксальным образом превращен в ритуальный повод для демонстрации ценностей, относящихся в целом к общине как гомогенному, неструктурированному единству, которое выше различий и противоречий. В следующих трех главах этой книги господствует тема дуализма между «структурой» и «коммунитас» и их конечного разрешения в «социетас», рассматриваемой скорее как процесс, чем как вневременная субстанция.

2. Предписанная скабрезность.

Здесь будет уместно напомнить об одной важной и несправедливо пренебрегаемой работе проф. Эванс-Притчарда «Некоторые коллективные выражения скабрезности в Африке», недавно переизданной в сборнике его статей «Положение женщин в первобытном обществе» [19]. В этой статье есть следующие положения:
1) существуют определенные типы скабрезного поведения (в африканском обществе), выражение которого всегда коллективно. Обычно такое поведение запрещено, но допускается и даже предписывается по известным случаям;
2) все эти виды имеют общественное значение и могут быть разделены на две категории: Религиозные Церемонии и Соединенные Экономические Мероприятия [19, с. 101].
Он объясняет скабрезность следующим образом:
1) снятие обществом его обычных запретов особым образом подчеркивает социальную ценность деятельности;
2) оно также направляет эмоции в периоды кризисных ситуаций по предписанным каналам выражения [19, с. 101].
Вубвангу полностью подпадает под категорию обрядов предписанной и вошедшей в стереотипы скабрезности, хотя его ключевые эпизоды превозносят брак, который построен на отношениях, обычно не допускающих скабрезных выражений.
В близнечных обрядах мы встречаемся, по сути, с приручением тех диких импульсов — сексуальных и агрессивных, — которые, как считают ндембу, присущи людям наравне с животными. Нерастраченная энергия, высвобождаемая откровенной символикой сексуальности и враждебности между полами, направляется на высокие символы, представляющие структурный порядок, а также ценности и достоинства, которые служат основой этого порядка. Каждая оппозиция преодолевается во вновь обретенном единстве, в том единстве, которое помимо прочего укрепляется теми же самыми силами, что угрожают ему. Эти обряды демонстрируют способность ритуала поставить на службу общественного порядка сами силы беспорядка, присущие складу человека как млекопитающего. Биология и структура поставлены в надлежащие отношения посредством введения в действие упорядоченной последовательности символов, которые имеют двойную функцию: коммуникации и действенности.

 

Продолжение I

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.