Щеглов Ю. К. Черты поэтического мира Ахматовой.

Говоря об описании поэтического мира какого-либо художника слова, мы имеем в виду задачу внутренней реконструкции наиболее общих и глубинных семантических величин (тем), лежащих в основе всех его текстов, и демонстрацию соответствия между темами и конструктами более поверхностного уровня — инвариантными мотивами, каждый из которых, в свою очередь, реализуется множеством конкретных фрагментов текста. Главным приемом поиска инвариантных мотивов и тем является сопоставление различных текстов одного автора с целью обнаружения в них общих черт смыслового, сюжетно-ситуативного, лексического и т. п. планов. По мере внимательного изучения, или медленного чтения, всего корпуса текстов автора эти сходства оказываются гораздо более многочисленными и разветвленными, чем может представиться обычному читательскому взгляду. На правомерность такого подхода к ее собственной поэзии А.А. Ахматова указывала в 1940 г.: «Чтобы добраться до сути, надо изучать гнезда постоянно повторяющихся образов в стихах поэта — в них и таится личность автора и дух его поэзии»1.

Применить эту рекомендацию к изучению творчества Ахматовой кажется более чем своевременным. Исследователями констатировано большое количество текстовых параллелей, вплоть до самых косвенных и замаскированных, между ее стихами и произведениями других авторов, как крупных, так и второстепенных. Но чем объяснить то, что научная мысль, проявляющая столько упорства, хитроумия и эрудиции при обнаружении у Ахматовой скрытых цитат из Амари или В. Комаровского, остается почти равнодушной к поистине огромному количеству более или менее явных автоповторений и автовариаций у самой Ахматовой? Ведь последние заведомо не менее важны для раскрытия тайн «личности автора» и понимания того, что именно он старается сказать и выразить во всех своих текстах; а без такого понимания (хотя бы интуитивного) рискованно формулировать даже сам тот ряд литературных имен, в котором следует искать релевантных параллелей к изучаемому явлению. Заимствования и отражения сами нередко подвергаются деформации, вписываясь в философскую и художественную систему заимствующего поэта, в его «гнезда постоянно повторяющихся образов». Как представляется, Ахматова принадлежит к числу тех поэтических личностей с резко индивидуальным, субъективным и селективным отношением к миру, у которых эта тенденция ассимилировать и пересоздавать чужие мотивы особенно сильна.

Из многочисленных случаев автоповторений пока приведем для иллюстрации лишь три, характерные широтой хронологического разброса и (во втором примере) выходом за пределы поэтического текста в область биографии поэта и стилистики его бытовой речи:

А сторож у красных ворот/Окликнул тебя: «Куда!» (1915) — И «Quo vadis?» кто-то сказал (1942);

Я теперь за высокой горою,/За пустыней, за ветром и зноем,/ Но тебя не предам никогда (1942); Я сейчас плохая, но своего переведу обязательно (ответ на предложение перевести стихи Г. Тукая; отметим, что сходство стихов и устного высказывания, переданного мемуаристом, распространяется даже на порядок членов предложения);

И столетне мы лелеем/Еле слышный шелест шагов (1911) — Звук шагов в Эрмитажных залах (1942) — И замертво спят сотни тысяч шагов (1959).

Следует отдать должное здравому смыслу и критической проницательности К. И. Чуковского, который писал: «Я люблю конструировать личность поэта по еле уловимым чертам его стиля, по его инстинктивным пристрастиям, часто незаметным ему самому, по его бессознательным тяготениям к тем или иным эпитетам, образам, темам»2 и дал, идя этим путем, превосходные «реконструкции» поэтических личностей Блока и Ахматовой (многие из излагаемых ниже наблюдений над тематикой Ахматовой восходят к Чуковскому).

Мы начнем с попытки очертить тематический комплекс, лежащий в основе поэтического мира Ахматовой. Данный термин связан с тем, что исходный (глубинный) уровень описания в настоящей работе мыслится не как некий абстрактный символ или краткая формула, а как достаточно сложное образование, целая система взаимосвязанных понятий и положений, как своего рода жизненная философия in a nutshell. В тематический комплекс включаются наиболее постоянные черты личности лирической героини, ее фундаментальные представления о мире и человеке и общая стратегия поведения.

Это отличает нашу модель мира Ахматовой от некоторых других «портретов» поэтических миров, выполненных в рамках поэтики выразительности. В них тема сводится к одной-двум несложным смысловым фигурам, из которых разнообразие конкретных мотивов выводится путем многоступенчатого и хитроумного варьирования3. Подобный подход как бы предполагал, что поэт все время высказывает одну и ту же и притом довольно элементарную мысль, но зато владеет искусством высказать ее множеством технически изощренных способов, под разными углами зрения и т. п. Ныне мы, наоборот, допускаем, что уже сами «базисные» идеи поэта могут быть достаточно богатыми и разнообразными. Не исключается, что они образуют единство, но природа его может быть различной. Не обязательно пытаться возвести эти ядерные идеи к какому-либо исходному семантическому инварианту; можно мыслить их соотнесенными иначе, например, как звенья одной цепи рассуждений, или даже как элементы совершенно гетерогенные, но субъективной волей поэта сведенные в некий органичный ансамбль.

Сформулировав тематическое ядро, мы затем демонстрируем ряд постоянных мотивов, развертывающих различные его компоненты и аспекты. Термином «мотив» обозначаются у нас единицы разного вида и разной степени конкретности. Среди мотивов фигурируют, например, событийно-ситуативные элементы (большинство мотивов); особенности актантной структуры лирического сюжета (напр., (21), (39)); типичные для ахматовской героини модусы отношения к действительности и лирические позы (напр., (12), (33), (38)); типичные характеристики, черты предметов и ситуаций (напр., (27), (57)) и др.

Роль мотивов в построении стихотворения может быть различной. Одни охотно используются в роли тематического или композиционного стержня, другие более годятся на роль периферийных аксессуаров, третьи могут с равным успехом занимать и центральные и периферийные позиции. Примеры того, как лирический сюжет синтезируется из инвариантных мотивов, можно найти в наших разборах конкретных стихотворений Ахматовой.

В принципе следует выделять еще один род единиц, отличающихся у Ахматовой большим постоянством. Это фигурально-образные средства, применяемые при конкретизации мотивов: типичные метафоры, гиперболы, эпитеты, символы и проч. Так, ‘страдание’ может описываться как «пытка» или «казнь», ‘воспоминание’ — быть представленным как физическое действие или движение (путешествие, спуск в подземелье, извлечение из ларца и т. п.). Очевидно, что подобные тропы, как и мотивы, восходят к тематическому ядру и существенны для его правильной формулировки, однако в настоящей статье они систематически не описываются (хотя могут упоминаться при соответствующих мотивах или фигурировать в примерах).

Нашей целью будет не анализ отдельных текстов Ахматовой и не исследование общих конструктивных принципов ее поэтики (как, например, в известных работах Эйхенбаума и Виноградова), но задача тематического характера — реконструкция «личной философии», заключенной в совокупности поэтических высказываний. Основным материалом исследования были пять книг: «Вечер» (В), «Четки» (Ч), «Белая стая» (БС), «Подорожник» (П), «Аппо Domini» (АД). Представляется, что наш инвентарь мотивов позволяет достаточно подробно «пересказать» большинство стихотворений из указанных сборников. Хотя более поздние книги — «Тростник» (Т), «Седьмая книга» (С), «Поэма без героя» (ПБГ) — систематически не обследовались, наличие у них значительной общей части с поэтическим миром ранних сборников не вызывает сомнений.

Тематический комплекс Ахматовой (формула (1)) разделен нами на четыре сегмента, которые заведомо не могут считаться взаимонезависимыми. Связанные множеством логико-ассоциативных нитей, параллелей и переходов, они окрашивают, поддерживают, мотивируют и дополняют друг друга.

(1) А. Судьба.

Естественный удел человека — отсутствие счастья и удачи; жестокий и равнодушный мир нивелирует и поглощает хрупкие, индивидуальные, одухотворенные ценности; эти последние, как и сам человек, эфемерны перед лицом времени и других разрушительных сил.

Б. Душа.

 Главные черты личности лирической героини (далее ЛГ);
— пассивность, сознание своего бессилия перед силами судьбы, готовность им покориться;
— инстинктивная, вопреки судьбе, любовь к жизни и ее хрупким, теплым, одухотворенным предметам; ощущение ценности каждого отдельного момента жизни, каждой частицы сущего;
— сочувствие ко всем существам, находящимся в сходном с нею положении;
— «креативность» (или, пользуясь словом самой Ахматовой, «крылатость»), т. е. сверхчувствительность, способность выходить за границы данного, снимать ограничения, налагаемые временем и пространством, строить в духовном (или даже неком волшебном) измерении собственный аналог мира. (Примеры манифестаций креативности: обостренные память и воображение, восприимчивость к скрытым от других эманациям и сигналам, понимание языка природы, вера в приметы, склонность к трансу и бреду, дар прорицания ит. п.).

В. Долг и счастье.

 Понимание шаткости и, в конечном счете, безнадежности человеческого положения лежит в основе жизненной стратегии лирической героини (ЛГ) Ахматовой, ее отношения к счастью и земным благам. Поскольку счастье в принципе «не причитается» человеку и может быть лишь случайным, кратковременным и обманчивым, ЛГ склоняется к антигедонизму, если не аскетизму. С одной стороны, она испытывает страх перед счастьем, опасается его потерять, «сглазить», слишком дорого за него, заплатить и т. п. С другой — глубокое чувство порядочности склоняет ее к самоограничению, сдержанности, серьезности. Правилом должна быть не погоня за благами для себя, но помощь существам, находящимся в том же уязвимом положении, солидарность, совместные попытки (хотя бы чисто символические и заведомо обреченные на неудачу) сберечь и отстоять ценности жизни перед лицом грозных нивелирующих сил.

Г. Победа над судьбой.

 Сознавая естественность и неизбежность несчастья, героиня старается сжиться с ним и выработать для себя удовлетворительный modus vivendi, прибегая для этого к креативным сторонам Души; она терпит и преодолевает несчастье, находит источники компенсации неудач и вообще находит возможности позитивной оценки своего положения, что, однако, в глазах стороннего наблюдателя лишь оттеняет его очевидно негативный характер.

Из этого сжатого изложения тематического плана поэзии Ахматовой, при всех неизбежных несовершенствах и упрощениях, более или менее ясно вырисовываются параллели, с одной стороны, с коллегами по акмеизму, настаивавшими на важности земного существования в его хрупкой и теплой конкретности (Мандельштам, Гумилев, Кузмин), с другой — с теми поэтами и мыслителями, которых занимала идея преодоления времени, пространства, победы над смертью и забвением (Федоров, символизм, Маяковский, Хлебников). Эти достаточно удаленные друг от друга участки художественно-философского спектра современности у Ахматовой образуют органичный синтез. Мы находим у нее также сильный элемент стоицизма и «непрактичного», принципиально жестового и символического противостояния превосходящим силам судьбы. Все эти черты, как представляется, позволяют говорить о значительной близости поэта к экзистенциалистской струе духовной культуры XX в. Даже при поверхностном рассмотрении тематики Ахматовой в контексте идей и художественных символов ее времени нетрудно заметить переклички с такими современниками, как Ануй, Камю, Хемингуэй, Бердяев, Розанов, Ясперс… Эти параллели и связи несомненно должны стать предметом специального историко-культурного исследования, посвященного месту Ахматовой и поэтов ее круга в культурно-философских парадигмах эпохи.

Перейдем теперь к изложению наиболее характерных и часто повторяющихся мотивов первых пяти книг Ахматовой. Они распадаются на четыре раздела, в главных чертах соответствующие четырем сегментам тематического комплекса. Такая группировка в известной мере условна, поскольку, как мы увидим, на формирование мотивов каждого из разделов чаще всего влияют и другие тематические сегменты.

А. Судьба

Горя много, счастья мало.
(1917)

Тема ‘неудачливости судьбы и враждебности мира’ имеет в первых книгах Ахматовой много вариаций, в ряде случаев согласуемых с ‘пассивностью и слабостью’ души ЛГ, с ее пристрастием к ‘инициально-финальным состояниям’ (см. ниже (13)—(16)) и др. Разнообразны как обстоятельства жизни, вызывающие страдание (впрочем, не всегда ясно выраженные), так и образно-лексические средства, применяемые для его описания. В плане причин или разновидностей страдания выделим:

(2) Неудачливость, обездоленность, разочарование и т. п. Мне счастливой не бывать (В); В этой жизни я немного видела,/Только пела и ждала (Ч).

(3) Сознание собственной эфемерности, недолговечности счастья; часто применяется мотив ‘связь жизни/счастья с определенным временем года’, и отсюда — ‘обреченность, предсказуемость конца’. Он мне сказал: Не жаль, что ваше тело/Растает в марше, хрупкая Снегурка…// Пускай умру с последней белой вьюгой (В); Шутил: Канатная плясунья,/Как ты до мая доживешь? (В) (оба примера — совмещение с ‘жестокими словами возлюбленного’, см. ниже (6в)); Ани томлений острых прожиты/Вместе с белою зимой (В); связывание смерти с наступлением зимы — в «Память о солнце…» ( В); Новый мост еще не достроят,/Не вернется еще зима,/Как руки мои покроет/ Парчовая бахрома.

(4) Томление, болезнь, усталость, угасание. Тупо болит голова (В); Ты опять, опять со мной, бессонница (Ч); В недуге горестном моя томится плоть (БС).

(5) Оцепенение, опреснение жизни, поэтическая немота. Коснется ли огонь небесный/Моих сомкнувшихся ресниц/ И немоты моей чудесной? (БС); Все отнято: и сила, и любовь…//Веселой Музы нрав не узнаю:/Она глядит и слова не проронит (БС).

(6) Сложные и мучительные любовные переживания:

(а) «Горькие встречи». Примеры: «Все, как раньше…» (Ч); И чтим обряды наших горьких встреч (БС).

(б) Неутоленное ожидание, одиночество, страдания неразделенной любви. Аля тебя в окошке створчатом/Я всю ночь сижу с огнем (В); И это — юность — светлая пора…/Да лучше б я повесилась вчера/ Или под поезд бросилась сегодня.

(в) «Он» гонит, ругает, проклинает ЛГ, говорит ей властные и жестокие слова. Ты сказал мне: ну что ж, иди в монастырь,/Или замуж за дурака (В); Он так хотел, он так велел/Словами мертвыми и злыми (В); Не люблю нюлько час пред закатом,/Ветер с моря и слово «уйди» (В); Он говорил о лете и о том,/Что быть поэтом женщине — нелепость (Ч); Вы, придавший мне: довольно,/Поди, убей свою любовь] (Ч); Не гони меня туда, /Где под душным сводом моста/Стынет грязная вода (Ч); Пусть он не хочет глаз моих,/Пророческих и неизменных (БС).

(г) «Он» бросает, забывает ЛГ, уходит к другой. Отчего ушел ты?/Я не понимаю.. (В); Меня гюкинул б новолунье… (В); У разлюбленной просьб не бывает (Ч); И cepдцу горько верить,/Что близок, близок срок,/Что всем он станет мерить/Мой белый башмачок (Ч); А ты думал — я тоже такая,/Что можно забыть меня (АД).

(д) «Он» мучает, порабощает, тиранит ЛГ. Как соломинкой, пьешь мою душу… (В); Муж хлестал меня узорчатым,/Вдвое сложенным ремнем (В); Углем наметил на левом боку/Место, куда стрелять… (Ч); Но любовь твоя, о друг суровый,/Испытание железом и огнем (П); Ах, за что ты караешь меня (П).

(7) Иррациональные, анонимные силы, угрожающие спокойствию и самой жизни ЛГ. Страшно мне от звонких воплей/Голоса беды (В); Здесь мой покой навеки взят/Предчувствием беды (В); Я боюсь того сыча (В); Слух чудовищный бродит по городу,/Забирается в домы, как тать (АД); За стеною слышен стук зловещий —/Что там, крысы, призрак или вор? (АД).

(8) Утраты, исчезновение из жизни ЛГ любимых людей и объектов. Нет на земле твоего короля (В); Где, высокая, твой цыганенок (БС); И вот одна осталась я/Считать пустые дни (П); И ты ушел. Не за победой,/ За смертью. Ночи глубоки! (П); «Белый дом» (БС); «На пороге белом рая» (АД); «А Смоленская…» (АД).

(9) Нищета, отверженность, изгнание, аскеза. А нынче станешь нищенкой голодной,/Не достучишься у чужих ворот (П); Все расхищено, предано, продано (АД).

В плане лексических и образных средств, применяемых для описания страданий ЛГ, отметим частое употребление образов и метафор, выражающих ‘пассивность’, например, слов со значением отнимания, не-давания, простертости ниц, физического истязания и пр., а также выражающих ‘долг’, в частности, слов со значением наказания и расплаты. И отняла золотое кольцо (В); Магдалина сыночка взяла (БС); Все отнято… (БС); Так я, Господь, простерта ниц (БС); Лежала и ждала ее (БС); Муж хлестал меня.. (В); Словно тяжким огромным молотом/Раздробили слабую грудь; Прощай, прощай! меня ведет палач (Ч); Отчего же Бог меня наказывал (Ч) и мн. др.

Б. Душа

…с детства была крылатой.
(1913)

В решении трудных вопросов существования одну из ключевых ролей играет особый строй души ЛГ, в первую очередь — те ее свойства, которые мы называем «креативными»: высокая эмоциональность, чуткость, «крылатость», необычайная сила памяти и воображения. Именно за счет ресурсов души обеспечивается противовес разрушительным и нивелирующим силам судьбы. В настоящей статье эта сложная и оригинальная душа будет по необходимости очерчена очень кратко, в наиболее общих ее параметрах, без вхождения в детали.

(10) Пассивность, подчинение превосходящим силам мира и отсюда — тенденция к замиранию, оцепенению, сну и автоматическому поведению. Я живу, как кукушка в часах…/Заведут — и кукую (В); Так я. Господь, простерта ниц (БС); И печальная Муза моя/ Как слепую, водила меня (БС). Эта черта скажется, в частности, на своеобразных формах ‘Победы над судьбой’ (см. мотивы (48) — (51)).

(11) Любовь к жизни, природе, сочувствие к живому и стремящемуся жить, к тонкому, одухотворенному, хрупкому, недолговечному; любовь к культуре как носительнице живой памяти о прошлом. Характерно восхищение ЛГ объектами, совмещающими в скупом рисунке элементы природы и культуры. И чернеющие ветки/За оградою чугунной…/<..> /Многоводный, темный город (БС); И две большие стрекозы/На ржавом чугуне ограды (БС); И на медном плече Кифареда/Красногрудая птичка сидит (БС); «Царскосельская статуя» (БС); «Вновь подарен…» (БС) и др.

(12) «Торжественно-трепетный» модус восприятия действительности. Осознание ЛГ особой важности ее встречи с миром, ввиду недолговечности всего живого и неповторимости отдельного момента, нередко придает ее взгляду на окружающее благоговейный, трепетный и торжественный оттенок. Ахматовские описания природы и культуры часто оставляют впечатление какой-то печально одухотворенной парадности. «Пышный», «парадный», «торжественный» — весьма употребительные эпитеты. Новогодний праздник длится пышно (Ч); И на пышных парадных снегах (АД); «Небывалая осень…» (АД).

Мотивы (13)—(16) содержат типичный для Ахматовой момент эмоциональной устремленности в сторону скрытого, недосказанного. Событие лирического сюжета не дается как готовая, ясно очерченная и статическая данность, а предстает в редуцированных, завуалированных, потенциальных, отраженных и т. п. формах, своей неполнотой стимулирующих работу чувств и воображения. Гамма подобных модусов показа действительности у Ахматовой весьма широка, и мы выделим лишь некоторые самые общие и очевидные их типы.

(13) Движение, приближение, переход, подступ, путь куда-то или откуда-то — типичное состояние героев ахматовского мира. Сюда прежде всего относится очень распространенный мотив ‘ходьбы’, странничества, путешествий. В большом количестве стихотворений герои и прежде всего ЛГ предстают идущими. Примеры: «Смуглый отрок…» (В); «Знаю, знаю, снова лыжи» (Ч); «Все обещало мне его…» (ПС); «Я знала, я снюсь тебе…» (БС) и мн. др.

(14) Инициальное состояние (канун, начало, «первый раз», появление, приход, вход, приветствие, порог, крыльцо, стук в дверь или окно и т. п.) — другой очень частый угол зрения на событие у Ахматовой. Ты первый раз одна с любимым (Ч); Здравствуй! Легкий шелест слышишь…/Я к тебе пришла (Ч); И если в дверь мою ты постучишь… (Ч), И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий (БС); Там впервые предстал мне жених (БС); Постучи кулачком — я открою (С); Победа у наших стоит дверей (С) и мн. др. Общеизвестна тяга Ахматовой к начальным фазам завершившихся и канонизированных явлений (напр., строки о лицеисте Пушкине, начинающем Маяковском, молодом Блоке).

(15) Финальное состояние (конец, «последний раз», уход, прощание, порог, крыльцо ит. п.). В последний раз мы встретились тогда… (Ч); И посыпала ступени,/Где прощалась я с тобой/И откуда в царство тени/Ты ушел, утешный мой (БС); На пороге белом рая,/Оглянувшись, крикнул: «Жду!» (АД) и мн. др.

(16) Предчувствие, предвосхищение, ожидание, с одной стороны, и воспоминание, ретроспективное переживание, с другой, — естественные для Ахматовой модусы изображения действительности. События, как счастливые, так и несчастные, часто описываются в прошедшем или будущем времени. Все обещало мне его (БС); Скоро будет последний суд (БС); Но, предчувствуя свиданье… (П); Вчера еще, влюбленный/Молил: не позабудь (БС); О, это был прохладный день (БС) и мн. др.

Нередки различные совмещения мотивов (13) — (16): например, ‘воспоминание о начале’ (годовщины/Первых дней твоей любви — АД) или ‘о конце’; ‘предчувствие начала’ (Я, с утра угадав минуту,/Когда ты ко мне войдешь — БС); ‘предчувствие кануна конца’ (Не чудо ль, что нынче пробудем/Мы час предразлучный вдвоем — БС); ‘воспоминание о начале конца’ (Не забыть, как пришел он со мною проститься — В) и т. п.

(17) Значимость малого. Еще один важный тип стимулирующей воображение «редукции» состоит в сведении происходящего и переживаемого к внешне незначительным деталям. Малое — как положительное, так и отрицательное — для Ахматовой может значить очень много. Я на правую руку надела/Перчатку с левой руки (В); Качание веток задетых/И шпор твоих легонький звон (которые слаще, всех песен пропетых — В) и мн. др.

(18) Склонность к взволнованно-экстатическим состояниям, душевному опьянению, бреду. И взволнованным голосом петь (Ч); Не живешь а ликуешь и бредишь (БС); В ту ночь мы сошли друг от друга с ума (С) и мн. др. Частыми моментами таких состояний являются, во-первых, ‘неразличение окружающих объектов’: Кто ты: брат мой или любовник/Я не помню … (В); Сливаются вещи и лица (Ч); И куда мы идем — не пойму (Т); И я не узнала — ты враг или друг,/Зима это или лето (С);… И мне не разобрать,/Конец ли дня, конец ли мира/Иль тайна тайн во мне опять (С); во-вторых, ‘нарастание сил, стимулирующих экстаз, в окружающей природе’ (совмещение с’приближением’, см. (13)): Крик ворон/Становится все слышней (В); Все сильнее запах теплый/Мертвой лебеды (В); Все сильнее запах спелой ржи (Ч); С каждым утром сильнее мороз (АД); в-третьих, особая опьяняющая роль запахов, ветра, планет циклически возвращающихся дат и т. п. Национально окрашенная разновидность транса и бреда — ‘юродивость’, ‘блаженность’, которой отмечены многие стихотворения: «А Смоленская…» (АД) и др.

Ряд мотивов выражает способность души ЛГ к преодолению и нейтрализации разнообразных граней: временных, пространственных, разделяющих живое и мертвое, человека и природу и пр. Приведем лишь два, наиболее нужные для последующего изложения:

(19) Память. Она является аккумулятором всех ценных моментов жизни и ориентирована прежде всего на их сохранение и преодоление эфемерности; однако память может оказываться и источником нежелательных соблазнов и даже мучений. Важность запоминания и способность ЛГ все помнить подчеркнута во многих стихах. Я вижу все. Я все запоминаю,/Любовно-кротко в сердце берегу (В); У него глаза такие,/Что запомнить каждый должен (Ч). В «Умирая, томлюсь…» ясно показана роль памяти для сохранения теплых, индивидуальных человеческих ценностей от анонимных, нивелирующих сил: Только память вы мне оставьте…//Чтоб в томительной веренице/Не чужим показался ты… (Ч). То же выражено в «Уже безумие крылом…» («Реквием»)

Память о моментах человеческой жизни приписывается также : предметам и местам — в виде теней, отражений, следов, звука шагов и т. п. Ср. «Смуглый отрок…» (В); «В ремешках…» (Ч); «Хорошо здесь…» (АД); «Там тень моя…» (БС) и мн. др.

(20) Дистантное общение — основная форма преодоления расстояний и физических преград. Общение ЛГ с отдаленным (в том числе и не находящимся среди живых) человеком может осуществляться как непосредственно, путем «посылания духа» (Свой дух прислал ко мне — С), так и через те или иные стихии или объекты-носители, как ветер, музыка, птицы и др. Зачем притворяешься ты/То ветром, то камнем, то птицей? (БС); С первым звуком, слетевшим С рояля,/Я шепчу тебе: «Здравствуй, князь!»/Это ты, веселя и печаля,/Надо мною стоишь, наклонясь; Мыс тобой в Адажио Вивальди/Встретимся опять (С).

В. Долг и счастье

Горькой было мне усладой
Счастье вместо долга
(1956)

Тематический сегмент ‘Долг и счастье’ развертывается в три группы инвариантных мотивов. Первая группа реализует тему ‘самоотречения’ и ‘анти-гедонизма’; мотивы, входящие в нее, выражают аскетический настрой души, скромность, осуждение легкомысленной погони за удовольствиями и т. д. В ранних книгах Ахматовой эти мотивы нередко носят традиционный национальный оттенок: «Великий русский соблазн самоумаления, смирения, страдальчества, кротости, бедности, манивший Тютчева, Толстого, Достоевского, обаятелен и для нее. В этом она заодно с величайшими выразителями старо-русской души»4. Вторая группа образуется в результате согласования той же темы ‘самоограничения’ и т. п. с темой ‘любви к жизни и ее хрупким ценностям’, входящей в тематический комплекс ‘Душа’. Здесь идет речь об эмоциональных реакциях ЛГ на те частицы запретного счастья, которые все же иногда приходятся на ее долю и от которых она не имеет сил отказаться. В основе третьей группы лежит, помимо уже упоминавшегося ‘самоограничения’, тема ‘альтруизма, взаимопомощи, взаимной выручки’; сюда входят мотивы, касающиеся содержания взаимоотношений ЛГ с любимыми людьми и объектами.

В первую группу мы включили мотивы (21)—(30).

(21) «Мы». Самоумаление, смирение, отказ от «эго» выражаются там, где ЛГ, пользуясь местоимением «мы», говорит от лица некой массы, состоящей из людей скромных, богобоязненных, однотипно мыслящих, иногда немного юродивых. А у нас — светлых глаз/Нет приказу подымать (Ч); Много нас таких бездомных… (Ч); А мы живем как при Екатерине (П); Принесли мы Смоленской заступнице…/ Наше солнце, в муке погасшее (АД). О другом значении «мы» см. (39).

(22) Опасения расплаты за легкомысленную или гедонистическую жизнь. А та, что сейчас танцует,/Непременно будет в аду (Ч); Ты — как грешник, видящий райский/Перед смертью сладчайший сон (БС, о Петрограде); Черных ангелов крылья остры,/Скоро будет последний суд (БС); Трудным кашлем, вечерним жаром/Наградит по заслугам, убьет (БС); Где, день и ночь, склонясь, в жару и холода,/Должна я ожидать последнего суда (БС).

(23) Угрызения совести. Прежнее легкомыслие вызывает у ЛГ раскаяние иногда само по себе, иногда — в связи с ущербом, который оно нанесло другому человеку, с недооценкой ЛГ этого человека в прошлой жизни, и т. п. И только совесть с каждым днем страшней/ Беснуется: великой хочет дани/ (БС); Кого ты на смерть проводила,/Тот скоро, о, скоро умрет (В); см. также «Пока не свалюсь…»; «Ангел, три года…» (оба — АД).

(24) Переход ЛГ от прежней жизни (невинно-счастливой, легкомысленной, а то и бездумно-гедонистической) к новой жизни (под знаком аскезы, долга, самоотречения, труда, скромности). Данный мотив, как и следующий, часто совмещается с (50) ‘Успокоение’. Позабудь о родительском доме,/Уподобься небесному крину,/Будешь, хворая, спать на соломе/И блаженную примешь кончину (БС). В рамках перехода к новой жизни изменяется и характер любви, утрачивающей черты утехи или страсти и приобретающей характер долга: Не для страсти, не для забавы,/Для великой земной любви (П); «Ангел, три года…» (АД). В некоторых случаях неуместность любви-гедонизма эксплицитно связывается с трагизмом ситуации: Не ласки жду я, не любовной лести/ В предчувствии неотвратимой тьмы… (П). Иногда принятие на себя долга и аскезы описывается без упоминания о прежней жизни: «На пороге белом рая», «Буду черные грядки холить» (оба — АД).

По своему содержанию долг, принимаемый на себя ЛГ, соответствует тематическим задачам помощи, сбережения ценностей и т. п.: Из памяти, как груз, отныне лишний/ Исчезли тени песен и страстей./Ей — опустевшей — приказал Всевышний/Стать страшной книгой грозовых вестей (БС); Забуду дни любви и славы/<…> /Но образ твой, твой подвиг правый/До часа смерти сохраню (П); Теперь ты наши печали/И радость одна храни (АД).

(25) Отклонение соблазна. ЛГ сталкивается с теми или иными соблазнами: ее куда-то зовут, ей что-то предлагают (например, контакты, обещающие счастье или веселую жизнь). Соблазн может принимать и форму воспоминаний (см. (19)). ЛГ отклоняет все это, предпочитая скромную жизнь и выполнение долга. Шутливый вариант — «Я с тобой не стану пить вино» (Ч). Но к этому же мотиву относятся и такие трагические вещи как «Мне голос был…» (П), «Нам встречи нет…» (АД) (ср. такие сходства в деталях как: мальчишка озорной — наглец; у вас…, у нас — мы в разных станах). Другие примеры: Голубя ко мне не присылай,/Писем беспокойных не пиши…/Я вошла вчера в зеленый рай,/Где покой для тела и души (БС; совмещено с ‘Успокоением’; нежелательный контакт носит характер ‘Дистантного общения’); Нет, царевич, я не та,/Кем меня ты видеть хочешь,/И давно мои уста/Не целуют, а пророчат (БС); Зачем же в ночи перед темным порогом/Ты медлишь, как будто счастьем томим?/Не выйду, не крикну «О, будь единым»… (АД). Иногда отклонение контакта выражается ослабленно — в упреках или недоумениях по поводу чьих-то попыток дистантно общаться с ЛГ: Что ж ты бродишь, словно вор/У затихшего жилья? (БС); Для чего ж ты приходишь и стонешь/Под высоким окошком моим? (П); Непоправимо виноват/В том, что приблизился ко мне/Хотя бы на одно мгновенье… (С). Отклонение воспоминаний: А о первой я не смею/И в молитве вспоминать (БС); Там строгая память<…>/Свои терема мне открыла с глубоким поклоном;/Но я не вошла, я захлопнула страшную дверь (АД; ср. Руками я замкнула слух).

(26) Тон проповеди. Тема ‘долга’, ‘аскезы’ предрасполагает — в плане способов изложения — к использованию формы прямого поучения, дидактических, проповеднических интонаций. Действительно, поучений об отказе от утех и выполнения долга у Ахматовой немало: ср. «Нам свежесть чувств…» (БС); «Высокомерьем дух твой помрачен…» (БС); «Видел я тот венец…» (АД); «Земной отрадой сердца не томи» (АД) и др.

К первой группе можно отнести также ряд мотивов, проецирующих тему ‘самоограничения’, ‘антигедонизма’ в сферу любовных отношений. Действительно, большинство изображаемых в стихах любовных сценок характеризуются крайней сдержанностью и скромностью. Отметим следующие типичные моменты:

(27) Любовь, не похожая на любовь. Неоднократно ЛГ говорит, что ее отношения с возлюбленным — не имеют признаков обычной любви и должны называться как-то иначе. Отчего все у нас не так? (БС); Так до конца и не знали,/Как нам друг друга назвать. Сюда же примыкает мотив (6а) ‘Горькие встречи’.

(28) Скромные, тихие проявления любви. Настоящую нежность не спутаешь/Ни с чем, и она тиха (Ч); Ты задумчив, а я молчу (БС).

(29) «Редуцированные» (финальные, переходные, минимальные и др.) формы и состояния в общении с объектом любви. О том, что в мире ахматовской ЛГ вообще преобладают состояния этого рода, говорилось в разделе «Душа». Заметим, что проекция некоторых из них в сферу любви может давать эффект ‘сдержанности’, ‘аскетичности’. Так, ‘финальность’ применительно к любовной ситуации дает ‘прощание’: Где прощалась я с тобой (БС) и т. п. Особенно часто любовное свидание сочетается с мотивом ‘идти’, давая следующий типичный мотив:

(30) ЛГ и ее возлюбленный (друг) идут рядом. Мы с тобой б страну обманную/Забрели… (В); Чернеет дорога приморского сада (Ч); В последний раз мы встретились тогда/На набережной, где всегда встречались (набережная = дорога; Ч); Здесь с тобою прошли мы вдвоем (АД). Характерная в смысле ‘сдержанности’ деталь — идущие не смотрят друг на друга: Согласилась, да забыла/На нею взглянуть (БС); Не взглянув друг на друга, выйдем (БС); И мы проходили сквозь город чужой/<…>…/Взглянуть друг на друга не смея (С). По большей части их внимание направлено вовне: см. ниже (43).

Перейдем ко второй группе мотивов ( (31) — (35) ) и посмотрим, как взгляды ЛГ на соотношение ‘счастья’ и ‘долга’ определяют восприятие ею элементов счастья в тех случаях, когда она их не отклоняет, а принимает или даже ищет.

(31) Минимальное счастье — подарок, чудо, благодать. Идея ‘недозволенности, незаконности, непредусмотренности счастья’ конкретизируется в виде ряда мотивов, общий элемент которых состоит в том, что «хорошее» — причем не завершенное и «полнокровное» (такое у Ахматовой никогда не встречается), а редуцированное, нематериальное, представленное инициальными или переходными состояниями, созерцанием, намеками, воспоминаниями, предчувствиями, снами и т. п. (см. (13)—(16)), воспринимается ЛГ как источник удовлетворения и веселья, в наиболее же сильном случае — как нечто совершенно неожиданное и исключительное. В образно-лексическом плане последнее выражается
такими терминами, как «божья милость», «подарок», «чудо», «удача», «праздник», «торжество», нечто «царственное» (см. (12) ‘Торжественно-трепетный модус’).

Простые вещи, знакомые явления природы — праздник, подарок: Молюсь оконному лучу…/…В этой храмине пустой/Он словно праздник золотой/И утешенье мне (В); Затем, чую воздух был совсем не наш,/А как подарок божий — так чудесен (Ч); Все так же льется божья милость/С непререкаемых высот (С).

Сон, видение, предчувствие — подарок, удача, радость, торжество: Вновь подарен мне дремотой/Наш последний звездный рай (БС); ср. Приснился мне почти что ты./Какая редкая удача! («Подражание корейскому»); А мне в ту ночь приснился твой приезд…/Чем отплачу за царственный подарок? (С). Иногда в качестве чуда или подарка выступает (54) ‘Общение с отсутствующими’: Как сияло там и пело/Нашей встречи чудо… (С).

Находиться, идти рядом с возлюбленным — чудо, подарок, счастье: Благослови же небеса — /Ты первый раз одна с любимым (Ч); И мы, словно смертные люди,/По свежему снегу идем./Не чудо ль, что нынче пробудем/Мы час предразлучный вдвоем? (БС).

Появление возлюбленного (инициальность) — чудо, торжество: Там впервые предстал мне жених,/Указавши мой путь осиянный (БС); «Небывалая осень…» (АД).

(32) Опасность счастья для непривычной к нему ЛГ. Привыкнув стоически переносить страдания и неудачи, героиня опасается, что минимальное проявление «хорошего» (доброты, ласки) может оказать слишком сильное воздействие на ее непривычную душу; избегает счастья из страха его потерять, и т. п. Только глаз поднимать не смей,/Жизнь мою храня./Первых фиалок они светлей,/А смертельные для меня (БС); Торе душит, не задушит,/Вольный ветер слезы сушит,/А веселье, чуть погладит,/Сразу с бедным сердцем сладит (АД); Разлуку, наверно, неплохо снесу,/Но встречу с тобою — едва ли (С).

Спонтанная ‘любовь к жизни’ — свойство души ЛГ, заставляющее ее вопреки всему стремиться к счастью хотя бы в самых редуцированных и отраженных его формах. При ‘пассивности и слабости’ ее натуры, с одной стороны, и признаваемой ею ‘недозволенности счастья’, с другой, вполне естественно, что выражением таких стремлений оказываются

(33) Мечты, надежды, ожидания, мольбы, робкие просьбы и т. п. Для тебя в окошке створчатом/Я всю ночь сижу с огнем (В); В этой жизни я немного видела,/Только пела и ждала (Ч); …о такой тиши/С невыразимым трепетом мечтала (БС); О, только дайте греться у огня (В); Ты был испуган нашей первой встречей,/А я уже молилась о второй (БС); Помоги моей тревоге,/Белый, белый Духов день! (БС).

Тон и формулировки обращений ЛГ к судьбе часто выражают трогательное доверие слабого и наивного к сильному: попытки договориться, заручиться обещаниями, просьба не обмануть и т. п. Все обещало мне его… //И я не верить не могла… (БС); Не обманывай меня,/Первое апреля! (С).

Напряженность между живыми чувствами и долгом может демонстрироваться по-разному. Упомянем два типичных способа:

(34) Детали, жесты, признания, прорывающиеся сквозь сдержанную мину и выдающие истинные желания и чувствa. Примеры: «Под крышей промерзшей…» (А в Библии красный кленовый лист/Заложен на Песни Песней — БС); «Нам встречи нет…» (2-я строфа); «Течет река…» (Целует бабушке в гостиной руку/И губы мне на лестнице крутой — П); «Не оттого ль, уйдя от легкости проклятой..» (И вижу дивный град, и слышу голос милый — АД).

К этим вспышкам подспудных чувств близки порывы типа «Dahin!», когда ЛГ мечтает о воссоединении с любимыми объектами. А теперь бы домой скорее/Камероновой Галереей/В ледяной таинственный сад… (ПБГ); О, туда, туда,/По древней подкапризовой дороге,/Где лебеди и мертвая вода (Т); Я к розам хочу, в тот единственный сад… (С).

(35) Уступка соблазну. Иногда ЛГ уступает чувствам и идет на «недозволенные» контакты с любимыми ценностями или объектами желаний, делая это украдкой, с угрызениями совести и бозянью расплаты. Данный мотив противоположен (25) ‘Отклонению соблазна’. В образно-лексическом плане он часто обставляется как бегство, с такими драматизирующими деталями как погоня, оклики, препятствия, свидетели и т. п. …Семь дней тому назад,/Вздохнувши, я прости сказала миру./Но душно там, и я пробралась в сад/Взглянуть на звезды и потрогать лиру (П); ср. Прямо под ноги пулям,/Расталкивая года,/По январям и июлям/Я проберусь туда («Путем всея земли»); Ты шел, не зная пути,/И думал: «Скорей, скорей»… /А сторож у красных ворот/Окликнул тебя: «Куда!»/Хрустел и ломался лед,/ Под ногами чернела вода… (БС); Через речку и по горке,/Так, что взрослым не догнать (БС). Ситуация, где ЛГ куда-то «пробирается», налицо в: И увидел месяц лукавый/Притаившийся у ворот,/Как свою посмертную славу /Я меняла на вечер тот… (1946 г.); ср. А надо мной, спокойный и двурогий,/Стоит свидетель… (Т). Иногда целью является не свидание с любимыми ценностями, а спасение от опасности, однако обстоятельства бегства те же: см. «Побег» (Нас окликнул кто-то с моста — БС); см. также (42).

Третья группа мотивов ( (35)—(43) ) включает некоторые содержательные аспекты отношений ЛГ с близкими ей людьми и предметами, определяемые темами ‘самоограничения’, ‘альтруизма’, ‘взаимопомощи’, ‘сохранения’ и т. п. Эти отношения предстают как неэгоистические, основанные на свободе и равенстве, а основной функцией их оказывается совместное преодоление трудностей существования в равнодушном или враждебном мире.

(36) Неприятие материальных и собственнических пониманий любви. Любовь, признаваемая ЛГ, во-первых, скромна и отказывается от притязаний на свободу партнера, а во-вторых, пребывает неизменной в духовном измерении и не зависит от перипетий обладания, ссор, разлуки, ревности и т. п. Ты свободен, я свободна (Ч); Сказал, что у меня соперниц нет,/Я для него не женщина земная,/А солнца зимнего утешный свет… (АД). Подчеркивается равенство партнеров: Но со мной лишь ты, мне ровный (БС). Кое-где любовь-собственность эксплицитно противопоставлена ахматовским идеалам любви. Программно в этом смысле «Я не любви твоей прошу…» (А этим дурочкам нужней/Сознанье полное победы,/ Чем дружбы светлые беседы/ И память первых нежных дней — Ч). Сходные мысли — в «Как мог ты…»(АД). В некоторых стихотворениях борьба эгоистического и альтруистического вариантов любви происходит внутри самой ЛГ: «Не хулил меня…» (БС), «Долгим взглядом…» (АД).

(37) ЛГ отпускает возлюбленного на свободу. Сердце к сердцу не приковано,/ Если хочешь — уходи (В), Отпустила я на волю /В Благовещенье его (БС); Прощай, прощай, будь счастлив, друг прекрасный,/Верну тебе твой сладостный обет (АД). Иногда добровольность любви подчеркивается тем, что отпущенный сам возвращается к ЛГ: см. «Выбрала сама…» (БС), «Из памяти твоей…» (БС).

(38) Дружба, братство. Обращает на себя внимание постоянное употребление, с одной стороны, слов «брат/сестра», «друг/подруга», с другой — смягченных любовных наименований, вроде «милый», «утешный» и т. п. И те, и другие используются для обозначения как собственно любовных отношений, так и чисто дружеских. Фактически различие этих типов отношений в текстах Ахматовой часто оказывается нейтрализованным (о каком из них идет речь, например, в «Тот август…» или «Вновь подарен…»?). Данная особенность отражает общую анти-эгоистическую и анти-гедонистическую установку поэта, приоритет взаимопомощи и совместного противостояния судьбе перед страстью и личным счастьем.

(39) «Мы» и «наша тайна». Как отмечалось выше, местоимение 1-го л. мн. ч. может выражать тему ‘скромности’, ‘отказа от «эго»’. Второе, не менее важное значение слова «мы» (и слов «наше», «свое») у Ахматовой — ‘круг людей, объединенных общими ценностями и общей судьбой, окруженных чуждым или враждебным миром, обязанных по мере возможности оберегать общее достояние и помогать друг другу’. В стихах, отражающих общенародные бедствия и потрясения, объем этого «мы» неограниченно расширяется, придавая стихам патриотическое и гражданское звучание, но исходный смысл мотива — ‘защита уязвимых ценностей от враждебных сил’ — остается тем же.

Сюда же одним своим краем примыкает и мотив ‘Тайна’. Вообще говоря, он имеет у Ахматовой и другие значения, здесь не затрагиваемые; значение, интересующее нас в связи с мотивом ‘мы’ — это ‘тайна, интимность, сокровенность, призванная оберегать «наше» (жизнь, ценности) от равнодушного и враждебного мира’.

В нижеследующих примерах контекст с очевидностью подтверждает указанное понимание обоих мотивов.

«Мы». И столетие мы лелеем/Еле слышный шелест шагов (В); Думали, нищие мы, нету у нас ничего,/А как стали одно за другим терять… (БС); И брат мне сказал: Настали/Для меня великие дни./Теперь ты наши печали/ И радость одна храни (АД); «Петроград, 1919» (в частности: Мы сохранили для себя/Его дворцы, огонь и воду — АД); Отчего же нам стало светло? (АД); Под нашими, под теми небесами (Т); Наше было не кончено дело,/Наши были часы сочтены (1944 г.); Доченька!/Как мы тебя укрывали… (о статуе «Ночь» в Летнем саду — С); Принеси же мне горсточку чистой,/Нашей невской студеной воды (С); Так вот когда мы вздумали родиться (С); Я сейчас плохая, но своего переведу обязательно (на предложение перевести татарского поэта Г. Тукая5. ).

Тайна: Божий ангел, зимним утром/Тайно обручивший нас… (БС); И в пышную дружбу с высоким…/Походкою легкой вошла (П); Зачем ты дал ей на забаву/Всю тайну чудотворных дней (АД).

(40) Взаимопомощь — типичное содержание отношений ЛГ с возлюбленными, друзьями, дорогими объектами. Связь этой их функции с трагизмом существования прямо указана в стихах 1915 г.: А теперь пора такая,/ Страшный год и страшный город./Как же можно разлучиться / Мне с любой, тебе со мной? (БС). Ввиду безнадежности, в конечном счете, человеческой судьбы взаимопомощь, как правило, может иметь лишь паллиативный, «симптоматический» характер. Отсюда преобладание таких ее форм, как ‘душевная помощь’, ‘утешение’, ‘успокаивание’, ‘сочувствие, сопереживание’, ‘молитвы за…’. ЛГ и ее партнер ‘берегут’ друг друга и ‘вручают’ друг другу душу и судьбу.

Несколько примеров:

Душевная помощь. «Высокомерьем дух твой…» (БС); «Ты — отступник…» (П); Если б все, кто помощи душевной/У меня просил на этом свете… (С); Но и ты мне не можешь помочь (С).

Утешение, успокаивание. Ты пришел меня утешить, милый (Ч); Я спою тебе, чтоб ты не плакал… (Ч); Чтоб не страшно было жениху…/Мертвую невесту поджидать (БС); ср. А человек, который для меня/…был…/ утешеньем самых горьких лет (С); Чтоб ты слышать без трепелы мог/Воронья подмосковного сплетни (С); … toi qui m’а consolee (эпиграф из Ж. де Нерваля — С).

Молитвы за…, вспоминание, оплакивание. Столько поклонов в церквах положено/За того, кто меня любил (БС); Для чего же каждый вечер/Мне молиться за тебя? (П); ср. Но уходи и за меня не ратуй /И не молись так горько обо мне; Люби меня, припоминай и плачь (Ч).

Защита, охрана, покровительство. Только душу мне оставил/И сказал: побереги (БС); И сразу вспомнит, как поклялся он/Беречь свою восточную подругу (П); Ангел, три года хранивший меня (АД); О том, как мы друг друга берегли (Т).

(41) Взаимные услуги и договоры («ты — мне, я — тебе» ) — еще один мотив, выражающий трудность условий существования, слабость существ, связанных солидарностью и обязанностью взаимовыручки. По большей части эти услуги имеют характер, описанный в (40); внешне они могут представлять собой, помимо утешения и молитв в чистом виде, также обмен символическими предметами, суве¬нирами и т. п. Помолись о нищей, о потерянной,/О моей живой душе…/И тебе, печально благодарная,/Я за это расскажу потом… (Ч); Если ты еще со мной побудешь,/Я у Бога вымолю прощенье/И тебе, и всем, кого ты любишь (Ч); Я лопухи любила и крапиву,/Но больше всех серебряную иву./И, благодарная, она жила/Со мной всю жизнь, плакучими ветвями/Бессоницу обвеивала снами (Т); Еде статуи помнят меня молодой,/А я их под невскою помню водой (С; память = услуга); Принеси же мне горсточку чистой/Нашей невской студеной воды,/И с головки твоей золотистой/Я кровавые смою следы (С); Спаси ж меня, как я тебя спасала ( 1944 г.; к поэме); И губы мы в тебе омочим,/А ты мой дом благослови ( 1963 г.; к розе); Непогребенных всех — я хоронила их,/Я всех оплакала, а кто мстя оплачет? (1958 г.).

(42) Верность — предательство. Естественным драматическим развитием того типа отношений, какие связывают ЛГ с ее партнерами, являются ситуации, с одной стороны, предательства, оставления друга в беде вместо обещанных солидарности и покровительства, с другой, наоборот, непредательства, верности другу, неоставления его в беде, готовности разделить с ним несчастливую судьбу. ‘Оставление в беде’ может, как и ‘Уступка соблазну’, принимать образную форму бегства, со сходными деталями: покидаемый зовет партнера, тянет ему вслед руки и т. п., а тот испытывает угрызения совести, слышит воображаемые оклики, стыдится свидетелей и т. п. Этим мотивам соответствует культ верности «своим», столь характерный для жизненной этики Ахматовой и поэтов ее круга (ср. мандельштамовское: «Я друг своих друзей»).

Примеры:

Верность. Не покину я товарища/И беспутного и нежного (В); Знаю, брата я не ненавидела/И сестры не предала (Ч); Я теперь за высокой горою…,/Но тебя не предам никогда (С); Я была тогда с моим народом/Там, где мой народ, к несчастью, был.

Предательство. И сразу вспомнит, как поклялся он/Беречь свою восточную подругу (П); Как же вышло, что тебя оставил/За себя заложницей в неволе… (АД); Ах, одна ушла ты от приступа,/Стона нашего ты не слышала,/Нашей горькой гибели не видела…; Мне казалось, за мной ты гнался,/Ты, что там погибать остался…/И «Quо vadis?» кто-то сказал (ПБГ); Всем обещаньям вопреки…/Забыл меня на дне (С); Был недолго ты моим Энеем…/Ты забыл те, в ужасе и в муке,/Сквозь огонь протянутые руки… (С); Отцу сказал; почто меня оставил!/А Матери: о, не рыдай Мене (Т; в обоих высказываниях представлены инвариантные ахматовские мотивы: в первом стихе — ‘Оставление в беде’, во втором — ‘Утешение’, ср. …чтоб ты не плакал — Ч).

Близок к ‘Оставлению в беде’ мотив ‘Рокового расставания’, при котором один из партнеров уходит от другого (т. е. из сферы теплоты, защиты, помощи, утешения) в хаос и смерть. И ты ушел. Не за победой,/За смертью (П); И откуда в царство теней/Ты ушел, утешный мой (БС); И тебя тогда твоя тревога,/Ставшая судьбой,/уведет от моего порога/В ледяной прибой (С).

(43) Совместное переживание трепетности мира, любование объектами природы и культуры. Одно из характерных положений, в котором мы застаем ЛГ и ее партнера, это совместное общение с любимыми ценностями и торжественно-трепетное восприятие окружающего мира, прекрасного в своем неповторимом, представшем в данный миг обличий, т. е. то, что характерно и для ЛГ самой по себе. Свидание героев лирической новеллы Ахматовой происходит на фоне объектов природы и культуры, которые неотделимы от их собствен¬ной судьбы и разделяют с ними черты хрупкости, одухотворенности и потенциальной беззащитности перед силами зла и хаоса. Данный мотив часто реализуется как совместное созерцание героями города, предметов старины, картин, памятников и т. п., т. е. всего того, что, согласно представлениям ЛГ, способно хранить память о событиях и людях. Это позволяет в ряде случаев совместить его с (53) ‘Претворением мгновенного в вечное’. Кроме того, ‘Совместное переживание…’ нередко совмещается с мотивом (30) ‘ЛГ и ее друг идут рядом’.

Примеры:

Оттого, что стали рядом/Мы в блаженный миг чудес,/В миг, когда над Летним садом/Месяц розовый воскрес… (Ч); О, это был прохладный день/В чудесном городе Петровом! (БС); Как площади эти обширны,/ Как гулки и круты мосты! (БС); Там, за пестрою оградой,/У задумчивой воды/Вспоминали мы с отрадой/Царскосельские сады,/И орла Екатерины/ Вдруг узнали — это тот!.. (БС); «Все мне видится Павловск холмистый…» (БС); «В последний раз мы встретились тогда…» (БС); «Божий ангел, зимним утром…» (БС); «Древний город словно вымер…» (БС); Но приходи взглянуть на рай, где вместе/Блаженны и невинны были мы (П); «Хорошо здесь: и шелест, и хруст…» (АД); …художник милый,/С которым я из глубокой мансарды/Через окно на крышу выходила,/Чтоб видеть снег, Неву и облака (АД); Звук шагов в Эрмитажных залах,/Где со мною мой друг бродил (ПБГ); «Годовщину последнюю празднуй» (Т); и мн. др.

Г. Победа над судьбой

Холодное, чистое, легкое пламя
Победы моей над судьбой.
(1956)

Как мы помним, типичная стратегия поведения ЛГ в негативных ситуациях состоит, на самом общем уровне, в нахождении modus’a vivendi: несчастливую судьбу она принимает как непреложную данность и пытается создать в этих условиях некую видимость благополучного существования. Опираясь, в частности, на инвариантные свойства и способности души, ЛГ находит источники компенсации, — которую правильнее было бы назвать квази-компенсацией, — отсутствующего счастья и вырабатывает целую гамму позитивных реакций на печальные условия существования, от спокойной готовности принять их до различных оттенков удовлетворения и радости. Само собой разумеется, что с точки зрения обычной психологии подобная «трагическая эйфория» лишь оттеняет безнадежность действительного положения. Выделим основные способы «победы над судьбой», применяемые ЛГ.

(44) Близость к Богу, способность пророчествовать, творить чудеса, оказывать душевную помощь — частая компенсация обездоленности, неудачной любви, лишений, нищеты, аскезы и т. п. Много нас таких бездомных,/Сила наша в том,/Что для нас, слепых и темных,/Светел Божий дом (Ч); И Муза в дырявом платке/Протяжно поет и уныло./В жестокой и юной тоске/Ее чудотворная сила (БС). ЛГ часто с удовлетворением и удивлением отмечает, что к ней, убогой, приходят за душевной помощью более удачливые и сильные: Вокруг тебя — и воды, и цветы./Зачем же к нищей грешнице стучишься? (БС).

(45) ЛГ находит сладость в сложных, мучительных, горьких переживаниях, ценит и лелеет их; радуется неудаче, приветствует боль. Это несколько мазохистическое упоение болью может иметь место в любовных отношениях (см. (6а) ) и в других ситуациях. Оно в какой-то мере опирается на (17) ‘Значимость малого’ (даже малая примесь «хорошего» заставляет ценить страдание). Но главным источником удовлетворения является, по-видимому, самое осознание того, что страдание и есть наиболее человеческий удел. Ср. мысль А. Камю о необходимости «выбивать клин клином», противопоставляя безысходности ситуации «прочное, уверенное, идущее из глубин дохристианской истории сознание неустранимого трагизма человеческого существования» («Миф о Сизифе»).

Примеры:

Мы хотели муки жалящей/Вместо счастья безмятежного (В); Слава тебе, безысходная боль! (В); А мы живем торжественно и трудно/И чтим обряды наших горьких встреч (БС); Во мне печаль, которой царь Давид’/’По-царски одарил тысячелетья (БС); В мою торжественную ночь/Не приходи… (Ч). Как видно из четырех последних примеров, мотив ‘сладкой горечи’ сочетается с элементом ‘торжественности’, о котором см. (12). Для понимания данного мотива много дает «Под навесом темной риги» (В), где противопоставлены ЛГ, звонко приветствующая страдание, и ее незрячий и убогий друг со своим плоским оптимизмом.

(46) ЛГ безропотно приемлет свою участь (вследствие того же сознания неизбежности страдания или пассивности, чувства долга, вины и т.п.). Я молчу. Молчу, готовая/Снова стать тобой, земля (В); Я не плакала; это судьба (В); Пускай умру с последней белой вьюгой (В); Мы ни единого удара/Не отклонили от себя (АД).

(47) Усилием воли ЛГ сохраняет спокойную и веселую мину и продолжает выполнение привычных действий. Пусть страшен путь мой, пусть опасен,/Еще страшнее пупа тоски…/Оркестр веселое играет/И улыбаются уста… (В); Быть веселой — привычное дело,/Быть внимательной — это трудней (БС).

Группа мотивов (48)—(54) объединяется следующим моментом: ЛГ тем или иным путем вырабатывает нечувствительность, безразличие к боли, причиняемой жизнью, и выдает это за достижение, хотя ясно, что подобное «обезболивание» связано, в конечном счете, с атрофией живого, отказом от естественных человеческих надежд и стремлений и т. п.

(48) Механическое поведение в состоянии оцепенения или транса. В ряде случаев нечувствительность ЛГ к страданию достигается тем, что она впадает в оцепенение или транс (см. (18)), начинает вести себя механически, что в образном плане иногда выражается сравнениями с заводной игрушкой. Обычно при этом сохраняется веселая мина и продолжаются обычные действия, как в (47). Я живу, как кукушка в часах…/Заведут — и кукую (В); Как соломинкой, пьешь мою душу…/Когда кончишь, скажи (В); Но зачем улыбкой странною/И застывшей улыбаемся? (В); Странно вспомнить: душа тосковала,/ Задыхалась в предсмертном бреду./А теперь я игрушечной стала, /Как мой розовый друг какаду (В).

(49) Омертвение, потеря памяти и чувствительности (образно — превращение в камень). Ты давно перестала считать уколы — /Грудь мертва под острой иглой (В); Холодный, белый, подожди,/Я тоже мраморною стану (В); Ему обещала, что плакать не буду./Но каменным сделалось сердце мое (БС); У меня сегодня много дела:/Надо память до конца убить. /Надо, чтоб душа окаменела… (Т). Иногда идет речь о превращении в существо с пониженной чувствительностью: Мне больше ног моих не надо,/Пусть превратятся в рыбий хвост!/Плыву, и радостна прохлада…/ <…> / И не пленюсь ничьей тоской (В).

(50) Успокоение. Во многих стихотворениях описывается успокоение ЛГ, т. е. отдых, отрезвление, переход от «горько-сладких», острых и утонченных переживаний к простой здоровой жизни, природе и т. п. Изменение образа жизни часто связано с переменой места (из столицы ЛГ попадает в деревню или тихий провинциальный город). В прошлом может подразумеваться либо опустошившая душу драма, либо «греховная» гедонистическая жизнь, которую ЛГ теперь отвергает — см. (24). Так или иначе, ЛГ с удовлетворением констатирует свое избавление от прошлого под влиянием мирной природы, характеризующейся добротностью, ясностью, циклическим постоянством — в противовес нервным, неустойчивым, импрессионистически-уникальным состояниям, типичным для прежней жизни. Если в прошлом была боль, то теперь ее источник «вынут» из души: нет больше страха, треволнений, бессоницы и т. п. ЛГ научилась жить размеренно и ровно. Покой и уединение в некоторых случаях восхваляются как способствующие поэтическому творчеству. Но, как и в других ситуациях квази-компенсации, оптимистический тон лишь оттеняет неблагополучие положения. Вместе с болезненным из души оказывается «вынутым» и живое. Отброшена «проклятая легкость», но при этом жизнь перешла на более примитивную ступень, где ЛГ, по ее признанию, «душно». ЛГ либо угасает, либо приближается к состоянию немоты и безразличия, либо, в лучшем случае, подспудно тяготится прозаичностью и простотой новой жизни, образно описывая ее как неволю и монастырь. «Здоровая и чистая» природа, успокоительная регулярность жизненного цикла имеет оборотную сторону в виде бездуховности и стагнации.

Приведем примеры ‘Успокоения’, разделенные на три группы по (убывающей) степени негативности фактической ситуации.

Угасание, приближение смерти. Память о солнце, в сердце слабеет./ …Может быть, лучше, что я не стала/Вашей женой…/Что это? Тьма? (В); Эта жизнь прекрасна./Сердце, будь же мудро./Ты совсем устало,/Бьешся теше, глуше…/Знаешь, я читала/Что бессмертны души (В); Я гощу у смерти белой/По дороге в тьму…/И стоит звезда большая…/Так спокойно обещая/Исполненье снов (БС); Я вошли вчера в зеленый рай,/Где покой для тела и души (БС); По-новому, спокойно и сурово,/Живу на диком берегу… /…Вот таким себе я представляла/ Посмертное блуждание души (БС); И будет так, пока тишайший снег/Не сжалится над скорбной и усталой (АД).

Охладевание, «опреснение» жизни, стагнация, немота. Не печально,/ Что души моей нет на свете…/Как светло здесь и как бесприютно,/ Отдыхает усталое тело (В); Вместо мудрости — опытность, пресное,/ Неутоляющее питье… (БС); Я очень спокойная. Только не надо/Со мною о нем говорить./Ты милый и верный, мы будем друзьями…/Гулять целоваться, стареть…/И легкие месяцы будут над нами,/Как снежные звезды, лететь (БС); Сразу стало тихо в доме,/Облетел последний мак,/Замерла я в долгой дреме/И встречаю ранний мрак…/Нежной пленницей песня/Умерла в груди моей (П).

Неволя, заточение, монастырь, аскеза. Так много камней брошено в меня,/Что ни один из них уже не страшен,/И стройной башней стала западня,/Высокою среди высоких башен./Строителей ее благодарю…/ Отсюда раньше вижу я зарю… (БС); Так случилось: заточенье/’Стало родиной второю,/’А о первой я не смею/И в молитве вспоминать (БС); Мой румянец жаркий и недужный/Стерла богомольная печать (П); И было так светло в твоей неволе,/А за окошком сторожила тьма./…Теперь во мне спокойствие и счастье (АД).

В некоторых стихотворениях ‘Успокоение’ имеет более или менее «искренний» оптимистический колорит, не будучи сопряжено с угасанием, неволей, застоем и т. п.; негативным подтекстом такого ‘Успокоения’ служит лишь общий грустный тонус мироощущения ЛГ, иногда с намеками на какую-то пережитую драму, а иногда и без них. Так, например, обстоит дело в «Пусть голоса органа…» (А я иду владеть чудесным садом,/Где шелест трав и восклицанья муз — АД), «Приду туда…» (БС), в сюжетно сходных «Вот и берег…» и «Древний город…» (оба — БС), и др.

Нередко, в соответствии с (13) — (14), отмечается сам момент перемещения ЛГ в ту местность, с которой связано ‘Успокоение’ (деревню и т. д.). В образном плане оно иногда описывается как резкое перенесение, падение с неба на землю: Я с неба ночного упала/На эти сухие поля ; …И на землю я упаду, — /Теперь мне не страшно очнуться/В моем деревенском саду (БС); в других случаях — как конец бегства или странствия: Вот и берег северною моря (БС); Путь свой жертвенный и славный/ Здесь окончу я (БС); Я вошла вчера в зеленый рай… (БС) и т. п. Но и в рамках мирной сельской жизни иногда фиксируются «внутренние» моменты успокоения, которые также могут связываться с перемещением (обычно домой): …И долго перед вечером бродить,/Чтоб утомить ненужную тревогу.. /Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь/Пушистый кот… (Ч); Я иду домой,/И прохладный ветер нежит/Лоб горячий мой (П).

Месту действия могут придаваться черты застоя, запустения, утомительной цикличности: Здесь никогда ничего не случится, — /О, никогда! (В); Годы можно здесь молчать (В); Здесь все то же, то же, что и прежде,/Здесь напрасным кажется мечтать… (Ч); …Как тому назад три года,/Те же мыши свечи точат,/Также влево пламя клонит/Стеариновая свечка (БС); Древний город словно вымер (БС).

(51) Полное избавление от земных забот. Смерть нередко приветствуется ЛГ как освобождение от горя, житейских треволнений, тягостной немоты и др. Пора лететь, пора лететь /Над полем и рекой./Ведь ты уже не можешь петь… (БС); Чугунная ограда,/Сосновая кровать./Как сладко, что не надо/Мне больше ревновать…/Добились мы покою/И непорочных дней… (АД); Пусть дух твой будет тих и покоен,/Уже не будет потерь… (БС); Все души милых на высоких звездах./Как хорошо, что некого терять /И можно плакать… (С). Избавление от мучительных переживаний может служить квази-компенсацией и в иных случаях: Больше нет ни измен, ни предательств… (Т, цикл «Разрыв»).

Следующие мотивы — (52) и (53) — часто соединяют идею победы над судьбой с коннотациями ‘торжественной трепетности’, о которых см. (12). Здесь нередко употребляется лексика, выражающая царственность, парадность, триумф, славу, сооружение памятников, годовщины и т. п.

(52) Приобщение к «царству славы». Разрушение и смерть могут приветствоваться так же, как приобщение человека к таинственной космической симфонии, воссоединение души с Богом, вступление ее в небесную рать и т. п. Он божьего воинства новый воин,/О нем не грусти теперь…/Подумай, ты можешь теперь молиться/Заступнику своему (БС); Казалось, стены сияли/От пола до потолка (описание смерти — БС); Так вот оно, преддверье царской славы; «А Смоленская…» (АД); финал поэмы «У самого моря» (смерть царевича, сопровождаемая несказанным светом); Но как заплещет, возликует он,/Когда, минуя тусклое оконце,/Моя душа взлетит, чтоб встретить солнце,/И смертный уничтожит сон.

К данному мотиву близок мотив претворения разрухи и нищеты в чудесный свет, по-видимому, имеющий эсхатологический смысл: «Все расхищено…» (Отчего же нам стало светло? — АД).

(53) Претворение мгновенного и эфемерного в вечное и нетленное. Эфемерность, хрупкость дорогих объектов, мимолетность впечатлений, редкость и краткость счастливых мгновений жизни, их невозвратимость квази-компенсируются переходом в духовное измерение, где все преходящее и летучее запечатлевается навечно и как бы изымается из-под юрисдикции времени, житейских невзгод и т. д. В частности, пережитые моменты любви навсегда остаются а душах участников романа (а также в «памяти» окружающих мест и предметов) в виде неких нетленных сущностей, нимало не затрагиваемых ссорами, разлукой, изменой, смертью, забвением и прочими превратностями. (Отсюда частые утверждения ЛГ, что бросить ее, расстаться с ней — нельзя.) Данная разновидность «Победы над судьбой», которая, отметим, реализует одновременно и «Долг» (сохранить ценности!), опирается в первую очередь на аппарат ‘Памяти’ (см. (19)).

Мысленный образ, воспоминание, тень, след, отражение заменяют «оригинал» и увековечивают его для ЛГ и последующих поколений. Но я эту запомнила речь, — /Пусть струится она сто веков подряд/Горностаевой мантией с плеч (В); Лыжный след, словно память о том,/Что в каких-то далеких веках/Здесь с тобою прошли мы вдвоем (АД); Сердце бьется ровно, мерно./Что мне долгие года?/Ведь под аркой на Галерной/Наши тени навсегда (Ч); Тень моя на стенах твоих./Отраженье мое в каналах,/3вук шагов в Эрмитажных залах (ПБГ); Там, где наши проносятся тени,/Над Невой, над Невой, над Невой;/Там, где плещет Нева о ступени, — /Это пропуск в бессмертие твой (С); Иная близится пора,/Уж ветер смерти губы студит,/Но нам священный град Петра/Невольным памятником будет (АЛ); И ленинградцы вновь идут сквозь дым рядами — /Живые с мертвыми: для славы мертвых нет (С).

Поэзия и история рассматриваются как залог бессмертия, компенсирующего отсутствие счастья. Мне любви и покоя не дав,/Подари меня горькою славой (Ч); Твой белый дом и тихий сад оставлю./Да будет жизнь пустынна и светла./Тебя, тебя в своих стихах прославлю,/Как женщина прославить не могла (БС); Пусть он не хочет глаз моих…/Всю жизнь ловить он будет стих,/Молитву губ моих надменных (БС).

Воспоминание любовно сохраняется как источник утешения. Вновь подарен мне дремотой/Наш последний звездный рай…//И Чтобы песнь прощальной боли/Вечно в памяти жила… (БС); И Чтоб вечно жили дивные печали,/Ты превращен в мое воспоминанье (БС); И я подумала: не может быть,/ Чтоб я когда-нибудь забыла это./И если трудный путь мне предстоит,/Вот легкий груз, который мне под ослу/С собою взять, чтоб в старости, в болезни,/ Выть может, в нищете — припоминать/Закат неистовый, и полноту/Душевных сил, и прелесть новой жизни (АД); И уже не празднует тело/Годовщину грусти своей (БС).

Неразрушимый образ лучших моментов любви компенсирует ее недолговечность, обезболивает ее обиды и томительные перипетии. Оттого что стали рядом/Мы в блаженный миг чудес…//Мне не надо ожиданий/У постылого окна/И томительных свиданий./Вся любовь утолена (Ч); Спокойно знаю — в этом тайна/Неугасимого огня./Пусть мы встречаемся случайно/И ты не смотришь на меня (1910-е гг.); О, есть костер, которого не смеет/Коснуться ни забвение, ни страх (Ч); Все равно, что ты наглый и злой,/Все равно, что ты любишь других,/Предо мной золотой аналой/И со мной сероглазый жених (Ч); То ли я с тобой осталась,/То ли ты ушел со мной,/Но оно не состоялось,/Разлученье, ангел мой! (1909 г.?); Разлучение наше мнимо:/ Я с тобою неразлучима./Тень моя на стенах твоих (ПБГ).

(54) Встречи с отсутствующими. К только что рассмотренному мотиву примыкает такой привычный для ахматовской ЛГ способ квази-компенсации, как сеансы общения с «гостями из прошлого» — умершими или далекими людьми, исчезнувшими объектами — как с живыми и присутствующими. Отличие от (53) состоит в том, что там идет речь о существовании в духовном пространстве постоянных образов прошлых объектов, а здесь — об окказиональном их явлении. Возможность таких встреч обеспечивает, во-первых, способность ЛГ к проницанию времени (память) и пространства (телепатия), на которой основан и (53): во-вторых, способность к экстатическим, взволнованным, бредовым состояниям, ‘юродство’, ‘блаженность’. Там, где действует преимущественно первый фактор, рассматриваемый случай довольно близок к (53). Во многих стихотворениях, однако, общение ЛГ с гостями из прошлого имеет оттенок бреда, транса, иногда даже полупомешанности, мотивирующих неспособность уловить грань между живыми и мертвыми, смешение разных лиц и одного и того же лица в разных возрастах и т. д.

Подобные фантастические встречи особенно типичны для поздних стихов (где они иногда называются «невстречами»), но примеры их есть и в первых книгах. Пришли и сказали: «Умер твой брат»./Не знаю, что это значит…/Брата из странствий вернуть могу…/Брат! Дождалася я светлого дня,/В каких ты скитался странах?/ — Сестра, отвернись, не смотри на меня,/Эта грудь в кровавых ранах (1910 г.); Ты опоздал на много лет,/ Но все-таки тебе я рада /…Прости, прости, что за тебя/Я слишком многих принимала (БС); И вот одна осталась я…/Но так бывает: раз в году…/Стою у чистых вод/И слышу плеск широких крыл/В темнице гробовой (П); Заболеть бы как следует, в жгучем бреду/ Повстречаться со всеми опять…/Даже мертвые нынче согласны прийти…/Буду с милыми есть голубой виноград… (АД); Наступают годовщины/Первых дней твоей любви./ Ты мои разрушил чары,/Годы плыли, как вода./Отчего же ты не старый,/А такой, как был тогда? (АД).

Примеры юродивой эйфории, поисков несуществующего — «Похороны», где ЛГ ищет место для могилы, как будто бы речь шла о выборе жилья, где она сможет общаться с умершей: …Она привыкла к покою/И любит солнечный свет./Я келью над ней построю,/Как дом наш на много лет…/Между окнами будет дверца,/Лампадку внутри зажжем… (В); «Где высокая…» (БС), где ЛГ радуется тому, что Магдалина сыночка взяла, ходит в бреду но комнатам и ищет его колыбельку; «Белый дом», где ЛГ аналогичным образом ищет несуществующий дом, и т. п. Из более поздних стихотворений, где желанная встреча имеет явные черты сна, бреда и смешения лиц, отметим «Так отлетают…» (Т).

Выделим в заключение некоторые мотивы и детали, часто используемые для развертывания и сопровождения различных мотивов раздела «Победа над судьбой».

(55) Формулировки: «ничего…», «пусть…», «не страшно (не больно, не жаль)», «так даже лучше…» и т. п. Меня покинул…/Ну так что ж? (В); Что мне долгие года? (Ч); Что теперь мне смертное томленье! (Ч); Пусть он не хочет глаз моих (БС); У наизусть затверженных прогулок/Соленый привкус — тоже не беда (Т); Ничего, ведь я была готова (Т); Ничего, что не встретим зарю (С); Я не плачу, я не жалуюсь (В); Не печально,/Что души моей нет на свете (В); Уже не страшно ничего; И струится пенье панихидное/Не печальное нынче, а светлое (АД); Не страшно под пулями мертвыми лечь,/Не горько остаться без крова (С); Мне даже легче стало без любви (БС); Даже звонче голос нежный (АД); Там средь стволов еще светлее (С).

(56) Пожелания счастья и благополучия другим. Данный мотив, контрастно подчеркивая отсутствие счастья у ЛГ, в то же время способствует поддержанию позы удовлетворения и оптимизма, конституирующей мотивы ‘Победы над судьбой’. Ср. «Столько просьб…» (все стихотворение — Ч); Будешь жить, не зная лиха (Ч); И жниц ликующую рать/Благослови, о боже! (БС); Строителей ее [башни-западни] благодарю:/Пусть их забота и печаль минует (БС); Прощай, прощай, будь счастлив, друг прекрасный… (АД).

(57) Холод, прохлада, чистый холодноватый свет, вода, снег, лед — детали, часто ассоциируемые с ‘Успокоением’ и другими мотивами «обезболивания». Примеры: «Память о солнце» (В); Под улыбкою холодной/Императора Петра (Ч); Приду туда, и отлетит томленье./Мне ранние приятны холода (БС); И будет так, пока тишайший снег/Не сжалится над скорбной и усталой (АД); И без песен печаль улеглась./Наступило прохладное лето… (П); И от наших великолепий/ Холодочка струится волна (С).

(58) Живые чувства, прорывающиеся сквозь маску благополучия. Аналогичный мотив встречается, как мы помним, в разделе «Долг и счастье»; см. (34). Это естественно, поскольку ‘Прорывание чувств’ несомненно соотнесено с общей темой, к которой восходят оба раздела — ‘конформизм по отношению к неблагоприятным условиям’, см. (1). Сквозь искусственный оптимистический тон, как и через тон сдержанности в (34), время от времени слышится интонация живой боли, страха и т. п. Иногда она сказывается в заявлениях о нежелании говорить или знать о чем-либо. Жгу до зари на окошке свечу/И ни о ком не тоскую,/Но не хочу, не хочу, не хочу/ Знать, как целуют другую (В); Грудь предчувствием боли не сжата…/Не люблю только…слово «уйди» (В); Я очень спокойная. Только не надо/Со мною о нем говорить (БС). В других случаях страх, сожаление, любовь и др. чувства прорываются в явной форме: Этой сказкою нынче утешена,/Я, наверно, спокойно усну./Что же сердце колотится бешено,/Что же вовсе не клонит ко сну? (АД); О, есть костер, которого не смеет/Коснуться ни забвение, ни страх./И если б знал ты, как сейчас мне любы/Твои сухие, розовые губы! (Ч; при мотиве ‘Претворение мгновенного в вечное’); конец стихотворения «Я научилась просто, мудро жить…» (И если в дверь мою ты постучишь./Мне кажется, я даже не услышу — Ч), где ‘Прорывание’ совмещено с финальным аккордом ‘Успокоения’. Интересный пример ‘Прорывания’, занимающего все стихотворение, — «Да, я любила их…» (БС), где явно подразумевается ‘Успокоение’ (прош. вр. любила и общий контекст «Белой стаи»).

Ю.К. Щеглов (1978, 1992)

 

Примечания

1. Цит. по: Тименчик, Топоров, Цивьян 1978: 223

2. Чуковский 1921: 25

3. В качестве примера описания такого типа сошлемся на нашу статью о поэтике М. Зощенко, в которой множество сюжетов, мотивов и образов автора сводится к одной теме — широко понимаемому понятию ‘некультурности’ (См. «Энциклопедия некультурности» в Жолковский и Щеглов 1986: 53-84). Применить такую схему к Ахматовой было бы весьма трудно.

4. Чуковский 1921: 26

5. Липкин 1969: 5

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.