Ахматова Анна. Энума элиш. Пролог, или сон во сне.

Пьеса «Пролог», по-видимому, переводная и представляет собой внутреннюю часть некой трилогии Энума элиш, обнаруженную в Ташкенте при довольно загадочных обстоятельствах (смыто океанской водой) … году.

Часть I — На лестнице
Часть II — Пролог
Часть III — Под лестницей
Ее смерть.

Д е й с т в у ю щ и е   л и ц а
1. Х (икс)
2. Секретарша нечеловеческой красоты
3. Соперница
4. Бэбе (забодаю…)
5. Редактор с ассирийской бородкой
6. …………..

Место действия «Пролога», по-видимому, Ташкент. Время — вторая мировая война. 20 век.

Нечто удивительное гаванская находка, или рукопись в бутылке

Я. Моя Гаванская находка. Моя биография (по Л.Л. Ракову). Моя жена, дети, внуки. Ученая карьера. Ученые степени. Я — академик (академяка). Моя библиография. Внешний вид рукописи. Почерк. Язык. Подробности нахождения.
Я разделил темы между моими учениками и ученицами. Самой верной из них Бэбе досталась тема «Пролог и его последствия». Она, не знаю какими путями (по слухам, ценою ночи, как говорили в прошлом веке +), установила, что это произведение двадцатого столетия, написано в одном из крупнейших городов Средней Азии.
Пол, возраст и национальность автора установить не удалось.
На каком языке написан «Пролог», тоже не ясно. Кто-то из вечно протестующей молодежи старается доказать, что это стихи, и, по всей вероятности, перевод.
За толкование вставной цитаты:
«Чтоб шею завернуть, я не имею шарфа» — четыре человека получили докторские степени, по поводу чего уборщица Настя бестактно сказала: «У того, который сочинил, рваной тряпки не было, а эти объяснители своих б… в чернобурые манты нарядили».
Я же, с чувством законной гордости, констатирую — рост нашего литературоведения.
Сначала покойный академик, по-видимому, хотел сообщить гораздо больше подробностей о рукописи, но отвлекся от этого предмета и перешел на вопросы собственной биографии, и столь блистательной научной карьеры. С замиранием сердца читатель узнает биографии всех помогавших и мечтавших найти рукопись, все его приключения в городе Н., где ему так и не удалось ничего разыскать, несмотря на помощь милиции, трех пожарных частей и собак-ищеек, во главе со знаменитой Лиджи (18 медалей).
+ Но чего я ни в каком случае не одобряю.

Название интермедии на каком-то неизвестном мне языке. Для установления языка и перевода я провел девять месяцев в Закавказии, но привез оттуда только тяжелое заболевание печени.
Как всегда, помогло чудо. Моя внучка Фифа познакомилась возле гост<иницы> М<осква> с каким-то юношей и показала ему мою кандидатскую диссертацию на эту тему и юноша сказал, что буквы латинские, a La vie — значит по-фр<анцузски> — жизнь. Конечно я и все мои ученики не прекратили исследования, но пока что приходится принять эту гипотезу.
В сущности от рукописи осталось только одно примечание (местами тоже попорченное океанской водой) и самый конец Интермедии.

Откроем собранье в новогодний торжественный день

После этих слов в приплывшей бутылке не то балетное либретто, не то киносценарий (фамилия автора музыки смыта соленой водой, но все же, кажется, Лурье) идет следующая Интермедия.

Интермедия

На просцениум выходят арапчата и ведут себя примерно, как в «Дон Жуане» 1910 г. Факелы.

П е р в а я (Коломбина в виде Козлоногой). Танец.
Т е н о р (за сценой поет)
    На ногах копытца-сапожки,
В бледных локонах злые рожки,
Голубые до плеч сережки,
Окаянной пляской пьяна.
Словно с вазы чернофигурной
Прибежала к волне лазурной
Так парадно обнажена.
В т о р о й (корнет). Танец:
Ж е н с к и й г о л о с (поет за сценой)
    Ну а ты — в шинели и каске -
Переряжен, как в древней сказке? -
Нет, то твой обычайный вид.
Чести друг ты и раб любови,
Но зачем эта капля крови
Бередит лепестки ланит.
Т р е т и й: [Арлекин-убийца]. Танец.
Х о р м а л ь ч и к о в (Поет за сценой)
    Череп это, маска, лицо ли? -
Выражение злобной боли,
Что лишь Гойя мог передать.

    Из какого-то места, в глубине очень большой сцены шарманщик сбрасывает отрепья и оказывается Судьбой с потухшим факелом в руке. Она как бы читает последний приговор поколению самоубийц:
Хор теней.
Д е й с т в у ю щ и е   л и ц а.
Маски первого действия — все уехали. Они же через сорок лет (но скрывают)

Г о л о с а:
тот самый
Это город Пиковой Дамы
Иль чего-то еще страшней.
Ты приедешь в черной карете
Царскосельские кони эти
И упряжка их а
На минуту напомнят детство
И отвергнутое наследство:

Могила. Вместо памятника — Психея, с бабочкиными крылышками и горящим светильником («В глине чистое пламя»). Вечная жизнь + Миша Линдеберг — 24 декабря 1911.

или
А с ухватками византийца
С ними тот Арлекин — убийца.

Все трое танцуют. Остальные встают, пытаясь выразить восхищенье. Кажется, что над ними кружатся черные птицы, и они отделены от мира траурными вуалями.
Автор показывает на них и бормочет:

Ту полночную Гофманнану,
Разглашать я по свету не стану
И других бы просила…

Слышится или чудится шуршание сплетен. В заднике открывается арка, и оттуда выпадает выгнутый крутой мост. Маскарадная толпа расступается. Все трое проходят по этому мосту в какое-то теплое, желтое сияние. Победа жизни.

Г о л о с Лепорелло:
Andiamo al’ostema
A cercar pardon millior*
_____________
* Пойдем-ка в кабачок
Приискать господина получше (ит.).

Примечание:
На этой же рукописи есть помета, что «Интермедия» шла 7 раз в Лондоне, успеха не имела, но почему-то под конец стала нравиться публике, — по мощному таинственному ходатайству была снята, что Коломбину и Драгуна исполняли знаменитые артисты того времени, а Арлекина — некто, никогда не открывший своего лица и называвшийся одной буквой (смыта соленой водой). Говорят (on dit или la legende veut)*, что Арлекин приезжал на репетиции в черной карете с такого же цвета пуделем (что, однако, не невозможно), что он в жизни очень заметно хромал, а на сцене был воплощенной грацией, что вопрос о его смерти окутан столь непроницаемой тайной, что никому даже в голову не приходило постараться распутать ее и т.д.
Гораздо страннее, что еще более необ<ычная> жизнь и ужасная смерть постигли всех участников этого невиннейшего представления…
Некоторые из них просто пропали — навсегда и неизвестно куда (примеры). Другие, как, например, редактор, сошли с ума и, кажется, еще до сих пор находятся в сумасшедшем доме. Ему чудится, что телефонная трубка приросла к его уху, и голос с грузинским акцентом пугает его. Но большая часть, как это ни странно, была казнена за совершенные ими в разное время преступления.
Жив, здоров и пользуется прекрасной репутацией один только Гость из Будущего, выходящий из одного зеркала, чтобы войти в другое (в пьесе только мерещится на задымленной стене пещеры).
Совсем уж апокалиптическая судьба постигла автора колдовской музыки к «Интермедии». Кажется, что все общество разделилось на две равные части. Первая вставляет его имя в самые блистательные перечисления,
_______________
* Говорят <…> легенда утверждает (фр.).
говорит о нем слова, или, вернее, сочетания слов, не знающие равных; вторая считает, что из его попыток ничего не вышло, что это une existence manquee ; tertium quid **, который неизбежно образуется при разделе на две равные части, пожимает плечами и, — tertium quid всегда отлично воспитан, — спрашивает: «Вы уверены, что когда-то был такой композитор?» и считает его кем-то вроде поручика Киже.
Выяснив все эти факты, пишущий эти строки случайно наткнулся на вопрос о самом авторе либретто. Ему посчастливилось узнать, что в разное время либретто приписывалось семи разным авторам, все они опровергали печатно этот нелепый слух и намекали, что это просто перевод. Однако пишущий эти строки на этом не успокоился и поехал в город N. к знаменитому специалисту по истории балетного либретто (автору нашумевшего в свое время труда «Либретто и борьба с ним» ). У маэстро ответ был давно готов: «Тоже Кристофер Марло». Однако старый слепой — внук театрального суфлера — остановил выходящего от знаменитости пишущего эти строки и проворчал: «Не верьте старику, у него микромаразм».
…………………………………………………………………………………………
Женских ролей там, как известно, было две. Одна из них (амплуа комическая старуха) в возрасте 61 года была зарезана из ревности матросом в загородном парке города N.
Другая (главная героиня) получила предписание покинуть театр и посвятить себя ухаживанию за соб-
_______________
* Несостоявшаяся (мнимая) жизнь (фр.).
** Третий слой (лат.).

ственной могилой. Каждый день зимой и летом, одетая в ничуть не театральное рубище, то с лопатой, то с граблями и какой-то рассадой, она проходит в сравнительно мало посещаемый угол кладбища и подолгу возится возле скромной, но пристойной гранитной плиты. Могилу изредка посещают какие-то господа без шляп и пожилые дамы с целыми цветниками на голове, они почему-то становятся у плиты на колени, достают какие-то мешочки и наполняют их землей с могилы. Поэтому бывшая премьерша должна раз в месяц приносить свежий запас земли. Кажется, зимой в сильный мороз это не так уж просто, а нести на спине мешок с землей будто тяжеловато, но это уже детали.
У здания театра, где она когда-то играла, поставлен ее бюст работы знаменитого скульптора (смыто океанской водой), с теми же датами, что и на могиле; на всех двенадцати домах, где она жила — мраморные) доски + (на тринадцатом доме, где она живет сейчас, такой доски нет). Этим, кажется, посмертные почести и ограничиваются. В этой тринадцатой ее квартире нам побывать не пришлось, во-первых, потому что в такие районы ходить небезопасно даже днем, затем, по слухам, лестница, кажется, из известного фильма «Рим
________________
+ Пять из них, по-видимому, построены после ее «смерти». Но это ничего не меняет. Причина смерти варьируется в зависимости от собеседника, от кесарева сечения — до блаженного успения, т.е. от старости.
Далее следуют все варианты самоубийств. Какой-то коллекционер-любитель собрал восемнадцать способов, посредством которых она рассталась с этим миром. Мы не будем их перечислять. Напомним только: волны Черного моря, хотя, как известно, она плавает не хуже щуки, окно собственной комнаты (хотя она жила в полуподвальном этаже), кухонный газ (хотя в те отдаленные времена кухни отапливались только дровами).
______________
в 11 часов». Тем не менее некоторые сведения нам получить удалось. Из документов самый интересный — жалобы соседей на то, что она поет ночью во сне и этим не дает спать другим (перегородка не доходит до потолка). Это бы ничего, но, как известно, такого второго голоса нет в мире, и если какому-нибудь злоумышленнику придет в голову поставить поблизости магнитофон, могут пойти насмарку все усилия знаменитого хирурга R., так успешно сделавшего ей пластическую операцию, что ее и родная мать не узнает.
Из тех же «хороших» источников нам удалось узнать следующее: когда примерно раз в три года является [возникает] потребность получить от нее некоторые сведения, она ведет себя недостаточно корректно: действительно данную ей еще в (смыто океанской водой) году цитату о ее «провалах», о нелюбви к ней театральной публики она повторяет сносно, но на следующие вопросы отвечает недостаточно обдуманно.
Специально занятые ее бытом соседи по квартире Самоваров и Васинович недавно сообщили, что она при свете луны пишет углем за печкой что-то на стене, а затем снова прикрывает написанное обоями. Пришлось выкрасить комнату масляной краской оранжевого колера. Очень мило! Что же касается ее «писанины», то это такой вздор, что мы его приводить не будем, однако Васинович подал «особое мнение» и просил обратить внимание на строки:

Трещотка прокаженного
В моей руке поет.

Может быть, у нее в самом деле проказа?
<…> в фойе театра до сих пор висит (в ночной рубашке, с распущенными волосами) ее портрет в роли Сомнамбулы из пьесы «Пролог», запрещенной во время генеральной репетиции (II часть трилогии «Энума элиш» неизвестного автора) и реабилитированной в (смыто океанской водой) году. Другие ее портреты находятся (смыто океанской водой) в музее. По слухам, один из них (самый известный, в ярко-синем платье, работы художника А.) ведет себя как-то странно — изменяется, иногда ломает руки и зовет кого-то по имени (когда посетители музея отвертываются). Поэтому, хотя он и раньше находился в тайном хранении, было сочтено за благо поместить этот портрет в небольшой темный и крепко запертый карцер, где он не будет никому мешать.

Буфетчица клава

Ввиду отсутствия законных наследников ей была подыскана вполне пристойная наследница — театральная буфетчица Клава. Но и тут дело обошлось не без недоразумений: Клава вдруг заявила, что она согласна принять драгоценности (таких не оказалось), платье (в нем увели X.) и какую-то рухлядь красного дерева, которая вскоре вся рухнула, потому что ее съел жучок; что просит ей книг, писем и в особенности стихотворных посвящений не передавать, что, хотя ввиду неграмотности за себя она ручается, но ее знакомые, которые часто засиживаются у нее до утра и фамилии которых она никак не может запомнить, могут оказаться грамотными+.
Пришлось за письмами послать грузовик, книги сложить в каком-то подвале, а Клаве строго предписать принять ванну, согрев воду в колонке стихотворными посвящениями. Свидетели утверждают, что колонка кипела.
И Клава мило ныряла в венецианскую двуспальную кровать, на которой в прошлом сезоне Отелло душил не менее знаменитую Дездемону в комнате, в которой X. даже в одно время, когда случайно возникли затруднения квартирного характера, провела полтора года. Там ей было очень удобно и приятно, несмотря на жесткость бутафорского круглого диванчика и неожиданные ночные пробуждения, когда она, случайно кашлянув, слышала хрипловатый мужской голос: «Тут кто-то есть…» И нежное щебетание Клавы: «Это не имеет никакого значения. Не обращайте внимания».

<7>В квартире 113 сходили с ума — трое: бывшая домработница стариков Вэнав, которые уехали в Польшу к пасынкам и падчерицам и слали оттуда недобрые вести, генерал-лейтенант МГБ Самоваров, снятый с места за «гуманность», и художник Федя, которого два года называли гением, а потом кто-то приехал откуда-то и все переменилось. Тут Федя совсем запутался и рухнул.
___________
+ Кроме того, Клава уже несколько раз (враги говорят — четыре, друзья — два) была на улице Радио, где лечилась от (диктую трудное латинское название по буквам: Зина, Аленушка, Петя, Ольга, Ирод).
________________
Остальные жильцы квартиры 113 пребывали в вожделенном здравии, дрались на кухне с вызовом милиции и [без] неотложной помощи, писали друг на друга доносы (коллективно и в одиночку), судились от семи до семидесяти раз в год из-за нетушения света в уборной, и, наконец, к общей радости добились того, что уборная, а заодно и водопровод, были навсегда заколочены.
Тогда голубь мира с оливковой веткой в клюве воспарил над квартирой 113 и она получила какой-то похвальный .лист, который был повешен в прихожей рядом с рамой велосипеда и над детской ванной.

Из ташкентского дневника
<8> Вероятно, недавно случилось нечто, что позволило мне вспомнить, казалось, навсегда потерянную рукопись. То ли цвет неба над Римом, то ли стук вагона в Альпах, то ли запах каких-то допотопных духов, уже совершенно неизв<естно> где и всего вернее во сне. Кто-то спрашивает: «Снятся ли запахи?» Я отвечаю:
«Не знаю, я всю жизнь ощущаю во сне все запахи Павловского вокзала (натертый паркет, павл<овскую> землянику, цветы в киоске налево — особенно резеда, хорошие сигары и т.д.)».
А рукопись? — Бумага желтоватая, написано чем<то> очень черным — словно углем или тушью. Можете прочесть текст? — Конечно, могу. Слушайте:
[ярко-зеленый], ядовито-зеленый луч полной луны шарит по пещере, как прожектор. Навстречу ему спящая встает и под отдаленные звуки Чаконы (играет альт) пляшет со своим отраженьем. На стене пещеры огромное черное пятно от саксаульего дыма. Она говорит пятну: «Не прячь его, он мне нужен и больше никто». (Читает алмазную дарани: «джале, джула, джуньда, сваха брум».) Пятно светлеет, и где-то в его глубине появляется Тень.

<9>Пещера. Остатки старого костра. Горка саксаула. Задымленная стена освещена полной луной. Так же освещена [на каком-то тряпье] спящая на козьей шкуре X. В глиняном кувшине одна роза.

Вместо предисловия

Когда после брюшного тифа я вышла из больницы, все почему-то стало мне казаться родом драматического действия, и я написала «Эну<ма элиш>», I-ое и III-е действия были совершенно готовы. Оставался — «Пролог», т.е. II действие. Он должен был быть в стихах и представлять собою кусок пьесы героини «Энума э<лиш>» — X. В этой пьесе роль Сомнамбулы исполняла сама X. Она спускалась по освещенной луной, почти отвесной стене своей пещеры после каких-то темных блужданий, не просыпаясь, молилась Богу и ложилась на козьи шкуры, служившие ей ложем. Гость из Будущего под лунными лучами проступал на задымленной кострами стене пещеры*.
________________
* (Их 1-й диалог записан в другом месте).

ПЛАН
<10>I. Театральная уборная X, Х2 и Фрося.
X. — ломает руки — «Нет конца «Пролога».
Входит Х2. Ей ведомы начала и концы…
Двойники переодеваются.
II. Пещера. Подробное описание в сомнамбулическом сне.

<Примечания>
Пасха. 1943. Ташкент
<11>Двойников своих она может считать дюжинами. Они появляются в разных пунктах земного шара и так же быстро отцветают, как расцветают, не успев принести особого вреда. По словам ее старых и кое-где «уцелев-
ших» друзей, она сама считает [не то] <себя> чьим-то уцелевшим двойником — не то (чьим-то) этим эхом — но чьим — старики и старухи забыли.

<12>X. перед зеркалом. Ее гримирует Фрося.
X.: Не могу, все равно не могу.
Ф р о с я: Брось трепаться. Все < можешь >.
X.: Никто не знает, что у «Пролога» нет конца. Я не успела. Его нельзя играть.
Ф р о с я: У нас все можно.
Г о л о с — э х о: Все можно… (Обе женщины в ужасе. Из зеркала выходит двойник X).
Д в о й н и к: Мне ведомы начала и концы
И жизнь после конца и что-то,
О чем еще не надо говорить.
X.: Кто ты?
Д в о й н и к: Я — ты ночная… Мне надоело во сне. Я буду делать все, о чем ты думала, но Фрейд тут ни при чем. Я все сделаю сном, а явь спрячу в мешок.
X.: А что же я буду делать?
Д в о й н и к: Наденешь паранджу и пойдешь в сквер продавать фиалки (набрасывает на нее паранджу и выталкивает за дверь).
К Фросе: Дай роль.
(читает, бормочет: Слабо, в лоб, не то, я им сейчас покажу. Пляшет.)
О р л у: Федя.

Или так:
<13>Театральная уборная. X. и Фрося.
Фрося гримирует X. Та ломает руки.

X.: Нет, это невозможно. Я не успела кончить. — Там всего полпьесы. Будет скандал.
Ф р о с я: Скандал все равно будет. [И еще какой], мировой.
Входит высокая женщина в парандже, с корзиной фиалок.
X.: (почти плачет): Я не могу, не могу.
Ж е н щ и н а: Бери паранджу и иди в сквер продавать фиалки, я за тебя сыграю.
X.: Там играть нечего.
Женщина: Сбрасывает паранджу — оказывается двойником X.
X.: (Пятится) — Кто ты?
Ж е н щ и н а: Я — ты ночная ( Фросе) А ну, дай роль.
(Та протягивает мятые листы).
X.: Там полпьесы.
Ж е н щ и н а: Ничего, я сейчас сделаю конец.
X.: Там стихи.
Ж е н щ и н а: Стихи-то все равно я пишу. Какое там последнее слово?
X.: «Неизвестный становится на одно колено и с смертельным криком исчезает»
Ж е н щ и н а: Ладно. (Пишет). Знаю.
Орел Федя: Беда!..
Слышна музыка.
X. (бормочет): «Прощай, прощай!!!»
Ton epoux cour Ie monde, el ta forme etemelle Veille pres de lui quand il dort…*
Нет, не так — так не поймут. — Мы оба будем знать, что за дверью гибель, но другая сила возьмет верх даже над страхом, даже над жалостью, даже…

А теперь гуляй, мой лебедь,
И три года жди меня…

(Вставить: Монолог — о их первой встрече.)
2 октября 1963. Будка.

<Большая исповедь
Вступление>

<14>Позвольте скрыть мне все: мой пол и возраст,
Цвет кожи, веру, даже день рожденья
И вообще все то, что можно скрыть.
А скрыть нельзя — отсутствие таланта
И кое-что еще, остальное ж
Скрывайте на здоровье.
____________
* Супруг твой далеко, но существом нетленным// Ты с ним в часы немые сна (пер. с фр. В. Левика).

<15>Но говорят — в разбомбленном когда-то,
А ныне восстановленном строенье
Нашли обрывки старого письма.
Подумаешь еще — делов палата,
Однако на поверку вышло так.
Знакомым всем тот показался почерк,
И всем мерещилось, что с ним такое
Уже когда-то в жизни приключилось,
И множество подобной чертовни.
(Диктуй, диктуй, я на коленях буду
Тебе внимать — неутолимой жаждой
И я больна — но это скроем мы.)
N захотел тут даже повесть сделать,
Но все заголосили: «Ни за что!»

Довольно нам таких произведений,
Подписанных чужими именами,
Все это нашим будет и про нас.
А что такое «наше»? и про что там?
Ну, слушайте, однако.

И з   и с п о в е д и:

И эта нежность не была такой,
Как та, которую один поэт какой-то
В начале века назвал настоящей
И тихой почему-то. Нет, ничуть -
Она, как первый водопад, звенела,
Хрустела коркой голубого льда,
И лебединым голосом молила,
И на глазах безумела у нас.
Все было очень чинно и достойно:
Двадцатый Век, Москва, весны начало,
Друзья и книги, и в окне — закат.
…………………………………………………
Нам бы тогда же сделаться врагами,
Почувствовав, что что-то здесь неладно,
Но почему-то мы не догадались,
И пропустили время. — Ерунда.
Такое ли еще бывало в мире,
А впрочем, я не знаю. Не из ада ль
Повеял ветер, или дуновенье
Волшебное вдруг ощутили мы.

Все кончено. Корабль идет ко дну,
И маски прочь — и я с тобой в плену.
Еще я слышу свежий клич свободы,
Мне кажется, что вольность мой удел,
И слышатся «сии живые воды»
Там, где когда-то юный Пушкин пел.

Мы, помнится, готовы были оба
Терпеть нежданные дары Судьбы,
Как надлежит и с твердостью спокойной,
А может, и насмешливо чуть-чуть.
Но умереть от нежности друг к другу
Боялись мы — и этот страх все рос
И постепенно заполнял пространство,
Которое и так неодолимо
И траурно лежало между нами…
И пересечь которое, пожалуй,
И в голову нам не могло прийти.
А рядом громко говорила Федра
Нам, гордым и уже усталым людям,
Свои невероятные признанья,
И «больше не читавшая» Франческа
О первенстве заботилась своем.
Я понимаю, как все это сложно.
Но все же попытайся уцелеть.

Так вот когда с тобой беда случилась.
Беда случилась — ты ее познал.
Теперь ты знаешь, что ни с чем на свете
Её нельзя сравнить и утолить:
Ту жажду, что приходит раз в столетье,
А может быть, и реже, бедный друг.
Ни ветрами свободных океанов,
Ни запахом тропических лесов,
Ни золотом, ни водкою кабацкой,
Ни шкиперским крепчайшим коньяком,
Ни музыкой, когда она небесной
Становится и нас уносит ввысь,
Ни даже тою памятью блаженной
О первой и несознанной любви,
Ни тем, что люди называют славой,
За что иной согласен умереть.
И только мы с тобою знаем тайну,
Как утолить ее, но мы не скажем
Под злою пыткой и друг другу даже,
Особенно друг другу. — Замолчи!

<1963-1964>

<16> Я званье то приобрела
За сотни преступлений,
Живым — изменницей была,
И верной — только тени.

<Два голоса>
П е р в ы й:
<17>Мы запретное вкусили знанье,
И в бездонных пропастях сознанья
Чем прозрачней, тем страшнее зданья
И уже сквозит последний час…

В т о р о й:
И уже грохочет дальний гром…
А та, кого мы музыкой зовем
За неименьем лучшего названья,
Спасет ли нас.
1946

(Еще план)
Сон во сне

<18>…Конец 1-го действия. Телегр<амма> из Москвы — «Пролог, или Сон во сне» — разрешен.
Сцена, где все вверх дном (вплоть до Девушки с веслом). Интермедия — уголок за кулисами. Фрося гримирует X. Она уже в «костюме», т.е. босая с распущенной темной гривой, смотрится в черный обломок зеркала. Луна.

X. (ломая руки): Беда, беда! Это нельзя играть — там нет конца — я не успела, т.е. был, но кто-то…
Ф р о с я: Знаем мы твоих кто-то. Небось скрипач?
X.: Что … ты…
Ф р о с я: А ты сходи к нему в башню — слышишь, как играет.
X.: Наша Чакона… (Танец)
Входит высокая фигура в парандже, [несет] держит перед собой плоскую корзину с фиалками.
X.: Кто это?
Ф и г<у р а>: Сейчас разберемся кто — кто.
X.: Тут не хватает пяти страниц. Как же играть. Ведь это — скандал.
Ф р о с я: А ты что думала? (Передр<азнивая>) Скандал! Мировой.
Ф и г<у р а>: Ничего, я допишу.
X. (в ужасе, почти догадываясь): Кто вы?
Ф и г<у р а> (Сбрасывает паранджу): А я — вот кто — (и оказывается самой X.)
X.: Но там стихи.
Ф и г<у р а>: А стихи-то ведь я писала. Фрося, дай роль. Чем там кончается?
Ф р о с я: Имя твое мне сейчас произнесть — Смерти подобно.
3 августа 1964

Ф и г<у р а>: Знаю, Знаю… (Садится спиной к зрителю закуривает, почти голая — что-то бормочет.)
Сцена повернулась. Пещера. Ночь. Орел Федя <два слова неразборчиво>
X.: (Задремывает): Федя, я сегодня опять буду диктовать тебе мою биографию. Слушай.
Орел: Только, пожалуйста, не диктуй такие глупости, как прошлый раз. «Половина негоже», — как говорила моя бабушка. И кто это тебе поверит, что ты — и то, и то… Ив последний раз предупреждаю, что стихи записывать не стану. От них только горе. Знаешь, что с М. из-за стихов случилось! Просто перо жалко для <та>кого вырыва<тъ>.

Пещера
…Еще мало луны

<19>№ 2 — (дремлет — сквозь сон Орлу):
Федя, бери перо я опять буду диктовать.
Ф е д я (недовольно): Только не такой вздор, как прошлый раз. Пера жалко и за тебя стыдно.
№ 2: Не бойся — сегодня только хорошее.
Ф е д я: И, пожалуйста, чтоб не стихи. Ты знаешь, что теперь бывает за стихи.
№ 2: Знаю — все знаю! Да у меня без рифм — ты не заметишь, что это стихи.
Ф е д я: Да и не во мне дело. Ладно, говори.
№ 2: И никакого розового детства
…ни мишек, ни кудряшек
Или друзей средь камушков речных…
Икс, засыпая, диктует; Орел пишет.

И к с:
И никакого розового детства,
Ни добрых теть, ни страшных дядь — ни даже
Товарищей из камушков речных.
Себя чуть помню — я себе казалась
Событием невероятной силы
Иль чьим-то сном, иль чьим-то отраженьем,
Или ночным глухим пещерным эхом.
Уже в пять лет я двойников своих
Искать ходила, и казалось мне,
Что видела их сотнями повсюду.
То мне казалось, что меня к чужим
Подбросили — я никого не знаю
И злодеяние в себе несу,
И что это вот-вот откроют люди.
А в зеркале я за спиной своей
Так часто что-то лишнее видала…

Показывается луна.
Альт вдали играет Чакону Баха.
X. встает и начинает танцевать со своим отражением. Танцуя, поднимается по ступенькам каменной лестницы, а отражение прячется в воду.
Ф е д я — воронам: Летите за ней.
Альт смолкает. Выстрел.
X. возвращается. Прилетают вороны.
(Федя и вороны)
Возвращается X. в сон <неразб.> Ложится, дремлет…

X.: Федя, это ты Петербург основал?
Ф е д я: Я. — Я тогда был ручной.
X.: Люблю такие шутки!
П о д х а л и м: Как это верно!
X. поет:
Что-то в сердце борется,
Как с огнем вода,
Мне б с тобой поссориться
Навсегда.

План
Десятое ноября
(Проза)
<20>X. и Ф р о с я. Проход по авансц<ене>
(Стихи) Пещера — птицы, костер, черное дымное пятно на стене.
X., задремливая, диктует автоби<ографию> Орлу — Феде. Показывается Луна.
Альт вдали играет Чакону Баха.
X. встает и начинает танцевать со своим отражением. Танцуя, подымается по ступеньк<ам> каменной лестницы, а отражение прячется в воду.
Ф е д я — воронам: Летите за ней.
Альт смолкает. Выстрел.
X. — возвращается. Прилетают вороны.
(Федя и вороны)
К птицам:
Улетайте все.
Мне нужно, наконец, с ним объясниться.
Ф е д я (вздыхая, бьет крыльями).
Так-то вы, женщины, и попадаетесь.
В о р о н ы: Кар-кар. Мы понимаем только по-узбекски.
Ф е д я: И то плохо.
Возвращается X. в сом<намбулическом> припадке. Ложится — Дремлет. Луна.
(Может быть, люди наверху. Угрозы)
Она садится, протягивает руки, начинает вызывать (из пятна) И. Он появляется в виде Тени.
(X. и И.)
Возникает Голос — Последняя Беда.
(X. и Беда)

В «Пролог»
(август 64)
<21>№ 1: Ты написала до конца?
…[отдаeт]
№ 2: Почти.
№ 1: Но до какого места?
№ 2: (Небрежно, смотря в рукопись)’.
[Темная, преступная] Окровавленная и пустая,
Но она должна быть — наша связь…
№ 1: А дальше?
№ 2: Я буду импровизировать.
[Стеша] Фрося: Воображаю!..
№ 2: Ты всегда воображаешь, [зашей] заколи лучше этот шов.
[Стеша шьет] Фрося закалывает: Ох! Догуляетесь обе.
(№ 1 в парандже с фиалками уходит)
№ 2: Значит, я играю тебя
………………………………………
Вдали оркестр играет еще не слыханную увертюру. Стеша подает телеграмму. № 2 читает, роняет телеграмму, закрывает лицо руками, бормочет: «Боже мой, опять!!» Помреж, приоткрыв дверь: «Ваш выход». № 2 уходит. Фрося поднимает телеграмму и читает вслух: «Поздравляю, жду, как всегда, за поворотом»
…………………………………………………………………………………………………………………………
Звонит телефон.
Фрося (берет трубку): Слушаю. Театр. Передать в антракте? Слушаю. Записываю. (И повторяет): Я сижу в третьем ряду. Когда будешь танцевать Чакону, брось мне розу…
(Про себя)
Опять этот! И сколько я в глазок глядела. Третье место в третьем ряду всегда пустое.

<22>Пещера. Подробное описание Х2. в сомнамбулическом сне, за ней — вороны. Молится, не приходя в себя и ложится на овчину.
Н е к т о   н а   с т е н е: Ты звала меня?
Х2.: Ты кто?
Н е к т о   н а   с т е н е: Я тот, к кому ты приходишь каждую ночь и плачешь и просишь тебя не губить. Как я могу тебя губить — я не знаю тебя и между нами два океана.
Х2.: Узнаешь. Сначала ты узнаешь не меня, а одну маленькую книжку, потом…
О н а (продолжает): Мы будем сидеть в моей полутемной комнате перед открытой печкой и, скрывая друг от друга, непрерывно вспоминать то, что происходит сейчас. А может быть, ты в театре и любуешься собой наскальным.
В зале — замешательство. Крик: «Воды, врача…». Громкий стон… Кто-то на стене.
О н (перебывая): Нет, не то, совсем не то. Еще, еще…
О н а:
Лаской — страшишь, оскорбляешь — мольбой,
входишь без стука,
Все наслаждением будет с тобой,
даже — разлука.
Пусть разольется в зловещей судьбе
алая пена,
Но прозвучит, как присяга — тебе
даже измена,
Той, что познала и ужас, и честь
жизни загробной…
Имя твое мне сейчас произнесть
смерти подобно…

<23>(Гость из Будущего проступает, как тень, на каменной стене.)
Икс (садится, но не открывая глаз, протягивает к нему руки и [произносит], бормочет):

Знаешь сам, что не буду славить…
О н: До нашей первой встречи осталось еще три года.
И к с: Дорогою ценой и нежданной
Я пойму, что ты помнишь и ждешь,
А быть может, и место найдешь
Ты могилы моей безымянной.
О н а: А до нашей последней встречи всего только год. Сегодня [2 апреля 1962] 28 августа 1963.
О н: Ты бредишь. Ты всегда бредишь. Что мне с тобой делать? И всего ужаснее, что твой бред всегда сбывается.
О н а: Это еще не самое худшее.
О н: Этот ужас, который возникнет от нашей встречи, погубит нас обоих.
Она: Нет. Только меня. Может быть, ты хочешь не появляться?
О н: Да — хочу. И чем больше хочу, тем несомненнее появлюсь. Если бы не эта жажда. Позволь мне подойти к тебе… Через день он <недописано>
О н а: Ты знаешь, что если подойдешь — мы оба проснемся, а где и кем окажемся… И это будет вечная разлука.
О н (молча закрывает лицо руками): Зачем ты такая, что тебя нельзя защитить? Я ненавижу тебя за это. Скажи, ты боишься?
О н а (протягивая руки): Я боюсь всего, а больше всего — тебя. Спаси меня!
О н: Будь проклята.
Она: Ты лучше всех знаешь, что я проклята, и кем, и за что.
О н: Ты знаешь, что ждет тебя?
О н а: Ждет, ждет… Жданов.

Слетаются вороны и хором повторяют последнее слово. Адские смычки.

Я разбудила моих птичек. Смотри, не проснись и ты.
О н: Я проснусь только, если коснусь тебя.
Выходит из стены и становится на одно колено.
Все равно — я больше не могу терпеть. Все лучше, чем эта жажда. Дай мне руку.
Удар грома. Железный занавес.
О н а: Мы разбудили моих птичек — смотри не проснись и ты.
О н: Я проснусь, только если коснусь тебя.
Выходит из стены, становится на одно колено.
Все равно — все равно я больше не могу терпеть. Дай мне руку.

Удар грома.
Железный занавес.

<24>На стене в пятне саксаульного дыма проступает кто-то.
К т о-т о: Ты звала меня?
О н а: Да, я хотела сказать тебе, что до нашей первой встречи осталось три года.
К т о-т о: Как долго, сделай, чтоб скорее.
О н а: Я не могу, я ничего не могу.
К т о-т о: Или все.
О н а: Нет. Я только все вижу.
К т о-т о: Как я найду тебя?
О н а: Ты сначала найдешь не меня, а маленькую белую книжечку и начнешь говорить со мной по ночам и во сне, и это будет слаще всего, что ты знал.
К т о-т о: Это уже случилось, но в книжке нет твоего голоса. А я хочу так, как сейчас. А почему я пойду к тебе?
О н а: Из чистейшего злого любопытства, чтобы убедиться, как я не похожа на мою книгу.
К т о-т о: А дальше?…
О н а: А когда ты войдешь, то сразу поймешь, что все пропало. И ты скажешь мне те слова, которые мы оба так хотели бы забыть. Разве такое счастье бывает на земле!
К т о-т о: Увы! — Я уже сейчас помню, как будет пахнуть трагическая осень, по которой я приду к тебе, чтобы погубить тебя, не коснувшись твоей руки, не поглядев в твои глаза.
О н а: И уйдешь. И оставишь дверь таким бедам, о которых не имеешь представления.
О н: А ты?
О н а: Я долго и странно буду верна тебе и холодными глазами буду смотреть на все беды, пока не придет Последняя.
О н: Какая?
Она: Та, что была за поворотом, и мне ее не показали, когда во время тифозного бреда я видела все, что случится со мной. Все… до поворота.

<25>О н: Они убьют тебя? — Убьют <недописано>
О н а: Нет, хуже. Сегодня они убьют только мою душу.
О н: Как же ты будешь жить?
Она: Никак. Я буду не жить, а ждать Последнюю Беду, а она придет не скоро.
О н: Хочешь, я совсем не приду.
О н а: Конечно, хочу, но ты все равно придешь.
О н: Я уже вспоминаю наши пять встреч в странном полумертвом городе.
<…> в проклятый дом — в твою тюрьму в новогодние дни, когда ты из своих бедных, нищих рук вернешь главное, что есть у человека — чувство родины, а я за это погублю тебя.
О н а: (а после) И я ждала или буду ждать тебя ровно десять лет. И ты не вернешься. Ты хуже чем не вернешься. Но вместо тебя придет ОНА:

Легконогая, легкокрылая,
Словно бабочка весела,
И не страшная, и не милая,
А такая же, как была.

О н: Это ты про Музу?
О н а: Да.
О н: Она заменит Тебе меня?
О н а: Да, так же, как она заменила мне всех и все.
О н: А я забуду тебя?
О н а: Забудешь, но раз в году я буду приходить к Тебе во сне — Ариадна — Дидона — Жанна, но Ты будешь знать, что это я.

<26>Г о с т ь: Ты устала?
X.: Да. Я говорила с ними.
Г о с т ь: Кто они?
X.: Мертвые.
Г о с т ь: Что они тебе сказали?
X.: Молчит.
(Появляется вереница теней. Кому-то из них X. кланяется в ноги. Других целует в лоб. Шествие теней исчезает).

Г о с т ь: Я хочу быть твоей Последней Бедой… Я больше никому не скажу те слова, которые я скажу тебе.
X.: ты повторишь их много раз и даже мое самое любимое:
- Что Вы наделали — как же я теперь буду жить!’
Г о с т ь: Как, даже это?…
X.: Не только это — и про лицо: Я никогда не женюсь, потому что могу влюбиться в женщину только тогда, когда мне больно от ее лица…
Г о с т ь: И я забуду тебя?
X.: Да. Но дух твой без твоего ведома будет прилетать ко мне.

Три отрывка из ["Пролога"]
<27>
I
Не тупи напрасно злое жало
О неодолимую броню,
Не таких и на смерть провожала,
[Не такого еще провожала]
Не таких я за руки держала

Не такую до сих пор виню.
А ты хочешь жгучей каплей яда
Отравить мой первозданный рай.
Ни тебя, ни слов твоих не надо,
Перестань мне сниться! И прощай.

II

Трижды я была твоей наградой
И ты трижды говорил: «Уйди!»
Ничего тебе уже не надо,
Но от жажды гибнешь на пути.
Как смертельно пересохло горло,
Как обуглен, как не дышит рот,
И какая ночь крыла простерла
И томится у чужих ворот…
[И томится у твоих ворот]

III

Был лучом на синем покрывале,
Был вином в тяжелом хрустале

<28>1943. Ташкент
Кто-то заглядывает в пещеру сверху. Гость из будущего возвращается в стену и меркнет. Луна.
Г о л о с: Ты спишь?
О н а (очень спокойно): Вот этого я боялась всю жизнь. Это ты [будешь] был за поворотом?
Г о л о с: Да. [повтори то] Скажи мне то, что ты не [сказал] скажешь [прошлым] там — во время нашей [горчайшей] встречи.
О н а: Отчего я узнала тебя по голосу…
Г о л о с:
Оттого, что я делил с тобою
Первозданный мрак,
Чьей бы ты ни сделалась женою,
Продолжался — я теперь не скрою -
Наш преступный брак.
Мы его скрывали друг от друга,
От людей, от Бога, от конца,
Помня место дантовского круга,
Словно лавр победного венца.
Видел новобрачною во храме,
Видел и живою на костре,
Видел и побитою камнями,
И забавой в демонской игре.
Отовсюду на меня глядела,
Отовсюду ты меня звала,
Мне живым и мертвым это тело
Ты, как жертву Богу, отдала.
Ты одна была моей судьбою,
Знала, для тебя на все готов,
Боже, что мы делали с тобою
Там, в совсем последнем слое снов!
Кажется, я был твоим убийцей
Или ты… Не помню ничего.
Римлянином, скифом, византийцем
Был свидетель срама твоего.
И ты знаешь, я на все согласен:
Прокляну, забуду, дам врагу.
Будет светел мрак и грех прекрасен,
Одного я только не могу -
То, чего произнести не в силах,
А не то что вынести, скорбя, -
Лучше б мне искать тебя в могилах,
Чем бы вовсе не было тебя.
Но маячит истина простая:
Умер я, а ты не родилась…
Грешная, преступная, пустая,
Но она должна быть — наша связь!
О н а:
С каждым разом глуше и упорней
Ты в незримую стучался дверь,
Но всего страшней, всего позорней
То, что совершается теперь.
Даже эта полночь не добилась,
Кто возлюбленная, кто поэт,
Не погибла я, но раздвоилась,
А двоим нам в мире места нет.
О н:
Ты жажда моя, а она утоление,
Бессонница ты, сновиденье она,
В тебе умирание, ужас забвения,
В ней все, что зовется на свете Весна.
О н а:
Сколько б другой мне ни выдумал пыток,
Верной ему не была,
А ревность твою, как волшебный напиток,
Не отрываясь, пила.

В зале — замешательство. Крик: «Воды, врача…» Громкий стон… Кто-то на стене.

<29>Чудеса твои растут с веками,
Новый мир невидимо творят,
Нежными незримыми руками
Ты пустыни превращаешь в сад.
………………………
Она (вспоминает):
Сколько б другой мне ни выдумал пыток,
Верной ему не была,
А ревность твою, как волшебный напиток,
Не отрываясь, пила.
О н говорит:
Видел я, как кровь ее сочится,
Как лежит, мертвея, на лугу,
Но того, что с ней сейчас случится,
Я себе представить не могу.

<30>А я была неверной, как любовь
[Неверна]
[Невернее шотландской королевы]
Неверней всех, чьи шеи в полночь гнева
Их собственная украшала кровь.

<31>Вот какой мне спутник послан Богом,
Прячу язвы от каких когтей.
Мне бы жить за нищенским порогом,
Мне бы нянчить и растить детей.
А он мне бросает уголечки
[А он мне подбрасывает угли]
Из жаровни, знаете какой -

<32>Их первый диалог.
О н а: Иди сюда!
Т е н ь: Не могу. Кто зовет меня?
О н а: Наш праздник сегодня.
Т е н ь: Какой праздник? Я не знаю [тебя] вас.
О н а: А я разве знаю тебя! — Я назвала тебя в Поэме Гостем из Будущего… В этот день через три года — наша первая встреча…
Т е н ь: Где она произойдет?
О н а: Там, где сейчас только смерть. Гляди.
(В пятне, т.е. между ней и Тенью — Ленинград под обстрелом. Пожары, братские могилы)
О н а: Горят все дома, где я жила. Горит моя жизнь. (Содрогаясь) И это только начало.
Т е н ь: Начало? — Ты думаешь, что все можно пережить?
Т е н ь: Но как мы попадем туда?

<33>Ведь я за океаном, а ты здесь, в горах.
Она: Нас приведет туда та, для кого океан — лужа, а Памир — не кровля мира, а крыша коровника. Гляди!
(В пятне показывается Победа — худая высокая женщина с сумасшедшими глазами, в кровавых лохмотьях. Гимны.)
О н а: приведет тебя с запада, а меня с востока для самой главной встречи. И я молча буду молить тебя: спаси меня.
Т е н ь (с надеждой): И я…
О н а: И ты погубишь меня.
Т е н ь: Я никогда никого не губил.
О н а: И не будешь губить. Ты погубишь меня одну. И на твою сторону перейдут все, даже всегда мне верная Муза. Я десять дет буду одна, совсем одна. Десять лет и одна!
Т е н ь (становится на колени): Сделай, чтобы этого не было.
О н а: Сожги книгу, что лежит у тебя на столе.
Т е н ь: Так вот ты кто!
О н а: Да.

<34>О н а:
Может быть, потом ненавидел
И жалел, что тогда не убил.
Ты один меня не обидел.
Не обидевши — погубил.
О н: Этого не будет!
О н а: Это уже было.
О н: Что Вы наделали. Как же я теперь жить буду?
Она: Ты скажешь эти слова, когда уже не будет войны, в Крещенский Сочельник за семь тысяч километров отсюда, в старом дворце — повернув налево с моста. Скажешь, и уйдешь, и оглянешься. А когда оглянешься, виски твои станут седыми.
О н: М. б., ты бредишь?
О н а: Нет, ты прочтешь об этом во всех газетах и на всех языках.
(22 декабря 1963 Москва)

<35>Тень: [Ты] Вы будете ждать меня?
О н а: Никогда. Я всегда буду знать, что ты не придешь.
Т е н ь: Нет, я вернусь летом. (Бормочет.) A Paques ou a la Trinite? *
О н а: А что ты любишь больше власти?
Т е н ь: Вас.
О н а: А что ты ненавидишь?
Т е н ь: Тоже вас. Что вы наделали? Как же я теперь буду жить? Скажите мне что-нибудь, что нельзя забыть.
О н а (насмешливо): А вы надеетесь забыть хоть одно мое слово?
Т е н ь (закрывает лицо руками): А если Вы умрете?
О н а: Вздор — я не могу умереть. У меня еще столько дела на земле.
Т е н ь: Боже мой!
О н а: Да, да, но я подарю тебе на память свою тень — она никогда не покинет тебя.
_________
* Очень поздно? или Никогда? — букв.: На Пасху или на Троицу? (фр.).

<36>Г о с т ь   и з   Б у д у щ е г о: Но ты не погибнешь?
X.: Нет на земле силы, которая может погубить меня, пока я не допью Чашу, пока не придет моя Последняя Беда: ни обстрелы, ни голод, ни трехкратный разрыв сердца, ни черный тифозный барак, ни повторные торжества гражданской смерти — это все вздор по сравнению с тем, что придет потом.
Г о с т ь   и з   Б у д у щ е г о: Ты опять бредишь?
X.: Нет, все это ты прочтешь когда-нибудь на всех языках.
Г о с т ь: Может быть, лучше убить тебя сейчас?
X.: Разве такое счастье бывает на этой земле? Ведь ты сам только чудишься мне.
Г о с т ь: Тогда скажи, что ты называешь Последней Бедой?
X. (поет во сне): Песню.
Г о с т ь: О Боже! Ответь мне…
X.: На. (Протягивает ему лист бумаги.)
(Гость сходит со стены, берет лист и читает…)
Отчего ты знаешь все, что будет?
X.: Потому что я наполовину в смерти, а когда я лежала в тифозном бреду, мне показали мою жизнь… до поворота.
Г о с т ь: И там была Последняя Беда?
X.: Нет, она была за поворотом. (Стонет).
Г о с т ь: [Она] Только она пугает тебя? X.: Нет, я боюсь всего, как Жанна. J’ai eu peur du feu *. Но зачем так долго? Это будет очень долго. (Стонет.) И она придет, когда все будет уже почти хорошо, и будет она, как две капли воды похожа на счастье. Там будут цветы и вереск, серебряное море, гранит, там будет и голос… Нет, я не могу.
Г о с т ь. А раньше?
___________________
*Я боюсь огня (фр.).

X.: Ты знаешь.
Г о с т ь: Скажи.
X.: Осквернили пречистое Слово, Растоптали священный Глагол, Что б с сиделками тридцать седьмого Мыла я окровавленный пол.
Г о с т ь: Это уже было.

<37>X.: My end is in my beginning*.
Г о с т ь: Хочешь я возьму тебя с собой?
X.: (с отвращеньем) Это уже было… И много раз
(«Мне голос был…»)
Мне голос был. <Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.
Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд,
И новым именем покрою
Боль поражений и обид».

Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух>
Г о с т ь: У тебя мнимые воспоминания…
___________
* Мой конец в моем начале (англ.).

<38>Г о с т ь   и з   Б у д у щ е г о: Может быть, убить тебя?
X.: И ты тоже. Все они хотели убить меня. По этой фразе я узнаю, что ты еще не тот, кто это сделает, — это он будет за поворотом (он всегда за поворотом), это его я еще не видела (закрывает лицо руками), а может быть, не увижу.
Г о с т ь: Хочешь, я спрячу тебя от него?
X.: Меня никто не может спрятать от него. Даже он сам.
Г о ст ь: За что он убьет тебя?
X.: Не за что, а зачем…
Г о с т ь: Зачем ты бредишь, ты всегда бредишь…
X.: Нет, ты когда-нибудь прочтешь об этом на всех языках. Чтоб слышать завещанный ему стон…
Г о с т ь: Я нашлю на тебя немоту.
X,: Нет, ты изменишь мне в десятую годовщину нашей встречи. Так делали все.
Г о с т ь: А он?
X.: Не говори о нем — мне страшно, а вдруг он услышит.

<39>(Кто-то заглядывает в пещеру сверху. Гость из Буд<ущего> возвра-щ<ается> в стену и меркнет).
Г о л о с: Ты спишь?
X. (очень, спокойно): Вот этого я боялась всю жизнь. Это ты будешь за поворотом.
Г о л о с:
Будь ты трижды ангелов прелестней,
Будь родной сестрой заречных ив,
Я убью тебя своею песней,
Кровь твою на землю не пролив.
Я рукой своей тебя не трону,
Не взглянув [спокойно] ни разу — разлюблю,
[К смертному]
Но твоим невероятным стоном
Жажду, наконец, я утолю.
Ту, что до меня блуждала в мире,
Льда суровей, огненней огня,
Ту, что вкруг меня стоит в эфире.
От нее освободишь меня.
Дай мне талисман, чтоб я нашел тебя.
X. (покорно): Слушай. [Только - "Sois Ьоп, sois doux"]*.
Г о л о с: А ты простишь?
X.: Ты не будешь просить прощения.
Г о л о с: Я сейчас прошу.
Никого нет в мире бесприютней
И бездомное, наверно, нет.
Для тебя я словно голос лютни
Сквозь загробный, призрачный рассвет.
Ты с собой научишься бороться,
Ты, проникший в мой последний сон.
Проклинай же снова скрип колодца,
Шорох сосен, черный [крик] грай ворон,
Землю, по которой я ступала,
Желтую звезду в моем окне,
То, чем я была и чем я стала,
И тот час, когда тебе сказала,
Что ты, кажется, приснился мне.
____________
* Будь добрым, будь нежным (фр.}.

[И] Но в дыхании твоих проклятий
Мне иные чудятся слова,
Те, что туже и хмельней объятий,
И нежны, как первая трава.
(Какое-то замешательство. Железный занавес.)

<40>X.: Мне нечего прощать. Ты был, есть и будешь тем, чего я больше всего боялась в жизни и без чего я не могла жить. Ты был — вдохновеньем. В чистом единственном и беспримерном виде. Никто в этом не виноват — ни ты, ни я. [Ты, не давший мне ни одной минуты покоя, радости или простого земного веселья... ] Да что там. Ты все знаешь.
Г о л о с: Нет, узнаю когда-нибудь. [Прощай.] Они сейчас убьют тебя — а та, которую я встречу, будет и ты, и не ты, и я буду то любить ее, то ненавидеть и губить.
[X.: Прощай. "Sois bon, sois doux..."].
X.: Да. Прощай.
16 сентября 1963. Будка.

<41>X. (Встает, протягивает руки):
Что я дам тебе, чтобы ты узнал меня: розу, яблоко, перстень?
Г о л о с: Нет. (Моцарт, La maj<…>)
Ту одну слезу с твоей ресницы,
Эту горечь выпить мне позволь.
Мне довольно слушать небылицы
И в груди лелеять эту боль -
Об одном тебя молю — позволь
Выпить ту слезу с твоей ресницы.
Талисманом сладостным ее
Тайно пронесу я через годы,
Как залог бессмертья и свободы,
Как благословение твое.
<О н>:
Знаю, как твое иссохло горло,
Как обуглен и не дышит рот,
И какая ночь крыла простерла
И томится у твоих ворот,
И какими черными лучами
Чрез тебя грядущее текло
………………………………
Как сквозь задымленное стекло.
Будет светел мрак и грех прекрасен,
Одного я только не пойму, -
То, что я произнести не в силах,
А не то, что вытерпеть спустя,
Лучше б мне искать тебя в могилах,
Чем чтоб вовсе не было тебя.
Но мяучит истина простая:
Умер я, а ты не родилась…
Грешная, преступная, святая
Но она должна быть — наша связь.

О н а   г о в о р и т:
Сколько раз менялись мы ролями,
Нас с тобой и гибель не спасла,
То меня держал ты в черной яме,
То я голову твою несла.
С каждым разом глуше и упорней
Ты в незримую отучался дверь,
Но всего страшней, всего позорней
То, что совершается теперь.
О н: Лжешь, — сама была моей судьбою.
Был я для тебя на все готов.
Боже! — что мы делали с тобою
Там, в совсем последнем слое снов.
Кажется, я был твоим убийцей,
Или ты… Не помню ничего.
Римлянином, скифом, византийцем
Был свидетель срама твоего.
[Видел и побитую камнями,
Видел, как тебя живую жгли]
О н а: Вот ты и услышал запах снова
Моего последнего костра…
Сказано ли каменное слово,
Злая сталь довольно ли остра?
О н: Все, как ты предчувствуешь, и даже,
Может быть, оно еще страшней.
Она: Посмотри, что засияло в саже
И совсем живое на стене.
(Оба глядят, на стенное пятно от костра).
О н   г о в о р и т:
Видел новобрачною во храме,
Видел и живою на костре,
Видел и побитую камнями,
Видел жертвой в демонской игре.
И ты знаешь — я на все согласен -
Прокляну, забуду, дам врагу,
Будет светел мрак и грех — прекрасен,
Одного я только не могу -
То, что я произнести не в силах,
А не то, что вытерпеть, скорбя,
Лучше б мне искать тебя в могилах,
Чем чтоб вовсе не было тебя.

<42>Г о л о с: Ты простишь меня?
О н а: Ты не будешь просить прощения. Покажи мне твое лицо и … глаза. Я должна хоть раз поглядеть в твои глаза.
Г о л о с: Я не могу — меня нет.
О н а: Но я вдыхаю тебя с каждым глотком воздуха, пью тебя в каждой капле вина, и в смычках, когда они — ты знаешь, и в цветах, особенно в умирающих розах, и оттого в розариуме у меня до обморока кружится голова, потому что мне кажется, что ты зовешь меня.
Г о л о с: Я никогда не зову тебя, а всегда с тобой и даже больше… Я знаю — я отравляю тебя, а ты меня. Я становлюсь тобою, ты мной, мы оба гибнем друг в друге. А жажда все растет. Только твой стон может меня спасти. Не губи меня. Скорее, скорее.
О н а: Что ты называешь моим стоном? Неужели.
(Она приподнимается, протягивает руки, и, не открывая глаза, — бормочет. Все звуки замолкают. Черная тишина.)
… А вот они опять передо мною,
Алмазные и страшные глаза,
Какие и у музыки бывают,
Когда она на самой грани
Какой-то горькой гибели скользит -
И слушатель тогда в свое бессмертье
Вдруг начинает верить безусловно…
1960. Будка

<43>Г о л о с: А ты простишь меня?
X.: А ты не будешь просить прощения. По каким приметам я узнаю тебя?
Г о л о с: Ты знаешь…
X.: А все-таки скажи.
Г о л о с: Ты знаешь…
X.: Я знаю только одно. Ты будешь тем, чего я больше всего боялась в жизни и без чего я не могла жить, — вдохновением.
Г о л о с: Я был с тобой столько раз — и когда ты молилась Маргаритой и плясала Саломеей, изменяла Бертой Бовари, когда ты спасала душу и губила тело, и когда ты спасала тело и губила душу, и когда ты со своей знаменитой современницей колдовала, чтобы вызвать меня, и я даже начинаю подозревать, что ты и она — одно.
X.: Нет, только не это.
Г о л о с: И я понял, что мне нужно только одно — твой стон, что без него я больше не могу, и пусть я знаю, что я один виновник всего, всего. Мне довольно тебя с другими! и твоих стихов — другим, и всего, всего твоего.
X.: Но ты во мне и я в тебе…
Г о л о с: Неправда. Слушай.
X.: И ты придешь не в черный час беды, а когда жизнь, побежденная и усмиренная, будет стлаться мне под ноги ковром, и сам ты будешь как две капли воды — похож на счастье… А я буду тебя ревновать?
Г о л о с: Мы будем все время испытывать одно и то же. И это, может быть, будет трудней всего. И это будет та степень духовного слияния, о которой никто еще не имеет представления. И в этом уже будет преступление. Мое? твое? наше? В этом будет весь ужас и все отвращение кровосмесительного брака, то, от чего бежал Эдип, но оно догнало его и ослепило.
X. (Встает, протягивает руки). Что я дам тебе, чтобы ты узнал меня: розу, яблоко, кольцо?
Г о л о с: Нет.
Мне довольно слушать небылицы
И в груди лелеять эту боль.

Мы будем делать все, что нельзя. Мы будем беспощадно уничтожать друг друга. Наша призрачная близость будет казаться чем-то ужасным, запретным и темным.
О н а:
Где б ты ни был, ты делил со мною
Непроглядный мрак,
Чьей бы ни была тогда женою,
Продолжался (я теперь не скрою)
Наш преступный брак…
О н: Это только начало…

<44>Г о л о с: Мы правы перед небом и перед землею, перед близкими и дальними, мы ничего не хотели друг от друга, мы не знали друг друга.
Мы родились в разных странах, говорили на разных языках, и в разное время, мы боялись друг друга, мы ненавидели друг друга, мы знали друг о друге что-то ужасное. Все это похоже на какое-то чудовищное кровосмешение, хотя мы и в зеркале не посмели взглянуть друг другу в глаза.
О н а: А потом?
Г о л о с: А потом перекрестная песня:
И ты знаешь, я делил с тобою
Первозданный мрак,
Чьей бы ты не сделалась женою,
Продолжался (я теперь не скрою)
Наш преступный брак…
Мы его таили друг от друга,
От себя, от Бога, от конца.
Помня место дантовского круга,
Словно лавр победного венца.
<45>О н а: Где б ты ни был, ты делил со мною
Непроглядный мрак,
Чьей бы ни была тогда женою,
Продолжался (я теперь не скрою)
Наш преступные брак.
[И вампиры - это просто дети,
Коль сравнить с тобой,
Кровь сосут, кого-то ловят в сети
Ночью голубой.
Ты же душу выпил постепенно,
Выпил душу вечную мою,
Стала я могучею и тленной]
<46>О н: Ты спишь? -
О н а: Да.
О н: Не просыпайся.
О н а: Это ты?
О н: Да, и может быть, в последний раз.
Она: Ты знаешь, что у нас нет последнего раза.
О н: Но нет и первого.
О н а: (стонет.)
О н: Не надо — не могу слышать твой стон. Он напоминает мне тебя в тюрьме, и на плахе, и на костре.
О н а: Ты знаешь, что он перестал быть стоном, а стал… <стихами>
О н: Потому я от них теряю рассудок, в них все.
О н а: И еще то, что будет.
3 августа 1964. Будка

<47>[Она говорит:]
Сладишь ли с проклятою судьбою,
…Чем мы только не были с тобою.
Был ты от меня неотделим.
Я была одной запретной книжкой,
К ней ты черной страстью был палим.
Я была охотником-мальчишкой,
Ты — любимым соколом моим.
Сколько раз менялись мы ролями,
Нас с тобой и гибель не спасла,
То меня держал ты в черной яме,
То я голову твою несла.
Оттого, что был моим Орфеем,
Олоферном, Иоанном ты,
Жесткою мечтой своей лелеем
И своей не зная красоты.
Пусть же приподымется завеса
И священный дуб опять горит…
И ты выйдешь из ночного леса,
Зверолов, царевич… Ипполит!
Подымается еще один занавес. Слышен зов охотничьего рога, бегут охотничьи собаки. Неизвестно откуда летит стрела и впивается в плечо X. Она стонет:
Первая ласка!
О н говорит: Нет, последняя — стрела отравленная!
19 июля 1964 г. Комарово

<48>Мы до того отравлены друг другом,
Что можно и погибнуть невзначай,
Мы черным унизительным недугом
Наш называем несравненный рай.
В нем все уже прильнуло к преступленью
К какому. Боже милостив, прости,
Что вопреки Всевышнему терпенью
Скрестились два запретные пути.
<………………………………………>
Ее несем мы, как святой вериги,
Глядим в нее как <в> адский водоем.
Всего страшнее, что две дивных книги
Возникнут и расскажут : всем о всем.
<1964>

<49>: Знай, тот кто оставил меня на
какой-то странице
И в мире блуждает и верен как я — до конца.
Был шуткой почти что, и беглою небылицей
В сравненьи с тобой и терновою тенью венца.

<50>([Перед] Фон-полустройка, полуруины. Театр величиной с Колизей. В окнах мелькают подозрительные фигуры: не то убийцы, не то призраки. Перед рунной садик. Статуя. Девушка с веслом+. Лестница прилеплена к стене высокого дома. X. — в застиранном сарафане, деревянных босоножках, с пустой авоськой.) Встречи на лестнице. Москвич. Ленинградец. Секретарша нечеловеческой красоты. Возвращенье рукописи. Реж<иссер>, журналист.

Край базара. Под стеной юродивый Вася — всклокоченный, полуголый, слепой. Гадает, к нему очередь. [Подходит] X. выглядывает из окна — опускает на Васю яблоко.
Он угадывает, что яблоко от нее. Движение в очереди («С утра стоим» и т.д.)
X.: Вася, погадай мне.
С л е п о й: Не бери сама себя за руку,
Не веди сама себя за реку,
На себя пальцем не показывай,
Про себя сказку не рассказывай…
Идешь, идешь и споткнешься…
_______________
+ Н е к т о: А эта тоже выставилась!
Д е в у ш к а   с   в е с л о м: (звонким девическим голосом отвечает нечто находящееся по ту сторону печатного слова).

Ил. Мел. Сен-Санс
(в правом углу)
3 боли
Шопен (в левом углу)
Просцениум — две тени
П е р в а я
<51>Мир не видел такой нищеты,
Существа он не видел бесправней,
Даже ветер со мною на ты,
Там, за той оборвавшейся ставней.
Но за те восемнадцать строчек
Подари мне «вдовий кусочек»
[Ведь ты знаешь] Расскажи всем мою судьбу
И к какому бреду столбу.

Дорогою ценой и нежданной
Поняла, что он помнит и ждет,
А быть может, и место найдет,
Он могилы моей безымянной.
В т о р а я
Ах! Тебе еще мало по-русски,
И ты хочешь на всех языках,
Знать, как круты подъемы и спуски
И почем у нас совесть и страх.

Страх-то дешев, а с совестью худо,
Не достать нам ее ниоткуда,
(Проходят)

Две тени на просцениуме. Темно. Он ведет ее за руку. Фонарь.
<52>(О н а): Мир не видел такой нищеты,
Существа он не видел бесправней,
Даже ветер со мною на ты,
Там, за той оборвавшейся ставней.
О н: Ишь ты!
О н а: Но за те восемнадцать строчек
Подари мне «вдовий кусочек»,
Расскажи им мою судьбу
И к какому иду столбу.

К р и к   и з   з р и т е л ь н о г о   з а л а:
Не она! Не она! Не та!
О н: Ах, тебе еще мало по-русски,
И ты хочешь на всех языках
Знать, как круты подъемы и спуски
И почем у нас совесть и страх.
О н а: Дорогою ценой и нежданной
Я пойму, что он помнит и ждет,
А быть может, и место найдет
Он могилы моей безымянной.
О н: Я что-то не вижу суфлерской будки. Хочешь, я войду с тобой в пещеру, стану за уступ и буду подавать тебе текст.
О н а: Я Бога молю забыть хоть что-нибудь.

Под лестницей
Кабинет директора
<53>П о м р е ж. (Вбегает): Не дать ли занавес?
Д и р<е к т о р>: А что?
П о м р е ж: Да она не то говорит. Всех нас погубит.
Д и р е к т о р (испуганно): Политическое?
П о м р е ж: Нет, нет… бред какой-то любовный, и все стихами.
Д и р е к т о р (успокаивается). Стихами? (пойду). Послушать разве. Я сам когда-то в молодости писал стихи, а про публику не беспокойтесь. Кто это когда-нибудь заметил отсебятину на сцене.
(Е е г о л о с):
Этот рай, где мы не согрешили,
Тошен нам,
Этот запах смертоносных лилий
И еще не стыдный срам.
Снится улыбающейся Еве,
Что [она] ее сквозь грозные века
С будущим убийцею во чреве
Поведет любимая рука…

III акт
(Под лестницей)
(Мнимые друзья)
<54>П е р в ы й: Посмотри, ей холодно. М. б., что-нибудь ей бросить.
В т о р о й (вытирает лоб платком): Холодно! — зато нам жарко.
П е р в ы й: [я любил ее 18 лет назад]. Все кругом говорят, что я жил с ней после… и перед…
В т о р о й: А я — восемь.
Т р е т и й: Скорей доставайте справки о том, что вы были кастрированы до всего этого. Говорят, есть распоряжение физически уничтожать всех ее любовников. Айда в нашу, поликл<инику>, там за пол-литра что хошь…
Ч е т в е р т ы й: Они зря треплются, они ее в глаза не видели.
Н а с т о я щ и е
Выучили азбуку глухонемых.
П е р в ы й (знаками): Пропали!
В т о р о й: Я — написал. А ты?
П е р в ы й: Пишу.
Из-за железного занавеса выводят X. Она в одну минуту (которую?) стала седой. [Фигура в парандже неподвижна]. Кто-то в ужасе.

[Под лестницей]
Бах: Re minor
13 октября 1963
Антракт (За кулисами)
Перед упавшим занавесом в глубине сцены.
<55>М л а д ш и й: Видел, первую скрипку вперед ногами выволокли? Как без него и пьесу кончать будут!
С т а р ш и й: А полковница в III ложе? Муж [бушует] матерится, жаловаться, говорит, будет. Интересно, кому только?
М л а д ш и й: Не очнулась? А иностранец…
С т а р ш и й (перебивая): С пластырем на глазу? -
М л а д ш и й: Да. Лежит у директора. Сообщили [куда] кому надо.
С т а р ш и й: А как же. Может, это условный знак. Время — военное.
(Проходит безымянная фигура в парандже.)

<56>Пещера с отверстием в своде. Оттуда зеленые, беспощадные лучи луны. На полу остатки костра. Стены (задымленные), почерневшие от саксаульного дыма. Наверху появляется X. Пляшет, сходит вниз по почти отвесной стене. Молится и ложится на овчину в углу. .. .Влетают вороны. Орел просыпается [ просыпаясь] спрашивает: Как, что…
В о р о н ы (хором): Плохо, совсем плохо.
О р е л: Опять?
В о р о н ы: Стреляли в нее.
О р е л: Кто стрелял?
В о р о н ы: Из толпы.
О р е л: Зачем толпа? (Старшему ворону). Рассказывай ты.
С т а р ы й   в о р о н: Она шла, как всегда, по карнизу и вдруг вошла в окно, где была музыка. Мы думали — ничего, и вдруг слышим — она плачет. вышла и пошла дальше, за ней человек…
О р е л: Насмерть?
В о р о н ы (хором): Конечно, конечно!!! Собралась толпа [люди] — кричали: одни — призрак праведницы, другие — религиозная пропаганда. Мулла подстроил.
О р е л: А кто стрелял?
В о р о н ы: Солдаты.
О р е л: А что говорили?
В о р о н ы: А мы почем знаем? — По-русски. Мы узбекские вороны, — мы по-русски не обязаны. А она идет, вся светится, ничего не слышит и как спустилась, непонятно, и все бормочет… Послушай, я запомнил. Хочешь, сыграю на бубне?
О р е л: Тише, разбудил.
X. (приподнимается на локте): Да, да, — это я. Можно.

2 вариант, 1962. Москва
<57>Д в о е: Встречаются наверху. Видим только их тени.
О д и н (осторожно): Берегись, здесь дыра… Другой: Вижу, с такой лунищей не оступиться.
П е р в ы й: Говорят, она где-то тут прячется (заглядывает вниз. Вороны кричат). Да тут полно воронья.
Д р у г о й: Мне (ихний) наш сосед рассказал — тот ее музыкой заманил. Что-то ихнее прежнее заиграл, она и прыгнула в окно.
П е р в ы й: А зачем сам-то за ней пошел?
Д р у г о й: Поди-ка узнай. Он — мертвый, а она ничего не помнит.
П е р в ы й: Ну все равно — надо с ней кончать.
Д р у г о й: А как же, мой мальчишка и тот туда же: «Я бы за ней всюду» — говорит.
П е р в ы й: Зараза.
Снизу голос X.:
Предо мною опять эта дверь его,
Только в дом его я не войду,
Пусть была из волшебного дерева
Скрипка, что мне играла в Аду.
П е р в ы й: Уйдем!
Д р у г о й: А я бы послушал еще!
Кто-то на стене: часы твои сочтены…
X: < недописано >.

Из III действия
<58>С е к р е т а р ш а: Как ваше имя?
И к с: Все то же,
С о п е р н и ц а (с места): Какая наглость!
(Соперница — еще не старая, красивая, очень нарядная дама. В глазах беспокойство)
Внутренний диалог: (крик из-за сцены) Стук в Железный занавес:
Ты слышишь меня?
О н а: Я всегда слышу тебя.
Г о с т ь: Дождись меня.
О н а: Нет, поздно. Мне пора…
X. падает (с места) Это ее любимый прием. Предложение продолжить собрание. Из мрака вылетает огромная птица и опускается на грудь X. (С места) — Это ее дрессированный попугай.
С е к р е т а р ш а: (несколько смущенно). Товарищи! кто тут врач? (Выходят шесть человек. Трое мужчин и трое женщин). Посмотрите, что с ней.
В с е ш е с т ь: Она умерла — оттого и упала.
Самый толстый докладывает по телефону.
Г о л о с   с   г р у з и н с к и м   а к ц е н т о м   в   т е л е ф о н: «Закопать где-нибудь и через неделю потерять могилу. Об исполнении доложить…»
П о д х а л и м (в телефон): Позвольте воспользоваться этим важным советом. (Низко кланяется).
М о р д и к — Б о р о д а ч: Товарищи, через четверть часа начинается репетиция моей только что разрешенной и увенчанной премией пьесы «Прохор Сыч — сын партизана».
(Все вскакивают с места и бегут за Мордиком, перепрыгивая через труп X.)

III действие
<59>Перед упавшим занавесом с грохотом съезжаются половины большого стола под зеленым сукном. На столе графины, стаканы, карандаши, блокноты и т.д.
Выходят (отовсюду) участники собрания и садятся за стол. Из-за железного занавеса выходит X. Она в ночной рубашке, длинные темные волосы распущены, глаза — закрыты.
Вносят портрет Сталина и вешают [ни на что, просто так] на муху. Портрет от ужаса перед оригиналом держится [ни на чем] на мухе. Призраки в окнах театра падают в обморок.
Вбегает сошедший с ума редактор с ассирийской бородой. Ему кажется, что телефонная трубка приросла к его уху и его все время ругает некто с грузинским акцентом.
На тачке ввозят груды сочувственных телеграмм. По слухам, получен уже миллион таких телеграмм.
Председательствует Самый толстый. Он звонит: Товарищи! объявляю…
В а х т е р ш а: Тов<арищ> Ж<данов>, вас вызывает Москва.
С а м ы й   т о л с т ы й: Иду. (Бежит по ногам сидящих за столом.)
Н е к т о: Ну, это на полчаса.
(Группы, общие разговоры, обрывки фраз):
«Это можно было предвидеть…», «Я только вчера жене говорил…», «Вот Бэба не даст соврать…». Самый толстый вернулся с бумагой. Все снова усаживаются.
С а м <ы й>   т о л с т ы й к X.: Ваше имя?
X.: Всё то же.
С о п е р н и ц а: Какая наглость!
С а м<ы й>   т о л с т ы й: Вы отдаете себе отчет в том, что здесь совершается…
X.: Это уже было. Это еще будет, но где и когда?
П и с а т е л ь: Она отговорила [наших] моихчитателей читать меня.
Д р у г и е х о р о м: И моих отговорила.
К т о-т о: У нее мнимые воспоминания (Этого достаточно?)
С <а м ы й>   т о л<с т ы й> к собранию: Разрешите огласить резолюцию, вынесен<ную> единогласно.
В с е: Просим, просим.
С <а м ы й>   т<о л с т ы й>: XI) исключается из всех лит<ературных> организаций и снимается со всех видов довольства, доп<олнительной> кв<ар-тирной> площади, дров, мед<ицинской> помощи, перевязочных средств и т.д. 2) Все ее произведения передаются великой дочери нашей родины Бэлле Гуталиновой.
Б э л л а: (с места): Гусаковой. Прошу выдать мне выписку из протокола.
Секретарша нечеловеческой красоты передает Бэлле стопку книг. Самого толстого опять вызывает Москва.
(Соперница, красивая дама средних лет, искусно собирает вокруг себя слушателей).
С о п е р н и ц а: У меня есть доказательства, что все свои ранние стихи она украла у секретаря китайского посольства Хи-хи-хи. Бедный Хи-хи-хи даже повесился — это знал тогда весь светский Петербург.
К т о-т о (из последних сил): А поздние?
С о п е р н и ц а: А поздние она украла… у меня.
К т о-т о: Хорошо, что ты не повесилась. (Смех.)

Из «Пролога»
(часть 3-я)
<60>Неожиданно налетает афганец дикой силы. Гаснут свечи на (судейском) столе. Пыль столбом. Минуту зритель ничего не видит, а когда свет снова загорается, за судейским столом, рядом с Самым толстым сидит некто в голубой фуражке.
Н е к т о   в   г о л у б о й   ф у р а ж к е (Очень громко читает): Гражданка X. привлекается к ответственности, согласно… статье Уголовного кодекса пункт… по обвинению в убийстве.
X. (перебивает): Кого?
(Второй порыв афганца. И все с ужасом видят, что она, наконец, открыла глаза и совершенно очнулась, но ее огромная грива совсем седая).
Н е к т о   в   г о л у б о й   ф у р а ж к е (грубо): А вы сколько убийств совершили?
С о п е р н и ц а: Я, как общественный обвинитель, должна до начала разбирательства зачитать список ее жертв.
Л у ч ш а я   п о д р у г а (уже в прокурорском мундире, перебивает ее): Я бы сначала хотела выслушать свидетеля защиты.
(Двое конвойных вводят слепого юродивого Васю.)
В а с я: Вы чего меня держите? Я и так скажу. Она добрая, она мне яблочки давала.
О н а (кричит): Вася!
Л у ч ш а я   п о д р у г а в прокурорском обличии: Запишите! Тайно давала отравленные яблоки для раздачи населению. Число отравленных еще не выяснено. (К конвою.) Уведите подсудимого (Васю уводят).
Свидетелями обвинения оказываются все находящиеся на сцене, кроме неподвижной и безмолвной фигуры в парандже, продающей фиалки у входа в сквер. Ссоры в очереди свидетелей обвинения. Все спешат дать показания. Отдельные восклицания: «При мне хвалила Джойса!», «некоторые думают, что заброшена к нам неприятелем и спустилась на парашюте», «купила подводную лодку, чтобы совершить побег».
Д р у г о й: Я сам видел, что-то слетело с неба.
Т р е т и й: Торговала на Алайском рынке паспортами.
Ч е т в е р т ы й: Перебегала границу. Переплыла реку Пяндж.
С т а р ы й   п о э т: Давала световые сигналы немцам.
Наконец не выдержавшая X.: Откуда?
С т а р ы й   п о э т: Не все ли равно откуда — но куда.
К р а с а в и ц а: Увела у меня трех мужей. Ханжа: У меня одного, который жил со мной пятьдесят лет. Мы ворковали как голубки.
Н о в ы й   м у ж   Х а н ж и: (в ужасе) Боже! Сколько ж тебе лет?
Д в о е   у б и й ц из первого действия к чьей-то спине: Зайди, парень, в аптеку, достань кокаину (показывает что-то блестящее). Хорош браслетик?
Н е к т о   в   г о л у б о й   ф у р а ж к е: (подзывает их). Если опознаете ее, катись дальше.
О н и: Что вы, гражданин начальник. Мы разве что. А ее знаем, как облупленную. Она это Зайченко и Ахметова сманила. Все показать можем.
О н а: Кого я убила?

<61>Недалеко от стола — высокая неподвижная женская фигура в парандже продает фиалки.
Человек с скрипичным футляром: Дай мне, апа, три (показывает пальцами) — - -
(Та протягивает ему цветы. Он платит. Пятится. Боже мой, где я видел эту руку…)
Ж е н щ и н а (по-русски): Ты ее еще увидишь.
О н: Скажи еще что-нибудь.
О н а: (Молчит)
О н: Хоть одно слово.
О н а: (Молчит)
О н: Кто ты?
О н а: (Молчит)

<62>Сцена опустела. Входит слепой. Клюкой нащупывает тело. Становится на колени, берет руку мертвой. Узнает ее по кольцам.
С л е п о й: Соседка… Упокой Господи, душу усопшей рабы твоей… А имя-то ей как?

Из «Пролога»,
(часть III)
(внутренний диалог: [крик из-за] Стук в железный занавес:
<63>Ты слышишь меня?
О н а: Я всегда слышу тебя.
Г о с т ь: Дождись меня.
О н а: Нет, поздно. Мне пора.
Падает. Смущение за столом. Самый толстый докладывает по телефону.
Г о л о с   с   г р у з и н с к и м   а к ц е н т о м   в   т е л е ф о н: «Закопать где-нибудь и через неделю потерять могилу. Об исполнении доложить.
П о д х а л и м (в телефон): Позвольте воспользоваться этим важным советом. (низко кланяется).

Из финала
<64>В а с я: А имя-то ей как?
Старый конец.
Сцена опустела. Над телом — Орел. Неподвижная фигура женщины в парандже (подходит к нему):
Ф и г у р а   в   п а р а н ж е: Дешево отделалась, а я только сейчас Начинаю. (Бросает на мертвую все свои фиалки).

«Пролог»
<65>Свечи и лампы в окнах гаснут.
Сцена опустела.
Безмолвная фигура в парандже уходит. Голос радио с сильным грузинским акцентом: «Что делает проработанный товарищ?»
Из «Пролога»
Ураганная музыка сразу обрывается. Из оркестра выходит человек со скрипкой, подходит к мертвой и играет
«………………………………………………………»
Занавес

Примечания

  Над трагедией, сочетающей в своей структуре поэзию с прозой и оставшейся незавершенной, Ахматова работала с перерывами с 1942 по 1966 г. При ее жизни были опубликованы стихотворные фрагменты: журн. «Новый мир». 1964. № 6. С. 172; Бег времени. 1965. С. 397 — 399.
Отрывки из «Пролога» («Большая Исповедь») публиковались М.М. Кралиным в кн.: «День поэзии», М., 1979. С. 201-202; «Литературная Грузия». 1979. № 7. С. 91-92.
«Версии» реконструкции текста предложили М.М. Кралин (Искусство Ленинграда. 1989; №1. С, 12-35;
БО 2. С. 259-312) и М.В. Толмачев (Вестник русского христианского движения. Париж; Нью-Йорк; М. 1994. № 170. С. 132-178).
Сохранились несистематизированные фрагменты черновых и беловых автографов — РНБ и РГАЛИ (РТ 103, 106,109,110, 111, 112).
В настоящем издании на основании авторизированных и неавторизированных источников текста C. А. Коваленко и Н.В. Королевой представлена еще одна версия композиции незавершенной трагедии.
Печ. по автографам и машинописным копиям РНБ и РГАЛИ.
В пометах Ахматовой, в ее записных книжках, содержатся пояснения и размышления о судьбе пьесы и о ходе работы над ней. В Ташкенте в 1942-1944 гг., после тяжелой болезни, Ахматова, по ее словам, в бреду «увидела стену и грязные пятна на ней, что-то вроде плесени. За этими пятнами открылась главная сцена пьесы: судилище, на котором автора обвиняли во всех возможных и невозможных прегрешениях. Уже после того, как пьеса, увиденная в бреду, была записана, Ахматова почувствовала, что она в ней сама себе (в который раз! — дурные предсказания всегда сбывались, как со стихами «Дай мне долгие годы недуга…») напророчествовала беду. И в испуге сожгла пьесу. Позднее убедилась, что предвиденья послетифозного бреда из пьесы сбылись» (Иванов Вяч. Вс. Беседы с Анной Ахматовой // «Воспоминания». С. 499).
К обстоятельствам, сопутствовавшим написанию и сожжению пьесы, Ахматова возвращалась много раз. В записных книжках варьируется: «В Ташкенте (1943-44) я сочинила и написала пьесу «Энума элиш», которая была сожжена 11 июня 1944 в Фонтанном Доме. Теперь она вздумала возвращаться ко мне» (РТ 106). Первый публикатор «Энума элиш» М. Кралин опровергает указанную дату «сожжения» рукописи. Это же косвенно подтверждено Ю. Оксманом, которому Ахматова говорила, что архив был ею уничтожен в 1949 г., после последнего ареста Л. Н. Гумилева. О том же свидетельствует и Н.Я. Мандельштам:
«Пролог»… она бросила в печь в конце сороковых годов в ночь после ареста и увода Левы. Пьеса попала в печку вместе с тетрадями, где были записаны стихи. Всю жизнь она помнила, как вторично пришли на Фурманов переулок * добирать недодобранное. Это называлось повторный обыск. Слово «повторный» вошло в наш быт — всякая кара могла повториться без всякого предупреждения: обыски, ссылки, аресты. Леве, взятому заложником за мать, пришлось бы еще труднее, если бы на столе у следователя очутилась пьеса «Пролог» и все стихи. Прочитав эту пьесу, начальники, пожалуй, не удержались бы от искушения и схватили бы и Ахматову. Ведь это высочайшая милость, что ей разрешили гулять — на воле — да еще по улицам столичных городов. Милостью злоупотреблять, сочиняя пьески, не положено. Оказали тебе милость — сиди и молчи. Логика ясная и непререкаемая. Ахматова прекрасно понимала, что живет как помилованная: «И до самого края доведши, почему-то оставили там — Буду я городской сумасшедшей по притихшим бродить площадям»…
______________
* На Фурмановой переулке, в доме писателей жил О.М. и Н.Я. Мандельштам.

<…> Если б не случайная милость, эта женщина очутилась бы в кабинете с фальшивыми дверями. Я представляю себе, как она стоит перед следователем и говорит «нет». В Ленинграде у них была привычка плевать в лицо своим жертвам. Это мелочь, ни в какое сравнение с настоящими пытками не идущая…» (Мандельштам Н., Воспоминания, 2. С. 395-396).
Однако 1946 годом датировано стихотворение со строками: «Посвящение старой драмы, // От которой и пепла нет…», — возвращающее к дате сожжения пьесы, указанной Ахматовой, т. е. к июню 1944 г., когда по возвращении ее в Ленинград произошел разрыв с Гаршиным, который был, по свидетельству Э.Г. Герштейн, главным прототипом лирического героя «ташкентской» редакции.
Факт сожжения пьесы Ахматовой то ли в 1944-м, то ли в 1949 г. сомнения не вызывает. Однако в одном из частных собраний сохранился автограф «ташкентской» редакции (сообщено A.M. Луценко), ознакомиться с которым в настоящее время не представляется возможным.
Название трагедии «Энума элиш» восходит к культовой поэме или песне, основанной на вавилонском мифе о сотворении мира. «Энума элиш» означает в переводе:
«Когда вверху» — первые слова ритуальной песни, исполнявшейся во время празднования вавилонского Нового года. Из дошедших до нас семи табличек с текстом новогодней культовой поэмы (частично переведенной В. К. Шилейко) известно, что дважды во время празднования Нового года жрецы произносили «Энума элиш» как магическое заклинание.
В «Прозе о поэме» Ахматова пишет, имея в виду «Энума элиш», что в Ташкенте у «Поэмы без героя» появилась спутница, «одновременно шутовская и пророческая».
В 1964 г. Ахматова вспоминает о ташкентской редакции пьесы: «Пьеса «Энума элиш», состоящая из трех частей: 1) На лестнице. 2) Пролог. 3) Под лестницей. Писалась в Ташкенте после тифа (1942 г.), окончена на Пасху 1943. (Читала Козловским, Асе, Булгаковой, Раневской, А.Н. Тихонову, Адмони). Сожгла 11 июня 1944 в Фонтанном Доме. В этой пьесе был передан во всех мельчайших подробностях весь 1946 г. (Уцелела Песенка Слепого:

Не бери сама себя за руку,
Не веди сама себя за реку)» (РТ 106).

    Единственное на сегодняшний день обширное воспоминание о содержании утраченной пьесы сохранилось в книге Н.Я. Мандельштам:
«Ахматова прочла мне «Пролог» в Ташкенте летом 42 года… <…> «Пролог» Ахматовой был в некотором роде сном во сне.
Первые слушатели сравнивали «Пролог» с Гоголем, Кафкой, Суховo-Кобылиным и еще невесть с чем. <…>
Ташкентский «Пролог» был острым и хищным, хорошо утрамбованным целым. Ахматова перетащила на сцену лестницу балаханы, где мы вместе с ней потом жили. Это была единственная дань сценической площадке и формальному изобретательству. По этой шаткой лестнице спускается героиня — ее разбудили среди ночи и она идет судиться в ночной рубахе. Ночь в нашей жизни была отдана страху.
Часы любви и покоя прерывались ночными звонками. Второй арест Мандельштама сочетается не со звуком, а проклятым стуком среди ночи, совсем особым стуком, как звонки были особыми, совсем не похожими на обыкновенные — человеческие… Напряженный слух никогда не отдыхал. Мы ловили шум машин — проедет или остановится у дома? — шарканье шагов по лестнице — нет ли военного каблука? — шум лифта — у меня до сих пор болит сердце, когда слышу шипение старых лифтов, — звонки и стук… Но ложась в постель, мы почему-то раздевались. Не пойму, как мы не приучились спать одетыми — несравненно рациональнее. И героине «Пролога», то есть Ахматовой, не пришлось бы идти на суд в ночной рубашке.
Внизу на сцене стоит большой стол, покрытый казенным сукном. За столом сидят судьи, а со всех сторон сбегаются писатели, чтобы поддержать праведный суд. У одного из писателей в руках пакет, из которого торчит рыбья голова, а у другого такой же пакет, но с рыбьим хвостом. В пайковые периоды, а таких у нас было несколько, главной литературной сенсацией служили выдачи в почти правительственных магазинах, куда прикрепляли лучших. В Ташкент по правительственному проводу звонил сам Жданов (!) и просил позаботиться об Ахматовой. Он, наверное, объяснил, кто она («наш лучший» или «наш старейший поэт»), и в результате приличный писатель из эвакуированных спроворил ей два пайка в двух магазинах, и жена писателя, женщина с милицейским стажем, приносила домой выдачи и кормила Ахматову. Когда они уехали, второй паек отсох, так как каждые три месяца требовалась новая доза хлопот и улещиваний. Это делали все, но мы с ней не умели делать то, что все, и однажды очень обрадовались, услыхав о том же от скромнейшей академической дамы по фамилии Миклуха-Маклай. Она плакалась, что не умеет делать то, что делают все, то есть получать паек бубликами, менять их с приплатой на хлеб, лишнюю часть хлеба снова обменивать, а на приплату выгадывать горсточку риса… У нас закружилась голова от множества тонких операций, на которые способны все, а нам решительно не везло, потому что я иногда промаргивала самые основные предметы обмена. <… >
Писатели с пайковыми пакетами и рукописями мечутся по сцене, наводя справки относительно судебного заседания. Они размахивают свернутыми в трубки рукописями («Не люблю свернутых рукописей. Иные из них тяжелы и промаслены временем, как труба архангела»). Они пристают с вопросами, где будет суд, кого собираются судить и кто назначен общественным обвинителем. Они обращаются друг к другу и к «секретарше нечеловеческой красоты», которая сидит на авансцене за маленьким столиком с десятком телефонных аппаратов. Писатели демонстрируют секретарше свою готовность идти на суд и приветствовать все несомненно справедливые решения судей. Все распределение благ всегда происходит через секретаршу, следовательно, она лицо важное. В ее руках — квартиры, пайки, дачи, рыбьи хвосты и головы. «Секретарша нечеловеческой красоты» отмахивается от пайковых писателей и на все вопросы отвечает стандартной, но ставшей знаменитой фразой:
«Не все сразу — вас много, а я одна»… У Ахматовой был отличный слух на бытующую на улицах и в учреждениях фразу. Она их подхватывала и бодро употребляла: «Сейчас, сейчас, не отходя от кассы»…
Открывается заседание. Весь смысл происходящего в том, что героиня не понимает, в чем ее обвиняют. Судьи и писатели возмущены, почему она отвечает невпопад. На суде встретились два мира, говорящие как будто на одном, а на самом деле на разных языках. «Пролог» был написан в прозе, и каждая реплика резала, как нож. Это были донельзя отточенные и сгущенные формулы официальной литературы и идеологии. Ими шугают героиню, когда она лепечет стихи, оборванные и жалобные строчки о том, что в мире есть воздух и вода, земля и небо, листья и трава, словом «блаженное где-то» из ахматовских стихов. Едва она начинает говорить, как поднимается шум и ей объясняют, что никто не дал ей права бормотать стихи и пора задуматься, на чью мельницу она льет воду рифмованными строчками, а кроме того нельзя забывать, что она подсудимая и отвечает перед народом — вот он народ с рыбьими головами и промасленными рукописями, — за все, что проносится в ее голове… Ее освещают прожекторами, и луч скользит по голове, перебирая волосы.
Страха героиня не испытывает. То, что она чувствует, совсем не страх, а глубокое сознание, что человеку нет места на земле — в мире писательской и чиновничьей нечисти. Здесь на суде человек может только поражаться и недоумевать. Нежить не способна лишить ее жизни, потому что суд происходит вне жизни. Она попадает в тюрьму и там впервые чувствует себя свободной. Из камеры слышен ее голос, читающий стихи, а по лестнице и сцене топчутся писатели и у них, как лейтмотив, звучит жалоба: «Писатели не читают друг друга»… Они требуют постановления, которое обяжет писателей читать все, что пишут их собратья по перу и союзу… Голос героини крепнет. Идет своеобразный диалог или перекличка писателей и заключенной. Смысл ее слов нечто вроде позднее записанного: «Из-под каких развалин говорю, из-под какого я кричу обвала?.. Я в негашеной извести живу под сводами вонючего подвала. .. Пусть назовут беззвучною зимой, пусть вечные навек захлопнут двери, и все-таки услышат голос мой и все-таки ему опять поверят»…
Это не единственная тема заключенной. В ее словах тот острый бред, который передает наши чувства тех лет. Героиня в ночной рубашке — одна из многих женщин, просыпавшихся ночью в холодном поту и не веривших тому, что с нами произошло. Это Ахматова, которой приснился до ужаса реальный сон: в широком коридоре пунинской квартиры, где стоял обеденный стол и в самом конце за занавеской — кровать (там случалось ночевать Леве и мне с Мандельштамом), слышны солдатские шаги. Ахматова выскакивает в коридор. Пришли за Гумилевым. Она знает, что Николай Степанович прячется у нее в комнате — последняя дверь по коридору, если идти от пара/, ной двери, то налево, как и другие двери. За занавеской спит Лева. Она бросается за занавеску, выводит Леву и отдает его солдатам:
«Вот Гумилев»… Только женщина, которую мучил такой сон, могла написать «Пролог» (Мандельштам Н. Воспоминания, 2. С. 396-401).
В начале 1960-х годов Ахматова возобновляет работу над трагедией «Энума элиш». В центре ее внимания прежде всего «Пролог, или Сон во сне», — пьеса, которую пишет героиня трагедии — Икс и ее двойник Икс2.
После поездки в Таормино, где на вечере в честь торжественного вручения премии Ахматова читала отрывки из «Пролога», дюссельдорфский театр предложил ей поставить пьесу. Ахматова, по свидетельству В.Г. Адмони, проявляла интерес к предложению. В 1965 г. Ахматова напряженно работает над трагедией. Название «Энума элиш» остается, но все больше вытесняется названием ее главной, центральной, части «Пролог, или Сон во сне». В 1964-1965 гг. фрагментам пьесы несколько раз предпосылается еще одна группа стихотворных отрывков — «Исповедь», «Большая исповедь», «Из исповеди», несколько строф объединяются в стихотворный цикл с пометой «Исповедь». Этот цикл, по-видимому, возник как своеобразный «пролог» к «Прологу».
М.В. Толмачев высказал предположение о возможной зависимости заглавия «Большая исповедь» от «Большого завещания» Франсуа Вийона.
Сюжет «Пролога», т.е. пьесы в пьесе, выстраивался Ахматовой с использованием уже ранее написанных текстов (дополненных или переработанных) и пополнялся новыми, в значительной мере изменившими лирический сюжет.
На одной из страниц записной книжки — проект титульного листа, содержащий датировку: сентябрь 1964 — сентябрь 1965.
Вторая часть заглавия — «Сон во сне» — восходит к традициям романтической поэзии. Одноименное стихотворение Эдгара По с тем же названием в переводе В. Брюсова:

В лоб тебя целую я,
И позволь мне, уходя,
Прошептать печаль тая:
Ты была права вполне, -
Дни мои прошли во сне!
Упованье было сном;
Все равно, во сне иль днем,
В дымном призраке иль нет,
Но оно прошло, как бред.
Все, что в мире зримо мне
Или мнится, — сон во сне.

(Цит. по кн.: П о Э. Избр. произв.: В 2 т. Т. 1. С. 42. М., 1972).
См. там же стихотворения «Сон» (С. 43), «Спящая» (С. 49).

<2>
Фрагмент написан от мужского лица, напоминающего персонаж из «Новейшего Плутарха» — литературоведа Михаила Никаноровича Филиппова.

Гаванская находка, или рукопись в бутылке. — В заглавии, как и в последующем повествовании, — прием мистификации, восходящий к фантастике романтической зы, отсылает отнюдь не к Гаване, расположенной на Кубе, а к месту, именуемому в Ленинграде «Гаванью», — в устье Невы на Васильевском острове. По-видимому, заглавие фрагмента восходит к французскому роману Яна Потоцкого (1761-1815) «Рукопись, найденная в Сарагоссе» (1804), построенному по принципу «романа-шкатулки» и пародирующему модный в его время «роман ужасов». В 1964 г. по роману Потоцкого был поставлен в Польше одноименный фильм. Очевидна также близость к заглавию рассказа Эдгара По «Рукопись, найденная в бутылке» (1833).

Моя библиография (по Л.Л. Ракову). — Раков Лев Львович (1908-1970) — историк, искусствовед, был близок к М. Кузмину, посвятившему ему книгу стихотворений «Новый Гуль». По воспоминаниям современников, блистательный петербургский интеллектуал — один из авторов вымышленного иллюстрированного биографического словаря «Новейший Плутарх» (Андреев Д.Л., Парин В.В., Раков Л.Л. Новейший Плутарх. От А до Я. Иллюстрированный биографический словарь воображаемых знаменитых деятелей всех стран и времен. М., 1991). В конце 1940-х гг. был репрессирован. Во Владимирской тюрьме оказался в одной камере с поэтом и мыслителем Даниилом Леонидовичем Андреевым (1906-1959) и академиком биологом Василием Васильевичем Париным (1906-1971), где они отбывали длительные сроки заключения за «политические преступления». В этих условиях родилась коллективная мистификация «Новейший Плутарх», книга «жизнеописаний» вымышленных персонажей, «великих людей», живших в различных странах и в разные времена. Однако в образе каждого скрывались черты одного или многих реальных людей различных времен и стран. После смерти Сталина «сокамерники» были реабилитированы и Раков изготовил три экземпляра «Новейшего Плутарха» для каждого из авторов. Произведение воспроизводилось «самиздатом» и, как говорится, «ходило по рукам». Возможно, оно было известно Ахматовой, использовавшей мистификаторские приемы в иронической прозе и лирических сценах «Энума элиш», где «расшифровка» персонажей, «теней», «голосов» требует знаний некоторых обстоятельств жизни поэта, ее близких и дальних современников.

«Чтоб шею завернуть, я не имею шарфа…» — строка стихотворения О. Мандельштама «Мы напряженного молчанья не выносим…», в первой публикации читалась: «Чтоб… горло повязать, я не имею шарфа!..» (Гиперборей. Пг. 1913; также в кн.:»Камень», 1923). 2 января 1937 г. Мандельштам заменил строку: «И горло греет шелк щекочущего шарфа».

…чернобурые манты… — Уборщица Фрося от «манто» образует множественное число «манты».

Лиджи — собака А.И. и С.С. Гитовичей, соседей Ахматовой по даче в Комарове. Ахматова делает дневниковую запись: «Умерла красавица Лиджи». Сохранилась фотография Ахматовой с Лиджи («Воспоминания». С. 509).

<3>
Откроем собранье в новогодний торжественный день… — строка из первой главы первой части «Поэмы без героя», указывающая на связь приплывшей в бутылке рукописи с Интермедией из поэмы.

<4>
Интермедия — представляет собой вариацию одной из сцен либретто по мотивам «Поэмы без героя».

<5>
Можно предположить, что текст «Примечания» в известной мере, как и в дальнейшем некоторые сцены «Пролога», написаны под впечатлением романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита». Замысел пьесы возник в Ташкенте, где Ахматова дружила с вдовой писателя Еленой Сергеевной Булгаковой.

Пойдем-ка в кабачок // Приискать господина получше. — Слова Лепорелло из второго действия оперы Моцарта «Дон Жуан» (1787, текст Л. Да Понте), следующего за сценой, когда Дон Жуан проваливается в преисподнюю.

Арлекин — некто, никогда не открывший своего лица и называвшийся одной буквой… — В Арлекине, приезжавшем «в черной карете с такого же цвета пуделем» и прихрамывающем на одну ногу, угадывается не только «убийца-Арлекин» из первой части «Поэмы без героя», но и Мефистофель или булгаковский Воланд.

Голос с грузинским акцентом. — Подразумевается И.В. Сталин. В кругах, близких к вождю, рассказывали о его гневе по поводу посещения И. Берлином Фонтанного Дома и будто бы произнесенных им словах: «Значит, теперь наша монахиня принимает английских шпионов».

…апокалиптическая судьба постигла автора колдовской музыки к «Интермедии». — Имеется в виду А.С. Лурье, о композиторском таланте которого Ахматова была исключительно высокого мнения. Из письма А. Лурье Ахматова узнала, что он не достиг успеха и не стал знаменитым в Париже и Америке. Лурье в письме Ахматовой цитировал в применении к себе фразу из «Решки»: «А моей двусмысленной славе, двадцать лет лежавшей в канаве…»

Поручик Киже — подпоручик Киже, герой одноименного рассказа Ю.Н. Тынянова (1928), экранизированного в 1934 г. киностудией «Ленфильм» (музыка к кинофильму написана С.С. Прокофьевым).

«Тоже Кристофер Марло». — Ироническая отсылка к многовековому спору об авторстве пьес Шекспира. Одним из основных претендентов на авторство рядом ученых выдвигается Марло Кристофер (1564-1593) — поэт, актер и драматург, предшественник Шекспира.

Лестница, кажется, из известного фильма «Рим в 11 часов». — Имеется в виду фильм итальянского кинорежиссера Дж. Де Сантиса «Рим, 11 часов» (1952; в советском кинопрокате — 1954), центральным эпизодом которого явился обвал лестницы, где с раннего утра толпились женщины, претендующие на объявленное вакантное место машинистки. Возможно, деревянная лестница из итальянского фильма напоминала лестницу, ведущую в Ташкенте на «балахану» — верхний этаж дома, где жила Ахматова. См. название первой части «Энума элиш» — «На лестнице».

Она плавает не хуже щуки… — Автореминисценция «Я плавала, как щука». См. автобиографическую прозу о детстве и юности, проведенных в Крыму: «… меня называли «дикая девочка» и считали чем-то средним между русалкой и щукой за необычайное умение нырять и плавать» (РТ 108).

…потребность получить отнес некоторые сведения… — По-видимому, прав М.М. Кралин, усмотревший в этих и последующих фразах вынужденную беседу Ахматовой с английскими студентами в 1954 г. На вопрос одного из них о том, как она относится к постановлению 1946 г., Ахматова со свойственным ей величием ответила: «Оба документа — и речь товарища Жданова, и постановление Центрального Комитета партии — я считаю совершенно правильными» (Чуковская, 2. С. 94). Сын Ахматовой Л.Н. Гумилев до 1956 г. находился в ссылке, чем можно объяснить и стихи «Слава миру» и соответствующий ответ студентам из Оксфорда.

Васинович подал «особое мнение»… — В окружении Ахматовой фамилией Васинович именовался заместитель директора Арктического научно-исследовательского института, которому был передан Фонтанный Дом. Администрация института в судебном порядке требовала выселения Пуниных и Ахматовой. В связи с этим писатель-сатирик В.Е. Ардов, в доме которого в Москве (на Ордынке) жила Ахматова, прислал ей шутливую телеграмму (РГАЛИ):
МОСКВА БОЛЬШАЯ ОРДЫНКА 17 KB 13 АРДОВУ ДЛЯ АХМАТОВОЙ
СКУЧАЮ НЕКОГО ВЫСЕЛЯТЬ УМОЛЯЮ ВЕРНУТЬСЯ ОХОТНО ЗАТЕЮ НОВОЕ ДЕЛО ТЕЛЕГРАФИРУЙТЕ КОГДА ЕДЕТЕ ЛЕНИНГРАД ВАСИНОВИЧ
В марте 1952 г. Ахматова с Луниными — Ириной Николаевной, ее мужем и дочерью переехали на улицу Красной Конницы, дом 4 (бывшая Кавалергардская).

Трещотка прокаженного // В моей руке поет. — Строка из стихотворения Ахматовой, датированного I960 г. По свидетельству Э. Бабаева, Харджиев сказал Ахматовой, что она должна написать такое стихотворение, чтобы любители интимной лирики шарахнулись: поэзия — трещотка прокаженного! На следующий день Ахматова, очень веселая, прочла ему новое стихотворение:

Не лирою влюбленного
Иду прельщать, народ -
Трещотка прокаженного
В моей руке поет.

    …(самый известный, в ярко-синем платье, работы художника А.). — Речь идет о портрете Н. Альтмана (1914), который долгое время хранился в запасниках Русского музея (СПб.), в «карцере», как не раз говорила А. Ахматова.

<7>
Фрагмент записан Ахматовой в 1965 г., когда она уже отказалась от первоначального замысла «шутовской» пьесы и работала над новой редакцией «Пролога». Как можно предположить, она хотела видеть завершенным и свой опыт иронической прозы, существующий уже независимо от трагедии «Энума элиш».

<8>
Из ташкентского дневника. — Ахматова отсылает к истокам замысла трагедии — Ташкенту 1942 г.

…цвет неба над Римом, то ли стук вагона в Альпах. — Имеется в виду поездка в Таормино через Рим в первой половине декабря 1964 г. по железной дороге.

Снятся ли запахи? — Ахматова вновь возвращается к фрагменту из биографической прозы, который несколько раз возникает в различных контекстах.

Отдаленные звуки Чаконы. — См. коммент. к третьей редакции «Поэмы без героя»

Алмазная дарани: «джале, джула, джуньда, сваха брум»… — магическое заклинание, произносимое в исключительных случаях. В БО 2 приводится стихотворный набросок, датированный 24 мая 1961 г.:

Как будто я всё ведала заране,
Как будто я алмазную дарани
В то утро очень много раз прочла.

    <10>
После названия помета: «Надо».

В рукописях, относящихся к восстанавливаемой пьесе, сохранился двухчастный план: «I. Театральная уборная… II. Пещера…»

<11>
Черновой автограф с пометой Ахматовой: «Пасха, 1943, Ташкент» — возможно, представляет собой восстановленный или сохранившийся фрагмент ташкентской драмы.

<12>
Мне ведомы начала и концы… — Мотивы ведовства и двойничества получили развитие в одной из «Северных элегий», цитируемой в драме: «И никакого розового детства…»). См. фрагмент <19>.

Я — ты ночная… — Ср. в трагедии Н. Гумилева «Гондла» (действие первое, сцена третья):

Вспоминаешь ты Леру дневную,
Что от солнца бывает пьяна,
А печальную Лаик ночную
Знает только седая луна.
(Гумилев, 2. С. 58).

    …но Фрейд туг ни при чем. — Ахматова не разделяла увлечения теорией Фрейда, популярной в русском обществе в 20-е — 30-е годы.

Наденешь паранджу и пойдешь в сквер продавать фиалки… — реалии ташкентской жизни. Из воспоминаний Э.Г. Бабаева: «…продавщица фиалок в сквере перед университетом. Фиалки лежали в плетеной корзине (из тонких ивовых прутьев). Паранджу она закидывала за голову на спину. Лицом была похожа на Кумскую сивиллу» (из письма Э.Г. Бабаева к М.М.Кралину. БО, 2. С. 392).

Орел — хранитель и летописец героини пьесы Сомнамбулы. Символ Орла встречается в автобиографической прозе Ахматовой и ассоциируется с поэзией Н. Гумилева (см. его драму «Игра»). Орел и Ворон — символы, восходящие к древнейшим культурам, в частности к шумерской. В мифе о Гильгамеше Орел переселяется в горы после разорения его гнезда. У Иоанна Богослова в «Откровении» — одно из четырех апокалиптических существ «подобно орлу летящему».

<13>
Неизвестный становится на одно колено… — Реалии ташкентских встреч: «Некто Ч<апский > в Ташкенте церемонно становится на одно колено, целует руки и говорит: «Вы последний поэт Европы» (РТ 110).

Супруг твой далеко, но существом нетленным// Ты с ним в часы немые сна… — Первая часть заключительной строфы стихотворения Ш. Бодлера «Мученица» из книги «Цветы зла» (1857). Юные Гумилев и Ахматова пережили пору увлечения «проклятыми поэтами» и особенно Бодлером. Мотивы из «Мученицы», убитой возлюбленным и сопровождающей его в блужданиях между светом и тьмой, получили развитие во второй части пьесы, в ее последнем, как предполагала Ахматова, варианте.
Две заключительные строчки «Мученицы» Ахматова предпослала эпиграфом к циклу «Cinque»: «Как ты ему верна, // Тебе он будет верен // И не изменит до конца».

А теперь гуляй, мой лебедь, //И три года жди меня… — Зимой — 1959 г. Ахматова делает дневниковую запись (РТ 99), повторенную через несколько лет, в годы работы над «Прологом»: «Н<иколай> С<тепанович> прислал мне в Севастополь Бодлера («Цветы зла» с такой надписью: «Лебедю из лебедей — путь к его озеру» (1907?). Гумилев написал мне на своей фотографии четверостишие из «Жалобы Икара» Бодлера:

Mais brule par l’amour du beau
Je n’aurai pas l’honneur sublime
De dormer mon nom a l’ablme
Qui me servira de tombeau
(Севастополь, 1907 г.)»*.
Через три года, в 1910 г. она вышла замуж за Н. Гумилева.
______________
* В мечту влюбленный я сгорю,
Повергнут в бездну
Взмахом крылий,
Но имя славного могиле,
Как ты, Икар, не подарю.
(Пер. с фр. Эллиса).

    <15>
…неутолимой жаждой // И я больна — но это скроем мы. — Мотив жажды пронизывает «Энума элиш. Пролог, или Сон во сне», восходя к поэме «Сказание о старом мореходе» английского романтика С.Т. Кольриджа (1772-1834), переведенного Н. Гумилевым. В поэме Кольриджа неутолимая жажда мучает моряков, убивших альбатроса и преследуемых за это духами, хранителями мест, где было совершено преступление.

И эта нежность не была такой. — Реминисценция из стихотворения Ахматовой (1913): «Настоящую нежность не спутаешь // Ни с чем, и она тиха…».

Федра — супруга афинского царя Тезея, воспылав преступной страстью к своему пасынку, красавцу и охотнику Ипполиту, покончила жизнь самоубийством, обвинив его (в предсмертной записке) в домогательстве. Разгневанный Тезей призвал на Ипполита гнев богов, и юноша был растоптан конями.
К образу Федры обращались Еврипид, Сенека, Расин, Ф. Шиллер, А. Суинберн, д’Аннуцио, в русской поэзии — М. Цветаева. Мандельштам находил внешнее сходство Ахматовой с Федрой («Вполоборота, о печаль…»). С Федрой и Ипполитом в «Прологе» связан мотив «кровосмесительного брака».

И «больше не читавшая» Франческа… — В «Божественной комедии» Данте («Ад», V) Франческа и Паоло поцеловались, читая роман о Ланчелоте из серии «Король Артур, или рыцари Круглого стола»:

…Чуть мы прочли о том, как он лобзаньем
Прильнул к улыбке дорогого рта,
Тот, с кем навек я скована терзаньем,

Поцеловал, дрожа, мои уста,
И книга стала нашим Галеотом!
Никто из нас не дочитал листа.
(Пер. М. Лозинского).

    <18>
Телегр<амма> из Москвы — «Пролог, или Сон во сне» — разрешен. — Имеется в виду система цензуры, согласно которой каждое печатное произведение или пьеса, ставящаяся на сцене театра, должны были получать разрешение московских властей.

Девушка с веслом. — см. коммент. к фрагменту <50>.

Небось скрипач? — Здесь образ скрипача и голос скрипки как воплощение судьбы художника, трагической судьбы погибшего и вновь воскресшего в одном из Голосов возлюбленного.

Имя твое мне сейчас произнести — Смерти подобно. — Здесь очевидная отсылка к «Энума элиш». — «По шумерским представлениям, то, что «не имеет имени», не существует. «Назвать по имени», «дать имя» — значит вызвать к жизни» (см. Оппенхейм А. Древняя Месопотамия: Портрет погибшей цивилизации. Пер. с англ. М., 1990. С. 126). Намек на то, что героиня пьесы обращается к мертвому. Одновременно речь идет о силе и свойстве поэтического слова.

<19>
И никакого розового детства… — Вариант второй «Северной элегии (Десятые годы)», первый вариант датирован Ахматовой 4 июля 1955 г. Москва.

<20>
Так-то вы, женщины, и попадаетесь… — Слова Орла отсылают к памятному случаю в жизни Ахматовой: «…Когда Гумилев был в Африке, она почти безвыходно сидела дома и лишь однажды заночевала у подруги. В эту ночь он вернулся. Она, приехав наутро и увидев его, заговорила, застигнутая врасплох, что надо же такому случиться, первый раз за несколько месяцев спала не дома — и именно сегодня. Кажется, при этом присутствовал ее отец, и не то он, не то муж обронил, когда она замолчала: «Вот так все вы, бабы, и попадаетесь!» (Найман А. С. 205).

Последняя Беда. — Годы работы над восстановлением сожженной пьесы и созданием «Пролога» сопровождались переводами из Рабиндраната Тагора. К осени 1963 г. было переведено стихотворение «Всеуничтожение», где центральным явился образ Последней Беды — всемирной катастрофы, способной превратить планету в состояние воды и неба, т.е. возвращает к картине, развернутой в первой глиняной табличке вавилонской культовой поэмы «Энума элиш».

<21>
Фрося и Стеша — имена отражают разновременные обращения к тексту. Возможно, были и другие, не выявленные фрагменты, где прислуживающая актрисе девушка называлась Стешей.

<22>
Вариант этого фрагмента в РТ 103 с пометой: «Из пьесы «Пролог» 1942. Ташкент. 1963. Комарове».

Сначала ты узнаешь не меня, а одну маленькую книжку… — Образ книги как воплощения творчества поэта-пророка и олицетворения силы божественного слова: «И я пошел к Ангелу и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь ее; она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед. И взял я книжку из руки Ангела и съел ее; и она в устах моих была сладка, как мед; когда же съел ее, то горько стало во чреве моем» (Откровение, 10. 8-11).

<24>
Я уже сейчас помню, как будет пахнуть трагическая осень, по которой я приду к тебе… — Воспоминания о первой встрече с И. Берлином, состоявшейся поздней осенью 1945 г., в тексте пьесы связаны с заключительной строфой десятого стихотворения из цикла «Шиповник цветет»:

И ты пришел ко мне, как бы звездой ведом,
По осени трагической ступая,
В тот навсегда опустошенный дом,
Откуда унеслась стихов казненных стая.

    <25>
В черновом автографе (РНБ) — рукой Ахматовой:
«НУЖНО». В левом верхнем углу, очевидно, после очередного просмотра, ее же рукой — «НАДО». По-видимому, первая часть фрагмента была «восстановлена» или записана значительно ранее.

…наши пять встреч. — И. Берлин возражал против однозначного восприятия этих строк и всего «Пролога», ставшего известным ему в реконструкции М.М. Кралина, как адресованных к нему. Ко времени написания отрывка они виделись два раза. Здесь, возможно, «пять» — как значимое число в нумерологии Ахматовой, восходящее к «Пятикнижию».

…буду ждать тебя ровно десять лет. — Промежуток времени между отъездом в 1946 г. из СССР И. Берлина и его новым приездом в 1956 г.
Ариадна — Дидона — Жанна… — героини, которым многократно уподобляла себя Ахматова: сильные, любящие и покинутые женщины.
Ариадна — в греческой мифологии дочь царя острова Крит Миноса. Полюбив Тезея, помогла ему убить Минотавра (дала ему «нить Ариадны»). Бежала с Тезеем на остров Накос, затем была покинута Тезеем во время сна.
Дидона — в античной мифологии правительница Карфагена, возлюбленная Энея, который покинул ее по воле богов; Дидона в отчаянии, взойдя на костер, пронзила себя кинжалом.
Жанна — Жанна Д’Арк (ок. 1412-1431), «Орлеанская дева», народная героиня Франции. Попала в плен к бургунцам, предавшим ее. Покинутая возлюбленным и обвиненная в колдовстве, была сожжена на костре. См.: Цивьян Т. В. Античные героини — зеркала Ахматовой // Russian Literature. 1974. № 7/8.

<26>
Других целует в лоб… — Ср. стихотворение, датированное 1949 г.:

Я всем прощение дарую
И в Воскресение Христа
Меня предавших в лоб целую,
А не предавшего — в уста.

    <28>
Черновой автограф (РНБ), отсылающий к времени написания «ташкентской» редакции, неправленая машинописная копия фрагмента; в этой сцене определялся герой-соперник «Тени» — «Голос». Монолог «Голоса» много раз переписывался, дробился на части, местоположение которых менялось, преобразовывался в диалог. Текст диалога с небольшими разночтениями переписан «набело» в РТ 111, 112,113.

<35>
Я подарю тебе на память свою тень… — В конверте с фрагментами «Пролога» вложен текст одного из стихотворений, помеченного 6 января 1946 г., т.е. датой второй встречи и разлуки с И. Берлином.

<36>
Я боюсь огня… — Ахматова не раз приводит эти слова, якобы реально сказанные Жанной, взявшей обратно некоторые из своих показаний на судилище, после того как ее подвели к окну и показали сложенный костер.
Образ Жанны Д’Арк присутствует в «Прологе» как одна из ипостасей героини пьесы — Сомнамбулы. Мотивы тюрьмы, плахи, костра связаны в пьесе и с ее образом. Все упомянутые в «Прологе» исторические, мифологические и литературные героини в той или иной (иногда «не своей») ситуации приближены к ахматовской лирической героине, порой и вопреки их изначальному бытийному контексту.

Осквернили пречистое Слово // Растоптали священный Глагол… — Из стихотворения «Все ушли, и никто не вернулся…» (1930-е годы).

<37>
Мне голос был… — вариант стихотворения «Когда в тоске самоубийства…» (1917). По-видимому, вводят в пьесу как один из «Голосов» Б.В. Анрепа, по его словам покинувшего Петербург «с первым же поездом», уходившим из России после «революции Керенского». Интонационно монолог «Голоса» восходит к увещеваниям лермонтовского «Демона», обращенным к соблазняемой им Тамаре.

<39>
Будь добрым, будь нежным. — Эта фраза не раз встречается в рабочих тетрадях Ахматовой, в частности в материалах о Модильяни, чем Ахматова снова подчеркивает «многоголосие» «Пролога», возражая против точной идентификации образов и прототипов; контекст фрагмента дает основания видеть или «слышать» в главном «Голосе» и Н. Гумилева.

<41>
То меня держал ты в черти яме, // То я голову твою несла. — Возможно, здесь «перевернутая» ситуация. В яме, или в темнице, держали Иоканаана (Иоанна Крестителя).
Повторяющаяся в поэзии Ахматовой картина пляски Саломеи, несущей на блюде голову Иоанна Крестителя, восходит не столько к древнехристианскому апокрифу, сколько к известной пьесе О. Уайльда «Саломея» (1893).
К Иоканаану воспылала любовью падчерица Ирода Саломея. Не добившись взаимности, она все время думает о нем, томящемся под стражей. Ей суждено поцеловать уста уже отрубленной по ее требованию головы, которую она несет на блюде.
Возможна также ассоциативная связь с поэмой Г. Чулкова «Мария Гамильтон». Царь Петр I берет отрубленную по его приказу голову возлюбленной и целует ее в мертвые уста. Возможна и еще одна, более отдаленная, ассоциация. Мифологический герой Орфей, зачаровывающий пением и музыкой не только людей, но и природные силы, за пренебрежение к Дионису, сопернику Аполлона, растерзан на части вакханками, а голова его приплыла по реке Герп к острову Лесбос, где была принята Аполлоном, куски же тела собраны музами.

Каменное слово — см. «Реквием»: «И упало каменное слово // На мою еще живую грудь…».

<43>
Маргарита, Саломея, Берта Бовари. — Маргарита из «Фауста» Гёте и Саломея О. Уайльда — литературные героини, к трактовке образов которых обращались Гумилев и Ахматова. Берта Бовари — Ахматова преднамеренно вводит в заблужение читателя, соединяя два этих имени (вернее, имя и фамилию) и не разделяя их запятой, что не было замечено комментаторами. М. Кралин, предположив описку или искажение в машинописном тексте, отсылает к Эмме Бовари, М. Толмачев пишет: «Имя героини романа Г. Флобера «Г-жа Бовари (Madam Bovary) — Эмма, Бертой зовут ее малолетнюю дочь» (Вестник русского христианского движения. 1994. № 170. С. 176).
Возможно, здесь Ахматова нарочито дает возможность тройственного толкования образа, вводя Берту из драматической сцены Н. Гумилева «Игра» (1913): Берта — девушка из игорного дома, пытается спасти молодого графа, претендента на престол Майорки:

Бежим скорей, бежим со мною
Туда, где, голову подняв,
Орел кричит привет герою.
(Гумилев, 2. С. 9).

    Граф ставит на кон трон Майорки и, проиграв, стреляется: «А, вот он в огнезарном свете! // Он все нашел, о чем скорбел».

Когда ты со своей знаменитой современницей колдовала… — Ахматова отсылает к сцене гадания в первой части «Поэмы без героя».

<46>
…твой стон… напоминает мне тебя в тюрьме, и на плахе, и на костре. — По-видимому, имеется в виду судьба героини поэмы Г. Чулкова «Мария Гамильтон», по преданию, возлюбленной Петра I, невинной жертвы, казненной им по подозрению в шпионаже. Оформитель книги В. Белкин придал героине портретное сходство с Ахматовой.

<47>
Священный дуб — в Библии дуб имеет значение священного дерева (см. в «Поэме без героя» — «Ты ровесник Мамврийского дуба»),

<50>
Колизей — памятник древнеримской культуры (75-80 н.э.). Каменные ступени, ведущие к арене, где происходили гладиаторские бои, сводчатые каменные галереи предстают в пьесе Ахматовой в пародийном свете. Статуи, украшавшие трибуны Колизея, заменены гипсовой скульптурой «Девушки с веслом» (скульптор P.P. Иодко, 1936) — обязательным атрибутом парков культуры и отдыха, детских площадок и т.д. в городах и городках Советского Союза.

<53>
Снится улыбающейся Еве… — отсылка к стихотворениям Н. Гумилева «Сон Адама» и «Адам».

<56>
Черновой автограф одной из первых частей, возможно, приближенных к содержанию «ташкентской» редакции.

<57>
Черновой автограф, помета «2-й вариант», возможно, указывает на существование не известного нам 1-го варианта.

Пусть была из волшебного дерева // Скрипка, что мне играла в Аду. — Ср. в стихотворении Н. Гумилева «Волшебная скрипка» (1908):

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
Что такое темный ужас начинателя игры!

Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,
У того исчез навеки безмятежный свет очей,
Духи ада любят слушать эти царственные звуки,
Бродят бешеные волки по дороге скрипачей…
(Гумилев, 1. С. 82).

    <58>
Самый толстый — имеется в виду А.А. Жданов (1896-1948), главный идеолог коммунистической партии, член Политбюро ЦК; входил в ближайшее окружение Сталина, один из организаторов массовых репрессий 1930-1940 гг.

<60>
Афганец — так в Узбекистане называют горячий ветер, налетающий со стороны Афганистана.

При мне хвалила Джойса… — Джойс Джеймс (1882 — 1941) — один из мэтров модернизма. Главы из его романа «Утес» на русском языке были опубликованы в журн. «Интернациональная литература» (1935. № 1-4, 9-12). Ранее отрывки печатались в «Новинках Запада» (М.;Л. 1925. № 1). Роман читался и перечитывался Ахматовой в подлиннике, был одним из ее любимых произведений. В те годы советским литературоведением Джойс классифицировался как реакционный писатель, оказавший вредное воздействие на развитие литературы: «Влияние творчества Джойса на буржуазную литературу разных стран способствовало углублению в ней декадентских тенденций и привело многих писателей в тупик алогизма». (Краткая литературная энциклопедия. Т. 2.1964. С. 655).
Сцена судилища, по-видимому, наиболее приближена к первоначальному «ташкентскому» тексту.

Торговала на Алайском рынке паспортами… — Алайский рынок — рынок-»толкучка» в Ташкенте.

Переплыла реку Пяндж… — пограничная река, разделявшая Таджикистан с Афганистаном.

Она это Зайченко и Ахметова сманила. — Постановление 1946 г. широко обсуждалось на собраниях не только деятелей литературы и искусства, но и в школах, на фабриках и заводах. Историю про Зайченко и Ахметова рассказал Ахматовой Евгений Рейн: «А вот случай совсем уж юмористический. Кстати, я его изложил по просьбе Анны Андреевны письменно, и она на моих глазах вложила эти листки в одну из своих книг …
Быть может, эта запись и теперь находится в архиве Ахматовой».
На Кавказе к молодым поэтам подошел бродяга и, представясь бывшим заключенным, попросил денег: Я сидел по делу Зайченко и Ахмедова», — и он многозначительно подмигнул. И вдруг я понял, что Зайченко и Ахмедов — это перевранные им Зощенко и Ахматова. <…> Дело, молодые люди, государственное. Я по нему подписку давал, об нем когда-нибудь весь мир услышит, только для вас сообщаю: Зайченко ни в чем не виноват, его затянул Ахмедов… Мы уже все понимали, что нам пересказывается некая фольклорная байка по поводу ждановского постановления. Мы рассмеялись, и он получил свой гонорар.
Анне Андреевне почему-то эта история очень понравилась. Может быть, она считала ее каким-то бредовым отражением истины…» (Рейн Е. Сотое зеркало (Запоздалые воспоминания) // Свою меж вас еще оставив тень… — М.: Наследие, 1992.С. 110 — 111 (Ахматовские чтения. Вып. 3).

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.