Наумов Виктор Петрович. Повседневная жизнь Петра Великого и его сподвижников. (Продолжение I).

Глава девятая «Без чего жить неможно»

 

Пиршества и трапезы

   Русские пиры начинались с того, что хозяева дома приветствовали прибывших «угощением в почесть», то есть лично подносили им выпивку. «Прежде чем сесть за стол, — отмечал брауншвейгский резидент X. Ф. Вебер, — сам хозяин или хозяйка, не исключая царя, царицы и всех вельмож, подают на подносе приглашенным чарку водки, а между короткими друзьями хозяйка дарит гостя и поцелуем»(211).

   Обеды в доме Меншикова проходили в пышной обстановке, соответствующей характеру светлейшего князя, который, по всей видимости, стремился к психологической компенсации своего низкого происхождения. Предметы сервировки соответствовали требованиям лучших домов Европы. О страсти Александра Даниловича к дорогим сервизам уже говорилось. Помимо них на столах стояли серебряные шандалы на одну свечу, хрустальные и стеклянные кубки, рюмки, штофики, делфтские и китайские фарфоровые тарелки, сухарницы, бульонницы, соусники. Основная часть посуды была приобретена за границей, но некоторые из указанных предметов изготавливались на ямбургских стекольных заводах, принадлежавших самому Меншикову(212).

   На обеды в доме князя иногда приглашались иностранные дипломаты. Датский посол Ю. Юль отметил: «Всё у него пышнее, чем у других сановников и бояр, а кушанье приготовлено лучше. Гости сидели за прекрасным серебряным столом. Тем не менее старинные русские обычаи прогладывали во многом». Голштинский камер-юнкер Ф. В. Берхгольц также утверждал, что «нигде в Петербурге так хорошо не обедают, как у князя»(213).

   В отличие от своего «сердешного друга Алексашки», Петр I в быту не любил излишеств. Только в торжественных случаях на столе, покрытом камчатной[48] скатертью, появлялись серебряные блюда, вазы, ножи и вилки. В обычные дни за царским столом пользовались оловянной посудой. «Государь, — считал Петр, — должен отличаться от подданных не щегольством и пышностью, а менее еще роскошью; но неусыпным ношением на себе бремени государственного и попечением о их пользе и облегчении; к тому же таковые убранства только что вяжут меня и отнимают руки»(214). Умеренность Петра, возведенная в жизненный принцип, могла, как он полагал, оказывать моральное воздействие на окружающих: «Самый способнейший способ к уменьшению пороков есть уменьшение надобностей, то и должен я в том быть примером подданным своим»(215).

   Государь не любил присутствия большого количества слуг; когда он обедал дома с Екатериной Алексеевной, ему обычно прислуживали только один из юных пажей и служанка. Если приглашались послы и генералы, подавали и убирали блюда личный повар царя, денщик и два пажа, которые отсылались из столовой, когда очередь доходила до вин и десерта. В беседе с прусским послом Густавом Мардефельдом Петр объяснил: «Наемники, лакеи, при столе смотрят только всякому в рот, подслушивают всё, что за столом говорится, понимают криво и после так же криво пересказывают»(216).

   X. Ф. Вебер ярко описал свои посещения домов русской знати в Петербурге, во время которых он имел случай познакомиться с порядком русского угощения: «…прежде всего подают холодные кушанья: ветчину, колбасы, студень и всякого рода мяса, изготовленные с деревянным (прованским) маслом, луком и чесноком; все эти кушанья остаются на столе с час времени и долее, затем идут супы, жаркое и другие горячие блюда, а уже в третьих подают конфекты»(217).

   Наглядное представление о застолье высокопоставленного чиновника дает описание обеда в доме нарвского коменданта К Н. Зотова — сына знаменитого «князя-папы». Побывавший у него в гостях Юст Юль сообщает в своих записках: «Обед проходил по русскому обычаю следующим образом. Прежде чем мы сели за стол, русские много раз перекрестились и поклонились на образа, висевшие на стене. Стол, накрытый человек на 12, был уставлен кругом блюдами; но блюда стояли возле самых тарелок, так что середина стола оставалась свободною; на этом свободном месте находились уксус, соль, перец и большой стакан с крепким пивом. На блюдах находились лишь холодные соленые яства: ветчина, копченые языки, солонина, селедка, соленья; всё это было очень солоно и сильно приправлено перцем и чесноком. За сею первою переменою последовала другая — из различных жарких. Третья перемена состояла исключительно из супов». Берхгольц также обратил внимание на то, что «холодные кушанья и жаркие по старому русскому обычаю подавались на стол прежде супов». Весьма любопытно описание десерта на обеде у Зотова, состоявшего «из фиников, имбирного варенья, каких-то персидских плодов, соленых огурцов, сырого зеленого гороха в стручках и сырой моркови»(218). Сладости, которыми лакомились гости у Меншикова, были несравненно более изысканными: «на сахаре тертые лимоны», «конфекты венециянския», мускатный сахар, «смоковицы», финики, изюм(219).

   Обед в постные дни состоял главным образом из рыбных блюд. Побывавший в гостях у Ф. М. Апраксина датский посланник отметил: «…на столе ничего не было, кроме рыбы: осетрины, стерляди и других неизвестных в Дании пород, воняющих ворванью. Вдобавок все яства были присыпаны перцем и крошеным луком. В числе других кушаний был суп, сваренный из пива, уксуса, мелко накрошенного лука и перца» Несомненно, «суп» был не чем иным, как окрошкой, и конечно же не на пиве, в пост не употреблявшемся, а на квасе. Не привыкший к рыбным деликатесам датчанин обронил удивительное для современного читателя замечание: «Такого плохого обеда мне еще не доводилось есть». Но другие иностранцы оценивали рыбные блюда по достоинству: «…так как стерлядь, белуга и другая вкусная привозимая с Волги рыба очень ценна, то русские на своих пирах подают рыбу как роскошнейшее блюдо. Но всякую рыбу готовят они, во время постов, с ореховым маслом»(220).

   В постные дни на стол подавались также пироги с горохом, кислая капуста, свекла с постным маслом, гречневая и овсяная каши, лапша из гороховой муки, оладьи, отварные и жареные грибы, хрен, редька, овсяный кисель, овощи. Петр I всем кашам предпочитал перловую, из крупных зерен ячменя, и стремился увеличить потребление перловой крупы среди жителей Петербурга; однако из-за высокой продажной цены она не пользовалась спросом(221).

   Грибы как важная часть рациона столичных жителей привлекали особое внимание иностранных наблюдателей. Вебер отмечал: «…в Петербурге много видов различнейших грибов, и они, имеясь любого желаемого сорта, почитаются за изысканный деликатес. Их поедают многими тысячами… Это очень грубая и неудобоваримая еда, однако, поскольку строгие посты запрещают наиболее здоровую и приятную пищу, то русским приходится удовлетворяться такой, помогая пищеварению водкой в качестве обычной для них желудочной эссенции»(222).

   Описание обеда в Адмиралтействе, где 14 июня 1720 года угощали членов польского посольства, дает представление о трапезах русских адмиралов и других командиров флота в служебное время. Анонимный автор из числа посольской свиты рассказывал, что «адмирал Апраксин… подчивал нас одними корабельными блюдами, т. е. копченой говядиной, сосисками, окороками, языками, морскими рыбами, а также маслом, сыром, селедками, вареньем, солеными устрицами, лимонами, сладкими апельсинами, осетрами; было несколько блюд раков, но мелкие. Давали пиво и полпиво холодное, так как здесь всюду много льда; на башне в это время играла музыка»(223).

   Манеры приглашенных на званые обеды в дома вельмож долгое время поражали иностранцев. Датский дипломат отметил, что гости во дворце Меншикова «напились как свиньи» и, «предвидя это, князь, по весьма распространенному на русских пирах обычаю, велел устлать полы во всех горницах и залах толстым слоем сена, дабы по уходе пьяных гостей можно было с большим удобством убрать их нечистоты, блевотину и мочу»(224).

   Петр I в сопровождении денщиков и слуг нередко посещал дома состоятельных петербуржцев без предупреждения, и на этот случай следовало всегда иметь в запасе немалое количество продовольствия и крепких напитков. Ю. Юль отмечал, что «будучи приглашен к кому-либо или приходя по собственному побуждению, царь обыкновенно сидит до позднего вечера». Расходы петербургских жителей в подобных случаях бывали порой весьма значительны: в апреле 1706 года П. П. Шафиров сообщал в письме Ф. А. Головину, что на два угощения государя и его свиты «изошло ведра четыре» рейнского вина, поскольку «весьма то угодно было». Петр мог явиться не только к ужину, но и к обеду; в таком случае после трапезы он на какое-то время ложился спать, как у себя дома. Например, в «Повседневных записках» Меншикова отмечено, что 5 января 1716 года «после кушанья его величество отчасти изволил покоитца у коменданта Чемесова»(225).

   Местом обедов и ужинов царя и его окружения нередко служила гостиница «Австерия» («Остерия»)[49], получившая впоследствии название «Австерия четырех фрегатов». Она была построена летом 1703 года в самом центре города — на Троицкой площади у Петровского моста. Это первое в Петербурге предприятие общественного питания завел датчанин из Гамбурга Иоганн Фельтен, ставший вскоре царским кухмейстером. «Австерия» не предназначалась для обслуживания представителей низших сословий; солдаты, матросы, работные люди питались в харчевнях. А на огонек к Фельтену заглядывали чиновники, офицеры, корабельные и парусные мастера, купцы. Многочисленных посетителей привлекали приемлемые цены, широкий выбор приготавливаемых на заказ блюд, высокий уровень обслуживания(226). Здесь продавали вино, водку, пиво, мед, табак и карты. Царь и вельможи часто заходили сюда среди дня выпить рюмку водки и закусить, а по вечерам порой устраивались шумные застолья. Например, 5 ноября 1704 года после закладки Адмиралтейства Петр и его приближенные, как записано в «Походном журнале», «были в Овстерии и веселились»(227). После назначения Фельтена в конце 1704 года царским кухмейстером его заведение стало пользоваться еще большей популярностью. В нем «каждую пятницу при желании сходились знатнейшие господа и офицеры, русские и немцы». За угощение они платили Фельтену по дукату, и «порой в день набиралось 30, 40 и более дукатов»(228).

   В этом заведении Петр I часто отмечал новогодние и другие праздники. Так, 2 января 1716 года государь и Меншиков в шесть часов пополудни «отъехали в австерию, где были господа генералы, сенаторы и министры и другие знатные особы и чюжестранных дворов резиденты и посланники. И отчасти веселясь, в 7-м часу зажгли феэрверк, на котором написано было «виктория», в середине ветвь и другие фигуры. По созжении оного пускали довольно ракет и бомб; по окончании оного, паки быв мало в австерии, разъехались по домам»(229). Еженедельные собрания в заведении Фельтена явились в какой-то мере предтечей знаменитых ассамблей, которые начали проводиться в Петербурге с 27 ноября 1718 года.

   Испокон веков и до наших дней пиры на Руси не ограничивались простым употреблением пищи. Их важное значение в русской жизни отметил наблюдательный и практичный Юст Юль: «В России пиры и обеды — самые удобные случаи для улаживания дел: тут, за стаканом вина, обсуждаются и решаются все вопросы»(230).

   Следует особо остановиться на окружении Петра I, присутствовавшем при его трапезах и пирах. И. Г. Корб уже в 1699 году отметил стремление молодого царя отказаться от старомосковских обычаев русских государей обедать в гордом одиночестве. «Прежние цари, — подчеркивает австрийский дипломат, — строже наблюдали дворские обычаи: они, никого не допуская к своему столу, одни обедали и только для изъявления особенной милости некоторым боярам обыкновенно посылали им некоторые кушанья со своего стола. Но нынешний царь считает немалой обидой для царей лишать их приятности общества с частными людьми. Он говорит: «С какой стати одних только царей подчинять варварскому, бесчеловечному закону: ни с кем не быть в сношениях!» Поэтому, часто отступая от правил гордости, царь обедает не один, но кушает и беседует со своими советниками, с немецкими офицерами, с купцами и даже с посланниками иностранных государей. Это весьма не нравится московитянам, но и они, хотя их лбы частенько-таки невольно морщатся, подражают царю и с умилением в лице беседуют со своими сотоварищами, так как они должны повиноваться царю»(231).

 

Дороги, экипажи, кони

   Главными транспортными магистралями России в петровское время (как, впрочем, и раньше) являлись реки. Их общая протяженность составляла более ста тысяч верст, и почти треть из них были судоходными. При Петре I было начато строительство первых каналов в России, однако при жизни царя-реформатора удалось завершить лишь один его замысел — устройство Вышневолоцкого водного пути, связывавшего Балтийское побережье с бассейном Волги(232).

   Петр I предпочитал, насколько возможно, передвигаться по воде. Из Петербурга он доплывал по Финскому заливу на яхтах или шнявах до Нарвы и Дерпта, из Дерпта по Чудскому озеру добирался до Олонецкой верфи. В июне 1705 года государь спустился по Западной Двине от Витебска до Полоцка, в мае 1706-го прошел по реке Великой «от Гдова до Пскова водяным путем на шхутах[50]», а затем проплыл вниз по Днепру от Смоленска до Орши. В конце того же месяца и в начале следующего он добрался по Десне от Чернигова до Киева(233). С 19 по 22 октября 1707 года Петр проделал путь от Великих Лук через Новгород до Старой Ладоги «рекою Ловотью (Ловатью. — В.Н.), водяным путем»(234). От Воронежа царь многократно совершал плавания до Азова. Перемещение по водным путям осуществлялось гораздо быстрее, чем посуху, по привычному российскому бездорожью. Кроме того, такие путешествия соответствовали пристрастию государя к воде.

   Да и сухопутные дороги были связаны с водными путями. В зимнее время передвижение на санях зачастую осуществлялось по руслу замерзших рек.

   Транспортным центром была Москва, из которой начиналось несколько больших трактов: на Ярославль, Вологду и Холмогоры к Архангельску (ее ответвление шло от Ярославля на восток через Соль Вычегодскую на Урал и в Сибирь); на Владимир и Нижний Новгород вдоль Волги к Астрахани; на Коломну к Рязани; на Серпухов, Тулу и Курск, далее на юг; на Калугу к Киеву; на Волоколамск и Ржев; на Можайск и Вязьму к Смоленску; на Тверь к Новгороду; на Дмитров и Кашин к Устюжне(235).

   С первого десятилетия XVIII века особое значение приобрела дорога из Москвы через Тверь и Новгород в Петербург. В петровское царствование она интенсивно строилась и постоянно ремонтировалась. Прямого пути от Новгорода к Петербургу не было, поэтому в конце 1705 года Петр I направил для геодезических измерений и проектирования дороги преподавателей Навигацкой школы шотландских математиков А. Д. Фарварсона и С. Гвина. Через несколько лет они проложили на карте совершенно прямую трассу между старой и новой столицами. По замыслу Петра I Московско-Петербургская дорога должна была иметь твердое покрытие в виде сплошного бревенчатого настила, на который укладывалась глина. Однако от частых дождей дорожный грунт то и дело превращался в непролазную грязь(236).

   На дальние расстояния обычно ездили на ямских лошадях. X. Ф. Вебер описал свои впечатления от ямщиков: «Возящие проезжих почтальоны или извозчики носят… крестьянскую одежду и вместо почтового рожка очень звонко свищут губами; этим же свистом подгоняют они лошадей и поворачивают с дороги встречных проезжих. Приезжая на следующую станцию, они поднимают громкий крик перед станционным домом и кричат: «давай!», т. е. давай лошадей, до тех пор, пока не запрягут новых лошадей и не поедут далее. Они гонят лошадей всегда в галоп, чуть только позволяет дорога, хотя седоки и не требуют этого»(237).

   По данным Юста Юля, в конце 1709 года на дороге от Петербурга до Москвы при расстоянии в 742 версты было девять ямских станций. Наибольшее расстояние (170 верст) составлял путь от столицы до Новгорода, самым коротким (20 верст) был перегон от Новгорода до Бронницы(238). Шестью годами позже Вебер насчитал на этой дороге уже 24 почтовые станции на расстоянии четырех-пяти миль друг от друга (немецкая миля была равна семи верстам). Дипломат отметил: «…на каждой станции стоят 20 и более почтовых лошадей, содержимых особыми, приставленными для того крестьянами, кои, получая ничтожные почтовые деньги с проезжающих, освобождаются от всех других повинностей и служат только для провоза проезжающих. Такое удобство и дешевизна езды очень облегчают двор и купцов в их путешествиях между Петербургом, Москвою и Архангельском, которые иначе совершались бы с великими трудностями»(239).

   В официальных документах петровского времени упоминаются ямские и почтовые лошади. Голштинский камер-юнкер Берхгольц поясняет разницу: «…с первыми нужно ехать три и четыре станции, тогда как последние меняются на каждой станции». Он же приводит расценки за услуги ямщиков: от Петербурга до Новгорода положено было платить «по полкопейки за каждую лошадь и каждую версту, от Новгорода же до Москвы только по три копейки за каждые 10 верст, следовательно почти вдвое менее». При переезде двора герцога Карла Фридриха из Петербурга в Москву расходы на прогоны составили 75 рублей. За день Берхгольц и его спутники, обремененные обозом, проезжали по 35 — 40 верст и потратили на дорогу 19 дней; в то же время герцог, ехавший налегке, добрался до Москвы за четыре дня(240).

   Петр I передвигался с невероятной быстротой, зачастую продолжая путь ночью, поэтому мог добраться от Петербурга до Москвы за трое суток. Таким же образом он преодолевал и гораздо большие расстояния. В конце декабря 1705 года английский посланник Ч. Уитворт отметил, что Петр проделал путь от Гродно до Москвы за пять дней, проехав не менее 800 миль. Дипломат поясняет: «…он день и ночь ехал в санях, лежа (по здешнему обычаю), менял лошадей через каждые пять миль, без малейшей потери времени, и затем гнал от станции до станции с возможной скоростью»(241). Уитворт всё же несколько преувеличил скорость передвижения царя; согласно Походному журналу, тот ехал от Гродно до Москвы 12 дней(242).

   Петр любил безостановочную езду, но в то же время имел все условия для отдыха в случае остановок. Юль отмечает, что «по всей России на ямах и между ямами, где по дальности расстояния приходится кормить лошадей, царь выстроил для себя особенные дома. В каждом он содержит дворецкого, обязанного смотреть за порядком в доме, а также иметь в погребе пиво и небольшое количество съестных припасов, чтобы царю во время быстрых переездов его по России, предпринимаемых для неожиданной ревизии губернаторов и комендантов, было что есть и что пить и где приютиться»(243).

   Датский посланник обратил внимание на примечательный факт, касающийся передвижений Петра I по стране. «Любопытно, — пишет он, — что, путешествуя по России, царь ввиду малочисленности своей свиты ездит не в качестве царя, а в качестве генерал-лейтенанта и на этот конец берет у князя Меншикова особую подорожную. Так как по всей России приказания князя исполняются наравне с царскими, то с этою подорожной царь едет и день и ночь без малейшей задержки»(244).

   Основными средствами передвижения в зимнее время являлись сани и возки. У выездных саней (пошевней[51]) полозья загибались спереди так, что представляли собой полукруг. Кузов имел высокие заднюю и переднюю части и пониженную среднюю, в нем устанавливались две скамейки — на одной размещались пассажиры, на другой — ездовой. Для дальних поездок использовались небольшие сани с полузакрытой задней частью кузова; пассажир в них лежал, прикрываясь сверху меховой или войлочной полостью(245). Голландский путешественник Корнелий де Бруин описывает русское средство передвижения: «Сани эти делаются так, что один человек может удобно улечься в них. Нужно иметь также свою постель, шубы и добрые одеяла, чтобы защититься от сильного холода. Задок саней покрывают рогожей, а всё остальное обивают сукном или кожею. Сверху сани покрываются мехом или кожей, подбитой сукном, или одной кожей для защиты себя от дождя и снега». Юст Юль на себе испытал комфорт этого транспортного средства: «…в санях, несмотря ни на какой холод и мороз, мне лежалось так хорошо и тепло, что когда по моему приказанию их закрывали со всех сторон, я скорее мог пожаловаться на жару, чем на холод. У каждого из моих людей были тоже свои отдельные сани, снабженные, как следует, покрывалами и полостями, так что нельзя было путешествовать удобнее»(246).

   Датский дипломат приводит короткую зарисовку отбытия царя из Нарвы в Петербург 21 ноября (2 декабря) 1709 года: «В 10 часов вечера царь выехал из Нарвы при орудийном салюте с вала… Лица царской свиты, все пьяные, улеглись каждый в свои сани. За городом, при громе орудий, лошади их помчались по разным направлениям, одни туда, другие сюда»(247).

   Для переездов на большие расстояния в зимнее время использовался возок, представлявший собой стоящую на полозьях «комнатку» с маленькими окошечками и широкими дверями, обогревавшуюся жаровнями. Внутри возков размещались стол и лавки(248). 8 декабря 1721 года императрица Екатерина Алексеевна подарила такой экипаж герцогу Карлу Фридриху. Берхгольц отмечает, что это были «большие двухместные, превосходно сделанные дорожные сани, очень удобные для путешествия и устроенные как карета (с окнами по обеим сторонам), так что могут вместить в себя и хороший запас съестного. Но здешних маленьких почтовых лошадей для них нужно не менее шести или восьми»(249).

   Летом в России, как и на Западе, представители высшего сословия ездили в основном в каретах. Разновидностью этого типа экипажей являлись колымаги — большие двух- и четырехместные кареты с кузовом прямоугольной формы. У карет первой четверти XVIII века кузов обычно суживался книзу, передняя и задняя стенки были изогнуты в нижней части. В верхней части передней и боковых стенок и дверей были окна с зеркальными стеклами. Задние колеса были больше передних. Так выглядела, например, четырехместная карета, принадлежавшая герцогу Гольштейн-Готторпскому(250). В петровское время существовали также полукаретья — экипажи с раздвижным кузовом, что было удобно для путешествий в летнюю жару.

   У Петра I имелась коляска облегченной конструкции с откидным верхом. Подвеска кузова в ней была осуществлена с помощью широких и толстых ремней, заменявших рессоры(251). В начале XVIII века коленчатые рессоры (пружины) появились в конструкции западноевропейских и отечественных карет, однако для такого легкого экипажа они не требовались. Но любимым средством передвижения Петра в летнее время являлся легкий двухколесный экипаж. Г. Ф. Бассевич отмечал, что царь обычно «ездил по городу в одноколке, имея одного денщика рядом с собою, другого следовавшего позади верхом»(252). Я. Я. Штелин также утверждал, что Петр «никогда не ездил в карете или в коляске, но всегда в одноколке, в которой по нужде могли сидеть двое. Во время его царствования находились в придворной конюшне только две четвероместные кареты для императрицы и императорской фамилии да еще у князя Меншикова две старинные парадные кареты»(253). Ф. В. Берхгольц писал: «…бедный император не имеет своего собственного цуга; он всегда ездит на плохой паре и в кабриолете под стать лошадям, в каком даже не всякий из здешних граждан решился бы ехать». Однако современная исследовательница О. Г. Агеева утверждает, что у Петра имелся собственный выезд, которым еще с 1б90-х годов ведал глава его конюшни С. Алабердеев(254).

   Действительно, в источниках отмечено несколько торжественных случаев, когда государь выезжал в роскошных экипажах. Например, во время свадьбы Ивана Федоровича Головина и Анны Борисовны Шереметевой 16(28) декабря 1702 года Петр ехал «в отличной голландской карете, с шестернею лошадей, серых с яблоками»(255). Однако подобные эпизоды происходили крайне редко, обычно же царь предпочитал легкие и простые средства передвижения. Этим он отличался от своих соратников и других представителей знати, для которых великолепие выезда являлось вопросом престижа. Юль отмечал, что «в Москве люди, которым дозволяет состояние, всегда ездят шестериком: впереди едут верхом 4 — 6 человек прислуги». По его словам, то же происходило и в Петербурге: «всякий, кому позволяют средства, ездит здесь шестериком. Ездит так не только генерал-адмирал (Ф. М. Апраксин. — В.Н.), но и генерал-майор Брюс, и обер- и унтер-коменданты, притом по самому городу, когда иной раз им не приходится проехать и ста шагов»(256).

   Барон Генрих фон Гюйссен составил описание торжественного въезда в Москву Б. П. Шереметева в ноябре 1708 года после взятия Яма и Копорья: «Вначале генерал-фельдмаршал Шереметев в санях пространных с дышлом о шти (шести. — В.Н.) возниках (то есть упряжных лошадях. — В.Н.) в бронях немецких, на которых шоры зело пребогатыя и изрядныя были. Перед ним ехали в убранстве французском дворовые его походные люди 30 человек и конюшей его верхами. И прежде тех дворовых людей ведены его ж, фельдмаршала, три лошади простыя (без всадников. — В.Н.) во всём конском немецком изрядном наряде, а за теми простыми лошадьми его ж, фельдмаршала, сани походныя везены шестернею»(257).

   Каждый петровский вельможа имел несколько экипажей на все случаи жизни. Так, в 1718 году в «анбаре» адмиралтейского советника А. В. Кикина на Коростынском погосте Новгородского уезда стояли «каляска отметная на дрогах, обита кожею, с покрышкою, гвозди железные, а в ней подбито стамедом васильковым; другая каляска на дрогах отметная, крыта кожею, в ней подбито пестрою крашениною, бес калес, назади кожа прошибина; третья каляска на дрогах лубеная, верх холстиной черной, в ней подбито крашениною пестрою; четвертая каляска на дрогах лубеная, верх парусной черной, в ней подбито пестрою крашениною». На дворе барона П. П. Шафирова в Ломовской слободе Пензенского уезда в 1723 году имелись «4 коляски с крышками, кожи черные, волчки крыты кожами, что ездят зимою; однаколка, обита сукном на ремнях; 7 телег, ящиков с колесы»(258).

   Разумеется, для выездов использовались самые красивые кони. Выше речь уже шла о том, как гордился своими чубарыми, чалыми и гнедыми фельдмаршал Б. П. Шереметев. Секретарь австрийского посольства И. Г. Корб отмечал: «…у московитян в цене лошади большие и видные. Они охотники до арабских и альтенбургских лошадей[52]; но и Московия производит лошадей особенно замечательных по их быстроте; лошадей этих называют бахматами[53]»(259).

   Однако в то время даже знатным людям приходилось много ездить верхом, особенно на войне. По свидетельству Берхгольца, Петр I предпочитал ездить на маленьких верховых лошадях, на которых было удобнее садиться(260). Но любимая лошадь государя по кличке Лизетт[54] была персидской породы, высоко ценившейся в России. Петр увидел ее в военном лагере под Ригой в ноябре 1709 года и тут же приобрел, отдав за нее 100 голландских червонцев и свою прежнюю лошадь. С той поры он редко расставался с Лизетт, которая оказалась на редкость выносливой — могла пробежать в день до полутораста верст «без всякого при том себе вреда и надсады». Лошадь носила своего венценосного всадника во время Полтавской битвы (1709) и в Прутском походе (1711). Лизетт, преданно любившая его, иногда, соскучившись, убегала из стойла и сама разыскивала своего хозяина. Если же откладывалась намеченная поездка и лошадь, уже оседланную, уводили обратно в конюшню, она, «как бы будучи тем обижена, потупляла вниз голову и казалась печальною до такой степени, что слезы из глаз ея выкатывались».

   Государь приказал поставить любимицу на пожизненное довольствие, а после ее смерти сделать из нее чучело, которое выставлялось в Кунсткамере в полном убранстве: под седлом и чепраком из темно-зеленого бархата с золотой вышивкой и бахромой, с низко висящими, приспособленными к росту венценосного всадника, стременами. Ныне чучело Лизетт находится в Санкт-Петербургском зоологическом музее Российской академии наук. (см.илл.)

 

 

 

Глава десятая «Смехом искореняя пороки»

Юмор Петра I

   Шутки царя, особенно в его молодом возрасте, отличались грубостью и содержали издевательства над достоинством близких ему людей. В октябре 1698 года на обеде в австрийском посольстве государь предпринял нападение на Федора Алексеевича Головина, который испытывал «врожденное отвращение к салату и уксусу». По свидетельству секретаря австрийского посольства И. Г. Корба, полковник Иван Чемберс «по царскому повелению схватил сего боярина и крепко держал, а царь наполнял в это время ноздри и рот Головина салатом и уксусом, пока тот не закашлялся так, что у него бросилась из носу кровь»(261).

   Своеобразным проявлением юмора Петра I были так называемые потешные пожары. Обычно их устраивали по инициативе царя «веселия ради» в первый и последний дни апреля. 30 апреля 1718 года был организован «обманный пожар» на Конюшенном дворе(262). Ровно пятью годами позже свидетелем подобного развлечения стал голштинский камер-юнкер Ф. В. Берхгольц, отметивший в своем дневнике: «После полуночи мы увидели позади императорского сада большое пламя и в то же время услышали колокольный звон, бой барабанов и усердную трескотню, производимую на улицах трещотками ночных сторожей. Почти весь город пришел в движение, и вдруг оказалось, что огонь этот развели нарочно, чтоб подшутить над многими тысячами жителей по случаю последнего дня апреля. Когда они сбежались на мнимый пожар, вокруг огня уже расставлены были часовые, которым велено было говорить всем, что это последнее апреля. Но так как никто не хотел показать другим, что попался на удочку, то толпы спешили за толпами, желая взглянуть на опустошительное действие огня. Всё это немало потешало императора. Он, говорят, ежегодно об эту пору придумывает что-нибудь подобное»(263).

   Забавы государя зачастую были сопряжены с риском для здоровья и жизни окружавших его лиц. Так, в январе 1710 года Петр устроил катания по Немецкой слободе, ярко описанные Юстом Юлем: «Он велел привязать друг к другу 50 с лишком не запряженных саней и лишь в передние, в которых сидел сам, приказал запрячь десять лошадей; в остальных санях разместились важнейшие русские сановники. Забавно было видеть, как, огибая угловые дома, сани раскатывались и то тот, то другой седок опрокидывался. Едва успеют подобрать упавших, как у следующего углового дома опять вывалятся человек десять, двенадцать, а то и больше»(264).

   Царь веселился, наблюдая свары приближенных. 31 августа 1710 года во время большого обеда в доме князя Меншикова глава Всешутейшего собора Никита Моисеевич Зотов, сидевший на почетном месте, попросил Петра подарить ему в Ингерманландии маленькое поместье, на что тот изъявил согласие. Но Меншиков резко спросил у Зотова, как ему пришло в голову выпрашивать у государя поместье в герцогстве, принадлежащем ему, светлейшему князю. Свидетель происшествия Юст Юль рассказывает: «…в ответ на это патриарх, рассердившись, крупно выругал князя, сказав, что он обкрадывает своего господина, как вор, пользуется своею долею во всех его доходах и все же остается обманщиком; что он завидует лицам, которым царь оказывает какую-либо милость, хотя нередко лица эти являются более старыми и верными слугами царя, чем он сам». Разошедшийся старик начал приводить примеры двоедушия, мошенничества, высокомерия, алчности и других пороков светлейшего. Петр делал вид, что желает помирить ссорящихся и прекратить их перебранку, но в действительности ситуация явно забавляла его и доставляла удовольствие. На следующий день во время плавания по Неве из Шлиссельбурга в Петербург опомнившийся Зотов выразил царю свои опасения, как бы всесильный Меншиков не отомстил ему. Петр ответил: «Не бойся!»

   Через несколько дней злопамятный Меншиков явился к царю и с плачем стал жаловаться на Зотова, который осрамил его в присутствии многих генералов и министров. Он настойчиво требовал удовлетворения. Петр отвечал, что не стоит обращать внимания на речи пьяного старика; однако светлейший князь не отставал. Тогда царь решил довести эту ситуацию до абсурда и отправился к Зотову, чтобы его напугать. «Ты нехорошо сделал, — сказал ему Петр, — что так выругал князя. Теперь князь просит над тобой суда и наказания и настаивает на том, чтобы тебя повесили». Старик оторопел. Тогда царь предложил свое посредничество между участниками ссоры и обещал примирить их на следующих условиях: Никита Моисеевич напишет Меншикову письмо, в котором попросит у него прощения и удостоверит, что князь — честный, верный и добрый слуга своему государю, а сам он, Зотов, — мошенник, вор и обманщик. Светлейший был удовлетворен, расцеловался со своим обидчиком, и они снова стали добрыми приятелями(265).

   Петр I часто смешивал забавы и серьезные дела. Он сделал предметом насмешки даже самодержавную власть, назначив князя Федора Юрьевича Ромодановского князем-кесарем, то есть шутовским императором. При этом сам царь выказывал ему всяческое почтение и изображал перед ним верного подданного, целуя ему руки и оказывая другие знаки внимания. Порой трудно было понять, где кончаются шутки и начинаются государственные дела. Например, князь-кесарь производил Петра в военные и военно-морские чины за победы, одержанные над шведами, и в этом не было ничего смешного: царь демонстрировал своим подданным, что он служит отечеству точно так же, как они.

   В то же время такое вполне серьезное мероприятие, как возвращение из-за границы великих послов, состоявшееся 19 октября 1698 года, было обставлено с большой долей юмора. Этот эпизод красочно описан в дневнике Корба: «Двое царских полномочных, генерал Лефорт и боярин Головин, ездившие в последнее время послами к императорскому двору, въехали сегодня в Москву с той же самой церемонией, с какой въезжали они в Вену. Собрано столько карет, запряженных шестериками, сколько можно было лишь найти, чтобы увеличить великолепие поезда. Сам царь не считал для себя унизительным присоединиться к сопровождавшим послов. Вся процессия направилась к городскому дворцу князя Федора Юрьевича Ромодановского, на время сей церемонии назначенного царским наместником. Младший Лефорт (Пьер, племянник Франца Лефорта, кавалер в составе Великого посольства. — В.Н.) в должности секретаря посольства нес какую-то верительную грамоту, которую и вручил князю Ромодановскому с насмешливой и мнимой важностью; та грамота, вероятно, была от короля Утопии, так как вся эта комедия заключилась насмешкой, когда вместо подарка поднесли князю обезьяну»(266).

   Солдатский юмор Петра I с нередким обыгрыванием неприличных слов и выражений отчетливо выражен в его переписке. В качестве примера приведем письмо княгине Анастасии Петровне Голицыной, отправленное 9 апреля 1711 года с дороги во время Прутского похода: «Вселюбезнейшая моя дщерь княгиня светлейшая Настасья Петровна. Здравствуй на многая лета. А мы здесь здоровы. О здешних ведомостях объявляю, что турки конечно на войну идут и везирь знак свой именуемый туй а по русски х… выставил, что конечной походу их знак, чего для к осени и ты против оного х… с щитом своим готовься во сретение противным. Рiter»(267).

   Надо заметить, что при всем том государю не был чужд и тонкий политический юмор. Например, французский консул Анри Лави сообщил 20 января 1719 года министру иностранных дел Франции Гийому Дюбуа: «Несколько времени тому назад царь пил за здоровье шведского короля. Один из его любимцев спросил его, зачем он пьет за здоровье своего врага, на что Его Величество ответил, что тут его собственный интерес, так как покуда король жив, он постоянно будет ссориться со всеми»(268).

 

Придворные шуты

   Петр с детства привык к шутам и карликам, являвшимся неотъемлемой частью придворного быта. Шутами зачастую становились выходцы из верхушки русского общества. Разумеется, это были отнюдь не самые умные, даровитые и трудолюбивые представители боярства. В выборе шутовской должности ими руководило стремление получать жалованье за дурачества, обжорство, пьянство и другие приятные для многих людей занятия. А работы, по существу, никакой — только изобретай побольше глупостей и старайся выглядеть посмешнее. Но среди царских шутов были и люди умные, образованные, мало в чем уступающие известному персонажу романов Александра Дюма «Графиня де Монсоро» и «Сорок пять» Шико — типичному порождению западноевропейского придворного быта. Такие шуты славились умением под видом скоморошества говорить монархам не всегда приятную правду. Вероятно, подобные «дураки» новой генерации впервые появились при русском дворе со времен царя Алексея Михайловича, не чуждого европейским веяниям. Такие шуты были и у Петра Великого.

   Один из них — князь Юрий Федорович Шаховской. Он не был штатным шутом, занимал достаточно важные государственные посты. Будучи царским стольником, он исполнял поручения в сфере ведения Монастырского приказа под началом боярина И. А. Мусина-Пушкина. А в штате ингерманландского (с 1710 года — санкт-петербургского) губернатора А. Д. Меншикова он носил высокий титул ближнего боярина(269). Но на частых пирах, маскарадах и кутежах Петра он играл роль шута. По отзыву князя Б. И. Куракина, Шаховской «был ума немалого и читатель книг, токмо самый злой сосуд и пьяный, и всем злодейство делал с первого до последнего. И то делал, что проведовал за всеми министры их дел и потом за столом при Его Величестве явно из них каждого лаевал и попрекал всеми теми их делами, чрез который канал Его Величество всё ведал»(270).

   Заметной фигурой в шутовском окружении Петра I являлся Вимени или, как его еще называли, Выменка. Настоящее имя этого выходца из Франции осталось неизвестным. Он был зачислен в придворный штат специально на должность шута и получил от государя шутовской титул «кардинала и принца де Вимене, короля Самоедского». Его прозвище возникло из выражения «вы меня» — любимого присловья потешного «принца», искаженного иностранным акцентом(271). Вимени происходил из знатного французского рода и за резкие суждения много лет провел в Бастилии, отчего на него временами находило помешательство. По словам иностранных послов, он много путешествовал, обладал обширнейшими познаниями и порой разговаривал так разумно, что его речь, демонстрировавшая тонкую наблюдательность, по занимательности не уступала беседе самого умного человека. Царю он нравился своими идеями, то сумасбродными, то благоразумными(272). Петр ценил его очень высоко, о чем свидетельствует одно происшествие. В 1709 году во время пребывания в Польше царь вызвал к себе Вимени, но шут куда-то пропал по дороге. Тогда Петр велел взять под караул бургомистров и иезуитов в том городе, где исчез его любимец, и пригрозил, что сожжет католический монастырь и дома бургомистров, если те не отдадут шута(273). К счастью для поляков, Вимени вскоре нашелся сам.

   По сведениям брауншвейгского резидента X. Ф. Вебера, Вимени «ежемесячно получал по десяти рублей жалованья, вместе с готовым столом и напитками и жил постоянно в Петербурге, потому что он в то же время был устроителем разных увеселений». «Самоедский король» Вимени был коронован в Москве, и «ему присягали 24 самоеда, нарочно для того выписанные из их земли, вместе с таким же числом оленей»(274).

   Вимени умер от перепоя во время святочного славления в январе 1710 года. Его похороны были великолепны и в то же время не лишены шутовского оттенка. Петр I, князь А. Д. Меншиков, генерал-адмирал Ф. М. Апраксин, его брат казанский генерал-губернатор П. М. Апраксин, канцлер граф Г. И. Головкин, вице-канцлер П. П. Шафиров и другие важные лица, одетые в черные плащи, провожали покойного, сидя на самоедских санях, запряженных северными оленями и с самоедами на запятках. Покойник был отвезен в католический храм в Немецкой слободе, где его отпевал иезуит. «Трудно описать, — отметил Юст Юль, — до чего смешон был этот похоронный поезд как на пути в церковь, так и по дороге обратно»(275).

   К числу любимых шутов Петра I относился португалец Ян Д’Акоста, который в источниках чаще именуется Лакоста (см. портрет). По мнению большинства современников, он происходил из семьи португальских крещеных евреев. Французский консул Анри Лави пишет, что он «родился в Сале в Берберии от родителей-испанцев»(276). Сале, находящийся ныне на территории Марокко, в то время был большим западноафриканским портом. Неудивительно, что молодость Лакосты прошла на морском берегу. С морем связан один из анекдотов о жизни шута. Когда Лакоста отправлялся на судне в Россию, кто-то из провожающих спросил его:

   — Как не боишься ты садиться на корабль, зная, что твой отец, дед и прадед погибли в море?

   — А твои предки каким образом умерли? — задал встречный вопрос Лакоста.

   — Преставились блаженною кончиною в постелях.

   — Так как же ты, друг мой, не боишься еженощно ложиться в постель? — изобразил удивление Лакоста(277).

   Лави сообщает, что Лакоста был привезен в Россию в 1717 году гамбургским резидентом Петра I. В ту пору будущему шуту было уже около пятидесяти лет. Французский консул отметил, что он «говорит на нескольких европейских языках», «пользуется большою милостию и сопровождает царя повсюду; он большой говорун и часто острит, чтобы позабавить царя»(278).

   Петр I выделял Лакосту из свиты своих шутов и, как полагают исследователи, назначил его главным в ней. С ним царь мог даже вести юмористические дискуссии, в том числе на богословские темы. Один такой случай отражен в дневнике голштинского камер-юнкера Берхгольца: «Я услышал спор между монархом и его шутом Ла-Костой, который обыкновенно оживляет общество… Дело было вот в чем. Ла-Коста говорил, что в Св. Писании сказано, что «многие приидут от Востока и Запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом»; царь опровергал его и спрашивал, где это сказано. Тот отвечал: в Библии. Государь сам тотчас побежал за Библиею и вскоре возвратился с огромною книгою, которую приказал взять у духовных, требуя, чтобы Ла-Коста отыскал ему то место; шут отзывался, что не знает, где именно находятся эти слова, но что может уверить его величество, что они написаны в Библии. «Всё вздор, там нет этого», — отвечал Петр по-голландски». Продолжения дискуссии Берхгольц не слышал, поскольку отвлекся на проходивших мимо царицу и царевен. Но он все-таки поинтересовался этим вопросом у знатоков Священного Писания. «Меня уверяли, — писал камер-юнкер, — что Ла-Коста прав, что приведенные им слова действительно находятся в Библии, именно у Матфея, гл. 8, ст. 11 и 12»(279).

   Народные предания превратили в любимого шута Петра Великого Ивана Алексеевича Балакирева (см. портрет), однако это не совсем соответствует истине. Официально шутом он стал намного позже, в царствование Анны Иоанновны. Иван Алексеевич принадлежал к костромской ветви старинного дворянского рода Балакиревых. В 1715 году, шестнадцати лет от роду, он был представлен в Петербурге Петру I, зачислившему его солдатом в Преображенский полк и велевшему начать обучение инженерному делу. Через четыре года Балакирев был взят во дворец для домашних «послуг» и служил при государыне Екатерине Алексеевне в числе «ездовых гренадеров», исполнявших роль царского эскорта(280). Этот придворный служитель отличался остроумием и веселым нравом, поэтому вполне мог время от времени забавлять Петра своими выходками, зная, что государь относится к подобным вещам с большим одобрением. Множество шуток Балакирева сохранилось в исторических преданиях. Разумеется, по большей части это анекдоты более позднего происхождения, но не исключено, что часть рассказов имеет под собой какую-то реальную основу. Некоторые его шутки были направлены даже на всесильного Меншикова.

   Однажды Петр I по своему обыкновению «поучил» Александра Даниловича дубинкой. Вскоре в собрании при дворе Балакирев подошел к светлейшему князю с вопросом:

   — Ты, Данилыч, да я, так много ли нас стало?

   — Разумеется, дурак, двое.

   — Ан вот и ошибся. Вспомни пословицу: за одного битого двух небитых дают. Тебя Алексеич поколотил — ан ты и стал за двоих, да я, дурак, третий!

   Меншиков замахнулся и хотел ударить Балакирева, но тот успел убежать.

   В другой раз Балакирев под видом шутки раскрыл Петру I какие-то злоупотребления светлейшего, в результате чего тому досталось. Он при встрече начал ругать острослова.

   — Что ж ты, князь Данилыч, сердишься? — смело парировал Балакирев. — Ведь я сказал царю правду.

   — Я отомщу тебе, негодный! — в ярости вскричал Меншиков. — Если бы ты даже умер, то костей твоих не оставлю в покое!

   Балакирев немедля написал прошение царю, умоляя его подарить ему известную государеву дубинку, которая нередко прохаживалась по спине Александра Даниловича. Это прошение было подано в собрании множества вельмож, среди которых был и Меншиков.

   — На что тебе моя палка? — спросил Петр.

   — Велю, Алексеич, положить ее с собою в гроб.

   — Для чего же это?

   — А вот грозится Данилыч не оставить и костей моих в покое. Так авось тогда уймется!

   Больше Меншиков не угрожал Балакиреву, опасаясь гнева государя(281).

   Шаховской, Вимени, Лакоста и Балакирев являлись, судя по всему, исключениями в шутовском окружении Петра. Основная масса штатных «дураков», скорее всего, в самом деле не отличалась развитым интеллектом. Ю. Юль замечает: «Было при нем несколько бояр и князей, которых он держит в качестве шутов. Они орали, кричали, дудели, свистали, пели и курили в той самой комнате, где находился царь. Он оставлял без внимания их крики и шум, хотя нередко они обращались прямо к нему и кричали ему в уши»(282). Позже датский посланник записал в своем дневнике, что в окружении царя «попойка шла под оранье, крик, свист и пение шутов, которых называли на смех патриархами. В числе их были и два шута-заики, которых царь возил с собою для развлечения; они были весьма забавны, когда в разговоре друг с другом заикались, запинались и никак не могли высказать друг другу свои мысли»(283). Упоминание о «патриархах» свидетельствует о том, что речь шла о членах Всешутейшего и всепьянейшего собора — интереснейшей организации петровского царствования, достойной отдельного рассказа.

   Во время неожиданных визитов Петра I в дома вельмож шуты неотступно его сопровождали. Юль свидетельствует: «…так называемые князья вели себя без стыда и совести: кричали, галдели, гоготали, блевали, плевали, бранились и даже осмеливались плевать в лицо порядочным людям»(284). Даже такое важное мероприятие, как поднятие форштевня на пятидесятипушечном военном корабле, не обошлось без пьяного разгула и шутовского куража. Датский дипломат приводит в своих записках зарисовку с натуры: «…бывшие на верфи офицеры и другие лица ежеминутно пили и кричали. В боярах, обращенных в шутов, недостатка не было, напротив, их собралось здесь большое множество»(285).

   Пристрастие Петра I к шутовскому юмору сохранилось до последних лет его царствования. 26 ноября 1721 года голштинский камер-юнкер Ф. В. Берхгольц отметил: «…его величество всё еще охотно слушает шутов, чтобы рассеяться после серьезных занятий»(286).

 

Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор

   Первое упоминание о Всепьянейшем соборе встречается в дневниковой записи Патрика Гордона, относящейся к осени 1691 года. Это было своеобразное питейное общество, пародировавшее церковные и государственные власти. Первым «патриархом» собора являлся боярин Матвей Филимонович Нарышкин, умерший на рубеже 1691 — 1692 годов. В январе 1692 года царь с товарищами избрали его преемником старого учителя Петра, думного дьяка Никиту Моисеевича Зотова, чей титул в конце концов преобразился в князь-папу. Членами Всепьянейшего собора стали Франц Лефорт, Тихон Стрешнев, князь Федор Ромодановский, Александр Меншиков, Федор Апраксин, Гавриил Головкин, Иван Мусин-Пушкин, князь Михаил Львов, Александр Протасьев и обрусевший голландец Андрей Виниус. В этом обществе царских любимцев аристократы были смешаны с выходцами из «никакой породы». К аристократии принадлежали Ромодановский, Стрешнев, Головкин, Апраксин и Львов. Мусин-Пушкин и Протасьев были новичками среди правящей элиты, первыми членами своих семейств, попавшими в Боярскую думу в чине окольничих. Еще ниже на социальной лестнице стояли Меншиков и Виниус(287). Вскоре состав собора значительно расширился: Петр включил в него всех своих придворных шутов, а также множество самых отъявленных пьяниц и обжор Москвы.

   В январе 1699 года секретарь австрийского посольства И. Г. Корб отметил в своем дневнике, что «театральный патриарх» Зотов «в сопровождении мнимых своих митрополитов и прочих лиц, числом всего 200 человек, прокатился в восьмидесяти санях через весь город в Немецкую слободу, с посохом, в митре и с другими знаками присвоенного ему достоинства». Вся эта пьяная компания вламывалась в дома богатых москвичей и немецких офицеров, распевая рождественские псалмы(288).

   В следующем месяце тот же дипломат описал очередное мероприятие Всешутейшего собора: «Особа, играющая роль патриарха, со всей труппой своего комического духовенства праздновала торжественное посвящение Вакху дворца, построенного царем и обыкновенно называемого дворцом Лефорта. Шествие, назначенное по случаю этого обряда, выступило из дома полковника Лимы. Патриарха весьма приличное облачение возводило в сан первосвященника: митра его была украшена Вакхом, возбуждавшим своей наготой страстные желания. Амур с Венерой украшали посох, чтобы показать, какой паствы был этот пастырь. За ним следовала толпа прочих лиц, отправлявших вакханалии: одни несли большие кружки, наполненные вином, другие — сосуды с медом, иные — фляги с пивом и водкой…» Вся эта толпа непрестанно курила. Князь-папа Зотов благословлял свою «паству» двумя сложенными крест-накрест чубуками длинных трубок(289).

   Сохранились довольно остроумные письма Зотова Петру I, который именуется в них протодьяконом — титулом, присвоенным ему в иерархии Всешутейшего собора. 23 февраля 1697 года Никита Моисеевич писал: «Нашего смирения сослужителю геру протодиакону П. А. со всею компаниею о Господе здравствовати! Благодарствую вашей любви за возвещение путешествия вашего (за границей) при добром здравии (о чем уведомлен от азовского владыки), и впредь о сем нам ведомо чините. Зело удивляемся вашей дерзости, что изгнанную нашу рабыню, т. е. масляницу, за товарища приняли, не взяв у нас о том свободы; только ведайте: есть при ней иные товарищи Ивашка (т. е. пьянство) и Еремка (распутство), и вы от них опаситесь, чтоб они вас от дела не отволокли; а мы их дружбу знаем больше вашего. Сего числа поехали к вам иподиаконы Готовцев и Бехтеев, с которыми наказано от нас подати вам словесно мир и благословение; а масляницу и товарищев ея отлучати: понеже при трудех такие товарищи непотребны; а к сим посланным нашим иподиаконам будьте благоприятны. При сем мир Божий да будет с вами, а нашего смирения благословение с вами есть и будет. Smirenni Anikit власною рукою»(290). Официальный же титул Зотова звучал следующим образом: «Всешутейший и всесвятейший патриарх кир-ети Никита Прешбургский (по названию «потешной фортеции», построенной в 1686 году — В.Н.), Заяузский, от великих Мытищ и до мудищ».

   Царь собственноручно писал инструкции и уставы для Всепьянейшего собора. По справедливому замечанию В. О. Ключевского, «Петр старался облечь свой разгул с сотрудниками в канцелярские формы, сделать его постоянным учреждением». В собор, или «коллегию пьянства», входил конклав из двенадцати «кардиналов», отъявленных пьяниц и обжор, с огромным штатом таких же «епископов», «архимандритов» и других «духовных чинов». Первейшей заповедью членов собора было ежедневно напиваться и не ложиться спать трезвыми. У собора, целью которого было «славить Бахуса питием непомерным», были свой порядок «пьянодействия», «служения Бахусу и честнаго обхождения с крепкими напитками», свои облачения, молитвы и песнопения. Трезвых «грешников» отлучали от всех кабаков в государстве(291).

   Мнения историков о Всешутейшем соборе разнятся. В. О. Ключевский полагал, что «это была неприличнейшая пародия церковной иерархии и церковного богослужения, казавшаяся набожным людям пагубой души, как бы вероотступлением», но в то же время замечал, что Петр и его собутыльники «в пародии церковных обрядов глумились не над церковью, даже не над церковной иерархией как учреждением: просто срывали досаду на класс, среди которого видели много досадных людей»(292). Современная исследовательница Елена Уханова склонна считать собор аналогом европейского карнавала, «праздника глупцов» и «пасхального смеха», принесенным в Россию из Европы вместе с серьезными преобразованиями(293).

   На Масленицу 1699 года после пышного придворного обеда Петр I устроил «служение Бахусу». Князь-папа Никита Зотов невероятно много пил и благословлял преклонявших перед ним колена гостей, осеняя их крестом из двух сложенных трубок. А потом «владыка» с посохом в руке пустился в пляс(294). На Святках веселая компания человек в двести в Москве или Петербурге на нескольких десятках саней на всю ночь до утра пускалась по городу «славить». Во главе процессии ехал шутовской патриарх в полном облачении, с жезлом и в жестяной митре; за ним мчались сани, битком набитые его сослуживцами; из каждых саней разносились пьяные песни и свист. Хозяева домов, которые были удостоены посещением таких гостей, обязаны были их поить, кормить да еще и платить за славление.

   На первой неделе Великого поста «его всешутейшество» с соборянами иногда устраивали покаянную процессию. Ее участники надевали полушубки, вывернутые мехом наружу, ехали верхом на ослах и волах или же в санях, запряженных свиньями, медведями и козлами(295).

   Члены собора с их безобразными выходками участвовали и в других праздниках. По свидетельству Юста Юля, в День святого Андрея 30 ноября 1709 года «многочисленные шуты, сидя рядом с царем, кричали, свистели, курили и пели. Патриарх Зотов так напился, что всюду спал за столом и в присутствии царя, державшего ему свечу, мочился… прямо под стол»(296).

   После смерти Никиты Моисеевича Зотова необходимо было избрать нового князь-папу. Это мероприятие было обставлено Петром I чуть ли не как важнейшее государственное событие: он лично разработал два основополагающих документа — «чин избрания» и «чин поставления». Кандидаты на должность князь-папы должны были восседать «в особой каморе на прорезанных стульях». Архидьякон, ключарь и протодьякон Всешутейшего собора должны были «свидетельствовать их крепким осязанием», то есть, просунув руки в прорези на сиденьях стульев, ощупывать половые органы кандидатов, провозглашая: «Габет, габет!» или «Нон габет!»[55] (Эта процедура являлась пародией на обряд избрания римского папы, который аналогичным образом подвергался освидетельствованию на мраморном стуле с отверстием в сиденье. Обряд возник после известного казуса, когда в IX веке на папском престоле оказалась женщина, скрывшая свой пол. Она правила под именем папы Иоанна VIII больше года, пока не забеременела от одного кардинала и не умерла при родах(297).)

   После такого освидетельствования кандидатов князь-игуменья Дарья Гавриловна Ржевская, разбитная веселая старуха, раздавала членам собора «балы», а они целовали ее «в перси». «Балами» являлись два яйца: «натуральное», то есть куриное, служило белым шаром при баллотировке, а деревянное, обшитое материей — черным. Члены собора должны были голосовать, опуская яйца в ящик; после окончания процедуры производился подсчет голосов.

   Избранный таким тайным голосованием князь-папа обряжался «папиною мантиею». «Потом, — законотворчествовал Петр I, — целуют его все в руку, держащую орла (то есть знаменитый кубок Большого орла, вмещавший более литра спиртного. — В.Н.); и в ж…у, под лоном. И пиют из десницы в знак присяги верности закона… И тако сотворившуся, посаждают новоизбранного в ковш (громадных размеров). И провождают всем собором к дому его. И опускают в чан, как и прежде бывало, наполненный пивом и вином. И пив из онаго расходятся».

   Для избрания нового князь-папы Петр I 15 декабря 1717 года выехал со свитой из Петербурга в Москву. На другой день вслед за ним отправилась царица Екатерина Алексеевна со своим двором. 23-го числа государь с супругой прибыл в старую столицу, а 28-го состоялись выборы князь-папы с точным выполнением всех разработанных царем предписаний. Им стал престарелый боярин Петр Иванович Бутурлин, «жаркий поклонник Бахуса», прежде занимавший во Всешутейшем соборе должность петербургского «митрополита».

   Десятого января 1718 года в селе Преображенском был совершен обряд поставления нового главы собора. При этом опять же с точностью соблюдались все разработанные Петром I предписания. Старший архижрец собора благословил Бутурлина: «Пьянство Бахусово да будет с тобою, затмевающее, и дрожащее, и валяющее, и безумствующее тя во вся дни жизни твоея!»

   Голову князь-папы помазали «крепким вином»; потом тем же «елеем» обвели ему круги «около очей» со словами:

   — Тако да будет кружитися ум твой, и такие круги, разными виды, да предстанут очесам твоим во вся дни живота твоего!

   Архижрец провозгласил:

   — Рукополагаю аз старый пьяный сего нетрезвого! Прочие жрецы запели:

Во имя всех пьяниц, Во имя всех скляниц, Во имя всех зернщиков[56], Во имя всех дураков, Во имя всех шутов, Во имя всех сумасбродов, Во имя всех литров, Во имя всех водок, Во имя всех вин, Во имя всех пив, Во имя всех медов и т. д.(298)

   Новый князь-папа произнес торжественный обет: — Обещаюсь вяще и вяще закон Бахусов не точию исполнять, но и врученное мне стадо денно и нощно тому поучать, еже да поможет мне честнейший отец наш Бахус!

   Всешутейший собор участвовал во всех праздниках и маскарадах петровского времени. А в промежутках между этими торжественными мероприятиями его члены в полном составе посещали дома петербургских или московских вельмож, заблаговременно предупреждая хозяев о предстоящем набеге. Те, разумеется, старались приготовить для гостей лучшие блюда, ведь в составе пьяной компании ожидался «протодьякон» Петр Алексеевич. Однако порой верные служители Бахуса заранее напивались так, что не были в состоянии нанести запланированный визит. В связи с этим князь-папа Бутурлин под диктовку Петра I написал следующий указ: «Объявляет наша немерность, что мы иногда так утруждены бываем, что с места двинуться не можем; отчего случается, что не все домы посетить можем, которые того дня обещали; а хозяева оттого в убыток входят, ради другова приуготавливания. Того ради, сим объявляем и накрепко заповедуем, под наказанием великого орла: дабы ядей никаких никто не готовил; но точию следующее по сем…» Далее приводился список продуктов, которые необходимо было иметь под рукой каждому хозяину для угощения членов собора: «Хлеб, соль, калачи, икра, сельди, окорока, сухие куры и зайцы, ежели случится; сыр, масло, колбасы, языки, огурцы, капуста, яйцы и шабаш. Над всеми же сими превозлюбленные наши вины, пиво и меды, сего что вяще, то нам угоднейше будет, ибо в том живем, и не движемся, и есть ли или нет, не ведаем»(299).

   Архиереи Всешутейшего собора носили забавные и не всегда приличные клички. У самого Петра I было нецензурное прозвище Пахом Пихайхуй[57]. К августу 1723 года насчитывалось восемь «митрополитов»: Ианикадр, Морай, Тарай, Ияков Прыткой, Гнил, Бибабр, Мудак, Феофан Краснойхуй, а также «архидьакон» Идинахуй.

   Деятельность Всешутейшего собора являлась для Петра I и его соратников одним из способов расслабиться, отдохнуть и позабавиться после тяжелого напряженного труда. Излишне упрекать царя-реформатора за отразившуюся в приведенных выше документах грубость нравов: таков был стиль эпохи и таковы были отнюдь не безупречные вкусы государя.

 

Придворные великаны, карлики и арапы

   У Петра I была удивительная страсть к людям необычной внешности, очень большого или очень маленького роста. По-видимому, в этом выражалось свойство его натуры, стремящейся ко всему выходящему за рамки обыденности. Впрочем, обычай держать среди челяди людей экзотической наружности бытовал тогда при всех европейских дворах. Петр отправил в подарок флорентийскому герцогу несколько самоедов (ненцев) «подурнее рожищем».

   В петровское время мода на чернокожих слуг докатилась до России. Знаменитый «арап Петра Великого» Абрам Ганнибал был не единственным. Его вместе с еще двумя мальчиками привез из Стамбула Андрей Васильев, «челядник» российского торгового агента С. Рагузинского в ноябре 1704 года. В Посольском приказе он рассказал: «И из тех арапов два человека, один крещеной Аврам, а другой некрещеной Абдул, оба они братья родные, отосланы на двор к боярину Федору Алексеевичу (Головину. — В.Н.), а третий арап по письму посла Петра Толстого отдан в дом его посольский»(300). Сам Рагузинский писал Головину: «Я чаю, что они вам приятны будут, для того что они зело черны и хороши суть»(301). Возможно, Петр I увидел своего будущего крестника в мае 1705 года, когда из-за болезни три недели провел в загородном доме Головина. Вероятно, после смерти Федора Алексеевича в 1706 году государь решил взять чернокожих мальчиков к своему двору, где уже служили несколько арапов.

   Астраханский губернатор Артемий Волынский получил заказ от царицы Екатерины Алексеевны на доставку в Петербург нескольких арапов. Поручение он выполнил; правда, с отправкой вышла заминка, последствия которой сказались несколько неожиданным образом. К одному из писем 1721 года, адресованных Екатерине, Артемий Петрович сделал постскриптум: «При сем верноподданнейше доношу: арапка вашего величества родила сына, от которого уж не отрекусь, что я ему отец, ибо восприемником ему был, и тако хотя он и мой сын, однако ж не в меня родился, в мать, таков бел, как сажею выпачкан, и зело смешон»(302).

   В документах упоминается, что весной 1722 года Петр I «указал сделать: …арапу Петру Сундукову кафтан и камзол и штаны суконные красные с позументом — до 28 руб.». Составленная уже в правление его внука «Ведомость обретающимся при дворе его императорского величества служителям, которым надлежит выдаче быть на 728-й год годового жалования из Дворцовой канцелярии» содержит запись: «Арапы: Иозиф Мартынов, Аджи Семенов, Канбар Иванов, Абрам Петров, Петр Петров, каждому по 30 руб.»(303).

   Карлики окружали государя постоянно, сопровождали его и в заграничных поездках, и в военных походах. А великаны всегда привлекали его внимание, где бы он их ни встречал. Выше уже рассказывалось о женщине исполинского роста, которая побывала в гостях у Петра во время его пребывания в Англии в 1697 году. Десятью годами позже, путешествуя по Франции, он встретил великана Николя Бурже (Буржуа), рост которого составлял два метра 27 сантиметров. Царь не мог упустить такое чудо природы и немедленно пригласил француза к себе на службу с довольно большим жалованьем, на что тот охотно согласился. О характере занятий Николя при дворе русского царя не сохранилось никаких достоверных сведений. Вероятно, он выполнял чисто декоративную роль, участвуя в праздничных шествиях в окружении придворных карликов или украшая своим присутствием царские апартаменты. Петр надеялся вывести новую породу огромных людей, женив французского великана на рослой девице финке Василисе. Однако из этой затеи ничего не получилось — детей они не родили. Когда Николя в 1724 году умер от какой-то скоротечной болезни, Петр поручил иноземному мастеру Еншау сделать из него чучело, которое должно было стать экспонатом Кунсткамеры(304), а также заспиртовать его сердце и огромный детородный орган. Не будем оценивать явную аморальность царской причуды. Во всяком случае, она свидетельствует о том, что Петру трудно было навсегда расстаться с любимым великаном.

   Большим любимцем государя являлся придворный карлик Яким Волков, с которым он никогда не расставался на долгий срок. Тот даже был с Петром в сражении под Полтавой. Заметным событием в общественной жизни Петербурга стала свадьба этого царского фаворита, состоявшаяся 13 ноября 1710 года, вскоре после бракосочетания герцога Курляндского и царевны Анны Иоанновны. Многие были склонны видеть в этом издевательский намек на размер Курляндского государства.

   Для участия в свадьбе Якима Волкова Петр приказал собрать карликов и карлиц по всей России. Они прибыли в столицу 19 ноября. По свидетельству Юста Юля, «их заперли, как скотов, в большую залу на кружале (так в то время называли кабаки и таким же образом в источниках нередко именовалась гостиница «Австерия» на Троицкой площади. — В.Н.); там они пробыли несколько дней, страдая от холода и голода, так как для них ничего не приготовили; питались они только подаянием, которое посылали им из жалости частные лица». Петр не был виноват в этом недосмотре, поскольку находился тогда в отсутствии. Вернувшись в Петербург, он немедленно осмотрел карликов и распределил их всех между А. Д. Меншиковым, Г. И. Головкиным, Ф. М. Апраксиным, П. П. Шафировым и другими вельможами; «лицам этим он приказал содержать карликов до дня свадьбы карлика и карлицы, которые служили при царском дворе… Царь приказал боярам роскошно нарядить доставшихся им карликов — бывших до того в лохмотьях и полуголыми — в галунные платья, золотые кафтаны и т. п.».

   Датский дипломат со свойственной ему дотошностью произвел классификацию участников этого удивительного мероприятия, разделив их на три группы: «Одни напоминали двухлетних детей, были красивы и имели соразмерные члены; к их числу принадлежал жених. Других можно было сравнить с четырехлетними детьми. Если не принимать в расчет их голову, по большей части огромную и безобразную, то и они сложены хорошо; к числу их принадлежала невеста. Наконец, третьи похожи лицом на дряхлых стариков и старух, и если смотреть на одно их туловище от головы и примерно до пояса, то можно с первого взгляда принять их за обыкновенных стариков нормального роста; но когда взглянешь на их руки и ноги, то видишь, что они так коротки, кривы и косы, что иные карлики едва могут ходить»(305).

   Другой свидетель этого события, брауншвейгский резидент X. Ф. Вебер, расширил портретные зарисовки маленьких гостей Якима Волкова: «Одни были с высокими горбами и маленькими ножками, другие с толстыми брюхами, третьи с искривленными ногами, как у барсучьих собак, иные с огромными широкими головами, криворотые и длинноухие, другие с маленькими глазками, раздутыми щеками и множество других уморительных образин»(306).

   В день свадьбы гости собрались у царского дома рано утром. Князья и бояре разрядили подопечных карликов и привезли их с собой. На Неве было приготовлено множество малых и больших шлюпок, на которых всё общество переехало в крепость, где в соборе должно было произойти венчание. От пристани до церкви крохотный жених шел впереди свадебной процессии рука об руку с царем; за ними выступал карлик с маленьким маршальским жезлом в руке; далее следовали попарно восемь карликов-шаферов, потом шла невеста в сопровождении еще двух шаферов-малюток, а позади нее — семь пар карлиц «и, наконец, чета за четою, еще 35 карликов». Шествие замыкали самые старшие по возрасту, некрасивые и крупные карлики. Юль насчитал в общей сложности 62 маленьких гостя Якима Волкова, но, возможно, их было еще больше. По данным Вебера, в торжествах принимали участие 72 маленьких человека. Все лилипуты «были одеты в прекрасные платья французского покроя, но большая часть, преимущественно из крестьянского сословия и с мужицкими приемами, не умела себя вести, вследствие чего шествие это и казалось особенно смешным». Свадебная процессия вошла в Санкт-Петербургскую крепость, где ее встретил «поставленный в ружье полк с музыкою и распущенными знаменами».

   В Петропавловском соборе состоялось венчание по православному обряду. Петр I держал венец над головой невесты. По словам Юля, во время этой церемонии «кругом слышался подавленный смех и хохот, вследствие чего таинство более напоминало балаганную комедию, чем венчание или вообще богослужение. Сам священник вследствие душившего его смеха насилу мог выговаривать слова во время службы». Когда он спросил Якима Волкова, «желает ли он иметь в браке за собой свою невесту», тот звонким голосом произнес:

   — Хочу ее и никого другую.

   Невеста на аналогичный вопрос ответила:

   — Это хорошее дело, и я согласна.

   Из собора карлики в том же порядке направились к лодкам и шлюпкам, и весь свадебный поезд поплыл к каменному дому А. Д. Меншикова, где состоялся пир. В большой зале было накрыто шесть маленьких овальных столов с миниатюрными тарелками, ложками, ножами и прочими столовыми принадлежностями. Однако все карлики не смогли тут разместиться, поэтому был накрыт еще один круглый стол, за который посадили самых старых и безобразных. Вдоль стен были поставлены четыре больших стола для остальных гостей. За первым из них поместились женщины, в том числе новоиспеченная курляндская герцогиня Анна Иоанновна и ее младшая сестра Прасковья; за тремя остальными сидели мужчины: Петр I, герцог Фридрих Вильгельм Курляндский, А. Д. Меншиков, Ф. М. Апраксин, Г. И. Головкин и прочие вельможи.

   После свадебного пира семь столов, за которыми обедали карлики, были вынесены, чтобы расчистить место для танцев. «Тут, собственно, и началась настоящая потеха, — рассказывает Юль, — карлики, даже те, которые не только не могли танцевать, но и едва могли ходить, всё же должны были танцевать во что бы то ни стало; они то и дело падали и так как по большей части были пьяны, то, упав, сами уже не могли встать и в напрасных усилиях подняться долго ползали по полу, пока, наконец, их не поднимали другие карлики. Так как часть карликов напилась, то происходило и много других смехотворных приключений: так, например, танцуя, они давали карлицам пощечины, если те танцевали не по их вкусу, хватали друг друга за волосы, бранились и ругались и т. п., так что трудно описать смех и шум, происходивший на этой свадьбе». Праздник был омрачен известием, что в тот же вечер от детской болезни скончался маленький сын А. Д Меншикова, Лука Петр. В связи с этим был отменен фейерверк, составленный самим женихом, который был обучен искусству пиротехники. Поздним вечером молодожены были отвезены в царский дворец, где для них была приготовлена постель в спальне государя. Прочие карлики вернулись в дома петербургских вельмож, где квартировали до свадьбы(307). Дальнейшая судьба их неизвестна, но можно с большой долей уверенности предположить, что многие соратники Петра в угоду государю оставили их у себя в качестве домашних шутов. Желание самих маленьких людей при этом вряд ли учитывалось.

 

 

 

Глава одиннадцатая «Праздник есть дело заботное»

Новый год, Святки, Масленица

   Год на Руси до 1700 года начинался с 1 сентября. Новогодние праздники, отмечавшиеся еще до смены календаря, в 1698 году, описаны в дневнике секретаря австрийского посольства Иоганна Георга Корба: «11, а по летосчислению старого календаря 1 сентября русские начинают новый год, так как они ведут свое счисление от сотворения мира. Этот день московитяне, по старинному обычаю, праздновали самым торжественным образом. Так, на самой большой Кремлевской площади устраивали два престола, весьма богато украшенных: один для царя, другой для патриарха, который являлся туда в епископском облачении, а государь в царском, для внушения большего уважения к верховному достоинству; народ смотрит на него, как на божество, редко показывавшееся ему. После торжественного патриаршего благословения сейчас же вельможи и прочие именитые лица спешили к царю с поздравлениями, и он наклонением головы и движением руки отвечал поздравляющим и желал им со своей стороны всякого благополучия. Эти обряды по причине отсутствия царя уже несколько лет не совершались…» Действительно, Петр в течение продолжительного времени во время новогодних праздников оказывался за пределами столицы: строил корабли в Переславле и Воронеже, руководил Азовскими походами, а потом совершал заграничную поездку в составе Великого посольства.

   Корб справедливо предположил, что эти устаревшие обычаи уже отживают свой век: «..дух времени, стремящийся к преобразованиям, должен будет упростить древние обряды». «Впрочем, — пишет австрийский дипломат, — первый день нового года проведен был весело в пиршестве, устроенном с царской пышностью воеводой Шеиным, куда собралось невероятное почти множество бояр, гражданских и военных чиновников, а также явилось большое число матросов; к ним чаще всего подходил царь, оделял яблоками и, сверх того, каждого из них называл «братом». Каждый заздравный кубок сопровождался выстрелом из 25 орудий»(308).

   Через три дня праздники продолжились. «Его царское величество, — рассказывает Корб, — велел пригласить всех представителей иноземных держав, а также бояр и разных лиц чиновных или пользующихся его расположением, на большой пир, устроенный на его счет генералом Лефортом». Во время этого обеда случился инцидент между датским и польским послами, затеявшими «несносный спор о преимуществах, и так как ни один из них не хотел уступить другому, то царь вышел из терпения и назвал обоих дураками,весьма употребительным у русских словом, означающим недостаток ума».

   Когда гости сели за стол, Петр I отпустил шутку по поводу разоренной Речи Посполитой:

   — В Вене я от хорошего корму потолстел было, но всё взяла назад бедная Польша.

   — Дивлюсь этому, ваше царское величество, — возразил ему толстый польский посол, — я родился там, воспитался и приехал сюда, как видите, жиряком.

   — Ты растолстел не там, но в Москве, — парировал Петр, намекая на большое содержание, отпускаемое из казны на нужды иностранных дипломатов(309).

   Далее произошел неприятный эпизод, когда царь в приступе ярости едва не убил первого русского генералиссимуса Алексея Семеновича Шеина, о котором стало известно, что он за взятки производил своих подчиненных в полковники и другие высшие офицерские чины. Ближайшие соратники Петра сумели потушить его гнев и спасти Шеина от верной смерти. «За этой страшной грозой, — продолжает Корб, — наступила прекрасная погода: царь с веселым видом присутствовал при пляске». Петр при этом продемонстрировал свое расположение к австрийскому двору: «в доказательство особенной любезности приказал музыкантам играть те самые пьесы, под какие он плясал у своего, как он выразился, «любезнейшего господина брата»»; тем самым он дал понять, что помнит о бале, устроенном в его честь императором Леопольдом I.

   Затем Корб отметил занятный эпизод: две горничные девушки пробрались было тихонько посмотреть на пляску царя и гостей, но Петр приказал солдатам их вывести. Пирушка продолжалась до половины шестого часа утра(310).

   Одновременно с изменением летосчисления новогодние праздники сливаются с рождественскими. В начале января 1708 года английский посланник Уитворт сообщил Гарлею, что Петр I «занят обычными в России на святках развлечениями: пением рождественских молитв и празднествами то в одном доме, то в другом в сообществе с знатью и вообще с приближенными лицами. Он обошел все дома Москвы, которые обыкновенно удостаивает своим посещением, а в день Нового года сам угощал знатнейших особ, причем празднество закончилось блистательным фейерверком». 2 января царь обедал во дворце Меншикова в Немецкой слободе. В это время явился курьер с известием о начале наступления шведских войск. Его постарались сохранить в тайне, слух всё же распространился и заметно испортил настроение гостей. Однако царь «оставался на празднике до вечера, а затем посетил все дома, которые полагал посетить на святках, но с некоторою поспешностью, выиграв день или два, чтобы затем немедленно отправиться к армии».

   Новогодние праздники 1710 года снова прошли в Москве. Уитворт сообщал статс-секретарю Бойлю 5 января: «1-го числа текущего месяца Его Величество угощал всех знатнейших особ и иностранных министров торжественным обедом. Вечером приготовлен был прекрасный фейерверк и сожжен с полным успехом. Тут было несколько изображений и надписей; особенно выдавались: Фаэтон, пораженный молнией, и намек на медаль, недавно выбитую в Швеции, на обратной стороне которой изображены две колонны; из них одна сломана у самого пьедестала, на другую кидается лев, готовясь опрокинуть ее. При фейерверке сначала засветились колонны, увенчанные императорскими коронами и украшенные множеством разнообразных огоньков, синих, зеленых палевых. Когда они погорели некоторое время, выдвинулся лев; при его приближении к первой колонне она вдруг сломалась у пьедестала, но когда лев подошел ко второй, — орел с распростертыми крыльями (изображавший царский герб) выпустил ракету, которая сорвала голову и шею льва; колонна же продолжала стоять непоколебимо. Его Величество пояснил мне эту часть потехи», Этого объяснения Уитворт не приводит, но можно понять, что первая колонна символизирует поражение русских войск под Нарвой в 1700 году, а лев с оторванной головой означает крушение шведской армии под Полтавой в 1709-м.

   За обедом был провозглашен тост за здоровье всех монархов, состоящих в дружбе с русским царем. Петр при этом заявил Уитворту, что здравица относится преимущественно к английской королеве Анне, «так как он уверен, что может считать ее в ряду своих друзей»(311).

   Во время утренней службы на новый, 1710 год «царь стоял посреди церкви вместе с прочею паствой… На царе был орден Св. Андрея, надеваемый им лишь в редких случаях. Он громко пел наизусть так же уверенно, как священники, монахи и псаломщики, имевшие перед собою книги; ибо все часы и обедню царь знает, как «Отче наш»»(312).

   Вслед за церковной службой состоялись светские торжества. Юст Юль описывает их следующим образом: «Царь поехал со всем своим придворным штатом к тому месту, где вечером должен быть сожжен фейерверк. Там для него и для его двора была приготовлена большая зала, во всю длину которой по сторонам стояло два накрытых для пира стола. В зале возвышались также два больших поставца с серебряными позолоченными кубками и чашами; на каждом было по 26 серебряных позолоченных блюд, украшенных искусной резьбой на старинный лад; не говорю (уже) о серебре на столах и о больших серебряных подсвечниках выбивной работы». Петр I снял с себя орден Святого Андрея Первозванного и сел за стол. «Тотчас после него, — продолжает датский посланник, — сели прочие где попало, без чинов, в том числе и офицеры его гвардии до поручиков включительно. Как Преображенская гвардия, так и Семеновская стояли в ружье снаружи». В общей сложности за праздничным столом сидели 182 человека. Пир, начавшись в 10 утра, продолжался целый день и закончился через два часа после наступления темноты. Юль заметил, что за это время царь дважды вставал из-за стола и подолгу отсутствовал. При каждом тосте раздавался выстрел из поставленных перед домом орудий. Датчанин не преминул подчеркнуть экзотические черты этого празднования: «…забавно было видеть, как один русский толстяк ездил взад и вперед по зале на маленькой лошади и как раз возле царя стрелял из пистолета, чтобы при чашах подавать сигнал к пушечной пальбе. По зале лошадку толстяка водил под уздцы калмык. Пол залы на русский лад был устлан сеном по колено»(313).

   Вечером 1 января был открыт сезон праздничной иллюминации, «…по всему городу, — свидетельствует датский посланник, — у домов знатных лиц были зажжены иллюминации, изображавшие разного рода аллегории. Потом они зажигались в течение всей зимы, пока вечера были долгие, и горели чуть не ночи напролет»(314).

   В 1721 году французский консул Лави был свидетелем череды зимних торжеств. Он рассказывал своему начальнику Дюбуа: «Вот уже несколько недель, как их царские величества и весь двор предаются масляничным развлечениям: устраивают пиршества, катанье в санях и кавалькады самые смешные. Крещенье праздновалось по старинному обычаю, состоящему в том, что святят воду в реке, для чего во льду прорубается дыра, в которую несколько человек русских окунулись и потом выкатались в снегу»(315).

   «Обыкновенно от Рождества и до Крещения, — пишет Юль, — царь со знатнейшими своими сановниками, офицерами, боярами, дьяками, шутами, конюхами и слугами разъезжает по Москве и славит у важнейших лиц, т. е. поет различные песни, сначала духовные, а потом шутовские и застольные. Огромным роем налетает компания из нескольких сот человек в дома купцов, князей и прочих важных лиц, где по-скотски обжирается и через меру пьет, причем многие допиваются до болезней и даже до смерти. В нынешнем (1710-м. — В.Н.) году царь и его свита «славили» между прочим и у князя Меншикова, где по всем помещениям расставлены были открытые бочки с пивом и водкою, так что всякий мог пить сколько ему угодно. Никто себя не заставил просить…»(316).

   Эта традиция заинтересовала Юста Юля, который в своих записках уделил ей особое внимание: «В каждом доме, где собрание «славит», царь и важнейшие лица его свиты получают подарки. Во все время, пока длится «слава», в той части города, которая находится поблизости от домов, где предполагается «славить», для «славящих», как для целых рот пехоты, отводятся квартиры, дабы каждое утро все они находились под рукою для новых подвигов. Когда они «выславят» один край города, квартиры их переносятся в другой, в котором они намерены продолжать «славить»». Датскому посланнику рассказывали, что «слава» ведет свое начало от обычая православной церкви собираться вместе на Рождество и, отдаваясь веселью, петь «Слава в вышних Богу» в ознаменование того, как рождению Христа радовались пастухи. «Обычай этот, — пишет датчанин, — перешел в русскую и другие греческие церкви, но впоследствии выродился подобно большей части божественных обычаев и обрядов, в суетное и кощунственное пение вперемешку духовных и застольных песен, в кутеж, пьянство и всякие оргии». Это время, с точки зрения дипломата, было бесполезным для дел: «Пока продолжается «слава», сколько ни хлопочи, никак не добьешься свидания ни с царем, ни с кем-либо из его сановников. Они не любят, чтоб к ним в это время приходили иностранцы и были свидетелями подобного их времяпрепровождения»(317). В донесении английского резидента при российском дворе Джорджа Макензи статс-секретарю лорду Таунс-генду от 11 января 1715 года (31 декабря 1714-го по принятому в России юлианскому календарю) отмечено: «Царь в сопровождении самых приближенных особ своего двора ежедневно выезжает в санях, посещая сановников, бояр»(318).

   Празднование Крещения с водосвятием в январе 1719 года описано в донесении английского посланника Джеймса Джеффриса лорду Стэнгопу: «Торжество это в известной степени рисует характер русского народа… На определенном месте реки прорубают лед; сюда приходит знатнейшее духовенство и благословляет воду. Как только благословение совершилось, — все желающие омыть грехи свои или желающие исцелиться от недуга подходят к освещенному месту. Знатные особы довольствуются тем, что омывают лицо, простолюдины же раздеваются и окунаются в прорубь с головой с таким убеждением в пользе, приносимой этим душе или телу их — смотря по потребности, — что мне оставалось только изумляться вере и здоровому телосложению принимавших участие в купании вопреки трескучему морозу. Благочестивые родители приносят сюда новорожденных детей для крещения. Уходя, богомольцы обязательно наполняют принесенные с собою сосуды святою водой и несут ее домой и хранят как ограждение от всяких бед в предстоящем году. Это один из древнейших русских обычаев, которому подчиняется и Его Царское Величество, дабы показать, что в делах веры он неразлучен с последним из своих подданных»(319).

   Масленица — последняя неделя перед Великим постом — в ярких красках описывалась иностранными современниками. Они отмечали, что тогда можно употреблять в пищу молоко, масло, сыр, рыбу, но есть мясо уже запрещено. «Я бы скорее назвал это время вакханалиями, — писал в феврале 1699 года И. Г. Корб, — потому что русские в эти дни заняты только гульбой и в ней проводят всё время. Нет никакого стыда, никакого уважения к высшим, везде самое вредное самовольство, как будто бы ни один судья и никакой справедливый закон не вправе взыскивать за преступления, в это время совершаемые… Правда, что в некоторых местах стоят часовые для предупреждения этих бесчинств, но от них мало пользы, так как и они постоянно пьяны и запятнаны общими пороками, потому никто их и не опасается, а смотреть за ними некому». Десятью годами позже Ю. Юль нарисовал похожую картину: «Всю масленицу русские пьют, катаются и разъезжают человек по десяти, по двенадцати в одних санях, мужчины и женщины вперемежку, гонят лошадей, гикают, кричат, орут, шумят, поют песни, и всё это среди улицы, так что ввиду разбойников и пьяных опасно выйти за ворота. На масленицу русские ездят также к своим друзьям и знакомым и грустно прощаются с ними, словно перед смертью». Датчанин считал, что эта печаль происходит «ввиду прекращения на всё время поста всяких удовольствий и сношений, что представляет немалое огорчение для людей, столь преданных пьянству, как русские»(320).

 

Викториальные торжества

   Новым явлением в общественной жизни России со времени царствования Петра Великого стали праздники по случаю побед русской армии над шведами. Впервые эта разновидность празднеств появилась в 1709 — 1710 годах после побед у деревни Лесной и под Полтавой, а к 1720-м годам в Петербурге и других городах России отмечалось семь «дней воспоминаний викторий», которые были посвящены основным событиям Северной войны: взятию Шлиссельбурга и Нарвы, Калишской битве, сражениям у Лесной и под Полтавой, морским победам при Гангуте и Гренгаме. В 1721 году было введено ежегодное «воспоминание» Ништадтского мира.

   Дни памяти Полтавы и Ништадтского мира отмечались церковью по всей стране, другие — в зависимости от местонахождения Петра I и царского двора: в различных городах страны от Риги до Астрахани, а также за границей. В источниках зафиксировано празднование викториальных дней царем и его соратниками в Польше, Германии, Франции, Дании. Но основным центром новых торжеств являлся Петербург(321).

   Празднование первой годовщины полтавской победы подробно описано датским посланником Юстом Юлем. Петр I вышел к Преображенскому полку, построившемуся за Санкт-Петербургской крепостью, и сделал различные распоряжения относительно расположения гвардейских полков на площади. Затем он пошел в собор, встал по обыкновению среди певчих и звучно и отчетливо пел в церковном хоре. После этого царь с Библией в руках громким голосом прочел перед всей паствой главу из послания апостола Павла к римлянам, а потом снова присоединился к певчим. По окончании обедни государь со своей свитой вышел на площадь к гвардейским полкам, которые стояли кольцом. Архимандрит Феофилакт Лопатинский под открытым небом произнес проповедь, которая закончилась молебном. Затем раздался пушечный выстрел, послуживший сигналом к началу пальбы с крепостного вала, Адмиралтейской верфи и четырех фрегатов, которые накануне праздника были специально расставлены на Неве. По знаку царя солдаты Преображенского полка завершили салют залпом из мушкетов. Петр потребовал чару водки и выпил ее за здоровье воинства. С площади государь и сопровождавшие его лица отправились в кружало, где начался пир с основательной попойкой под пушечные выстрелы. После праздничного обеда царь катался по Неве на своем кипарисовом буере. За ним следовали царевны-племянницы на английской шлюпке; дюжина ее гребцов была одеты в кафтаны, капюшоны и штаны из алого бархата, а на груди у каждого висела серебряная бляха размером с тарелку, с выпуклым изображением русского герба. Русские вельможи и иностранные дипломаты также сопровождали царя на шлюпках.

   Затем Петр со всей компанией вернулся в кружало, где все оставались до двух часов утра; расставленные по всем углам караулы не позволяли гостям выйти за дверь. В этот день государь надел старую шляпу-треуголку, пробитую пулей в Полтавском бою(322).

   Свидетельство о праздновании двенадцатой годовщины великого сражения оставил голштинский камер-юнкер Фридрих Вильгельм Берхгольц. Торжественная литургия совершалась на большой площади, перед церковью Святой Троицы, где «стояла обширная палатка с алтарем внутри, перед которым собралось все знатнейшее духовенство». Петр I находился шагах в пятидесяти от алтаря, «в том самом одеянии, которое было на нем в день Полтавского сражения, то есть в зеленом кафтане с небольшими красными отворотами, поверх которых была надета простая черная кожаная портупея. На ногах у него были зеленые чулки и старые изношенные башмаки. В правой руке он держал пику, как полковник гвардии, а левою придерживал под мышкой старую, очень простую шляпу. Позади его стояли подполковники гвардии: по правую сторону князь Меншиков, по левую — генерал Бутурлин, а за ними, в три или четыре ряда, большое число обер-офицеров, все с пиками в руках и шляпами под мышкой». Поодаль стояли в строю полки гвардии в полном сборе. Царица Екатерина Алексеевна, вдовствующая царица Прасковья Федоровна и придворные дамы наблюдали за богослужением с небольшого балкона, устроенного перед входом в церковь.

   После молебственного пения «один из духовных начал читать из книги в золотом переплете, которую другой держал перед ним на бархатной подушке. В продолжение этого чтения царь и все присутствовавшие (исключая иностранцев) стояли на коленях, и когда была пущена ракета, с крепости последовало три залпа изо всех пушек, которым отвечали орудия, стоявшие за палаткою, и вся гвардия — троекратным беглым огнем из ружей, исполненным со всевозможною точностью; наконец, стреляли также с галер, расположенных у берега».

   По окончании литургии духовенство вернулось в церковь, а гвардия под предводительством своего полковника-царя направилась к Неве; там были причалены галеры, перевезшие солдат и офицеров на другой берег, где полки стояли лагерем. Берхгольц отметил также, что «на реке, перед царским садом, стоял красиво вызолоченный фрегат, украшенный сотнею или более флагов и вымпелов, с которого палили из пушек во весь этот день».

   После обеда состоялось гулянье в Летнем саду, в котором принимали участие Петр I, Екатерина Алексеевна, царевны Анна и Елизавета, маленький великий князь Петр Алексеевич и его старшая сестра Наталья, вдовствующая царица Прасковья Федоровна с младшей дочерью Прасковьей, а также «все здешние знатные дамы и множество кавалеров». Берхгольц отметил: «Все были в самых парадных костюмах, делавших собрание особенно блестящим, и я никогда не видал вдруг столько драгоценных камней…» Прогулки по аллеям завершились небольшим застольем царя с избранными лицами, в числе которых был герцог Карл Фридрих Голынтейн-Готторпский, его будущий зять. Вопреки обыкновению, Петр на этот раз не принуждал гостей к чрезмерной выпивке: «его величество провозгласил тост, который его высочество должен был принять, но затем получил свободу пить столько вина или воды, сколько ему было угодно».

   Около девяти часов вечера из галереи вынесли уставленные сластями столы. Начался бал, который был открыт немецким танцем: Петр I танцевал с Екатериной Алексеевной, герцог Карл Фридрих — с Анной Петровной, Меншиков — с Елизаветой Петровной. Потом герцог танцевал с Анной менуэт[58], а после этого царевны попеременно находились в парах с ним и генералом Павлом Ягужинским, считавшимся одним из лучших танцоров в Петербурге. Танцы продолжались до двенадцатого часа ночи.

   В полночь на нескольких стоявших на Неве больших барках был зажжен фейерверк. «Между прочим, — отметил Берхгольц, — горело изображение человека с бороною на голове для защиты от дождя и с русскою надписью наверху: Дурное прикрытие. Некоторые думали, что это намек на английскую эскадру, высланную для прикрытия Швеции. Покамест горел этот девиз, было пущено множество ракет, водяных шаров и маленьких бомб… Царица с дамами оставалась в саду до конца фейерверка, но принцесс, по причине вечерней прохлады, давно уже не было. Так кончилось празднование Полтавского сражения, и мы разошлись по домам»(323).

   Торжества по случаю полтавской победы в 1723 году описаны тем же автором. Петр I перед обедом снова обрядился в старый мундир, который был на нем в памятные часы великой битвы. Меншиков также носил весь день кафтан и шпагу, «служившие ему в том же сражении». Гулянье в Летнем саду долго не начиналось из-за отсутствия Петра I, который лег отдыхать. Наконец пушечный выстрел возвестил, что государь проснулся. К моменту прихода в сад герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского в сопровождении камер-юнкера Берхгольца и прочей свиты там уже были императрица Екатерина Алексеевна, герцогиня Мекленбургская Екатерина Иоанновна, восьмилетний великий князь Петр Алексеевич[59] со своей старшей сестрой, девятилетней Натальей, и множество знатных дам. Вскоре явились цесаревны, пятнадцатилетняя Анна и тринадцатилетняя Елизавета, которые вели за руки свою пятилетнюю сестру Наталью. Младшую дочь Петра I посадили вместе с великой княжной Натальей Алексеевной на небольшую тележку, «в которую была запряжена хорошенькая лошадка», и они долго катались по саду. Императорская семья в полном составе некоторое время постояла у фонтана, в бассейне которого лежал живой тюлень. Затем начались праздничные гулянья, гостям подносили вино. В десять часов вечера начались танцы, но закончились еще до полуночи(324).

   В царствование Петра I ежегодно праздновалась годовщина победы русских войск над шведами под Лесной. В октябре 1719 года Лави известил Дюбуа о некоторых деталях этого мероприятия. Царь, сообщал консул, уселся за маленький столик с английскими судостроителями, «имеющими честь состоять у него в большой милости», и завел с ними разговор «по обыкновению о разных разностях».

   «Я не беспокоюсь, — заявил царь англичанам, — о союзах, которые заключают или могут заключить против меня; они существуют, лишь покуда интересы всех сторон сходятся. Император, — добавил он, — старается овладеть Сицилией и достиг там успеха благодаря помощи английских кораблей, но, не имея флота, не может сохранить ее за собой без поддержки Англии или какого иного монарха».

   Мораль этой сентенции ясна: Петр I давал понять, что Россия как морская держава неуязвима и не может потерять свои завоевания в Прибалтике. Свои рассуждения царь завершил решительным утверждением: «Мы здесь в безопасности и нам нечего бояться, разве только нас выгонят отсюда голодом»(325), — намекая, таким образом, что опасается только морской блокады со стороны английского флота.

   Четвертая годовщина победы русско-саксонских войск над шведами под Калишем 15(26) октября 1706 года отмечалась 17(28) октября 1710-го. А. Д. Меншиков задал пир, поскольку празднование совпало с днем рождения его сына. При каждом заздравном тосте производилось по 11 залпов из больших орудий. «Пьянство… тут шло чудовищное», — записал Юст Юль(326).

   Особое значение в числе викториальных праздников приобрел день победы русских галер над шведскими кораблями у мыса Гангут (полуостров Ханко в современной Финляндии). Сразу же после «сей преславной виктории», 27 июля 1714 года, Петр поручил Меншикову установить на Троицкой площади «хотя малые какие триумфальные ворота из дерев и протчаго». Губернатор развернул бурную деятельность. 24 августа он распорядился, чтобы все петербургские обыватели «перед своим двором по силе своей, как кто возможет, триумфальные ворота из дерев и протчего и иные подобные знаки поставили». В день вступления в город царя все обязаны были к ночи зажечь перед воротами огни и устроить в окнах «обыкновенные иллюминации». Пять дней спустя Меншиков приказал адмиралтейскому советнику А. В. Кикину объявить всем жителям Адмиралтейской стороны, чтобы «к пришествию его царского величества все улицы были вычищены и, кто какие имеет картины или шпалеры, выставливали б на улицу перед своими домами и прочие всякие пристойные украшенья чинили».

   На Троицкой площади по проекту зодчего Доменико Трезини поспешно воздвигались трехпролетные триумфальные ворота с богатым скульптурным убранством. Другую арку для встречи победителей, именовавшуюся морскими триумфальными воротами, Меншиков возвел прямо перед своим дворцом на самом берегу Невы.

   Тем временем Петр I с русскими галерами и пленными шведскими кораблями уже подошел по Финскому заливу к Петербургу и в течение 7 и 8 сентября стоял в устье Большой Невы на взморье у Екатерингофского дворца, ожидая окончания приготовлений к торжествам. Когда утром 9-го числа задул благоприятный северо-западный ветер, выделенные для триумфального вступления в город суда двинулись вверх по Неве. Вначале следовали три российские скампавеи[60], за ними трофейные шхерботы[61], потом шесть шведских галер и фрегат «Элефант» с приклоненными книзу шведскими флагами на корме и высоко поднятыми рядом российскими Андреевскими флагами. Затем шла скампавея русского шаутбенахта — им был не кто иной, как сам Петр I. Замыкали шествие судов несколько скампавей с солдатами на борту. С самых окраин города победителей встречала ружейная и пушечная пальба. На каждый такой салют галера Петра I отвечала залпом из всех пушек.

   Суда пришвартовались к причальной стенке у Троицкой площади, которая представляла собой пространство вдоль берега Невы, ограниченное с противоположной стороны длинным двухэтажным зданием Гостиного двора. Русские войска и пленные шведы вышли на берег и построились. Шествие на площади открыла рота преображенцев во главе с генерал-майором И. М. Головиным, за ними шли другие русские солдаты и пленные шведы, везли трофейные пушки и шведские знамена. Четыре российских унтер-офицера несли низко опущенный флаг шведского шаутбенахта Эреншельда, а сзади шел он сам. За ним следовал Петр I в качестве шаутбенахта российского флота и полковника преображенцев Петра Михайлова, а за царем — остальные роты Преображенского полка. Государь был одет в зеленый шитый золотом кафтан.

   Когда Петр вступил под арку триумфальных ворот, его окружили сенаторы, знатнейшие лица государства и иностранные дипломаты, спешившие поздравить его с победой. Князь-кесарь Ф. Ю. Ромодановский от имени всей России поблагодарил Петра Михайлова «за его храбрость и оказанные им заслуги отечеству». Он же вручил Петру патент на чин вице-адмирала. После этого царь возвратился к своей шлюпке и поднял на ней вице-адмиральский флаг, а затем поплыл во дворец князя Меншикова на Васильевском острове, где всё было приготовлено для большого пиршества. Оно проходило в великолепном Большом зале, площадью 235 квадратных метров. Застолье продолжалось до девяти часов вечера, в нем участвовали высшие российские сановники, генералы, офицеры, иностранные дипломаты и пленные шведские обер-офицеры. Эреншельд сидел на пиру между Петром I и Меншиковым, на нем была подаренная царем новая одежда, богато расшитая серебром(327).

   С этого момента установилась традиция ежегодных празднований победы в Гангутской баталии. В июле 1715 года русский флот отмечал ее у Ревеля, в июле 1716-го — у Копенгагена. В следующем году празднование не состоялось по причине отсутствия Петра I (в это время он был во Франции). В конце июля 1718 года флотское торжество вновь состоялось у Ревеля, где царь с флагманами, министрами и несколькими морскими и сухопутными офицерами пировал на корабле «Ингерманланд». Особым размахом отличалось празднование пятой гангутской годовщины. «Вице-адмирал Петр Михайлов» находился тогда в качестве командующего российским военным флотом у острова Лемланд в Аландском архипелаге у входа в Ботнический залив Балтики. В десятом часу утра на флагманский корабль «Ингерманланд» съехались «все министры, и генералы, и флагманы, и офицеры морские и обоих полков гвардии». После благодарственного молебна «распустили все флаги и вымпели на всех кораблях и галерах для украшения и стреляли из пушек наперед с галер один раз и потом из мелкого ружья також один раз беглым огнем с галер, потом со всего флота корабельнаго и с батареи палили из пушек один раз по пятнадцати выстрелов и потом еще с галер из мелкого ружья выстрелили». На обед у царя остались только флагманы, а прочие гости разъехались, но в шестом часу вечера снова собрались и пировали до одиннадцатого часа(328).

   В 1720 году День Гангутской баталии отмечался на флоте близ Котлина. Флагманы и офицеры флота пировали на одном из линейных кораблей, «всё общество было разгорячено вином». Характерно, что в этот раз Петр I присутствовал на празднике не в качестве вице-адмирала, а как глава государства. Чествование морской победы одновременно проходило и в Петербурге.

   Седьмую гангутскую годовщину флот праздновал у урочища Гаривалдай к западу от острова Котлин. Но Петр I находился в этот момент в столице, где руководил спуском на невские воды нового 66-пушечного корабля «Пантелеймон-Виктория»(329).

   В 1722 году, в условиях Персидского похода, день славной гангутской победы также не был забыт. Русская флотилиястала на якорь в Аграханском заливе Каспийского моря. Сначала раздались пушечные выстрелы с судна генерал-адмирала Апраксина, затем находившиеся на лодках солдаты палили беглым огнем из ружей. После этого Ф. М. Апраксин, дипломат П. А. Толстой, бывший господарь Молдавии сенатор князь Д. К Кантемир и высшие военные чины до бригадиров[62] включительно «кушали на галере его величества». Затем торжество продолжилось на флагманском корабле Апраксина. Праздник завершился насильственным купанием гостей в теплой воде Каспийского моря, куда их побросали прямо в одежде с борта корабля. Одновременно годовщина Гангутского сражения праздновалась на Балтийском флоте.

   На следующий год знаменательная дата вновь отмечалась российским флотом близ Ревеля, где сосредоточились 24 линейных корабля и пять фрегатов. Около полудня генерал-адмирал Апраксин вышел на шлюпке из Ревеля к флоту. Во время движения его шлюпки на всех кораблях били в барабаны, а команды стояли в строю вдоль бортов. Когда Апраксин прибыл на свой флагманский девяностопушечный корабль «Гангут», красиво расцвеченный флагами и вымпелами, с него было произведено девять пушечных залпов, а затем все 24 российских корабля одновременно выпалили также девять раз. С крепостных укреплений Ревеля был произведен салют из двадцати одной пушки. В четвертом часу вечера на «Гангут» прибыли приглашенные на торжество флагманы, капитан-командоры[63], флотские капитаны и другие чины. Офицеры, участники Гангутской баталии, явились на празднество с золотыми медалями на золотых цепях. На корабле было расставлено множество столов с угощениями. При провозглашении тостов стреляли из пушек, в общей сложности было дано 18 залпов(330).

   Одновременно викториальный праздник отмечался в Петербурге. «27-го, поутру, — пишет Ф. В. Берхгольц, — дан был сигнал для всех лейтенантов и последовало приказание, чтоб все начальствующие флотские офицеры русской веры собрались в церкви, в городе, и чтоб на всех кораблях приготовили по 9 выстрелов и палили, как скоро великий адмирал (Ф. М. Апраксин. — В.Н.) даст свои 9 выстрелов… После полудня великий адмирал выехал из города, и так как у него на шлюпке спереди вывешен был его белый адмиральский флаг, то на всех кораблях, мимо которых она проходила, барабаны били марш и люди стояли по бортам. В случае же, если великий адмирал взойдет на какой-нибудь корабль, экипаж должен прокричать трижды «ура!». Когда он прибыл к своему кораблю, который весь очень мило изукрашен был флагами, сперва раздались с него 9 выстрелов, а потом все 24 военных корабля в одно время выпалили свои девять, что произвело страшный шум и, при здешнем прекрасном эхе, походило на раскаты грома». На корабле генерал-адмирала состоялся праздничный обед, на который был приглашен Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский со всей своей свитой. Апраксин подробно рассказывал герцогу о Гангутском сражении и сильно напоил его(331).

   Десятилетний юбилей Гангутской баталии 27 июля 1724 года стал последней годовщиной славной победы, отмечавшейся при жизни Петра I. Торжества прошли как в Петербурге, так и на флоте, стоявшем в тот день на якоре в Финском заливе. Государь участвовал в юбилейных торжествах в Северной столице. В этот день на воду был спущен семидесятипушечный корабль «Дербент». Затем три орудийных выстрела из Петропавловской крепости послужили сигналом для гостей, что им пора съезжаться на праздник. По свидетельству Ф. В. Берх-гольца, Петр «был в отличном расположении духа, и потому на новом корабле страшно пили. Всё общество оставалось там до 3 часов ночи; но императорские принцессы получили позволение уехать домой еще до 9 часов вечера. Когда они уехали, даже и дамы должны были сильно пить… Между мужчинами, когда вино начало оказывать свое действие, возникли разные ссоры, и дело не обошлось без затрещин»(332).

   Торжества на флоте начались около полудня. На флагманском корабле вице-адмирала Д. Вильстера «Леферм» при орудийном выстреле взмыл желтый флаг с синим прямым крестом — сигнал всем кораблям палить из девяти пушек. Такой же флаг был поднят на втором флагманском корабле эскадры — «Святом Андрее» контр-адмирала Н. А. Сенявина. Корабли расцветились флагами и вымпелами, прозвучал мощный артиллерийский салют(333).

   Первое празднование победы русского морского отряда над шведской эскадрой у Гренгама, одного из южных Аландских островов, одержанной шестью годами позже гангутской виктории, день в день, состоялось с опозданием, поскольку в ходе войны не всегда находилось время для торжеств. 4 октября 1720 года французский консул Анри Лави сообщил в донесении Гийому Дюбуа: «На прошлой неделе праздновали морскую победу, одержанную русскими над шведами; пиршества, фейерверки, иллюминации продолжались четыре дня. Чтобы придать блеску этому случаю и этим празднествам, перед зданием Военной коллегии воздвигнута была пирамида, которая окружена была 12 фонарями с русскими и латинскими надписями. Напротив большой площади стояли на якоре четыре фрегата, на которых шведский флаг развевался под царским. В честь его царского величества напечатаны были стихи»(334).

   Ежегодно отмечалось взятие Нотебурга — древнерусского города Орешка, захваченного шведами в начале XVII века, а теперь переименованного в Шлиссельбург. 11 октября 1718 года царь писал из Шлиссельбурга супруге Екатерине Алексеевне: «Поздравляю вам сим счасливым днем, в котором русская нога в ваших землях фут взяла, и сим ключом много замков открыто» (в письме содержался намек на то, что Екатерина родилась в шведских владениях)(335).

   Важнейшим праздником стал день заключения Ништадтского мира со Швецией. 19 сентября 1721 года Лави сообщил Дюбуа: «В прошлый понедельник царь водою прибыл из Петергофа в столицу. На его барже развевался белый флаг, и она вошла в Неву при звуках труб и литавр. Его величество, сойдя на берег, отправился сначала к московскому вице-царю кн. Ромодановскому, а потом в кофейню четырех фрегатов, где принимал приветствия и поздравления, которые вся находящаяся в городе знать приносила ему по случаю заключения мира со Швецией. По тому же случаю с крепости палили из пушек»(336).

   В донесении, отправленном через пять дней, французский консул продолжает свой рассказ: «Царь не переставая задает всенародные пиры. Он ездил в Крон-шлот, сопровождаемый всем двором и иностранными министрами. Все были замаскированы (то есть в масках. — В.Н.) и ехали в барках, из коих образовался целый весьма приятный для глаз флот, при звуках барабанов, труб, литавр и прочих инструментов. Ее величество царица в этой поездке не участвовала по причине легкого нездоровья… На другой же день, по возвращении царя в столицу, троекратный пушечный выстрел возвестил приглашенным, что время снова садиться на барки и отправляться в Шлиссельбург. Там пиршества продолжались и праздновалась годовщина взятия этой крепости у шведов. Его величество вернулся оттуда вчера под вечер, когда в здании почты происходил обед по случаю празднования дня рождения великого князя Московского»(337) (маленького Петра Алексеевича, царского внука).

   Окончание Северной войны было отпраздновано с невероятным размахом. 8 ноября 1721 года Кампредон сообщил Дюбуа: «Не входя в подробное описание начатых в прошлое воскресенье и имеющих продолжаться целую неделю празднеств, по случаю мира, скажу лишь одно: здесь ничего не пожалели, чтобы сделать их елико возможно блестящими. Храм Януса, великолепный фейерверк и несколько фонтанов из вина и водки представляли зрелище, самое приятное для народа и достойное великого монарха, повелевшего устроить всё это»(338).

   Семидневное празднество проходило в виде маскарада. Историк В. О. Ключевский писал: «Петр был вне себя от радости, что кончил бесконечную войну, и, забывая свои годы и недуги, пел песни, плясал по столам… Тысяча масок ходила, толкалась, пила, плясала…»В конце концов публика даже устала веселиться «и все были рады-радешеньки, когда дотянули служебное веселье до указанного срока»(339).

   Некоторые викториальные празднования носили разовый характер и так и не закрепились в традиции. Так, в начале октября 1710 года Петр I устроил трехдневное торжество по случаю необыкновенно удачной летней кампании, во время которой было взято восемь сильнейших шведских крепостей: Эльбинг, Рига, Дюна-мюнде, Пернов, Аренсбург, Ревель, Выборг и Кексгольм, благодаря чему русский государь стал хозяином Лифляндии, Эстляндии и Карелии. По большому счету цель войны со Швецией была полностью достигнута, и теперь нужно было лишь сохранить за собой эти завоевания.

   Празднование началось 19 октября. Прежде всего отслужили молебен во всех русских церквах. Затем в Санкт-Петербургской крепости и в Адмиралтействе был дан пушечный салют. У входа в Петропавловский собор царь поставил своего обер-кухмейстера Иоганна Фельтена, одетого в черное платье и широкий плащ; голова его была покрыта черной фатой. Датчанин Фельтен являлся великим ненавистником шведов, однако имел несчастье родиться на границе шведских владений в Германии, поэтому Петр постоянно дразнил его и заставлял изображать шведа при всех викториальных торжествах. Теперь страдалец в траурном одеянии по обыкновению стоял у дверей собора и делал вид, что плачет. Когда входящие или выходящие спрашивали о причине его горя, кухмейстер отвечал: «Как мне не горевать, когда враг отнял у меня всю Лифляндию и я лишился там последнего своего города!»

   Над Санкт-Петербургской крепостью развевался желтый русский штандарт; стоявший на Неве корабль был сплошь увешан по реям, мачтам и стеньгам разно-ветными флагами, гюйсами[64] и вымпелами[65]. В течение всего дня в городе раздавался колокольный звон. Вечером повсюду была зажжена иллюминация, а ближе к ночи устроен фейерверк. Ночью на верхней части Петропавловского собора зажглись многочисленные фонари. Корабль на Неве по реям, стеньгам, мачтам и такелажу грот-мачты был украшен великим множеством горящих шкаликов. В окнах домов выставили аллегорические картины, позади которых зажгли большое количество свечей. Многие дома были увешаны снаружи сотнями фонарей. Всеобщее веселье и попойка длились до трех часов утра.

   На следующий день торжества продолжались. Санкт-Петербург расцветился множеством флагов и штандартов. Петр I со всем двором и знатные иностранцы были приглашены на обед к генерал-адмиралу Ф. М. Апраксину. Во время праздничного пира каждый тост приветствовался одиннадцатью пушечными залпами. С наступлением темноты в окнах домов вновь высветились аллегорические картины, а корабли, дома и башни повсеместно украсились фонарями. Однако в этот день вследствие недомогания государя веселье окончилось в девять часов вечера.

   На третий день праздника, 21 октября, двор и высшее общество были позваны на обед к одному из богатейших петербуржцев, князю А. М. Черкасскому. Пир продолжался до вечера, а затем царь принялся со всей своей свитой ходить из дома в дом, к вельможам и прочим лицам, причем незваные гости повсюду ели и пили. В девять часов вечера Петр в сопровождении множества министров, князей и бояр явился в дом датского посланника Юста Юля, который в то время был болен. Все гости, за исключением царя, были совершенно пьяны. Можно представить себе состояние несчастного хозяина, вынужденного с трудом встать с постели, чтобы попотчевать такую прорву народа. Петр рассказывал Юлю, что, по подсчетам слуг, выпил в этот день 36 стаканов вина, однако, по словам датского дипломата, этого никак нельзя было заметить. А генерал-адмирал Апраксин хвастался, что в течение трех праздничных дней осилил 180 стаканов спиртного(340).

   Четырнадцатого марта 1714 года был дан торжественный пир по случаю победы, одержанной князем М. М. Голицыным над шведами в Финляндии. Первый заздравный кубок был провозглашен за царя, второй — «за всех храбрых матросов», третий — «за всех верных союзников», четвертый — «за всех храбрых воинов»(341).

   Девятого декабря 1715 года Петр I «давал почетный пир» по случаю взятия балтийского острова Рюген. Гостям было роздано двести дынь, «привезенных водою из Астрахани»(342).

 

Рождение кораблей

   Большими праздниками являлись спуски на воду вновь построенных крупных военных кораблей. Так, в воскресенье 5 марта 1721 года со стапелей сошел огромный 86-пушечный корабль «Фридемахер», то есть «Миротворец». Яркое описание состоявшихся по этому случаю торжеств содержится в донесении французского посланника Жака Кампредона министру иностранных дел Франции Гийому Дюбуа от 11(22) марта 1721 года. Петр I лично присутствовал при всех подготовительных работах. Для спуска корабля на Неве был вырублен лед. Как только судно сошло на воду, раздалось 20 пушечных выстрелов, а затем царь отправился за супругой, находившейся со всеми дамами своего двора в санях на льду. Кампредон повествует о последовавшем затем празднике как его очевидец и участник торжественного мероприятия: «Я был приглашен на эту церемонию и должен был вместе со всеми другими взойти на корабль, где были приготовлены столы, уставленные, по случаю поста, всевозможными рыбными блюдами. Царица с придворными и городскими дамами поместилась в первой кормовой каюте. Царь, в качестве вице-адмирала, во второй каюте и за вторым столом».

   «Меня, — продолжает Кампредон, — посадили за одним столом с адмиралом Апраксиным, исполнявшим обязанности хозяина праздника. Князь-папа, или патриарх, занимал со своими мнимыми кардиналами верхний конец стола, а посередине помещались сановники в орденских лентах, царские министры и генералы. Как всегда в подобных случаях, пили страшно много, и каюта до того наполнилась наконец дымом и гулом голосов, что невозможно было ни дышать, ни расслышать друг друга. Папа и кардиналы стали петь, а караул никого не выпускал, так что я никогда в жизни не подвергался такому тяжкому испытанию»(343).

   Празднование первой годовщины Гренгамского сражения 27 июля 1721 года было ознаменовано спуском на воду нового военного корабля «Пантелеймон-Виктория». Это событие подробно и красочно описано в дневнике Ф. В. Берхгольца. Когда приглашенные собрались в Адмиралтействе, «его величество царь был уже там и прилежно трудился над приготовлением к спуску». Убедившись, что всё готово, он взошел на корабль и приказал начать его освящение. Этот обряд был совершен новгородским епископом Феодосием Яновским в задней каюте. По окончании церемонии Петр расставил почетных гостей по местам, откуда лучше всего можно было видеть спуск, а сам вновь направился к кораблю, поскольку «должен был собственноручно сделать первый удар при отнятии подмостков».

   Голштинский камер-юнкер подробно описал технологию спуска корабля со стапелей: «Корабль, назначенный к спуску, был прикреплен большими железными балками к полозьям, намазанным жиром, с которых он съезжает на воду, когда поперечные балки, держащие его с обеих сторон на стапеле, снизу вдруг отнимаются и в то же время отдергиваются веревками. При отнятии задней балки корабль сперва медленно спустился со штапеля, но потом как стрела слетел на воду… Когда он пошел по воде, с него раздались звуки литавр и труб, смешавшиеся с шумными восклицаниями народа… В то же время началась пушечная пальба в крепости и Адмиралтействе. Выплыв на средину реки, корабль повернулся и шел несколько времени по течению воды; потом остановился на якоре. Этот счастливый спуск несказанно радовал царя, который, лишь только корабль сошел на воду, тот час поехал на него в своей шлюпке и стал принимать всех гостей, спешивших туда один за другим».

   В корабельных каютах столы были уставлены холодными кушаньями. Екатерина Алексеевна и другие дамы расположились в верхней каюте, а Петр с мужчинами — в нижней. «При подобных празднествах мало обращают внимания на этикет и все обыкновенно садятся как придется», — отметил Берхгольц. На одном конце стола расположился князь-папа П. И. Бутурлин со своими кардиналами; А. Д. Меншиков и Ф. М. Апраксин сели друг против друга, а справа и слева от них разместились сенаторы и другие вельможи.

   На празднованиях в честь спуска на воду кораблей положено было пить крепкое венгерское вино. Для каждого такого случая Петр приказывал «выдавать Адмиралтейству 1000 рублей на вино и кушанье». «…Последнее, — пишет голштинец, — обходится недорого, потому что бывает только холодное и не слишком изысканное, но вино, которого выпивается страшное количество, стоит очень много». Заметив, что некоторые из гостей пили бургундское, рейнвейн или французское белое вино, «его величество сильно рассердился и приказал всем и каждому за столом выпить в наказание в своем присутствии по огромному стакану венгерского». Поскольку стаканы наполнялись по приказу царя из двух разных бутылок и все гости сразу же сильно опьянели, Берхгольц резонно предположил, что в вино подливали водку. Затем Петр ушел в верхнюю каюту к супруге и обратно уже не возвращался; «уходя в неудовольствии к царице, он поставил часовых, чтоб никто и ни под каким видом не мог уехать с корабля до его приказания». В его отсутствие возлияния продолжались; дело доходило до драк или, наоборот, братания. Апраксин плакал, Меншиков упал замертво и был с трудом приведен в чувство своей заботливой супругой. Наконец пришло известие, что царь и царица уже уехали и что выход свободен. По этому случаю «радость была всеобщая»(344).

   Спуски на воду кораблей в петровское время происходили часто, но празднования по этому поводу не отличались разнообразием программы. Государь в каждом подобном случае стремился напоить гостей до умопомрачения, поскольку, по его мнению, только в таком состоянии можно было от души веселиться и радоваться успехам российского кораблестроения.

 

Семейные праздники

   Важное место в череде праздников в окружении Петра Великого занимали именины и дни рождения царя, его родственников и ближайших друзей, а также такие семейные памятные даты, как день второго бракосочетания государя.

   Свое 36-летие Петр I отметил 30 мая 1708 года в Нарве, где присутствовал «при обращении лютеранской кирки в православную церковь», а затем вместе с прибывшими из Москвы вдовствующими царицами Марфой Матвеевной и Прасковьей Федоровной и своими сестрами Екатериной, Феодосией и Натальей поехал в Кроншлот, где они «проводили время в осмотре флота, в развлечениях на воде и в праздновании дня рождения Его Величества. Затем они вернулись в Петербург, чтобы месяцем позже «выехать в Нарву, провести там день тезоименитства государева»(345).

   В Петербурге Петр обычно отмечал свои дни рождения и именины весело и с размахом. Например, в конце мая 1710 года он устроил в петербургском кружале пир, на котором в числе прочих гостей присутствовали датский посланник Юст Юль и польско-саксонский посланник Фридрих Фицтум. После обеда все гости перебрались в дом князя Меншикова, куда явились также Екатерина Алексеевна и дочери покойного царя Иоанна со свитой. Как отметил Юль, «тут снова весело кутили, пили и танцевали». По свидетельству датского дипломата, вельможи не поскупились: Меншиков подарил царю 100 тысяч рублей и, кроме того, 28 восьмифунтовых пушек, отлитых по распоряжению светлейшего князя в Нарве. Тайный советник Иван Алексеевич Мусин-Пушкин презентовал государю 20 тысяч рублей(346).

   В день Петра и Павла в 1710 году большой пир был устроен у князя Меншикова. Юст Юль рассказывает об этом празднике: «…много ели, много пили и много стреляли; и разгула, и шума было здесь столько же, сколько на любом крестьянском пиру. Среди обеда внесли цельного жареного быка; жарили его в течение двух дней. Попойку и кутеж мы выносили до 4 ч. утра». На следующий день в доме светлейшего «было большое собрание, состоявшее как из мужчин, так и из женщин. Тут все присутствующие без различия пола и состояния вынуждены были прыгнуть в канал, вырытый князем на его счет у его дома, и простоять там два часа кряду, выпивая заздравные чаши. Одни только царевны были пощажены». «Что до меня, — гордо заявляет Юль, — то я от этого мужицкого праздника устранился»(347).

   По свидетельству английского посланника Джеймса Джеффриса, день рождения царя в 1719 году «отпразднован был большим пиршеством»: «Его Величеству минуло 47 лет. Он поутру пожаловал орден Св. Андрея Первозванного барону Шафирову, затем около полудня прибыл в церковь. После молебствия с укреплений раздались пушечные выстрелы, государь же отправился в здание почтамта, где приготовлен был стол для дворян и других знатных особ. Были приглашены и иностранные уполномоченные». Радостное настроение виновника торжества усугубилось полученным в этот день известием о победе, одержанной 24 мая ревельской эскадрой над шведами(348).

   Празднование именин Петра 129 июня 1721 года отражено в дневнике Берхгольца: «Было тезоименитство царя, которое здесь почти более празднуется, чем день его рождения». Около одиннадцати часов утра царь вышел к стоявшей в строю гвардии. Голштинский камер-юнкер отметил: «…после первого залпа из ружей он хотел поспешно удалиться: вероятно, ему или очень хотелось кушать (так как он обыкновенно обедает в 11 часов), или он был занят какими-нибудь мыслями и забыл про обычный порядок, по которому эти залпы повторялись три раза. Но князь Меншиков побежал за ним и спросил, не угодно ли ему будет остаться до окончания стрельбы. Тогда царь воротился, выждал, пока всё кончилось, и ушел… Уходя, он сильно тряс головой и подымал плечи, что было признаком, что мысли его заняты чем-нибудь другим и что он в дурном расположении духа». После обеда высшее общество собралось в Летнем саду. Государь явился туда, когда все уже были в сборе и гуляли по аллеям. С его приходом в галерее начались танцы. По уже заведенному порядку бал открыли Петр с Екатериной, герцог Карл Фридрих — с Анной Петровной и Меншиков — с Елизаветой Петровной. «По окончании этого веселого танца, — рассказывает Берхгольц, — выбирали некоторых из наших кавалеров, в том числе и меня, — а потом я имел еще честь танцевать с младшею принцессою (Елизаветой. — В.Н.) английский танец[66]. После бала, продолжавшегося довольно долго, все отправились по домам, и мы радовались, что можем отдохнуть после всех этих празднеств»(349) (как мы помним, за два дня до именин Петра I с большим размахом отмечалась годовщина полтавской победы).

   Берхгольц описал также празднование именин Петра 129 июня 1723 года, отметив, что «в этот день вся императорская фамилия была очень весела».

   Утро началось с богослужения, на котором присутствовал весь императорский двор. По окончании литургии пушки Санкт-Петербургской крепости и Адмиралтейства отсалютовали одним залпом. Петр I вышел из церкви и на лодке переплыл через Неву к полкам гвардии, которые стояли в строю на лугу перед Летним садом. Гвардейцы приветствовали государя беглым ружейным огнем, а затем в стройном порядке под музыку отправились в свои казармы.

   В пять часов вечера пушечный выстрел возвестил, что знатные особы приглашаются на гулянье в Летнем саду. Гости на буерах, торншхоутах и других мелких судах проплыли по Неве и причалили к Адмиралтейству, где император при пушечной пальбе с адмиралтейских валов «окончательно устраивал киль у своего большого вновь строящегося корабля». Всем присутствовавшим поднесли по стакану вина, затем гости на своих судах поплыли к Летнему саду, где уже находились три цесаревны и великий князь Петр Алексеевич с сестрой Натальей. Участники торжества гуляли по аллеям сада или сидели за столами. «В саду, — отметил Берхгольц, — я с удивлением смотрел на иностранных корабельщиков (которые могут свободно являться на все празднества, назначаемые в саду, где имеют и свой особый стол): они сидели с императором, который поместился между ними, в своих шапках и шляпах на головах, и толковали с ним без всяких церемоний, потому что его величество с такими людьми обходится очень милостиво и с большим удовольствием пускается с ними в разговоры о мореплавании и торговле». После прогулок и легкого ужина начались танцы, продолжавшиеся до полуночи; после чего «начался фейерверк, который устроен был на реке перед садом; но он состоял только из ракет, воздушных шаров, швермеров, огненных колес и тому подобного»(350).

   С неменьшим размахом отмечались тезоименитства светлейшего князя Александра Даниловича. Английский посланник Ч. Уитворт сообщил статс-секретарю Р. Гарлею, что 23 ноября 1707 года, в день именин князя Меншикова, в его дворце в Немецкой слободе состоялось большое празднество. Обедом заведовали князь Матвей Петрович Гагарин и царский лейб-медик доктор Роберт Арескин. К столу были приглашены около четырехсот знатнейших гостей. Уитворт рассказывает: «Царевна Наталья, любимая сестра государя, вдовствующая царица (Прасковья Федоровна. — В.Н.), три молодые княжны, ее дочери, и все дамы обедали в особом покое. В большой зале приготовлено было несколько столов для мужчин, среди которых первое место занимал царевич-наследник (Алексей Петрович. — В.Н.) и находились самые знатные лица. Между прочим удостоился приглашения и я. Князь Гагарин провозгласил первый тост за здоровье его величества, а затем его высочество царевич-наследник пил за ее величество королеву (Анну Английскую. — В.Н.). Каждый из этих тостов сопровождался залпом из пятидесяти орудий… Вечером был выход, затем бал; торжество закончилось двумя прекрасными фейерверками»(351).

   Через год Уитворт писал из Москвы уже новому статс-секретарю Чарлзу Бойлю: «Вчера день рождения князя Меншикова праздновался здесь с большою торжественностью. Царевич-наследник, вся знать, старшие сановники, датский и прусский посланники и я — приглашены были во дворец князя на большой обед; при чем пили за здоровье царя, ее величества, королей Датского и Прусского, при залпах из двадцати пушек при каждом тосте. Вдовствующую царицу и царевен угощали в то же время в отдельных покоях. Всё торжество до самого конца прошло при общем удовольствии»(352).

   Ни один год не обходился без широкого празднования дня рождения или именин Меншикова. Сразу же по приезде из Нарвы в Петербург 4 декабря 1709 года царь собрал иностранных дипломатов на обед в доме генерал-адмирала Апраксина, устроенный по случаю дня рождения Александра Даниловича. Присутствовавший на нем датский посланник Юст Юль подметил несколько интересных особенностей русских великосветских мероприятий: «…за этим обедом все, даже сам царь, ели деревянными ложками. Несмотря на русский шестинедельный пост, за столом подавали как рыбу, так и мясо. Обедавшие лица, до капитанов включительно, сели за один стол с царем. Стол был длинный, как у нас в застольных… У Апраксина приходилось пить много, и никакие отговорки не помогали; каждая заздравная чаша сопровождалась выстрелами». После обеда Юль попросил у царя разрешение отлучиться домой по важному делу, но это было строжайше запрещено. Несколько человек получили приказание следить за тем, чтобы датский посланник как-нибудь не ускользнул. Тем временем «шла попойка, шуты орали и отпускали много грубых шуток, каковым в других странах не пришлось бы быть свидетелем не только в присутствии самодержавного государя, но даже на самых простонародных собраниях». Датский дипломат всё же сумел незаметно покинуть помещение, выполнил положенные дела и снова вернулся в дом Апраксина. «Затем, — рассказывает он, — мы всю ночь напролет проездили взад и вперед, были в одиннадцати местах и всюду ели и пили в десять раз больше, нежели следовало». Завершение праздника описано Юлем необычайно красочно: «Кутеж, попойка и пьянство длились до 4 ч. утра. Всюду, где <мы> проходили или проезжали, на льду реки и по улицам лежали пьяные; вывалившись из саней, они отсыпались в снегу, и вся окрестность напоминала поле сражения, сплошь усеянное телами убитых». На другой день все сидели по домам, «никто не знал и не хотел знать, где находится царь, так что после вышеописанного кутежа в течение двух дней нельзя было разыскать царя и говорить с ним»(353).

   Однажды празднование тезоименитства жены Петра I переросло в теологический диспут. Анри Лави сообщил Гийому Дюбуа 8 декабря 1719 года: «Во вторник, согласно обычаю, праздновали день Св. Екатерины, именины Ее Величества царицы. Царь сидел за большим столом с архиереем и многими другими высшими духовными лицами и избранными священниками и держал к ним довольно длинную речь насчет постановлений первоначальной церкви. Он сказал им, что, по его убеждению, это огромное количество постов и совершаемых попами церемоний менее приятны Богу, чем сокрушенное и смиренное сердце, и увещевал их превыше всего поучать народ нравственности, потому что тогда суеверие исчезнет мало-помалу в его государстве и подданные его станут Богу служить лучше, а ему вернее»(354).

   День именин старшего сына царя, Алексея Петровича, отмечался 17 (29) марта. «По заведенному порядку, — сообщает Юль, — день этот царь отпраздновал (в 1710 году. — В.Н.) в Петербургском кружале пиром, на котором было от двухсот до трехсот человек, дудевших, свистевших, певших, кричавших, куривших и дымивших в присутствии царя. Кушанья подавались исключительно рыбные… Праздник в этот день прекратился рано, так как царь, по его словам, чувствовал себя нехорошо»(355).

   После рождения великой княжны Натальи Алексеевны, дочери царевича Алексея Петровича (1714), а затем и царевны Натальи Петровны, младшей дочери Петра I (1718), их именины также вошли в число официальных семейных праздников. Одно такое торжество, состоявшееся 26 августа 1724 года, отражено в дневнике Ф. В. Берхгольца. Оно состоялось в Летнем саду. Петр I не присутствовал там по причине болезни, поэтому его супруга и племянницы-герцогини Екатерина Иоанновна и Анна Иоанновна также не приехали. Цесаревны Анна и Елизавета привезли свою маленькую сестру Наталью, а также племянников Наталью и Петра. Обе именинницы принимали поздравления и подавали гостям рюмки с венгерским вином. После этого угощения молодые члены императорской семьи удалились и празднество окончилось без обеда и танцев(356).

   День рождения великого князя Петра Алексеевича отмечался 12 октября. Празднование его девятилетия в 1724 году в галерее Летнего сада также описано в дневнике голштинского камер-юнкера Берхгольца. К пяти часам вечера «съехалось большое общество дам и кавалеров и собрались все иностранные министры. Императрица с принцессами, маленьким великим князем и дамами кушала отдельно; кавалеры же сидели за двумя длинными столами». Обед продолжался около полутора часов, затем начались танцы. Их открыл полонезом[67] герцог Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский в паре с Екатериной Алексеевной; вместе с ними танцевали цесаревны Анна и Елизавета с братом-именинником и принцем Карлом Гессен-Гомбургским. В девять часов вечера праздник был окончен(357).

   К числу ежегодных семейных праздников относилась годовщина свадьбы Петра I и Екатерины Алексеевны, состоявшейся 19 февраля 1712 года. В донесении английского резидента при российском дворе Джорджа Макензи статс-секретарю лорду Таунсгенду от 21 февраля 1715 года отмечено: «Прошлую субботу царь семейно праздновал день своего бракосочетания с нынешней царицей. День этот совпадает с днем рождения царевича-наследника, но его высочество уехал накануне ночью в одну из ингерманландских деревень, назначенных ему отцом в собственность»(358).

   Со временем празднования годовщин бракосочетания царской четы становились всё более пышными. Яркое описание торжеств 1721 года содержится в донесении французского посланника Жака Кампредона министру иностранных дел Франции Гийому Дюбуа от 3(14) марта. Памятная дата выпала на воскресенье. К этому случаю как раз приспела и аудиенция вновь прибывшего посланника у государыни, назначенная на десять часов утра. «В ее передней, — сообщал Кампредон, — я нашел всех украшенных голубыми орденскими лентами сановников с кн. Меншиковым. Когда, спустя немного времени, царица вышла, со всеми своими придворными дамами, в великолепном наряде, вся покрытая драгоценными каменьями, я сказал ей короткую приветственную речь, которой она осталась, по-видимому, довольна. После этого меня, от имени царя, пригласили на большую ассамблею, долженствовавшую происходить в почтовом доме. Царь с царицей прибыли туда со всем двором в пять часов вечера, по возвращении с катанья в санях, из коих в каждых помещается от 12 до 15 человек. Для царицы и прочих придворных и просто приглашенных дам имелся отдельный покой с довольно изящно накрытым столом, куда не входил ни один мужчина, кроме тех, которые прислуживали царице и ее детям».

   «Вдоль стен залы, где собрались мужчины, — продолжает посланник, — расставлены были три длинные стола, каждый в 60 кувертов[68], уставленные холодными мясными блюдами. Царь поместился за тем столом, за которым сидели моряки. Распорядителем праздника был кн. Меншиков. Он сидел в конце стола, за которым вперемежку и без всяких чиноотличий разместились сановники в голубых лентах (кавалеры ордена Святого Андрея Первозванного. — В.Н.), прочие московские князья и иностранные министры». За другим столом сидел шутовской «патриарх» с дюжиной «священников» Всешутейшего собора «в одеждах в роде кардинальских и которых единственная обязанность состояла в том, чтобы пить много вина-водки и курить табак». Напротив них находились казацкие депутаты, прибывшие в столицу с подарками царю.

   «Кн. Меншиков, — пишет далее французский дипломат, — несколько раз провозгласил тосты, обнося большие стаканы венгерского вина, которые надо было пить без милосердия, и самый большой — за здоровье флота, составляющего главную радость Царя. Выходить из-за стола не дозволялось; многие тут же заснули, и я сам не вышел бы живым, если бы не начался великолепный фейерверк, отвлекший внимание провозгласителей тостов. Я воспользовался причиненным им беспорядком и перешел в покой царицы, где происходили танцы». В этом зале Кампредон встретил юных дочерей Петра I Анну и Елизавету, которые, по его мнению, «очень хороши собой и прекрасно сложены, так же как и маленький принц (внук царя Петр Алексеевич. — В.Н.), именуемый здесь великим князем».

   Государь во время этого праздника пребывал в приподнятом настроении. По словам Кампредона, «во время ужина царь несколько раз вставал, провозглашал сам тосты то за тех, то за других, время от времени входил к царице и подпевал певцам, голоса коих были не из самых приятных. Затем он протанцевал польский с царицей, а принцессы танцевали с гг. канцлером, Толстым, Долгоруким и кн. Голицыным. По окончании этого танца царь совершил церемонию обручения сына канцлера с дочерью князя Ромодановского, вслед за тем он сам обнес вином всех родственников и друзей обрученных; царицу он поцеловал в лоб, после чего все разъехались»(359).

 

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ И РАЗВЛЕЧЕНИЯ

Глава двенадцатая Обряды русские и не только

Родины и крестины

   Участие Петра I в различных обрядах являлось существенной частью его повседневной жизни. «На крестинах, родинах, свадьбах, похоронах и т. п. царь охотно бывает у своих офицеров, какое бы незначительное положение ни занимал тот, кто его зовет», — отметил датский дипломат Юст Юль(1). Царю, конечно, приходилось присутствовать на свадьбах и похоронах членов высшего российского общества. К сожалению, лишь некоторые такие случаи нашли отражение в источниках. Тем не менее по ним можно составить наглядную картину обрядов того времени.

По положению монарха Петр I часто выступал в роли крестного отца детей своих подданных или присутствовал на крестинах.

   Православный обряд крещения глазами иностранца-католика, секретаря австрийского посольства Иоганна Георга Корба, виделся таким: «Русские не признают истинно крещенными и христианами тех, кто, по римскому обряду, одним только обливанием воды, во имя Пресвятейшей Троицы, возрождается во Христе. Московитяне, по упрямому суеверию, утверждают, что крещение должно производиться через погружение в воду, так как нужно прежнего человека утопить в воде, а это можно сделать только погружая его в воду, а не обливая оной… И так как в Божестве три лица, то считают необходимым крестить через тройное погружение в воду»(2).

   Крестины часто совпадали с родинами — посещением рожениц с подарками. «Ежели жена знатного человека родит, — пишет Корб, — муж немедленно извещает о том должностных и купцов; впрочем, этот знак внимания довольно тягостен тому, кому он оказывается, так как каждый, кто только боится могущества этого лица или старается снискать себе его покровительство, получив известие о новорожденном младенце, заявляет со своей стороны вежливость отцу дитяти посещением и, поцеловав родильницу, подносит какой-либо подарок, в память рождения ребенка. Должно, однако, остерегаться дать менее золотого, так как это сочтено было бы за неуважение; зато предоставлена полная свобода щедрости каждого поднести больший подарок»(3).

   Петру I доводилось присутствовать не только на православных, но и на католических и протестантских крестинах. Так, 28 сентября (9 октября) 1698 года Корб записал в своем дневнике, что «царь был восприемником первородного сына датского посла», протестанта Пауля Гейнса. Ребенок был наречен в честь русского государя Петром. При крещении также присутствовали российский генерал Франц Лефорт, его саксонско-польский коллега Георг фон Карлович, гамбургский купец, датский поверенный в делах Генрих (Андрей Иванович) Бутенант фон Розенбуш, а из женщин — Маргарета Мензис, вдова шотландца, генерал-майора русской службы Пола Мензиса, баронесса Мария Шарлотта Бломберг, супруга полковника Преображенского полка Иоганна Эрнста Бломберга, а также фаворитка царя Анна Маргрета Монс. По словам Корба, «во все время обряда его царское величество был в прекраснейшем расположении духа, целовал ребенка, когда тот, окропленный святой водой, стал было плакать». Датский посол поднес в подарок царю табакерку, которую тот с благодарностью принял и обнял хозяина. Во время крестин произошел эпизод, несколько омрачивший праздник и обнаруживший тяжелый нрав Петра. Подвыпивший Александр Меншиков пустился в пляс, забыв при этом снять, как положено, саблю. Петр «напомнил ему пощечиной, что с саблями не пляшут, отчего у того сильно кровь брызнула из носа». За ту же оплошность царь хотел аналогичным образом наказать и Бломберга; «полковник, однако, выпросил себе прощение, хотя с большим трудом»(4).

   Великолепными праздниками становились крестины детей князя А. Д. Меншикова. Английский посланник Ч. Уитворт сообщил статс-секретарю Ч. Бойлю, что 11 февраля 1709 года «княгиня разрешилась сыном, который и окрещен на следующий день». Это произошло в Белгороде, где в то время находились Петр I и Меншиков с супругой и свитой. На крещении «царь был восприемником и нарек новорожденному имя Лука Петр. Имя Луки дано в память калишской победы, одержанной в день Св. Луки (18 октября 1706 года. — В.Н.). Государь дал также роскошный обед по этому случаю».

   В то время, когда гости сидели за столом, гонец привез радостную весть: войска шведского короля Карла XII, атаковавшие кавалерийский корпус российского генерала барона Карла Эвальда Ренне, после энергичного сопротивления были отброшены: «…шведов преследовали на пространстве целой мили, причем у них отнято четыре знамени»; «…убитых неприятелей насчитано до 500, между прочим 16 драбантов[69] и несколько человек из офицеров, окружавших короля, под которым убита лошадь». В знак победы Ренне прислал Петру I отнятые у неприятеля литавры. В качестве крестинного подарка царь пожаловал новорожденному Луке Меншикову сто крестьянских дворов и произвел его в поручики лейб-гвардии(5).

   Крещение другого сына князя Меншикова, Александра, состоялось 11 (23) марта 1714 года. По этому поводу брауншвейгский резидент X. Ф. Вебер заметил: «…так как у русских существует обычай, чтобы все родственники и близкие дому люди при крещении навещали родильницу, целовали ее и клали ей на постель подарки, то княгиня Меншикова, одна из вежливейших дам в России, при этом случае также не была забыта»(6).

   Вебер описал также крестины царевича Петра Петровича, сына Петра I и Екатерины Алексеевны, родившегося 29 октября (9 ноября) 1715 года. Крещение было совершено через девять дней, «высокими восприемниками» считались короли Дании и Пруссии. «Обряд праздновался с особенным великолепием, — отметил брауншвейгский дипломат. — Самое замечательное на этом празднике составлял пирог, из которого вышла довольно красивая карлица, совершенно нагая и украшенная красными лентами и фонтажем[70]. Явившись из пирога, она произнесла речь, угощала присутствующих бывшим у нее вином из своего же стакана, сама выпила за здоровье различных особ и затем убрана была со стола. На столе дамском таким же образом являлся карлик. Когда стемнело, всё общество отправилось на остров Иеннессари, где сожжен был превосходный фейерверк в честь новорожденного царевича»(7).

   Вечером 3 августа 1724 года императорская чета была на крестинах в доме денщика Петра I Андрея Древника. Его новорожденный сын был наречен Петром в честь государя, ставшего крестным отцом. На церемонии присутствовало множество придворных дам и кавалеров, а также мекленбургская герцогиня Екатерина Иоанновна и ее сестра, курляндская герцогиня Анна Иоанновна. Крещение проводилось по католическому обряду, поскольку отец ребенка принадлежал к этому вероисповеданию. Присутствовавший там же Ф. В. Берхгольц отметил: «…так как католический священник слишком растягивал обряд крещения, то его величество соскучился наконец держать младенца и передал его великому адмиралу»(8).

   Через неделю Петр I с супругой, герцог Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский, герцогини Мекленбургская и Курляндская, а также почти весь двор присутствовали на крестинах в доме Павла Федоровича Балка, камергера императрицы Екатерины Алексеевны. Обряд совершал православный священник, дочь Балка была наречена Екатериной в честь императрицы. На другой день герцог Гольштейн-Готторпский послал Балку крестинный подарок — две шведские золотые медали, каждая стоимостью в 50 червонцев(9). Вне сомнения, императорская чета одарила новорожденную не менее щедро.

   Крестины дочери генерал-прокурора П. И. Ягужинского Анастасии состоялись 25 ноября 1724 года. Петр I на них не присутствовал, зато приехала Екатерина Алексеевна. По словам Ф. В. Берхгольца, «за столом и после стола сильно пили. Все тосты начинал великий канцлер Головкин как тесть хозяина, и при провозглашении здоровья ее величества императрицы все здешние старые вельможи бросились перед нею на колени. После обеда государыня с дамами прошла опять к родильнице, которая лежала на постели разряженная в пух. Ее величество просидела там еще с час, а гости в это время продолжали весело попивать»(10).

   Царь нередко отправлялся в гости к простым людям, охотнее всего посещая дома корабелов. Вернувшийся из Италии гардемарин Иван Неплюев, назначенный «смотрителем и командиром над строищимися морскими судами», однажды был удостоен чести сопровождать Петра. «Поедем со мной на родины», — сказал ему государь.

   «Я поклонился, — рассказывает Неплюев, — и стал за его одноколкою. Приехали мы к плотнику моей команды и вошли в избу. Государь пожаловал родильнице 5 гривен и с нею поцеловался; а я стоял у дверей; он мне приказал то же сделать, а я дал гривну. Государь спросил бабу-родильницу:

   — Что дал поручик?

   Она гривну показала, и он засмеялся и сказал:

   — Эй, брат, я вижу, ты даришь не по-заморски.

   — Нечем мне, царь-государь, дарить много; дворянин я бедный, имею жену и детей, и когда бы не ваше царское жалованье, то бы, здесь живучи, и есть было нечего.

   Государь спросил, что за мною душ, и где испомещен. Я всё рассказал справедливо и без утайки. А потом хозяин поднес на деревянной тарелке в рюмке горячего вина; он изволил выкушать и заел пирогом с морковью. А потом и мне поднес хозяин; но я от роду не пивал горячего, не хотел пить. Государь изволил сказать:

   — Откушай, сколько можешь; не обижай хозяина. Что я и сделал. И из своих рук пожаловал мне, отломя кусок пирога, и сказал:

   — Заешь! Это родимая, а не итальянская пища. Потом изволил поехать, а я домой пошел обедать»(11). Петр I мог явиться на крестины и без приглашения.

   Об одном таком случае историку И. И. Голикову рассказал бывший денщик государя Алексей Семенович Полозов. В январе 1710 года по окончании происходивших в Москве празднеств по случаю полтавской победы царь ночью разъезжал в санях по московским улицам, наблюдая «за стражею и тишиною города». С ним был только Полозов. В первом часу ночи царь заметил в одном из домов «великий свет», остановил лошадь и послал денщика «проведать, кому принадлежит дом тот». Полозов выяснил, что это жилище секретаря Поместного приказа, «у которого ныне были крестины сына его, и он пирует с гостьми». Петр тихо въехал во двор, вошел в дом и приветствовал пирующих гостей:

   — Бог помочь, господа!

   Можно представить себе замешательство собравшихся. Однако Петр поспешил всех успокоить ласковым обхождением и пояснил, обращаясь к хозяину:

   — Мне показался необыкновенным свет в доме вашем, и я из любопытства заехал к вам и узнал на крыльце, что у вас крестины новородившемуся сыну вашему и причиною света такого крестинный пир. Так поздравляю тебя с сыном! Как же его зовут? Какова родильница? И можно ли мне ее видеть?

   Хозяин проводил царя в спальню. Тот поздравил женщину с рождением сына, поцеловался с ней и положил «на зубок» рубль. Хозяин поднес царственному гостю сладкой водки. Петр отпил из рюмки и спросил, нет ли анисовой.

   — Есть, всемилостивейший государь.

   Была подана другая рюмка с любимой водкой Петра. Он выпил, осмотрел спальню и комнаты, пожелал всем веселиться и уехал(12).

 

Свадьбы

   Свадебные обычаи русской знати середины XVII века описаны в книге голландского путешественника Яна Стрейса, наполненной замечательными по своей точности этнографическими наблюдениями. Думается, к началу петровского царствования обряды не претерпели каких-либо существенных изменений, так что этот замечательный источник вполне может быть использован для изучения данной стороны быта и нравов высокопоставленных россиян при Петре Великом.

   «Во время свадьбы и венчания совершаются странные и непонятные церемонии, — пишет Стрейс. — У князей, бояр и боярских детей существует такой порядок: прежде всего обе стороны, жених и невеста, выбирают женщину, называемую свахой, которая заботится обо всем необходимом. В день свадьбы сваха невесты отправляется в дом жениха, чтобы убрать и приготовить постель и комнату новобрачным; сваху сопровождают 50 — 60, а то, смотря по состоянию, и сто холопов, все в кафтанах или рубахах, и каждый несет на голове что-либо необходимое для убранства. Сваха стелит постель на сорока ржаных снопах, которые перед тем велел принести жених, вместе с несколькими снопами гречихи, ячменя и овса, расставленными по горнице. После этого жених отправляется со своими друзьями и священником, который благословит их, в дом невесты, где, ласково принятый ее друзьями, садится за стол, на котором поставлены три различных блюда, никем не отведанных. У верхнего конца стола ставят стул, на который в то время как жених разговаривает с друзьями невесты, садится дружка, и жених выкупает его (стул. — В.Н.) подарком. После того как он займет свое место, вводят пышно разодетую невесту с распущенными волосами и сажают ее рядом с ним, однако он не видит ее лица, закрытого красной тафтой, концы которой поддерживают два дружки (слуги). Приходит сваха невесты и заплетает ее волосы в две косы, надевает на голову золотую или серебряную, а иногда украшенную драгоценными камнями корону, по бокам которой свешиваются до груди жемчужные нити. Платье ее шелковое, затканное золотом или серебром, с воротом, украшенным драгоценными каменьями и вышивкой. Каблуки ее примерно в четверть локтя высотой, и в такой обуви опасно ходить. После того как невеста убрана и наряжена, сваха жениха причесывает ее, во время чего женщины начинают скакать и плясать. Потом два молодца, обвешанных оружием, подают поднос с огромной головой сыра и хлебом. Эти молодцы из родни невесты называются коробейниками. Сыр и хлеб после освящения их попом относят в церковь. Затем на стол ставят огромную серебряную чашу, наполненную кусками и лоскутами атласа и тафты, слитками серебра, хмелем, ячменем и овсом. Тут подходит сваха, покрывает лицо невесты и разбрасывает среди гостей из упомянутой чаши серебро или что-нибудь другое, и каждый, кто только хочет, может брать это себе. Отец жениха и отец невесты или заступающие их место меняют кольца молодых людей в знак заключения их брака».

   «После перечисленных церемоний, — продолжает Стрейс, — сваха усаживает невесту в сани, в которых она с закрытым лицом отправляется в церковь; сани запряжены лошадью, обвешанной лисьими хвостами. За невестой следует жених с друзьями и близкими родственниками и поп верхом на лошади. Лучшие места в церкви устланы красной тафтой, особенно предназначающиеся жениху и невесте, которые вступают на них, принося в дар священнику жареное мясо, печенья и пироги; во-вторых, они получают благословение от попа, и над их головами держат иконы; в-третьих, поп берет правую руку жениха и левую невесты и спрашивает их трижды: довольны ли они друг другом и будут ли любить друг друга во супружестве? После утвердительного ответа он становится перед ними и поет 28-й псалом[71], и они, подпевая ему, следуют за ним, приплясывая по кругу, после чего он надевает на их головы красный венок со словами: «Растите и множьтесь, что Бог соединил — человек не разъединяет».

   Присутствующие друзья зажигают маленькие восковые свечи, а попу подают стакан красного вина, который выпивают новобрачные, после чего жених бросает стакан на пол и совместно с невестой растаптывает его, говоря: «Пусть так падут к нашим ногам все наши недруги, которые задумают и попытаются возбудить вражду и ненависть между нами». Затем женщины посыпают их коноплей и льном и желают счастья».

   После окончания обряда венчания молодые ехали — новобрачная в санях, а ее муж на лошади — в дом, где справлялась свадьба. Там новоиспеченный супруг с друзьями садился за стол и веселился с гостями; супругу же поспешно отводили в горницу, где раздевали до рубашки и клали в постель, с которой она вставала, получив известие о приходе молодого мужа, надевала платье, подбитое соболем, и приветствовала его, не поднимая головы. Пара шла к свадебному столу, где в числе других блюд подавали жареную курицу, от которой муж отрывал ногу и крыло и бросал через плечо. После пира новобрачные отправлялись в спальню. «Перед дверью, — рассказывает Стрейс, — остается старший дружка, который время от времени справляется, покончили ли они со своим делом, пока наконец жених не закричит «да». В это время раздается оглушительный звук труб и литавр. Немного погодя жениха и невесту отводят в различные бани, где их моют водою, вином и медом, и молодая подносит мужу дорогую сорочку. На свадьбе пируют еще в течение нескольких дней»(13).

   Все эти сложные манипуляции, по всей видимости, еще производились, хотя бы частично, на свадьбах соратников Петра Великого и их детей. 16 (28) декабря 1702 года состоялось венчание боярина Ивана Головина, сына первого, государственного министра Федора Алексеевича Головина, и дочери генерал-фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева Анны. Это примечательное событие описано в книге голландского путешественника, этнографа и писателя Корнелиуса де Бруина, находившегося в это время в России. Кажется, в распорядке проведения свадебных торжеств в данном случае впервые появились западные заимствования, выразившиеся во введении должности маршала (распорядителя) свадьбы, причем эту функцию взял на себя сам государь. Впоследствии он неоднократно и с большим удовольствием исполнял эту обязанность на свадьбах близких людей.

   Бракосочетание совершилось во дворце Федора Головина, «с нарочным великолепием для того убранным… В отличном порядке там расставлено было множество столов в одном верхнем громадном покое, в котором гремела музыка». Около одиннадцати часов утра жених вышел к гостям в приемный зал и приказал слугам потчевать их очищенной водкой. В полдень он при звуках труб и литавр отправился к месту венчания, в небольшую дворцовую часовню, расположенную вблизи дворца. Затем послали за невестой, которая находилась в доме своего отца в Немецкой слободе. «Все русские и немецкие госпожи, приглашенные на свадьбу, — пишет Бруин, —  также отправились для сопутствования невесты, которую приняли следующим образом: первым ехал литаврщик верхом на белой лошади, сопровождаемый пятью трубачами, на таких же лошадях — впереди три, позади два. Затем следовали шестнадцать дворецких, избранных из русских и иностранцев, все на прекраснейших конях. Потом ехал его величество в отличной голландской карете, с шестернею лошадей, серых с яблоками. За ним — пять пустых карет, также <запряженных> шестерней каждая; далее — коляска шестерней для невесты и некоторых других боярынь».

   Невеста с ближними девицами явилась во дворец Головиных через полчаса после прибытия жениха в часовню. Ее встретили посаженые отцы — русский боярин, имени которого Бруин не упоминает, и польский посланник Ф. Кёнигсек; «оба они приняли невесту за руку и повели ее в часовню, где она и заняла место подле своего жениха». Большинство гостей расположились у входа в часовню, потому что она «была так мала, что могла вместить в себя лишь от десяти до двенадцати человек». За невестой проследовали только Петр I, царевич Алексей Петрович, посаженые отцы и еще несколько знатных господ.

   Примечательно, что описанная Бруином одежда брачующихся соответствовала лучшим западноевропейским стандартам: жених «был одет в великолепное немецкое платье, так же как и его невеста, на которой было белое, шитое золотом платье, а головная прическа вся убрана брильянтами. Назади у нее, под бантом из лент, висела толстая коса, по моде, бывшей долгое время в употреблении в Германии. Кроме того, на маковке головы у нее была маленькая коронка, усеянная тоже брильянтами».

   Во время обряда венчания государь расхаживал по часовне с маршальским жезлом в руке. По-видимому, длительная церемония утомила его, поэтому он приказал священнику сократить обряд. «Минуту спустя священник дал брачное благословение, а его величество приказал тут жениху поцеловать невесту. Невеста обнаружила сначала некоторое сопротивление, но по вторичному приказанию царя она повиновалась и поцеловалась с женихом. После этого отправились прежним порядком в свадебный дом».

   «Немного спустя, — рассказывает Бруин, — сели кушать: молодой — меж мужчинами, а молодая — меж женщинами, за общим столом в большом покое». Празднование продолжалось три дня, «которые проведены были в пляске и в других всевозможных увеселениях»(14).

   Бракосочетание герцога Фридриха Вильгельма Курляндского и царевны Анны Иоанновны, состоявшееся 31 октября (11 ноября) 1710 года, стало заметным политическим событием. Оно положило начало династическим союзам царской семьи с государями европейских стран. Петр I постарался по возможности сократить свадебный обряд, чтобы не утруждать европейского жениха. Впрочем, церемониальных сложностей всё равно было достаточно много.

   На свадьбу царской племянницы были приглашены все члены высшего общества и офицеры до флотских лейтенантов включительно. Петр I назначил себя маршалом бракосочетания и в то же время посаженым отцом жениха; на деле вторую должность исполнял вместо царя А. Д. Меншиков, поскольку совместить две функции было физически невозможно. Генерал-адмирал Ф. М. Апраксин являлся посаженым отцом невесты, канцлер Г. И. Головкин — ее нареченным братом, а вице-адмирал К. И. Крюйс стал нареченным братом жениха.

   Гости-мужчины оставили своих жен и к девяти часам утра собрались в доме курляндского герцога. В 11 часов прибыл Петр, держа в руке большой маршальский жезл, окованный с обоих концов серебром и имевший сверху большую розетку из золотых парчовых лент и золотого кружева. Впереди царя попарно шли 12 музыкантов; за ними, тоже попарно, следовали 24 шафера: дюжина капитанов и капитан-лейтенантов морского флота, а за ними — столько же капитанов и лейтенантов Преображенского полка. У каждого шафера на левой руке, между локтем и плечом, поверх кружевного банта была прикреплена розетка из золотых парчовых лент.

   Герцог встретил царя у дверей, на нижних ступенях лестницы, и проводил наверх, в зал, где собралось мужское общество. Там на столах стояли холодные кушанья, которыми они позавтракали. Затем государь вывел жениха к берегу Невы, посадил в свою шлюпку и направил ее к дому Меншикова на Васильевском острове. Впереди них на веслах шла шлюпка с трубачами, игравшими радостные мелодии; сзади следовал длинный шестнадцативесельный шлюп[72], до половины покрытый красным сукном; все его гребцы были одеты в алые бархатные кафтаны, на груди у каждого висела большая серебряная бляха с выбитым на ней российским гербом. В шлюпе под балдахином сидели невеста и приближенные к ней дамы; остальной свадебный поезд следовал за царевной в сорока шлюпках.

   Меншиков встретил жениха и невесту на пристани и повел их к своему дому. Впереди шли музыканты, за ними — шаферы, потом жених между своим посаженым отцом и нареченным братом, то есть царем и Кризисом. За женихом шла невеста в белом бархатном платье, с великолепным венцом из драгоценных камней на непокрытой голове; на ее плечах лежала подбитая горностаем бархатная мантия, подол которой несли два офицера. Ф. М. Апраксин вел Анну Иоанновну за правую руку, а Г. И. Головкин — за левую. За невестой беспорядочной толпой двигались дамы. По пути следования свадебной процессии, справа от дороги, были расставлены рядами фейерверочные рабочие, одетые в забавные шутовские наряды, с ракетами в руках.

   Вся процессия вошла в часовню, находившуюся во дворе дома Меншикова. Царский духовник, архимандрит Феодосии Яновский, в великолепном облачении начал таинство венчания по православному обряду, на церковнославянском языке. Однако к герцогу он обращался на латыни:

   — Во-первых, тебя, Фридриха Вильгельма, высочайшего герцога Курляндии, спрашиваю, имеешь ли добрую и непринужденную волю и твердый рассудок взять в жены эту королевскую принцессу Анну, которую видишь перед собой?

   — Да, — ответил жених.

   — Во-вторых, спрашиваю тебя, не обручен ли ты с другою?

   — Нет, — последовал ответ.

   Затем архимандрит задал такие же вопросы по-славянски невесте, и она ответила аналогично. Певчие пропели «Господи помилуй», после чего Феодосии взял в руки два царских венца. Один из них он надел на жениха и произнес на латыни:

   — Венчается раб Божий Фридрих Вильгельм, высочайший герцог Курляндии, с рабой Божией Анной, дочерью Иоанна Алексеевича, царя всея Руси, светлейшей, во имя Отца и Сына и Святого Духа.

   Другой венец архимандрит надел на Анну, произнеся соответствующие слова по-славянски. Венец над невестой держал Меншиков, а над женихом — царь. Для нетерпеливого Петра I было трудно продолжительное время держать руки на весу, поэтому он вскоре переложил свою обязанность на квартирмейстера царской шлюпки, который по случаю оказался рядом. При этом царь приказал Яновскому поскорее заканчивать обряд. Тогда архимандрит немедленно благословил жениха по-латински: «Да возвеличишься как Авраам, да благословен будешь как Исаак и приумножишься как Иаков, во имя Отца и Сына и Святого Духа», после чего с соответствующими словами обратился к невесте, и венчание на этом окончилось. Юст Юль отметил: «..других обычных венчальных обрядов соблюдено не было; так, бракосочетающиеся не пили за здоровье друг друга, не обходили в пляске кругом аналоя и не держали в руке свечей. Быть может, — вполне резонно предположил датский дипломат, — царь нарочно это так устроил, чтобы всеми этими странными, чуждыми обрядами не слишком досадить герцогу, который и без того уже весьма неохотно согласился венчаться по русскому чину»(15).

   Из часовни царь в качестве маршала повел молодых в свадебную залу, где посадил за стол под балдахином из алого бархата. Над головами новобрачных висели два венца, украшенные драгоценными камнями. За один стол с ними сели вдовствующая царица Прасковья Федоровна с дочерьми Екатериной и Прасковьей — мать и сестры невесты, а также Екатерина Алексеевна, которая пока что именовалась в записках Юста Юля «любовницей царя», так как брак между ними еще не был заключен. Кроме того, в зале стояло еще три стола: один из них был занят дамами, а другие два — мужчинами. Петр в силу своих обязанностей маршала «сам служил за столом и через посредство своих шаферов всем распоряжался». Возле дома были поставлены пушки, которые при каждом тосте палили 13 раз. «Ложки на столах были деревянные», — не преминул отметить Юль экзотическую для него особенность сервировки этого свадебного торжества.

   Пир окончился танцами: «царь и шаферы протанцевали сначала с молодою, потом с молодым и наконец с посажеными отцами и нареченными братьями жениха и невесты. А затем танцевали как попало кто хотел». Танцы продолжались до одиннадцати часов вечера, после чего новобрачные отправились ко сну в отведенное для них помещение в доме князя Меншикова.

   На другой день гости вновь собрались в той же зале в два часа пополудни. «Обедали по-вчерашнему, — отмечает Юль, — с соблюдением того же порядка, при маршале, шаферах и пр. Выпито было 17 заздравных чаш, из коих каждая приветствовалась 13 пушечными выстрелами». Порядок тостов «царь наперед записал на особый лоскуток бумаги, как то здесь в обычае на подобных пирах».

   Праздничная трапеза окончилась сюрпризом. «По окончании обеда, — рассказывает Юль, — в залу внесли два пирога; один поставили на стол, за которым сидел я, другой — на стол к новобрачным. Когда пироги взрезали, то оказалось, что в каждом из них лежит по карлице. Обе были затянуты во французское платье и имели самую модную высокую прическу. Та, что была в пироге на столе новобрачных, поднялась на ноги и, стоя в пироге, сказала по-русски речь в стихах так же смело, как на сцене самая привычная и лучшая актриса. Затем, вылезши из пирога, она поздоровалась с новобрачными и с прочими лицами, сидевшими за их столом. Другую карлицу — из пирога на нашем столе — царь сам перенес и поставил на стол к молодым. Тут заиграли менуэт, и карлицы весьма изящно протанцевали этот танец на столе пред новобрачными. Каждая из них была ростом в локоть». После свадебного пира был зажжен фейерверк, установленный на плотах на Неве, а следом начались танцы, продолжавшиеся до полуночи.

   Третий день свадьбы праздновался в доме герцога Курляндского, где в гостях «был весь двор и царь-маршал со своими шаферами. На пир этот были также званы все иностранные посланники и знатные иностранцы»(16).

   8 (20) июня 1710 года состоялась свадьба бывшего сибирского воеводы князя Михаила Яковлевича Черкасского. Жених тогда серьезно хворал, но Петр I приказал поднять его из постели и привести в церковь для венчания именно в этот день, поскольку накануне была получена радостная весть о взятии русскими войсками Риги. Юст Юль отмечает, что Черкасский «был так болен и слаб, что без посторонней помощи не мог стоять на ногах и во время венчания два человека должны были его поддерживать, так что можно было скорее подумать, что он не женится, а умирает»(17).

   Датский дипломат описал свадьбу, на которую был приглашен в январе 1710 года (к сожалению, он не назвал имена вступавших в брак). По русскому обычаю невесту должны были вести в церковь ее отец и брат, но поскольку они отсутствовали, царь заменил отца, а самому Юсту Юлю поручил заменить брата, что считалось для гостя великой честью. Невеста, препровожденная к месту венчания, встала слева от жениха. Священник дал брачующимся по восковой свече и спросил их, хотят ли они стать мужем и женой. После утвердительного ответа последовал обмен кольцами. Затем были принесены два венца, один из которых был надет на голову жениха, а другой остался без употребления, поскольку невеста была не девушкой, а вдовой. После этого священник и новобрачные выпили несколько маленьких рюмок красного вина. В завершение церемонии «священник осенил молодых крестным знамением и поднес им распятие, которое оба они поцеловали». Юль отметил, что венчание совершалось «без малейшего благоговения и с такими суетными приемами, что, казалось, дело происходит не в храме: кругом все шумели, болтали, смеялись, даже бранились между собою».

   По возвращении из церкви новобрачных посадили за стол под балдахином; кроме них, за этот же стол сели все присутствующие на свадьбе женщины. За другим столом, расположенным напротив, разместились мужчины. После угощения начались танцы, преимущественно польские. Как отметил Юль, танцевали «сперва медленно, затем немного веселее и наконец пускались вприскочку». Датский посланник кратко, но детально описал танцы во время свадебного торжества: «Выходили не иначе как по три пары зараз. Танцующая пара начинала с того, что кланялась молодым, всем поезжанам (участникам свадебной процессии-«поезда». — В.Н.), взаимно друг другу, затем шла на нижний конец комнаты, кланялась там женщинам, потом опять возвращалась назад, повторяла поклоны и приветы молодым, и проч., и тогда уже начинался стройный танец. Первыми танцевали маршал с молодою и два других друга жениха, так что маршал открывал танцы. За этим танцевали царь и я как посаженые отец и брат молодой»(18).

   Свадьба флотского капитана норвежца Генриха Весселя в начале февраля 1710 года праздновалась в Москве в доме А. Д. Меншикова. Маршалом на свадьбе был Петр I, а посаженым отцом жениха назначен был Юст Юль. Царь с маршальским жезлом в руке лично явился за молодыми и повел их венчаться. Юль отметил, что «на свадьбе было весело, танцевали все вперемежку, господа и дамы, девки и слуги». Вечером царь со своей веселой компанией проводил молодоженов домой. Во время этого шествия все пили и плясали под музыку(19).

   Петр I и датский дипломат встретились вновь 16 (28) февраля 1710 года на свадьбе одного из петербургских купцов, на которой присутствовали все представители высшего общества, а государь опять был маршалом. Он танцевал польский танец с одной из трех царевен, своих племянниц; князю Меншикову было приказано танцевать с другой, а Ю. Юлю — с третьей. Посланник объяснил причину неприязни Петра к четному количеству пар: «Царь желает, чтобы танцевали не иначе как по три или по пяти пар зараз; если же танцуют в две или в четыре пары, он говорит, что это по-шведски, и те, кто провинились в этом, должны выпивать в наказание большие стаканы вина»(20).

   Спустя три года, 19 февраля 1712-го, уже сам Петр I женился на Екатерине Алексеевне. Это было не традиционное царское бракосочетание с долгими и пышными церемониями, а скромная свадьба контр-адмирала — этот чин Петр в то время имел на флоте. В посаженые отцы он пригласил своего непосредственного флотского начальника, вице-адмирала Корнелиуса Крюйса. Среди многочисленных гостей были моряки, кораблестроители и их жены. Венчание состоялось в церкви Святого Исаакия Далматского и, по свидетельству английского посланника Чарлза Уитворта, «свершилось без пышности, в семь часов утра». Молодожены и гости провели некоторое время во дворце А. Д. Меншикова, после чего отправились в Зимний дворец царя, где состоялось празднование. Свадебному поезду «предшествовали трубы и литавры, ряд слуг в богатых ливреях и несколько саней, запряженных шестернями». До приезда гостей Петр спешил повесить над свадебным столом новую люстру на шесть свечей, из слоновой кости и черного дерева, которую сам выточил на токарном станке. «Общество было блистательным, — завершал свое донесение Уитворт, — вино превосходное, венгерское, и, что особенно приятно, гостей не принуждали пить его в чрезвычайном количестве… Вечер закончился балом и фейерверком»(21).

   6 (18) мая 1712 года состоялась свадьба шестидесятилетнего фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева и молодой, знатной и богатой вдовы Анны Петровны Нарышкиной, урожденной Салтыковой. Этот брак породнил Шереметева с царской фамилией, поскольку первым мужем Анны Петровны был дядя Петра I Лев Кириллович Нарышкин. По свидетельству присутствовавшего на свадьбе Уитворта, «брачное празднество продолжалось два дня кряду с большою пышностью. Царь сделал молодым честь, взяв на себя распоряжения празднеством»(22).

   20 мая (1 июня) 1712 года князь Яков Федорович Долгорукий женился на княжне Ирине Михайловне Черкасской. «Царь, — рассказывает Уитворт, — распоряжался празднеством, которое продолжалось два дня. В первый день его величество подверг наказанию большую часть гостей, между прочим и царицу за то, что они опоздали к назначенному часу; но на другой день дамы взяли свое: государь пробыл в Сенате долее, чем предполагал, и его, также как всех его советников, заставили в свою очередь пить из <кубка> Большого орла»(23).

   Через два дня состоялась еще одна свадьба лиц из высшего общества, чьи имена не указаны в источниках. Уитворт пишет: «Царь вздумал отпраздновать свадьбу по старинному обычаю. В ней приглашены были принять участие, кроме самого царя, царицы, царевны, дамы, знать, иностранные уполномоченные. Даже пешим приказано было явиться в старинных, странных и неуклюжих костюмах. Иностранцам царь одежды прислал, а дворяне надели одежды, в которых сами они или их предки ходили около тридцати лет тому назад. Чтобы выдержать характер праздника вполне, он выписал из Москвы стариков-музыкантов своего отца. Побывав в церкви в этих маскарадных костюмах, общество село в какой-то баркас, сделанный на манер старого русского судна, тяжелый, неуклюжий, способный двигаться только по ветру. А так как ветер как раз дул противный, баркас до Петергофа буксировался полугалерой. Петергоф — прелестный загородный дом, построенный его величеством на полпути между Петербургом и Кроншлотом. Все общество прибыло туда около одиннадцати часов вечера (ночей здесь в эту пору года не бывает); ему был приготовлен очень хороший ужин. Царь во весь путь с особенным удовольствием потешался над русской стариной, но очень заметно было, что многие играли свою роль с сожалением и не прочь были бы вернуться к прежним порядкам».

   На второй день свадьбы гости явились уже в своей обычной одежде европейского стиля. «После обеда, — продолжает Уитворт, — царь повез остальное общество на двух яхтах в Кроншлот, затем на остров Ричард, у которого стоит его маленький флот». 24 мая (5 июня), в последний день празднования, дан был обед на корабле «Адмирал Апраксин», а вечером публика возвратилась в Петербург(24).

   Восьмого апреля 1722 года сын канцлера графа Гавриила Ивановича Головкина Михаил женился на единственной дочери князя-кесаря Ивана Федоровича Ромодановского Екатерине. По материнской линии Екатерина Ивановна была племянницей вдовствующей царицы Прасковьи Федоровны. Заключение этого брака знаменовало союз богатых и родовитых семей ближайших сподвижников и родственников царя(25).

   Свадьба торжественно справлялась в Москве при самом непосредственном участии царской четы, А. Д. Меншикова, Ф. М. Апраксина, П. А. Толстого и других приближенных Петра. Подробное описание этого события имеется на страницах дневника голштинского камер-юнкера Берхгольца. Гости стали собираться у Красных Ворот, в обычном сборном месте всех торжественных мероприятий, к девяти часам утра, как было заведено в подобных случаях. Маршалу свадьбы положено было всех встречать, однако эту должность взял на себя царь, не считавший себя обязанным подчиняться подобным правилам. Гости толпились на маленькой площади более двух часов в ожидании начала церемонии. «Все мы дома ничего не ели, — пишет голштинец, — в надежде, что на свадьбе будем обедать рано (здесь обыкновенно обедают в 11 часов); между тем время приближалось к 11 часам, а император всё не ехал; нас стали даже уверять, что он сперва покушает дома, отдохнет и тогда только приедет, чтоб тем ловчее и свободнее исполнять должность маршала».

   Наконец государь явился в дом Головкиных со своим большим маршальским жезлом и повез жениха в церковь. В начале свадебной процессии ехали верхом два трубача, за ними, также верхом, 12 шаферов, а потом — царь в запряженном шестью лошадьми открытом кабриолете, который он одолжил по такому случаю у П. И. Ягужинского; за ним в карете, запряженной шестерней, следовал жених, а далее и все прочие, «как кому пришлось». Отвезя жениха в церковь, расположенную неподалеку от дома Ромодановских, Петр отправился за невестой «и скоро возвратился с нею в следующем порядке: впереди опять ехали верхом те же трубачи, но с тою разницею, что в этот раз они трубили; за ними 12 шаферов (которыми были все капитаны гвардии) на прекрасных лошадях в богатых чепраках и сбруях; потом — его величество, также верхом на превосходном гнедом коне, с своим большим маршальским жезлом в правой руке… на его лошади были прекрасный чепрак из зеленого бархата, весь шитый золотом, и в том же роде вышитое седло, чего никто не привык у него видеть. После того ехала карета в шесть красивых лошадей, в которой сидела невеста, имея перед собою двух своих подруг или ближних девиц, именно старшую Нарышкину и младшую Головкину, которые обе также скоро выходят замуж. Вслед за тем ехали некоторые дамы, принадлежавшие к свадебной родне; но императрицы как посаженой матери невесты не было между ними».

   Подъехав к церкви, император проворно спрыгнул с лошади и отворил дверцу кареты. Жениха и невесту подвели к алтарю. Во время обряда венчания при вопросах священника, желают ли молодые вступить в брак и добровольно ли согласились на него, в церкви раздался громкий смех. Удивленному Берхгольцу потом объяснили: «..жених оба раза отвечал и за себя, и за невесту». Но такой смех слышался не один раз, что немало удивило камер-юнкера голштинского герцога, который никак не думал, что у русских так мало благоговения при венчании: присутствовавшие в церкви, включая жениха, постоянно болтали и смеялись. «В числе прочих венчальных церемоний, — продолжает Берхгольц, — я заметил, что жениху и невесте надевали на голову большие серебряные венцы, в которых они стояли довольно долго. Но так как на голове невесты было столько бриллиантов и жемчуга, что венец не надевался как следует, то один из шаферов всё время держал его над нею».

   По окончании обряда венчания свадебная процессия в прежнем порядке отправилась в дом Ромодановских. Царь по должности маршала рассадил гостей по местам; за столом все расположились «так, как обыкновенно принято на здешних свадьбах, то есть дамы с невестою, а мужчины с женихом, отцы, матери, сестры и братья на первых местах, а остальные по чинам». За дамским столом на первом месте сидела новая графиня Екатерина Ивановна Головкина, с правой стороны от нее — посаженая мать, императрица Екатерина Алексеевна, а с левой — княгиня Дарья Михайловна Меншикова. Посаженым отцом жениха был князь Александр Данилович Меншиков, а посаженым отцом невесты — граф Федор Матвеевич Апраксин.

   «За обедом, — рассказывает Берхгольц, — провозглашены были обыкновенные на здешних свадьбах заздравные тосты и во всем соблюдался большой порядок Император, в качестве маршала, во всё время сам всем распоряжался и вообще так превосходно исправлял свою должность, как будто уже сто раз занимал ее, да и был притом в отличном расположении духа. Когда императрица приказала своему камер-юнкеру отнести ему молодого жареного голубя, он отошел к буфету и начал кушать с большим аппетитом, стоя и прямо из рук».

   В этот момент императорский обер-кухмейстер Иоганн Фельтен вошел в зал в сопровождении гренадеров, которые несли горячие кушанья. Это была вторая перемена блюд, тогда как первая, по всегдашнему обыкновению, состояла из одних холодных кушаний. Петр быстро подбежал к Фельтену, ударил его по спине своим маршальским жезлом и закричал: «Кто тебе велел заставлять гренадеров нести кушанья?» Это была забота не о солдатах гвардии, а о престиже свадебного мероприятия. Разносить блюда по столам должны были гвардейские капитаны, выполнявшие роль шаферов. Петр немедленно приказал вынести блюда и «снова принять у дверей шаферам», которые «должны были подносить их к столу и передавать кухмистеру». При тостах император в качестве маршала собственноручно подавал бокалы с вином свадебным чинам, герцогу Карлу Фридриху Гольштейн-Готторпскому и некоторым иностранным дипломатам, а прочим гостям их подносили шаферы.

   После свадебного застолья начались танцы. Петр танцевал полонезы сначала с Екатериной, а потом с новобрачной. «Когда протанцевали еще несколько польских, жених начал с невестою менуэт»; далее «танцевали попеременно то польский, то англез, то менуэты. Всё это продолжалось до тех пор, пока совершенно не стемнело и не зажгли фейерверк, устроенный перед домом по приказанию императора». При этом Петр от начала до конца фейерверка был внизу на площадке и, по своему обыкновению, сам всем распоряжался.

   «По окончании фейерверка, — завершает Берхгольц рассказ о первом дне свадебного торжества, — начался прощальный танец невесты. Император как маршал весело прыгал впереди с своим большим жезлом и отвел танцевавших в спальню новобрачной, где еще несколько времени пили за столом, который в этом случае всегда ставится там с сластями и за который садятся все свадебные родные, не вставая обыкновенно до тех пор, пока жениха не споят совершенно (по здешнему обычаю, он непременно должен на первую ночь лечь в постель пьяный). Впрочем, на сей раз молодой дешево отделался, да и пир в спальне продолжался недолго. Когда провожавшие жениха и невесту простились с ними и вышли из спальни, шаферы пригласили всё общество собраться снова на другой день в три часа пополудни. После того император простился, и часов в одиннадцать гости разъехались».

   На следующий день гости собрались в назначенное время, но вынуждены были прождать императорскую чету до половины седьмого. «Вскоре по прибытии государя, — пишет камер-юнкер, — все пошли к столу и сели опять почти в том же порядке, как вчера, с тою лишь разницею, что свадебные чины поменялись местами, т. е. те, которые сидели в первый день по правую сторону невесты, сели теперь по левую, и что жених сел за дамский стол». Молодая хотела уступить главе новой семьи место справа от нее, как было положено по обычаю. Но Петр закричал жениху: «Нет, постой, дочь князя-кесаря должна сидеть на первом месте!» (Берхгольц вел дневник по-немецки, но эта фраза записана по-голландски; следовательно, император прибегнул именно к этому хорошо известному ему языку в расчете на иностранных гостей.) Михаил Головкин послушно сел по левую сторону от невесты.

   Дальнейший порядок свадебного застолья ничем не отличался от того, который был в первый день. Но во время танцев императорская чета устроила своеобразное развлечение. В танцах участвовали два старика: 62-летний отец жениха Г. И. Головкин и бывший российский посол в Польше князь Г. Ф. Долгорукий, которому исполнилось 65 лет; по понятиям XVIII века это был весьма почтенный возраст. Императрица сказала герцогу Гольштейн-Готторпскому, что «хочет хорошенько помучить их». Она начала танцевать с герцогом в первой паре, намеренно проделывая неимоверное количество поворотов, которые должны были повторять Головкин и Долгорукий, следовавшие за ними в парах с молодыми партнершами. Оба «устали до крайности и под конец едва тащили ноги, к немалому удовольствию их величеств и всего общества». В не менее плачевном положении находились другие пожилые танцоры: отец невесты И. Ф. Ромодановский, Ф. М. Апраксин, П. А. Толстой и особенно П. П. Шафиров, которому «досталось больше всех по причине его толстоты». Англез под предводительством императорской четы «до того измучил почтенных господ, что они по окончании его повалились на стулья как полумертвые, потому что прежде, пока танец еще не кончился, никто из них не смел ни присесть, ни отстать. Всё это очень забавляло государя».

   Однако Петр этим не ограничился. «Ему, — пишет Берхгольц, — хотелось также в этот вечер напоить допьяна некоторых гостей, и он начал сперва провозглашать разные веселые тосты, а потом являться с штрафными стаканами, которые одних заставлял выпивать за то, что они не довольно усердно танцевали, других за то, что мало оказывали почтения князю-кесарю и въезжали к нему на двор на лошадях и в экипажах», тогда как от ворот следовало идти пешком. В результате «многие довольно сильно опьянели». Танцы и питье продолжались до одиннадцати часов вечера, после чего «незаметно уехали сперва императрица, потом вскоре император, а затем разошлось и всё общество». Берхгольцу довелось до отъезда увидеть постель новобрачных — вероятно, в ходе своеобразной экскурсии, устроенной хозяином дома для герцога Гольштейн-Готторпского и его свиты. Кровать, изготовленную по приказанию отца невесты, камер-юнкер счел «очень красивою и великолепною», лучшей из всех, которые ему доводилось видеть в России: «она была обита красным бархатом и везде обложена широким золотым галуном, а сделана по новейшей французской моде»(26).

   Одиннадцатого июля 1723 года состоялась свадьба шведского барона Карла Гастфера (по-видимому, бывшего военнопленного) с девицей Елизаветой Барановой, происходившей из весьма богатой петербургской купеческой семьи. Жениху было около двадцати лет, а невесте — только 13. Бракосочетание проводилось по протестантскому обряду, поэтому состоялось не в церкви, а в доме дворянства. Его начало немного задержалось из-за отсутствия Петра I, который, «насквозь промоченный дождем, переодевался в другой комнате». «По приходе государя тотчас началось бракосочетание, — рассказывает Ф. В. Берхгольц. — Когда церемония … кончилась, император сел с его высочеством (герцогом Гольштейн-Готторпским. — В.Н.) и другими знатными господами. То же самое должны были сделать дамы, чинно стоявшие по другую сторону, и всё здешнее дворянство. Хотя для государя и был устроен балдахин, под которым стояли кресло и рядом с ним стул для его высочества, однако ж оба они не воспользовались ими, а сели вместе с другими кавалерами. После того ландраты[73] и свадебные маршалы начали по порядку провозглашать обыкновенные церемониальные тосты».

   С восьми часов вечера публика начала танцевать. В первых парах танцевали два маршала, за ними — жених с невестой, потом — герцог Гольштейн-Готторпский с юной графиней Юлией Вахтмейстер, дочерью камергера шведской королевы Ульрики Элеоноры, приехавшего в Петербург хлопотать об утверждении за ним поместий в Лифляндии. Затем герцог «танцевал с невестою так, что выходила смесь польских, менуэтов и английских танцев». На протестантских свадьбах того времени приглашать гостей к трапезе было не принято; «однако ж, — пишет Берхгольц, — на сей раз в одной из комнат для императора был приготовлен стол с холодным кушаньем, за который он и сел, когда было исполнено уже несколько танцев». Тем временем герцог и прочие кавалеры продолжали танцевать. Отужинав, государь вернулся в танцевальную залу и, «будучи в отличном расположении духа… удостоил несколько раз протанцевать англез и польский. Все почти гости признавались, что никогда не видали его величество таким веселым».

   Около одиннадцати часов начались последние церемониальные танцы, которые имели весьма необычный и даже забавный вид. «Сначала, — рассказывает Берхгольц, — все холостые попарно протанцевали польский, следуя за женихом, перед которым танцевали два маршала; потом они взялись за руки и образовали круг, в середину которого вошел молодой с одним из танцевавших. Попрыгав с ним и поцеловав его, он схватил другого и повторил то же самое, потом третьего, и так далее, пока не перебрал всех. Затем они подняли его на руки, и он должен был выпить три стакана вина и опорожненную посуду бросить наземь. Тогда молодежь, попрыгав с ним еще несколько времени, поставила его на ноги. После того за него взялись все женатые и возились с ним точно таким же образом. Император, внимательно следивший за всеми этими церемониями, сам участвовал в танце с женихом и делал всё, что следовало. Когда с молодым покончили, все девицы, а за ними все замужние женщины танцевали точно так же с невестою, с тою только разницею, что ее не поднимали как жениха и не заставляли пить… При этих танцах литавры и трубы гремели вместе с музыкою, и когда они кончились, невесте и жениху еще раз приносили поздравления. По окончании всего император удалился, перецеловавшись на прощанье со всеми дамами»(27).

   По какой-то причине Петр I не присутствовал на свадьбе своего ближайшего сотрудника, кабинет-секретаря Алексея Васильевича Макарова, который 23 августа 1724 года вступил во второй брак с вдовой княгиней Анастасией Ивановной Одоевской. «Против всякого ожидания, — удивлялся Ф. В. Берхгольц, — ни императора, ни императрицы, ни императорских принцесс там не было». Маршалом свадьбы был генерал-полицеймейстер А. М. Девиер, посаженым отцом жениха — генерал-фельдмаршал А. Д. Меншиков, посаженым братом — генерал-прокурор П. И. Ягужинский; со стороны невесты посаженым отцом выступал генерал-адмирал Ф. М. Апраксин, посаженым братом — вице-адмирал П. И. Сивере, посаженой матерью — герцогиня Мекленбургская Екатерина Иоанновна, посаженой сестрой — М. А. Брюс, жена генерал-фельдцейхмейстера Я. В. Брюса. Шаферами были 12 капитан-поручиков, поручиков и прапорщиков гвардии. После всех обычных застольных свадебных церемоний залу освободили от столов и вымели пол, после чего начались церемониальные танцы, а затем «маршал свадьбы дал позволение танцевать что угодно». Берхгольц отметил, что «кроме польских и менуэтов было еще много англезов, так что танцы продлились до 11 часов, когда наконец невесту обычным порядком с церемониею проводили в спальню»(28).

   26 ноября (8 декабря) 1719 года французский консул Лави сообщил своему начальнику Дюбуа: «Уже несколько дней, как царь забавляется празднованием свадеб своих придворных, между прочим Татищева с племянницей Строганова, обладательницей 30 тысяч рублей»(29).

   Свадьба денщика Петра I Андрея Древника и Анны Фельтен, младшей дочери царского обер-кухмейстера, состоялась «по высочайшему повелению», поскольку невеста была уже на последнем месяце беременности, а ее ухажер всё не решался вступить в брак. Ф. В. Берхгольц отметил в своем дневнике, что «венчали их в присутствии императора, императрицы и многих знатных дам и кавалеров. Их величества, говорят, были на этой свадьбе очень веселы и не уезжали почти до 10 часов. Но когда, после них, невесту повезли в дом жениха, она дорóгою сделалась больна и в 5 часов утра разрешилась от бремени сыном»(30).

   Бывали случаи, когда Петр I являлся на свадьбу без приглашения. Так, 5 ноября 1724 года праздновалась свадьба немецкого булочника, жившего неподалеку от царского Зимнего дворца. «Император, — рассказывает Берхгольц, — вероятно, мимоездом, услышав музыку и любопытствуя видеть, как справляются свадьбы у этого класса иностранцев, совершенно неожиданно вошел в дом булочника с некоторыми из своих людей, приказал накрыть там два особых стола, один для себя, другой для своей свиты, и более трех часов смотрел на свадебные церемонии и танцы. Во всё это время он был необыкновенно весел»(31).

 

Похороны

   «Русские хоронят мертвых со многими церемониями, — писал в конце XVII века секретарь австрийского посольства Иоганн Корб, — они нанимают женщин равно суеверных, как и нечестивых, которые с купленными воплями проводят тело покойника. В гроб кладут препоручительное письмо к св. Николаю, которого считают привратником рая; патриарх свидетельствует в этом письме, что покойник вел христианскую жизнь и скончался, сохраняя похвальную верность православной русской вере. Когда тело опустят в землю, поп, сказав краткую речь о неизбежности смерти, первый начинает погребение, бросив на гроб горсть земли; кроме молитв за усопших, когда уже труп предан земле, и перед самым совершением погребения нанятые женщины выражают скорбь пронзительными воплями и с громкими причитаниями, по языческому обычаю, обращаются к умершим: «Зачем они умерли? Зачем так скоро покинули милых жен и любезнейшее потомство? В чем нуждались? В пище ли, в напитках ли?» Потом приносят на гроб разные кушанья, которые и разделяют между нищими, обыкновенно в огромном множестве стоящими около гроба. Таковую раздачу пищи из любви и нежности к усопшим родные их повторяют несколько раз в год»(32).

   Первые похороны в окружении Петра Великого совершались по протестантскому обряду, поскольку царь и его соратники прощались с кальвинистом Францем Лефортом. Подробное описание этого печального события, состоявшегося 11 марта 1699 года, приведено в дневнике Корба: «Все представители иностранных держав, приглашенные участвовать в пофебении покойного генерала Лефорта, явились в его дом в печальном платье. Вынос назначен был в восемь часов утра, но пока согласились касательно разных обстоятельств и делались нужные приготовления, то солнце уже дошло до полудня и оттуда взирало на готовившуюся печальную процессию. Между тем, по обычаю жителей <Немецкой> слободы, столы были уже накрыты и заставлены кушаньями. Тянулся длинный ряд чашек, стояли кружки, наполненные винами разного рода, желающим подносили горячее вино. Русские, из которых находились там, по приказанию царя, все знатнейшие по званию или должности лица, бросались к столам и с жадностью пожирали яства; все кушанья были холодные. Здесь были разные рыбы, сыр, масло, кушанья из яиц и тому подобное». Только Борис Петрович Шереметев, одетый в немецкое платье и с Мальтийским крестом на груди, счел, что участвовать в этом безудержном и отчасти кощунственном пиршестве у гроба ниже его достоинства.

   Петр I появился с выражением скорби на лице. «Когда пришло время выносить гроб, — продолжает австрийский дипломат, — любовь к покойнику царя и некоторых других явно обнаружилась: царь залился слезами и перед народом, который в большом числе сошелся смотреть на погребальную церемонию, напечатлел последний поцелуй на челе покойника».

   Погребальная процессия направилась от дома Лефорта к расположенной неподалеку реформатской церкви. Впереди ехал на лошади полковник Преображенского полка барон Иоганн Эрнст Бломберг, за ним под звуки траурной музыки шел его полк, первую роту которого вел сам царь. Затем двигался Семеновский полк, а после него — полк покойного генерала Лефорта. Следом шли трубачи, барабанщики и знаменосцы; а дальше пять человек несли на шелковых подушках драгоценные знаки отличия покойника: золотые шпоры, инкрустированные пистолеты, обнаженную шпагу с лежавшими рядом с ней ножнами, генеральский жезл и шлем. Далее несли гроб с телом Лефорта, покрытый черной шелковой тканью с золотыми каймами. За гробом шли члены семьи покойного, а также полковник русской службы австриец Алексис де Дюит, австрийский и бранденбургский посланники, боярин Борис Петрович Шереметев, другие бояре, думные дьяки и прочие чиновники.

   Гроб с телом был внесен в церковь, где пастор Немецкой слободы Штумпф произнес короткую речь. При выходе из церкви и по пути к кладбищу бояре, за исключением Шереметева, оттеснили иностранных посланников и вместо них пошли непосредственно за гробом. Петр не сразу это заметил. Лишь у самого кладбища он спросил у племянника покойного, полковника Пьера Лефорта:

   — Кто нарушил порядок? Почему идут позади те, кто только что шли впереди?

   — Русские самовольно нарушили порядок, — вынужден был признать Лефорт.

   — Это собаки, а не бояре мои, — с горечью произнес царь.

   По дороге на кладбище и на нем самом было расставлено сорок пушек, из которых произведено три залпа. Затем солдаты каждого из трех полков трижды салютовали покойному генералу ружейным огнем. Во время артиллерийского салюта произошел трагический случай: один из пушкарей, закладывавший заряд в дуло орудия, не успел отойти от него, и при выстреле ему оторвало голову ядром.

   «По окончании погребения, — рассказывает Корб, — царь с солдатами возвратился в дом Лефорта, а за ним последовали все спутники, сопровождавшие тело покойника. Их уже ожидал готовый обед. Каждый из присутствовавших в печальной одежде при погребении получил золотое кольцо, на котором были вырезаны день кончины генерала и изображение смерти». Некоторое время спустя Петр вышел из зала, где происходила поминальная трапеза. Бояре поспешили за ним, решив, что он уходит совсем. Однако царь вернулся и столкнулся с ними на ступенях у выхода. Их торопливое удаление из зала показалось государю подозрительным. Русские вельможи не любили Лефорта, пользовавшегося особым расположением царя. «Быть может, вы радуетесь его смерти? — гневно спросил бояр Петр. — Его кончина большую принесла вам пользу? Почему расходитесь? Статься может, потому, что от большой радости не в состоянии долее притворно морщить лица и принимать печальный вид?»(33)

   Заметным событием в жизни Петербурга в первые десятилетия его существования стали похороны царицы Марфы Матвеевны, урожденной Апраксиной, вдовы царя Федора Алексеевича и сестры генерал-адмирала. С начала 1710 года она жила в Петербурге в собственном дворце. Последний визит Петр нанес невестке за несколько дней до ее смерти, 25 декабря 1715 года. Умерла она 31 декабря во втором часу пополуночи и была похоронена 7 января 1716 года в Петропавловской крепости. Петр активно участвовал в подготовке церемонии, рассылал собственноручные письма архиереям с извещением о кончине царицы и указаниями о должном поминовении ее души, награждал по воле покойной ее служителей, пожаловал принадлежавшую ей деревню Федору Матвеевичу Апраксину, а графский титул — другому ее брату, Андрею Матвеевичу(34).

   В повседневных записках А. Д. Меншикова указано, что в день похорон в третьем часу пополуночи светлейший князь поехал в дом покойной царицы «для отправления тела ее величества к погребению, и быв довольно». «…И убираясь, понесли оное тело под балдахином в город (Петербургский остров, ныне Петроградская сторона. — В.Н.), и по дороге от самого города стояли солдаты саженях в десяти и более со свечами, и в городе в ружье. И погребли оное тело в соборной новой церкве близ гроба блаженная памяти крон-принцессы»(35) — покойной супруги царевича Алексея Петровича.

   Более подробно похороны Марфы Матвеевны описаны в сочинении ганноверского резидента в России X. Ф. Вебера. «Хоронили ее в вечерние сумерки с большим великолепием, — сообщает дипломат. — От ее печального дома до церкви было расстояние с небольшую четверть мили, и весь этот путь по льду уставлен был двойным рядом факелов, между которыми совершалась процессия. Богатую корону, всю усыпанную драгоценными камнями, нес тайный советник Толстой, а гроб и провожатых (числом более 500, из которых 200 были в похоронных плащах) везли на санях. Тело, по совершении над ним последнего погребального обряда, погребено в новой царской усыпальнице в крепостной церкви…» Во время похорон Вебер подметил отступление от старых русских традиций: «В подобных случаях у русских искони в обыкновении были громкие рыдания, плач и разные причитания, которые часто казались мне настолько искренними, насколько же и притворными; но царь решительно хочет вывести этот обычай, и на упомянутых похоронах строго приказано было, чтобы никто громко не плакал и не причитывал»(36).

   Другие детали этого печального события нашли отражение в письме Ивана Зотова — сына знаменитого «дядьки» и соратника Петра Великого Никиты Моисеевича Зотова. 29 января 1716 года Иван Никитич сообщил в письме одному из иерархов Русской церкви о том, как хоронили вдовствующую царицу. Тело внесли в церковь, где высшее духовенство совершило обедню и погребальное отпевание, затем гроб поставили в центре и покрыли плащаницей, оставив открытой только левую руку царицы для целования. У гроба дежурили 12 капитанов «в должном оружия уборе». По пути в Петропавловский собор стояли «по обе стороны улицею полки солдацкие», в руках у всех были тонкие свечи, а у каждого пятого — большая свеча; на земле через каждые 50 саженей стояли лампы весом в пять пудов. Траурную процессию возглавлял Меншиков, за ним по двое шли сенаторы, «затем несли корону и скиптр, а потом шли министры, за министрами распятие Господне и певчие и архимандриты с попами, потом архиереи и епископы, а за ними шел генерал ревизор Зотов и нес герб Российский и имя умершей резное златое в зеленостях цветов на высоком жезле, последи же везли тело 12-ю коньми, всё было великой печали исполнено. Певчие пели с початку от церкви Святый Боже, потом стих «Кто нас разлучит от любви Божией», а потом стихиры погребения, и, приходя к церкви в замку (Петропавловской крепости. — В.Н.), снову пели Святый Боже». За гробом Марфы Матвеевны шли три ее брата, потом Петр I, царевич Алексей Петрович, а за ними — знатнейшие вельможи. Далее следовали царица Екатерина Алексеевна, вдовствующая царица Прасковья Федоровна и сестры и племянницы Петра. Гроб с телом усопшей опустили в могилу, и участники церемонии прошли мимо нее, отдавая «последний респект», а затем пропели «вечную память» и отправились на поминки в дом брата покойницы Федора Матвеевича Апраксина(37).

   Похороны подполковника Семеновского полка князя Петра Михайловича Голицына, состоявшиеся 24 января 1722 года, подробно описаны в дневнике Ф. В. Берхгольца: «Два священника стояли в головах покойника и совершали панихиду, а два других постоянно читали. Когда приехали их величества, розданы были мантии, флер и белые перчатки, и церемония началась. Сперва один из священников сказал маленькую речь, потом вдова, родственники и большая часть присутствовавших подходили отдавать прощальное целование. Затем гроб закрыли и поставили на колесницу в шесть лошадей, над которою 12 поручиков несли балдахин. Каждую из лошадей вел особый прислужник.. В церкви тело было поставлено на приготовленный там катафалк, и крышу с гроба сняли поручики, которые его внесли. В ногах покойника стал епископ и говорил о его рождении, жизни и подвигах; потом прочел свидетельство, что он был добрый христианин, и, по обыкновению, положил эту бумагу в гроб возле него. После того началось последнее прощание, причем вдова в особенности предавалась неутешной горести. Недалеко от гроба стоял священник и держал икону Спасителя; все подходившие прощаться с покойником сперва крестились и наклонялись перед нею, потом уже шли далее и при возвращении повторяли то же самое. Наконец гроб был закрыт, заколочен и опущен в землю, причем гвардия, стоявшая на церковном дворе, дала три залпа. Ее величество императрица, которая с большою свитою дам изволила, по здешнему обычаю, провожать тело до церкви, по окончании всей церемонии уехала домой; но император, его королевское высочество (герцог Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский. — В.Н.) и многие другие отправились опять в дом покойного, где братья его великолепно угощали их и где все оставались до 10 часов вечера»(38).

 

 

 

Глава тринадцатая «Во многождых недугах»

Хвори телесные

   Недомогания Петра I и его соратников не могли не оказывать влияния на их повседневную жизнь и деятельность. Напряженный труд, лишения в военных походах, неумеренность в частых кутежах, злоупотребление алкоголем и курением — все эти факторы оказывали отрицательное влияние на здоровье государя и большинства лиц из его окружения. Судить о самочувствии людей прошлого можно лишь с известной долей допущения, на основании фрагментарной и зачастую весьма неточной информации, имеющейся в источниках, при этом необходимо учитывать, что медицинские представления XVIII века во многом были иными, чем сейчас, что не могло не отразиться на описании недугов. Однако без этой стороны жизни наших персонажей картина повседневности будет неполной и во многом неясной.

   Среди соратников Петра I долгожителями были президент Ревизион-коллегии Я. Ф. Долгорукий (умер в 1720 году на 82-м году жизни) и дипломат П. А. Толстой (скончался в возрасте 84 лет в 1729 году в ссылке в Соловецком монастыре, на пять лет пережив государя, которому по возрасту годился в отцы). Князь-кесарь Ф. Ю. Ромодановский дожил до 77 лет, фельдмаршал Б. П. Шереметев — до 67, Я. В. Брюс — до 66, первый кавалер ордена Андрея Первозванного Ф. А. Головин — до 56, Ф. Лефорт — до 53.

   Наиболее изучены болезни Франца Лефорта, в недавнее время ставшие предметом специального исследования(39). До конца жизни этот знаменитый соратник Петра I страдал от трех ран. Первое ранение он получил в день своих именин (День святого Франциска) 4 октября 1694 года при Кожуховских маневрах. Обстоятельства этого происшествия описаны им самим в письме брату в Женеву. «В меня бросили горшок, начиненный более чем четырьмя фунтами пороху; попав мне прямо в плечо и в ухо, он причинил мне ожог, именно обожжена была кожа на шее, правое ухо и волосы, и я более шести дней ходил слепым… Его величество принял в моем злоключении большое участие, и ему было угодно ужинать у меня со всеми главными офицерами и князьями. Я угощал их, несмотря на то, что вся моя голова и лицо обвязаны были пластырями»(40).

   Две другие раны — на правом боку около нижнего ребра и на животе — Лефорт получил в октябре 1695 года, упав с лошади во время отступления русской армии из-под Азова и сильно ударившись о большой камень, имевший, вероятно, острые выступы. Повреждения оказались настолько тяжелыми, что он почти не мог двигаться и не выносил передвижения в тряских колесных экипажах. В Москву по возвращении из похода он въехал, полулежа в санях(41).

   Петр I сделал всё возможное, чтобы поскорее поставить своего фаворита на ноги: за его здоровьем наблюдал персонал, численности которого хватило бы на целый госпиталь. В сентябре 1696 года Лефорт писал своему старшему брату Ами: «За мной ухаживают четыре врача и около тридцати хирургов (лекарей-цирюльников. — В.Н.), пекущихся о моем выздоровлении»; «доктора и хирурги делают всё возможное». К числу лечебных процедур относились регулярные перевязки и использование различных мазей, а также медикаментозное лечение. Лефорт рассказывал: «Врачи и хирурги прикладывают мне пластыри днем и ночью. Кроме того я принимаю лекарства». Причем лечение проходило под бдительным контролем царя; по сообщению самого Лефорта, Петр «лично несколько раз заставлял делать мне перевязку в его присутствии». В это время больному пришлось изменить свой образ жизни, в частности, расстаться с привычкой к спиртному. 9 октября 1696 года Франц Яковлевич писал брату: «Врачи и хирурги… повсюду, куда я иду, за мной следуют и смотрят, чтобы я ничем не злоупотреблял из того, что вредно моему здоровью. Уже год как я веду умеренную жизнь и вино мне запрещено. Я вооружаюсь терпением. Иногда, несмотря на всё, я выпиваю стаканчик для утоления моих болей, если это возможно»(42).

   Весной 1696 года Лефорт из-за плохого самочувствия не смог вовремя выехать в Воронеж, где полным ходом шло строительство флота, и отправился туда лишь 31 марта, когда состояние его здоровья несколько улучшилось. Однако рана на боку никак не заживала, вероятно, из-за попавшей в нее инфекции. 22 января 1697 года Лефорт писал брату: «Рана моя всё еще открыта». В тот же день его племянник Петр писал своему отцу в связи с намерением Франца участвовать в Великом посольстве: «…это — большое путешествие, а особенно для господина дяди моего в его теперешнем положении, так как его рана всё в том же состоянии; из нее беспрестанно сочится, как из фистулы, и нет надежды, что она когда-либо заживет. В остальном он себя чувствует хорошо; отдыхает и обедает с большим аппетитом»(43). Болезнь Лефорта даже несколько задержала отъезд Великого посольства за границу(44).

   Во время заграничной поездки самочувствие Лефорта улучшилось. Возможно, это связано с более квалифицированной медицинской помощью, оказанной ему в Голландии. Кроме того, немаловажно, что зиму 1697/98 года уроженец Женевы провел не в холодной Московии, а в стране с более мягким климатом. Благотворно влияли и психологические факторы: радостное нервное возбуждение авантюриста, любившего путешествия, а также надежды на встречу с матерью. С весны 1697 года по лето 1б98-го он опять много пил, что следует из свидетельств встречавшихся с ним иностранцев(45).

   По возвращении в Россию Лефорт чувствовал себя значительно лучше, поскольку его рана, наконец, закрылась. Но с начала февраля 1699 года опять обнаружились опасные симптомы. 3 февраля его племянник Петр писал своему отцу: «С огорчением должен вам сообщить, что моего дядю генерала снова начали донимать старые раны, по меньшей мере он начал ощущать тяжесть в этом месте, и мы сильно опасаемся, как бы она (рана. — В.Н.) опять не открылась»(46). Худшие предположения оправдались: вновь начался гнойный процесс, образовались свищи. Однако Лефорт не желал сдаваться болезни и проводил время в пирах. По справедливому замечанию историка Н. И. Павленко, «четыре пиршества подряд — 11,16,19 и 22 февраля — не могли не отразиться на здоровье Лефорта и сократили его путь к могиле»(47).

   Роковым событием стал ужин, которым Лефорт 22 февраля 1699 года угощал иностранных посланников: датчанина Пауля Гейнса и бранденбуржца Маркварда Людвига фон Принтца. Франц Яковлевич так хорошо попотчевал дипломатов, что им стало жарко во дворце; обманчивая теплота ясного февральского вечера выманила пирующих на чистый воздух, где они продолжили трапезу с обильными возлияниями. Прямо из дома Лефорта его гости отправились в Воронеж к находившемуся там и пригласившему их Петру I, а хозяин на другой день почувствовал сильный озноб и слег в постель. Простуда оказалась сильной: начались жар и лихорадка с бредом.

   По свидетельству секретаря австрийского посольства Иоганна Георга Корба, в последующие пять дней «опасность болезни господина Лефорта беспрестанно увеличивалась. Горячка становилась сильнее, и больной не имел ни отдыха, ни сна; не владея вполне, вследствие болезни, здравым рассудком, он нетерпеливо переносил страдание и впадал в бред. Наконец, музыканты, играя по приказанию врачей в его комнате, усыпили его приятными звуками инструментов».

   В четвертом часу ночи 26 февраля Ф. А. Головин написал Петру I в Воронеж «В четверток на первой неделе так остро заболел огневою (то есть лихорадкой. — В.Н.) адмирал наш, и ныне без всякой пользы есть; кровь пускали, а нимало не поможествовала; смотреть, что за помощию Божиею будет после. Сего, государь, часа я посылал к нему при отпуску почты, сказали, что нет нимало пользы».

   Корб отметил в дневнике 1(11) марта: «Генерал Лефорт почти совершенно потерял рассудок и своим бредом подает повод к постоянным о том россказням. То он призывает музыкантов, то кричит, чтобы подали вина. Когда напомнили ему, чтобы он пригласил к себе пастора, то он начал еще более бесноваться и никого из духовных лиц к себе не допустил». Лишь позже, вероятно, после уговоров жены, он согласился принять лютеранского пастора Штумпфа, но попросил его: «Много не говорите!»(48) На следующее утро, 2 марта 1699 года, Франц Яковлевич скончался.

   А. Д. Меншиков долгое время страдал легочной болезнью. Сведущий в лекарственных средствах Я. В. Брюс посоветовал ему принимать лекарственную водку и даже сам заказал ее в Москве. «При сем письме, — писал он своему служителю Н. П. Павлову, — посланное от меня письмо в Немецкую слободу отвези сам и отдай тетке моей по подписке не умедля. И которую лекарственную вотку по оному письму она тебе отдаст, ежели похощет, заплати ей деньги, положа их в два или в три ящика, и чтоб не раздавилась склянка, сюда в поход… пришли через почту. И чтоб их довесть в целости бы, положь сена, понеже оные вотки надобны ко употреблению его сиятельству. А что они надобны ему, только отнюдь оного не сказывай»(49).

   У Я. В. Брюса была подагра[74], которая очень мешала ему во время военных походов. Однажды заболевание не позволило в срок сделать перевод книги, за который ученый сподвижник Петра I взялся по его заданию. Якову Вилимовичу пришлось оправдываться перед государем: «За проклятою подагрою, которою одержим был более четырех недель, а потом припала было горячка, от которой у меня так было повредились глаза, что долгое время не мог оных ко многому читанию и писанию употребить». В письме Б. П. Шереметеву Брюс сетовал на то, что «долгое время из-за болезни не только говорить, но и писать не мог». В марте 1708 года он писал своему брату Роману в Петербург, что вновь «одержим подагрой»(50).

   Сам Петр Великий никогда не обладал богатырским здоровьем, а с годами неустанные труды, тяжелые переживания и образ жизни начали заметно сказываться на его самочувствии. Первые значительные случаи ухудшения здоровья царя стали отмечаться в разгар Северной войны, в 1708 — 1709 годах, когда он по нескольку недель страдал тяжелой лихорадкой.

   В «Истории Петра» А. С. Пушкина имеются многократные указания на простудные заболевания, лихорадки, горячки, а также на болезненные состояния «с похмелья». Историк М. И. Семевский, основываясь на изучении писем Петра I Екатерине Алексеевне, пишет: «Как видно из его же цидулок, за пять, за шесть лет до своей смерти Петр редко расставался с лекарствами. В письмах довольно часто встречаются известия о его болезнях: то он страдает «чечюем» (геморроем. — В.Н.), то завалами или расстройством желудка, отсутствием аппетита». По совету врачей царь неоднократно прибегал к лечению минеральными водами как в России, так и за рубежом: в Бадене в 1698 и 1708 годах, в Карлсбаде в 1711 и 1712-м и в Бад-Пирмонтев 1716 году.

   Сохранился подлинник истории болезни Петра I от 1716 года, написанный лейб-медиком Лаврентием Блюментростом. Из этого подробного документа можно вынести заключение, что государь страдал нарушениями деятельности желудочно-кишечного тракта, напоминающими хронический колит(51).

   Летом 1717 года Петр лечился водами на курорте Спа (в современной Бельгии). Его лейб-медик шотландец Роберт Арескин (Эрскин) отметил, что накануне лечения «его величество… страдал потерею аппетита от ослабления желудочных фибр, имел опухоль ног, желчные колики и бледность лица». Минеральные воды Спа оказали на него благотворное влияние, хотя и не могли привести к полному выздоровлению. Петр Великий пожелал увековечить память о своем пребывании в Спа. По его распоряжению там был поставлен памятник работы одного амстердамского скульптора, на котором начертана на латинском языке надпись, сочиненная одним из приближенных царя: «Божией Милостию Петр I, царь всероссийский, благочестивый, благополучно царствующий, непобедимый, устроитель военнаго порядка и первый основатель наук и искусств среди своих подданных, создавший своим гением сильный военный флот, безгранично увеличивший свои войска и через войны даровавший безопасность областям, как наследованным от предков, так и приобретенным военными успехами, ознакомившись с нравами различных европейских народов, посетив Францию, Намюр и Люттих, прибыл к этим водам в Спа, как к источнику спасения; после успешнаго лечения этими целебными водами, главным образом, водами Жеронстерскаго источника, он вновь получил свои прежния силы и здоровье; июля 22 дня 1717 года, отправился в Голландию и, возвратившись в свою империю, повелел воздвигнуть здесь этот памятник в знак своей вечной признательности, в 1718 году».

   С января 1719 года царь начал выезжать на недавно открытые Марциальные Воды[75]. 7 (19) января 1719 года английский посланник Джеймс Джеффрис сообщил в Лондон: «Вчера вечером его царское величество выехал отсюда в Олонец, где он, говорят, пробудет месяца два. Его сопровождает Ягужинский… Царь желает, чтобы во время пользования водами его не тревожили никакими делами»(52). 8(20) февраля 1719 года французский консул Анри Лави доносил министру иностранных дел Гийому Дюбуа: «Из Олонца сообщают, что царь начал пить воды и что его здоровье лучше, чем предполагали, но что у него всё еще немного болит рука, боль, которую приписывают давнишнему кровопусканию, сделанному неискусным хирургом, повредившим нерв»(53).

   25 мая (6 июня) 1719 года Лави впервые сообщил, что у Петра появились проблемы с мочеиспусканием, причем связал это с нервным расстройством: «Отправления природы задерживаются не дающей ему покоя бессонницей; окружающие же его, желая скрыть слишком очевидную действительную причину этого беспокойства, распускают слух, будто бессонница причиняется призраками»(54).

   В марте 1720 года государь приехал на Марциальные Воды вторично и пробыл там шестнадцать дней. Лечение оказало благотворное влияние на его организм, но проблемы со здоровьем остались. Летом 1722 года в Астрахани во время Персидского похода у Петра опять появились приступы задержки мочеиспускания, а зимой 1723 года они усилились. Придворным медикам выпадала трудная работа с державным больным, поскольку он не мог подолгу соблюдать предписываемую ему строгую диету — любое воздержание противоречило его порывистой и страстной натуре. Особенно трудно ему было выносить врачебный запрет выходить на свежий воздух. Как только Петру становилось немного лучше, пушка Санкт-Петербургской крепости возвещала, что государь намерен кататься по Неве. Однако эти водные прогулки, сопряженные с приемом сытной пищи и алкогольных напитков, вскоре приводили к возобновлению недуга.

   В июне 1724 года царь отправился в Подмосковье, на угодские железные заводы В. В. и П. В. Меллеров, где были открыты новые целебные минеральные источники. В августе того же года была предпринята новая поездка на курорт Марциальные Воды. Регулярное потребление минеральных вод улучшило самочувствие и аппетит государя, исчезло жжение во рту, несколько нормализовались функции почек. Однако вскоре его страдания начали обостряться всё чаще. Летом 1724 года болезнь почек приняла воспалительный характер. Доктора Лаврентий Блюментрост и Николай Бидлоо на врачебном консилиуме пришли к выводу о необходимости вставить катетер. Возможно, это решение было ошибочным. Лейб-медик Александра I Вильгельм Рихтер, автор «Истории медицины в России», писал позже: «…может быть, катетер, с великой болью и почти без всякой пользы поставляемый, произвел сие воспаление».

   В сентябре 1724 года камер-юнкер Берхгольц отметил плохое состояние здоровья Петра I. Врачи говорили, что «болезнь его величества давно бы уж прошла, если б он захотел поберечься как следует… щадил себя и соблюдал надлежащую диету в пище»; но, отмечал придворный голштинского герцога, «для него это дело почти невозможное, потому что он решительно не может обойтись без холодного кушанья в особенности и некоторых других вещей». В период обострения болезни медики рекомендовали Петру не выходить из теплого помещения, поэтому, как пишет Берхгольц, «его величество после болезни и от постоянного сидения в очень теплой комнате сделался, говорят, очень зябок, так что теперь не может выносить много холода»(55).

   Тем не менее именно в это время императору казалось, что он чувствует себя значительно лучше. Сочтя себя совершенно здоровым, он в ноябре совершил путешествие морем в Шлиссельбург и Лахту. В середине месяца он принял деятельное участие в спасении солдат и матросов с бота, севшего на мель неподалеку от Лахты. Пребывание в холодной воде оказалось для Петра пагубным: он сильно простудился. Блюментрост лечил его втиранием горячего гусиного сала с тертым чесноком в грудную клетку, ставил ему пиявки. Болезнь на время отступила, и Петр поспешил этим воспользоваться. В сильный мороз 6 января 1725 года он присутствовал на церемонии Крещения и вновь простудился, что на сей раз привело уже к безнадежным результатам. 16-го числа появился сильный озноб, и император слег в постель. Наступила острая задержка мочи, приступ следовал за приступом. Однако врачи не теряли надежды на спасение больного. Действительно, ночь с 20 на 21 января прошла спокойно, лихорадка отступила и «очищения стали более правильными». Через день была предпринята операция, в результате которой было извлечено около двух фунтов гнойной мочи. Тем не менее острые болевые приступы начали возникать всё чаще. Боль была настолько сильна, что крики императора были слышны даже за пределами дворца. Блюментрост и Бидлоо не отходили от его постели.

   При катетеризации мочевого пузыря 25 января вышло еще около литра гнойной мочи. На следующий день начался приступ лихорадки, сопровождавшейся судорогами, во время которых император терял сознание. К вечеру, казалось, ему стало лучше, и он попросил есть. Но во время приема пищи у него вновь возник судорожный приступ с потерей сознания на два с лишним часа. Когда государь очнулся, выяснилось, что он утратил способность говорить и владеть правыми конечностями. В шесть часов утра 28 января Петр I скончался на руках Екатерины в возрасте неполных пятидесяти трех лет.

   Физические недомогания царя и его соратников отнимали у них немало сил и времени, мешали им работать и отдыхать. Но страдания от телесных болезней иногда было легче переносить, чем душевные недуги.

 

Болезни нервные и душевные

   Нервные и психические расстройства Петра I и лиц из его окружения возникали как из-за врожденной предрасположенности к заболеваниям, так и вследствие физического и нервного перенапряжения, а в случае петровских сподвижников — еще и из-за постоянного опасения за свою судьбу, находившуюся под скипетром скорого на расправу монарха.

   Поведение Петра I отличалось заметными проявлениями аномалии, что зачастую поражало современников. На двадцатом году жизни у него стала трястись голова, и на красивом круглом лице в минуты напряженного раздумья или душевного волнения появлялись судороги. Его большие глаза приобретали тогда резкое, даже дикое выражение.

   Юст Юль приводит довольно устрашающую зарисовку с натуры, сделанную на торжествах по случаю полтавской победы: «Мы вышли из кареты и увидали, как царь, подъехав к одному простому солдату, несшему шведское знамя, стал безжалостно рубить его обнаженным мечом и осыпать ударами, быть может, за то, что тот шел не так, как хотел царь. Затем царь остановил свою лошадь, но всё продолжал делать… страшные гримасы, вертел головою, кривил рот, заводил глаза, подергивал руками и плечами и дрыгал взад и вперед ногами. Все окружавшие его в ту минуту важнейшие сановники были испуганы этим, и никто не смел к нему подойти, так как все видели, что царь сердит и чем-то раздосадован». Датский посланник отметил, что «описанные выше страшные движения и жесты царя доктора зовут конвульсиями. Они случаются с ним часто, преимущественно когда он сердит, когда получил дурные вести, вообще когда чем-нибудь недоволен или погружен в глубокую задумчивость. Нередко подобные подергивания в мускулах рук находят на него за столом, когда он ест, и если при этом он держит в руках вилку и ножик, то тычет ими по направлению к своему лицу, вселяя в присутствующих страх, как бы он не порезал или не поколол себе лицо». Юль предположил, что причиной нервно-психического расстройства Петра I является «острота крови» и что «эти ужасные на вид движения — топание, дрыгание и кивание — вызываются известным припадком сродни апоплексическому удару»(56).

   Парижская газета «Ведомости иностранных дел» при описании внешности российского монарха, прибывшего во французскую столицу в 1717 году, отметила: «Он очень часто гримасничает. Привычное его движение — смотреть на свою шпагу, стараясь склонить голову через плечо, при этом отставляя назад ногу. Иногда он ворочает головой, словно желая втянуть ее в плечи. Приближенные уверяют, будто бы такое судорожное подергивание появляется у него при усиленной сосредоточенности мыслей»(57).

   Только Екатерина могла совладать с царем во время его припадков гнева — он начинал успокаиваться от одного звука ее голоса. Жена умела снимать его судорожные головные боли: «…сажала его и брала, лаская, за голову, которую слегка почесывала. Это производило на него магическое действие, он засыпал в несколько минут. Чтоб не нарушать его сна, она держала его голову на своей груди, сидя неподвижно в продолжение двух или трех часов. После того он просыпался совершенно свежим и бодрым»(58).

   Современники и историки называют две причины неуравновешенности Петра: детский испуг во время кровавых кремлевских событий 1682 года и частые кутежи в юности в Немецкой слободе, подточившие здоровье еще не окрепшего организма. Однако не исключено, что царь страдал врожденным психическим недугом, получившим дальнейшее развитие из-за названных неблагоприятных факторов.

   Приступы ярости у государя происходили довольно часто. Они возникали внезапно под воздействием неприятных известий или каких-то иных внешних раздражителей, но иногда и без видимой причины. Вероятно, в ряде случаев монарх при желании мог бы себя сдерживать, но его твердое убеждение во вседозволенности, присущей самодержавной власти, обычно исключало всякое стремление к самоконтролю. Во время новогоднего праздника 1 сентября 1698 года повод для недовольства Петра был вполне определенным: стало известно, что первый русский генералиссимус А. С. Шеин раздавал высшие офицерские чины за взятки. Дальнейший, весьма драматичный, эпизод описан в дневнике Иоганна Георга Корба. После оживленного спора с провинившимся вельможей царь выскочил из-за праздничного стола в соседнюю комнату и через несколько минут появился с обнаженной шпагой; ударив ею по столу перед Шейным, он закричал: «Так истреблю я твой полк!» В порыве ярости Петр начал размахивать оружием, приводя в ужас всех пирующих. Князь-кесарь Ф. Ю. Ромодановский был легко ранен в палец; Н. М. Зотов, отводя от себя «удар царского меча, поранил себе руку». Царь уже занес шпагу над Шейным, но Ф. Я. Лефорт успел схватить сзади разбушевавшегося державного друга и сжать его в своих крепких объятиях. Петр, рассказывает Корб, «напрягал все усилия вырваться из рук Лефорта и, освободившись, крепко хватил его по спине. Наконец, один только человек, пользовавшийся наибольшей любовью царя перед всеми московитянами, сумел поправить это дело. Говорят, что этот человек достиг настоящего завидного своего положения, происходя из самого низшего сословия (несомненно, речь идет об А. Д. Меншикове, которого австрийский дипломат в данном случае почему-то не называет по имени. — В.Н.). Он так успел смягчить сердце царя, что тот воздержался от убийства, а ограничился одними только угрозами»(59).

   25 мая (6 июня) 1719 года французский консул Лави писал министру иностранных дел Дюбуа: «Беспокойные движения царя и порывы гнева, которым он предается, показывают силу волнующих его страстей; колеблясь между гневом и опасением, он часто переходит с места на место»(60). Очевидно, с годами болезнь Петра I проявлялась всё сильнее.

   Внезапные приступы ярости, судорожные припадки, непроизвольные телодвижения Петра являются несомненными признаками эпилепсии, однако нет никаких оснований говорить о случаях помрачения его сознания. Н. Н. Пуховский предполагает несколько диагнозов нервно-психических расстройств царя, в числе которых — такие малоправдоподобные, как вторичная паранойя, бисексуализм, сифилофобия, перешедшая в сифиломанию, и т. д. Возможно, он прав в том, что Петр страдал симптоматической фокальной (локализованной) эпилепсией (синдромом Кожевникова)(61). Эту форму болезни можно отнести к разряду нервных, а не душевных(62). В данном случае речь идет о внезапных избыточных возбуждениях нейронов коры головного мозга в результате органического или функционального повреждения, вызванного недостаточным кровообращением, травмами головы, инфекционными заболеваниями, опухолями, нарушением обмена веществ и другими факторами: на месте структурного повреждения образуется рубец, а периодически возникающие острый отек и раздражение нервных клеток двигательной зоны ведут к судорожным сокращениям мышц.

   Признаки нездоровой психики проявлял царевич Алексей Петрович. Иностранные современники утверждали, что он страдал галлюцинациями и был склонен к религиозной экзальтированности. Современный исследователь, доктор медицинских наук В. Л. Минутко считает, что задумчивость царевича, его неразговорчивость в незнакомом обществе, скрытность, боязливость и подозрительность свидетельствуют о развивавшейся у него депрессии(63).

   В конце 1719 года иностранные дипломаты стали замечать распространение депрессии среди сподвижников Петра 1.10(22) декабря 1719 года Лави сообщил Дюбуа, что «Шафиров и день и ночь испытывает душевные мучения; у него бывают припадки апоплексии или меланхолии, после которых он, придя в себя, плачет и поверяет своим лучшим друзьям, что… постоянно о чем-то беспокоится, чего-то боится, ему представляется близкая опасность чего-то»(64). 20 декабря 1719 года (1 января 1720-го) Лави вернулся к этой теме: «Бар<он> Шафиров выказывает полное равнодушие к делам… Кажется, что его болезнь, представляющая смесь ипохондрии с меланхолией, начинает распространяться здесь. Ею страдают ген<ерал> Вейде, Остерман и многие другие; первый уехал на Олонецкие воды»(65). Несомненно, давали знать нервное перенапряжение и обеспокоенность своей судьбой. Шафирова недобрые предчувствия не обманули: три года спустя он оказался в ссылке.

   Маленький внук царя Петр Алексеевич, в отличие от своего апатичного отца, был очень активным, непоседливым. Несомненно, он пошел в деда, который в детстве тоже фонтанировал энергией. Трудно сказать, унаследовал ли мальчик его недуги. Известно только, что гиперактивность ребенка приводила к нервным перегрузкам. 20 декабря 1719 года (1 января 1720-го) Лави сообщил Дюбуа: «Недавно великий князь захворал, что приписывают чрезмерной живости, заставляющей его делать больше движения, чем следовало бы принцу его лет. Теперь он поправляется»(66).

   В конце 1711 года тяжелая психическая болезнь настигла генерал-майора Михаила Борисовича Шереметева, сына фельдмаршала. 8 (20) декабря секретарь английского посольства в Москве Людвиг Христофор Вейсброд известил статс-секретаря виконта Генриха Сен-Джона: «Рассказывают… будто молодой Шереметев помешался. Он, впрочем, еще и до отъезда из дому (в Прутский поход. — В.Н.) имел склонность к помешательству: с ним случались припадки бешенства»(67). Несомненно, его болезнь развилась под влиянием неблагоприятных внешних факторов, когда летом 1711 года он был отправлен в Турцию в качестве заложника (подробнее об этом речь пойдет ниже). Ностальгия, вынужденное безделье, тяжелые условия содержания в турецкой тюрьме, опасение за свою жизнь — всего этого было достаточно, чтобы сломать и более устойчивую психику. Михаил Борисович так и не оправился от недуга и 23 сентября 1714 года скончался по дороге из Турции на родину.

 

 

 

Глава четырнадцатая «От трудов отдохнуть едва нам мочно»

 

Баталии с русским Бахусом

   Ежедневная напряженная работа Петра I и его соратников требовала хорошего отдыха и восстановления сил для новых «трудовых подвигов». Наиболее распространенный вид досуга на Руси допетровского времени хорошо известен, поскольку он сохранился до наших дней: до сих пор «отдохнуть» для большинства наших соотечественников означает «напиться». Это не значит, что до Петра у представителей правящей элиты не существовало других форм досуга: чтение, игра в шахматы и другие интеллектуальные виды отдыха известны по крайней мере со времен Ивана Грозного. Любимым развлечением первых Романовых, как и большинства представителей верхушки русского общества, была охота. Но Петр I ее терпеть не мог, считая пустой тратой времени, что, конечно, способствовало снижению интереса этому занятию и у лиц из его окружения, старавшихся во всём ориентироваться на вкусы и жизненные установки монарха. Петр не любил также карточные игры, но в этом отношении его соратники не следовали его примеру: карты являлись, пожалуй, самой любимой формой их досуга после выпивки. А зачастую «застольное питие», курение и карточная игра происходили одновременно. Правда, это случалось по большей части в отсутствие государя, поскольку при нем пьянка обычно принимала такие чудовищные размеры — до одури, до драк, а иногда и до смерти тех, кто не был достаточно крепок здоровьем, — что было уже не до игры.

   Петр I пристрастился к вину очень рано, в 16 — 17 лет, в компании известного пьяницы и дебошира Франца Лефорта. Вокруг них сложилась «кумпания» ближайших друзей, также любивших выпить или же подстраивавшихся под вкус молодого царя. Со временем это веселое общество выпивох оформилось в своеобразную шутовскую организацию — Всешутейший собор, о котором выше уже шла речь. Но компания друзей и собутыльников Петра была гораздо шире, состав ее с годами менялся, однако суть оставалась прежней: царь и его окружение пили без меры, пока выдерживал организм.

   Античный бог виноделия и покровитель пьяниц (греческий Дионис, римский Вакх, или Бахус), именовался в России Ивашкой Хмельницким. На Руси пьянка зачастую не обходится без драки, что образно отражено и в питейном мифотворчестве. Шутливая переписка Петра I и его друзей изобилует упоминаниями о «сражениях» с Ивашкой, в которых тот неизменно одерживал верх. Яркое описание одной такой битвы находим в письме Петру I от фельдмаршала Шереметева, присланном из военного похода. Он получил известие о рождении царевича Петра Петровича и поделился этой радостью с генералами Аникитой Репниным, Петром Ласси, Федором Шарфом и Алексеем Глебовым, собравшимся на военный совет. «И как о той всемирной радости услышали, — доносил Борис Петрович, — и бысть между нами шум и дыхание бурно; и, благодаря Бога, были зело веселы».

   «Быть навеселе» — известный эвфемизм, сохранившийся в русском языке до наших дней. Всем понятно, что автор письма имеет в виду основательную пьянку. И тут в дело вступает задиристый русский Бахус: «И умысля над нами Ивашко Хмельницкой, незнаемо откуда прибыв, учал нас бить и по земле волочить, что друг друга не свидали. И сперва напал на генерал-маеора Леси, видя его безсильна, ударил ево в правую ланиту и так ево ушиб, что не мог на ногах устоять. А потом генерала маеора Шарфа изувечил без милости». Репнин якобы хотел оказать помощь товарищам, но «Хмельницкой воровски зделал, под ноги ударил и на лавку не попал, а на землю упал». В строю остались лишь два бравых участника военного совета, сумевшие ретироваться, не сложив перед Бахусом оружия. «И я з Глебовым, — продолжает Шереметев, — видя такую силу, совокупившися, пошли на него Хмельницкого, дескурацией (контратакой. — В.Н.) и насилу от него спаслися, ибо по щастию нашему, прилучилися дефилеи надежные». Однако поле боя осталось не за ними. «Я на утрее опамятовался, — заканчивает свой драматический рассказ Борис Петрович, — на постели в сапогах без рубашки, только в одном галстухе и парике. А Глебов ретировался под стол и, пришедши в память, не знал, как и куда вытить»(68).

   Безмерное пьянство при дворе Петра I составляло предмет мучений иностранных дипломатов, не привыкших к подобным излишествам. «Вечер прошел в сильной выпивке»; «день прошел в попойке; отговорки от питья помогали мало», — то и дело сообщает в своих записках датчанин Ю. Юль. «Для иностранного посланника в России, — сетует дипломат, — такого рода попойки представляют великое бедствие: если он в них участвует, то губит свое здоровье; если же устраняется, то становится неугодным царю…» От необходимости общения с русским Бахусом не спасали никакие хитрости. Юль описывает забавный случай, произошедший на корабле вице-адмирала Крюйса 20 апреля (2 мая) 1710 года. Когда царский ключник поднес датскому посланнику большой стакан вина, трезвенник Юль попытался спастись бегством и ретировался на переднюю часть судна, где взобрался на снасти, поддерживавшие фок-мачту. Но его маневр не удался: «…когда ключник доложил об этом царю, его величество полез за мною сам на фокванты, держа в зубах тот стакан, от которого я только что спасся, уселся рядом со мною, и там, где я рассчитывал найти полную безопасность, мне пришлось выпить не только стакан, принесенный самим царем, но еще и четыре других стакана. После этого я так захмелел, что мог спуститься вниз лишь с великой опасностью»(69).

   Христиан Фридрих Вебер зачастую оказывался в столь же плачевном положении: «Дюжина бокалов венгерского и две кварты водки, которые я должен был выпить в два приема из рук.. вице-царя Ромодановского, отняли у меня всякое чувство и разум; почти все другие гости спали уже на полу»(70). Прочие иностранные дипломаты страдали не меньше. «Пили страшно много, — жаловался французский посланник Жак Кампредон, — а караул никого не выпускал, так что я никогда в жизни не подвергался такому тяжкому испытанию»(71). Немаловажную роль в спаивании иностранцев и других трезвенников играли в компании Петра I дамы. Как отметил Юль, «в обществе русских женщин благодаря их усердному канючению и просьбам в самый короткий срок выпиваешь более, чем в обществе самых завзятых пьяниц»(72).

   Любопытны догадки иностранных наблюдателей относительно того, что пьянство под эгидой Петра I не было лишено тайного смысла. Юль утверждал, что «царь охотно допускает в свое общество разных лиц, и тут-то на обязанности шутов лежит напаивать в его присутствии офицеров и других служащих, с тем чтобы из их пьяных разговоров друг с другом и перебранки он мог незаметно узнавать об их мошеннических проделках и потом отымать у них возможность воровать или наказывать их»(73). Ему вторит Кампредон: «…так как он знает, что его не особенно любят, то часто подпаивает тех, чьи секреты хочет выведать»(74).

   Под влиянием винных паров нередко происходили ссоры между ближайшими соратниками Петра. Например, Юль сообщает, что на свадьбе герцога Курляндского и царевны Анны Иоанновны между А. Д. Меншиковым и Ф. М. Апраксиным «в присутствии всех гостей и царя произошла… великая перебранка; пущены были в ход разнообразные ругательства». «У русских, — добавляет датский дипломат, — на их собраниях такие перебранки и руготня случаются то и дело. Так как царь сам принуждает присутствующих напиваться, то и не обращает на оные внимания, предоставляя их собственному течению, и бранящиеся не подвергаются его гневу и немилости. Когда двое русских рассердятся друг на друга, то называют один другого вором и плутом и, следуя весьма распространенному здесь обычаю, плюют друг другу в лицо. Но до кулачной расправы и до шпаг их обыкновенно не допускают»(75).

   Порой провоцируемые царем излишества приводили к трагическим последствиям. 5(17) февраля 1710 года стало известно о смерти отца известного дипломата В. Л. Долгорукого. Юль описал обстоятельства кончины князя Луки, которые были достаточно характерны для петровского времени. «Накануне вечером, — рассказывает датский посланник, — он был в Преображенской слободе в гостях у царя, и там ему предложили выпить большой кубок вина. Но будучи трезвым от природы и имея более 70 лет от роду, к тому же женившись всего за четыре дня тому назад, князь решился вылить часть кубка, чтоб не быть вынужденным пить его весь. Узнав о том, царь велел ему выпить стакан водки размером, как уверяют, в полтора пэля (пэль равен четверти литра. — В.Н.). Лишь только Долгоруков выпил этот стакан, ноги у него подкосились, он лишился чувств и в обмороке был вынесен в другую комнату; там он через час скончался». Говорили, что эта смерть весьма опечалила царя, но, как пишет Юль, «горе было изобильно залито добрым венгерским вином»(76).

   Местом попоек Петра I и его друзей часто служила австерия, то есть гостиница на Троицкой площади, принадлежащая царскому обер-кухмейстеру Иоганну Фельтену. Здесь они иногда напивались до умопомрачения, о чем свидетельствует тот факт, что Александр Данилович Меншиков вечером 6 ноября 1715 года потерял в австерии свой орден Андрея Первозванного. Наутро опомнившийся светлейший князь издал по всем петербургским полкам приказ о поисках пропажи и пообещал пожаловать 200 рублей тому, кто ее обнаружит.

   К тому времени орден был уже найден: квартирмейстер Белозерского полка Яким Ивакин зашел в австерию сразу же после ухода из нее царя с друзьями и «увидел, на полулежит кавалерия, которую поднял, осмотрел, что при ней нет камня». Без этого большого алмаза Ивакин побоялся возвращать орденский крест всесильному владельцу — попробуй докажи, что не ты выломал камень. А алмаз, как впоследствии выяснилось, был найден в тот же вечер на полу австерии солдатом Ратуши Фомой Худяковым. Он, по-видимому, хотел продать драгоценную находку, но человек, которому она была показана, поспешил донести об этом властям. Когда об обнаружении камня стало известно Ивакину, он с чистой совестью сдал куда положено найденный им крест. Таким образом, части ордена Меншикова были собраны и воссоединены. Александр Данилович постановил разделить обещанную им награду между всеми участниками этого эпизода. Наибольшую сумму — 100 рублей — получил посадский человек Иван Мартьянов, сообщивший подьячим Ратуши о том, что камень находится в руках у Худякова. Подьячие, донесшие о находке по инстанции, получили по 30 рублей. «Солдату Худякову, — постановил Меншиков, — хотя он в том и погрешил, что никому не объявил, то достоин наказания, однако ж в том щастлив, что в ево руки прежде оный камень пришел, то дать ему тритцать рублев; а за крест квартермистру Ивакину — десять рублев»(77). Последнюю часть этого решения вряд ли можно считать справедливой: ведь сам орденский знак был не менее важен, чем украшавший его бриллиант.

 

«Ассамблея — слово французское»

   Знаменитые петровские ассамблеи начали проводиться в Петербурге с 27 ноября 1718 года. Несомненно, это новшество было навеяно впечатлениями Петра от поездки во Францию годом раньше. Непринужденные собрания французского «света» очень ему понравились, и он пожелал завести нечто подобное в своем отечестве. Условия для этого были уже подготовлены: за неполные десять лет со времени пребывания в Петербурге Юста Юля описанные им дикие черты быта ушли в прошлое, и теперь никто уже не опасался, что после ухода гостей придется убирать покрытое нечистотами сено.

   Объявление об учреждении ассамблей извещало подданных: «Ассамблея — слово французское, которое на русском языке одним словом выразить невозможно, но обстоятельно сказать: вольное, в каком доме собрание или съезд; делается не для только забавы, но для дела, ибо тут можно друг друга видеть и о всякой нужде переговорить, также слышать, что где делается, притом же и забава». На эти собрания «вольно всякому прийти, как мужескому полу, так и женскому». Далее этот пункт конкретизировался: «…каким чинам на оные ассамблеи ходить, а именно: с вышних чинов до обор-офицеров и дворян, также знатным купцам и начальным мастеровым людям, также и знатным приказным; тож разумеется и о женском полу, их жен и детей». Под «начальными мастеровыми», как пояснил Вебер, подразумевались «преимущественно кораблестроители».

   Определялось время проведения ассамблеи: «ранее пяти или четырех часов не начинается, а далее десяти по полудни не продолжается». Хозяин дома, в котором проводилось собрание, не был обязан встречать, провожать и потчевать гостей. Более того, он мог даже отсутствовать. Ему вменялось в обязанность только «несколько покоев очистить», поставить столы и приготовить на них свечи, «питье употребляемое в жажду» и «игры на столах употребляемые», то есть карты, шахматы и шашки. Каждый из гостей мог явиться в любое удобное для него время, лишь бы не раньше и не позже установленного срока, «также тут быть сколько кто хочет и отъехать волен когда хочет».

   Хозяину и гостям предписывалось вести себя раскованно и непринужденно: «Во время бытия в ассамблее вольно сидеть, ходить, играть, и в том никто другому прешкодить или унимать, также церемонии делать вставанием, провожанием и прочим отнюдь да не дерзает, под штрафом Великого Орла, но только при приезде и отъезде поклоном почтить должно»(78).

   Упомянутый кубок Большого (Великого) орла мог явиться достаточно тяжелой мерой наказания для малопьющих: он вмещал больше литра вина, и выпить его полагалось «в один дух». Однако большинство лиц из ближайшего окружения государя вряд ли боялись подобного штрафа. «Хотя на ассамблеях, — отмечал Вебер, — никому не предлагается вина или водки больше того, сколько кто сам пожелает, кроме случаев (которые нередко повторяются), когда кто поступит в противность установленным правилам; тем не менее иной русский порядочно напивается и смотрит на учреждение ассамблей как на одно из лучших нововведений в России»(79).

   Порой действие алкоголя заставляло забывать о хороших манерах. Берхгольц рассказывает, как на ассамблее 22 марта 1722 года подрались два «почтенных старика» — адмирал К. И. Крюйс и вице-адмирал К Г. Зоммер, в результате чего последний упал под стол и потерял парик(80). Думается, подобные случаи не были редкостью.

   На ассамблеях Петр принципиально демонстрировал отсутствие деликатных манер и обходительности в обращении. Он запросто садился играть в шахматы с корабельными мастерами, вместе с ними пил пиво и тянул махорку из длинной голландской трубки, не обращая внимания на танцевавших в той же зале дам(81).

   Французский консул Анри Лави 19 (31) декабря 1718 года был на ассамблее у вице-адмирала Корнелиуса Крюйса, где присутствовали царь, царица, многие российские вельможи, а также иностранные дипломаты. Порядок проведения подобных собраний французский дипломат описал следующим образом: «Такого рода ассамблеи устраиваются три раза в неделю, поочередно у знатных придворных. На них одни играют в шахматы или в карты, другие курят, пьют, разговаривают о новостях дня, даже о торговле, так как и именитые купцы допускаются на эти собрания. Если кто, когда царь проходит мимо, почтительности ради, встанет, того подвергают штрафу, т. е. заставляют выпить огромный кубок вина. Дамы сидят в отдельном апартаменте, куда к ним иногда призывают для танцев министров и других сановников»(82).

   Для проведения ассамблей в соответствии с правилами хорошего тона требовалось по меньшей мере четыре помещения: «одна комната назначена для танцев, другая для всякого рода карточной игры и особенно для шахматной (в которой отличаются самые простые русские люди), в третьей комнате курят и ведут беседы, а в четвертой женщины играют в фанты и другие забавные игры». Однако этот идеальный порядок не всегда соблюдался, по всей видимости, из-за недостатка свободных помещений в некоторых домах. «Что мне не нравится в этих ассамблеях, — замечает Берхгольц, — так это, во-первых, то, что в комнате, где дамы и где танцуют, курят табак и играют в шашки, отчего бывают вонь и стукотня, вовсе неуместные при дамах и при музыке, и, во-вторых, то, что дамы всегда сидят отдельно от мужчин, так что с ними не только нельзя разговаривать, но не удается почти сказать и слова. Когда не танцуют, все сидят как немые и только смотрят друг на друга»(83).

   Основным увеселением на ассамблеях являлись танцы, которые открывали хозяин, хозяйка или кто-нибудь из домашних. Поскольку на ассамблеях установлено было полное равенство, каждый мог пригласить на танец не только любую даму или девицу, но и саму государыню или царевен.

   Петр нередко нарушал установленные им самим правила проведения ассамблей, приказывая дамам через генерал-полицеймейстера продолжать танцы после десяти часов вечера. В таких случаях царь давал гостям некоторое время для отдыха и «подкрепления едой», а затем начинал сам управлять танцами со свойственной ему неукротимой энергией. При этом он иногда проявлял присущий ему грубоватый юмор, что бывало весьма тягостно для тех, кто удостаивался монаршего внимания. Например, он мог поставить в ряды танцующих самых дряхлых стариков, дав им в партнерши молодых дам, и сам становился с Екатериной в первой паре. Все престарелые кавалеры обязаны были в точности повторять движения государя, а между тем Петр, по словам Берхгольца, выделывал такие «каприоли», которые составили бы честь лучшим европейским балетмейстерам. Танец, разумеется, не удавался. «Царь, — продолжает очевидец, — со свойственною ему настойчивостью принялся обучать танцоров и объявил им, что выучит их скоро. Как ни бился, однако, государь, дело не шло на лад: ученики его чуть держались на ногах, а царь прискакивал и вертелся перед ними без устали. Старики путались, задыхались, кряхтели, у некоторых кружились головы, другими овладевали припадки одышки; некоторые не выдержали и повалились на пол, другие присели на корточки; Петр рассердился, приказал прекратить музыку и заставил каждого из неудачных танцоров выпить по большому штрафному бокалу крепкого венгерского. Отпустив после этого стариков, он начал танцевать с молодыми новый, им самим придуманный, трудный и замысловатый «цепной танец»»(84).

   Екатерина, как и Петр, умела танцевать очень хорошо: в паре с супругом она делала три круга, в то время как остальные не успевали еще окончить первый. Но с другими кавалерами она не проявляла такого усердия и вместо положенных подпрыгиваний, приседаний и пируэтов ходила обыкновенным шагом. С 1721 года в ассамблеях участвовали юные дочери императора — тринадцатилетняя Анна и двенадцатилетняя Елизавета, которые, по словам очевидца, «танцевали много и весело, с большим изяществом».

   Во время ассамблей Петр обычно ходил из комнаты в комнату, подсаживаясь время от времени к какой-нибудь компании и вступая в общий разговор. В хорошем настроении он шутил, смеялся и передразнивал неловких танцоров, изображая, как они нелепо вертят руками и ногами. Но любезен и весел он бывал не всегда. Очевидец рассказывает, как однажды царь приехал в дом Меншикова «в самом тяжелом расположении духа»: «Вместо того чтобы танцевать, он начал ходить по комнате взад и вперед и так сильно тряс головой и подергивал плечами, что присутствующими овладел страх и трепет; поэтому все были очень довольны, когда он в десять часов уехал, ни с кем не простясь».

   Такие случаи бывали, по всей видимости, всё же нечасто. Обычно ассамблеи проходили в обстановке всеобщего веселья, особенно если на них присутствовал генерал-прокурор П. И. Ягужинский — «душа петербургских собраний». Будучи прекрасным танцором, он любил изобретать новые забавные «фигуры», которые все должны были повторять. Однажды на ассамблее у вице-канцлера П. П. Шафирова он предложил каждой танцующей паре «проделать что-нибудь необычное». Пример подала его дама — молодая красавица Наталья Лопухина, которая во время танца стащила Ягужинскому на нос парик, а затем поцеловала его. Проделки прочих присутствующих зависели от их находчивости и остроумия. Одни кавалеры приседали перед своими дамами в глубоком реверансе, другие доставали во время танца табакерку и нюхали табак, третьи щелкали пальцами в воздухе, четвертые подбегали к столу и пили за здоровье общества(85). Место для подобного веселья находилось далеко не во всех петербургских домах, поэтому гости иногда делились на две группы, одна из которых ужинала, другая танцевала, а затем они менялись местами.

   Как справедливо отметил историк В. В. Мавродин, «в Петербурге вели открытую жизнь и не было той сословной замкнутости, которая так характерна для старомосковских времен… На ассамблее знатный дворянин, Рюрикович и Гедиминович, беседовал и пил вино с лекарем, генерал играл в шахматы с купцом, шкипер «кружку пенил» с ученым, гвардейский офицер слушал рассказ «начального» мастерового»(86).

 

Гулянья в Летнем саду

   Ассамблеи проводились в период с ноября по апрель, а затем их сменяли собрания на свежем воздухе — в садах Петра I, Меншикова, Апраксина и других. Обычным их местом служил Летний сад — первый в России парк с регулярной планировкой, павильонами, фонтанами, мраморной скульптурой (см.илл.). Он был заложен вскоре после основания города, в 1704 году, причем первоначальная его планировка придумана самим царем, который посадил еловую и дубовую рощи (до нашего времени дожил один дуб). Во времена Петра сад занимал всё пространство между Мойкой, Фонтанкой, Невой и Длинной аллеей (будущим Невским проспектом). Петр пожелал иметь сад «лучше, чем в Версале у французского короля».

   Многочисленные прямые узкие аллеи были обсажены стриженым кустарником и пахучими травами, на их пересечениях находились площадки со статуями в выстриженных в зелени нишах, фонтанами или цветниками. Для устройства фонтанов были сооружены водоподъемные машины, находившиеся в башне над Фонтанкой, а в 1718 году для подачи воды был впервые в мире использован английский паровой насос. К 1725 году в Летнем саду было два десятка фонтанов. Рощи правильной формы со стрижеными деревьями по периметру изолировали Летний дворец и людские покои от остального сада. Расположенный на берегу Фонтанки садовый павильон — Грот, изображавший царство Нептуна, сказочную пещеру с тремя залами, стены которых были облицованы туфом, раковинами, стеклами, зеркалами, а своды расписаны, — прославлял выход России к морю. Слух посетителей Грота услаждали «гласы наподобие соловьев», издававшиеся водяной машиной.

   С 1717 по 1722 год состоялось шесть корабельных рейсов, доставивших из Рима в Петербург статуи, закупленные русскими агентами С. Л. Владиславичем-Ра-гузинским и Ю. И. Кологривовым. Летний сад украшали около двухсот скульптур: аллегории Веры и Религии, Архитектуры и Навигации, Сладострастия и Красоты, Искренности и Истины, стихий, времен года и суток, статуи муз, скульптурные группы сатира и вакханки, Амура и Психеи, похищения сабинянок, статуи прорицательниц-сивилл, бюсты исторических персон: древних философов, римских цезарей и их жен. Уже после смерти государя в саду была установлена изготовленная по его заказу итальянским скульптором П. Баратте аллегория главного исторического события Петровской эпохи — Ништадтского мира. По мнению Н. Д. Кареевой, огромное количество скульптур на сравнительно небольшой территории обусловлено тем, что Летний сад в 1710-х годах был единственным в то время пространством, знакомящим с европейской культурой, и одновременно выполнял роль учебника аллегорий — языка европейской культуры: статуи были снабжены табличками с пояснительными надписями, и часто сам царь водил гостей по саду(87).

   Вход в него был почти свободным — единственным требованием к посетителям являлось «облачение в приличное платье». В садовых галереях располагались столы с фруктами и сладостями, а к вечеру на них выставлялись холодные кушанья и вино. Тогда ворота сада запирались и часовые получали приказ никого не выпускать. На центральную аллею выступала процессия: рослые гвардейские гренадеры несли ушаты простой хлебной водки, а шедшие за ними майоры предлагали всем встречным выпить по большой чарке за здоровье их полковника, то есть царя. Тем, кто упорно отказывался от угощения, гвардейцы лили водку на голову. Никакие отговорки не принимались, дамы обязаны были принять чарку наравне с мужчинами. Польский посол, не избежав общей участи, отправился выветривать хмель в дальнем уголке сада. Здесь на него наткнулся государь, который вновь потащил несчастного к ушатам, решив, по-видимому, что тот выглядит слишком трезвым. Дипломата спасло заступничество одного из гвардейцев, подтвердившего, что «кушал господин посол»(88).

   Подробное описание Летнего сада приведено в дневнике камер-юнкера Берхгольца. «Сад этот, — пишет голштинец, — имеет продолговатую форму; с восточной стороны к нему примыкают летний дворец царя, с южной — оранжерея, с западной — большой красивый луг (на котором при всех празднествах обыкновенно стоит в строю гвардия…), а с северной он омывается Невою, в этом месте довольно широкою… С северной стороны, у воды, стоят три длинные открытые галереи, из которых длиннейшая средняя, где всегда при больших торжествах, пока еще не начались танцы, ставится стол со сластями… В обеих других помещаются только столы с холодным кушаньем, за которые обыкновенно садятся офицеры гвардии. В средней галерее находится мраморная статуя Венеры (античная скульптура, называемая Венерой Таврической по месту позднейшего пребывания — Таврическому дворцу. — В.Н.), которою царь до того дорожит, что приказывает ставить к ней для охранения часового. Она в самом деле превосходна, хотя и попорчена немного от долгого лежания в земле. Против этой галереи аллея, самая широкая во всем саду; в ней устроены красивые фонтаны, бьющие довольно высоко. Вода для них проводится в бассейны из канала с помощью большой колесной машины, от чего в ней никогда не может быть недостатка. У первого фонтана место, где обыкновенно царица бывает с своими дамами, а далее, у другого, стоят три или четыре стола, за которыми пьют и курят табак; это место царя»(89).

   Берхгольц удивлялся тому, что гренадеры разносят по саду «такой дурной напиток как хлебное вино» (водку). Ему отвечали, что «русские любят его более всех возможных данцигских аквавит[76] и французских водок… и что царь приказывает подавать именно это вино из любви к гвардии, которую он всячески старается тешить»(90).

   В открытой галерее на берегу Невы тем временем устраивались танцы, а на большом лугу, прилегавшем к саду со стороны будущего Невского проспекта, тысячами разноцветных огней разгорался великолепный фейерверк. Фигуры для него нередко изобретал сам Петр, очень любивший эту потеху.

 

«Огненные потехи»

   Фейерверки составляли неотъемлемую часть праздников петровского времени. Царь сам любил их жечь, проявляя при этом большую изобретательность. Подобная деятельность была сопряжена с немалой опасностью, проистекавшей от близости горючих и взрывчатых веществ, но государя это не смущало.

   Фейерверки в Петербурге организовывали в разных местах: на Троицкой площади между Петропавловской крепостью и зданием Государственных канцелярий, на Царицыном лугу, на плотах или барках, стоящих на Неве перед Летним садом или дворцом Меншикова. Для этого устраивали особый «театрум»; в одних случаях это было отгороженное и удаленное от жилья пространство, в других — стоящие на якорях большие плоты. На «театруме» воздвигали щиты с иллюминацией и «планы» — рамы огромных размеров. На них с помощью пропитанных горючими составами шнуров пиротехники по проектам художников создавали сложные изображения аллегорических фигур, храмов, дворцов, деревьев и т. д. Они сопровождались надписями, раскрывавшими содержание аллегорий. Поджигаемые в темноте в определенном порядке шнуры создавали иллюзию объема и даже движения, а «планы» образовывали «огненные перспективы»(91). Фейерверки поражали воображение: на глазах у зрителей вырастали деревья, с небес спускались гении и божества, по воздуху летели колесницы, храмы мгновенно превращались в рощи(92).

   Сожжение фейерверка было делом в высшей степени сложным: плошки с горючим составом на щитах иллюминаций, шнуры на «планах» и другие составные его части поджигались в строго определенном порядке, очень быстро, иногда синхронно. Эту работу выполняли сотни вышколенных солдат, бегавших по трапам, которые зрители в темноте не видели. Одновременно с неподвижными элементами фейерверка поджигали вращавшиеся огненные колеса и специальные снаряды — «верховые» и «водяные» ракеты, которые прыгали по земле, плавали, ныряли и поднимались над поверхностью воды(93). Действие фейерверка было очень громким, ярким и динамичным, а часто и небезопасным: от сильных разрывов вылетали стекла и рамы стоявших неподалеку домов.

   Фейерверки и иллюминации устраивались по случаю всех торжественных событий придворной и государственной жизни: дня рождения и тезоименитства монарха, военных побед, наступления нового года и т. п.

   Перед глазами гостей, присутствовавших в 1710 году на свадьбе царской племянницы Анны Иоанновны и курляндского герцога Фридриха Вильгельма, предстало великолепное зрелище. Сначала на двух колоннах загорелись два княжеских венца; под одним из них стояла буква F  (Фридрих), под другим — А (Анна), а посредине, между венцами — буква V (Виват!); потом появились две пальмы со сплетенными вершинами, над которыми горели слова: «Любовь соединяет». Затем возникло изображение Купидона в человеческий рост; он замахивался большим кузнечным молотом, сковывая вместе два сердца, лежавшие перед ним на наковальне. Сверху горела надпись: «Из двух едино сочиняю». Было выпущено множество ракет, шутих, баллонов и других фейерверочных приспособлений. «Вообще всё было великолепно и роскошно», — завершает рассказ об увиденном датский дипломат Юст Юль.

   Новогодний праздник 1720 года описан в донесении французского консула Анри Лави министру иностранных дел Франции Гийому Дюбуа: «Все коллегии были приглашены к празднованию нового года в помещении бывшего Сената. На праздники выдавался великолепный фейерверк, представлявший скалу среди моря, на которой возвышалась фигура Правосудия, как ее обыкновенно изображают: с весами в одной руке и с мечом в другой». Петр I объяснил дипломатам смысл этой эмблемы: «сердце его верно, как эти весы… он никогда никого не обманывал (намек на его союзников)», однако «меч, которым вооружена фигура, сумеет защитить его против того, кто окольными путями старался повредить ему»(94).

 

Водные прогулки

   Еще одной формой общественных гуляний в Петербурге являлись прогулки по воде. Катание по Неве на парусниках было любимым развлечением царя, который неизменно получал от него большое удовольствие и захотел приобщить к нему и своих подданных. По указу от 12 апреля 1718 года жителям столицы были бесплатно розданы маленькие парусные и гребные суда «для увеселения народа, наипаче же для лучшего обучения и искусства по водам и смелости в плавании». Петербуржцы должны были иметь такие суда «вечно»: «…ежели какая трата на какое судно придет, повинен он (владелец. — В.Н.) такое ж вновь сделать, а не меньше, а больше воля, и не точию он, но и его потомки и наследники его». Указ строго предписывал содержать суда в чистоте и порядке: «…сии суда даны, дабы их употребляли так, как на сухом пути кареты и коляски, а не как навозные телеги»(95).

   В определенные дни в разных местах города вывешивались особые сигнальные флаги, а на флагштоке Петропавловской крепости взвивался морской штандарт — это означало, что петербуржцы на своих судах приглашаются к участию в «невском катании». Мероприятие это было обязательным: не явившиеся на него уплачивали штраф. Суда собирались в самой широкой части Невы — напротив крепости. Царь на своем маленьком буере или на шняве прибывал одним из первых. Если в прогулке участвовала Екатерина, Петр обычно плыл на принадлежавшей ей барке. Собрание всех этих судов называлось «невским флотом», а командовал им «невский адмирал» — обер-сарваер И. М. Головин.

   Яркую картину одной из таких водных прогулок оставил голштинский камер-юнкер Берхгольц: «Чудный вид представляла наша флотилия, состоявшая из 50 или 60 барок и вереек[77], на которых все гребцы были в белых рубашках (на барках их было по 12 человек, а в самых маленьких верейках не менее четырех). Удовольствие от этой прогулки увеличивалось еще тем, что почти все вельможи имели с собою музыку: звуки множества валторн и труб беспрестанно оглашали воздух». Петр I плыл на барке Екатерины Алексеевны; «он стоял у руля, а царица с обеими принцессами, своими дамами и камер-юнкерами сидела в каюте». Флотилия приплыла в загородную царскую резиденцию Екатерингоф, где вошла в маленькую гавань. «Всё общество, — продолжает Берхгольц, — по выходе на берег отправилось в находящуюся перед домом рощицу, где был накрыт большой длинный стол, уставленный холодными кушаньями, за который, однако ж, порядочно долго не садились; царь и некоторые другие ходили взад и вперед и по временам брали что-нибудь из поставленных на нем плодов. Царица была так милостива, что подала каждому из нашей свиты по стаканчику превосходного венгерского вина»(96). В обратный путь флотилия пустилась лишь с наступлением вечера.

   Водные прогулки предпринимались и во время нахождения двора в Москве. Берхгольц сообщает о том, что 11 мая 1724 года, после коронации Екатерины Алексеевны, проходившей по многовековой традиции в Успенском соборе Московского Кремля, императорская чета в сопровождении вельмож и придворных на верейках и ботах предприняла «поездку водою вплоть до старого царского увеселительного дворца в селе Коломенском[78], до которого, если ехать по реке, считается верст двадцать»(97).

   В хорошую погоду водные прогулки были очень приятны, но иногда Петр приказывал плыть морем из Петербурга в Кронштадт или даже в Ревель при сильном ветре. Тогда большинство участников мероприятия страдали от качки и, соответственно, от морской болезни. А однажды шквал разметал суденышки по ревельской акватории и едва не потопил их. К счастью, тогда никто не пострадал. Как-то раз царь на яхте в компании А. Д. Меншикова, Ф. М. Апраксина, Г. И. Головкина и других приближенных попал в сильный шторм. Часть парусов была сорвана шквальным ветром, каюту залило водой, яхту бросало из стороны в сторону. Петр встал к штурвалу и сумел направить судно к берегу, а потом, когда опасность миновала, подсмеивался над перетрусившими спутниками, особенно над генерал-адмиралом Апраксиным.

   Иногда же водные прогулки заканчивались трагически. В начале ноября 1724 года во время возвращения Петра I в Петербург из Дубков началась сильная буря. По свидетельству Ф. В. Берхгольца, «его величество принужден был держаться с своей яхтой на двух якорях, и всем находившимся на ней приходилось жутко». Одно из судов, сопровождавших императора, затонуло почти со всей командой, лишь два человека сумели спастись вплавь(98).

   Прогулки «невского флота» были частью культа воды, насаждаемого Петром I в новой столице. Ни морская болезнь, ни другие хвори не могли служить отговорками от участия в речных и морских путешествиях. Так отдых для одних нередко превращался в мучения для других. Но за близость к особе государя приходилось расплачиваться.

 

Настольные игры

   Любимой игрой Петра I были шахматы, которыми он увлекался с детства. Мастера изготовили для маленького царевича расписные шахматные фигурки, когда ему исполнилось четыре года. В десять лет Петр лично приказал купить для себя комплект шахмат(99). В далекие походы государь непременно брал с собой кожаные «шахматницы». Царь и сам мастерил шахматные фигуры. В Походном журнале 16 ноября 1714 года есть запись: «Кушал в токарне и был в ней, зачал точить шахматы».

   Любимым партнером Петра по этой игре был придворный священник Иван Хрисанфович, которого царь за умение выигрывать прозвал «поп Битка». В Походных журналах Петра I встречаются записи: «Играл в шахматы с Биткой весь день»(100). Петр не только играл сам, но и обучал сына, считая шахматы необходимым элементом воспитания.

   Увлечение царя шахматами отметил в своем дневнике голштинский камер-юнкер Берхгольц: «Его величество, когда мы приехали, сидел с одним старым русским за шахматами, в которые, говорят, играет превосходно, как и большая часть русских вельмож». Почитателями шахмат были А. Д. Меншиков и Ф. М. Апраксин. В кабинете светлейшего князя в его доме на Васильевском острове экспонируются принадлежавшие ему янтарные шахматы (см. илл.).

   Петр любил также играть в шашки, а вот карты терпеть не мог, считая эту игру пустой тратой времени. Поэтому на ассамблеях гости играли преимущественно в шахматы или в шашки. Правда, часть соратников государя не разделяли его отношения к картам. Заядлым картежником был П. И. Ягужинский; Ф. М. Апраксин, по свидетельству Юста Юля, часто коротал вечера за бутылкой вина и игрой в карты «на копейки» с кем-нибудь из подчиненных ему морских офицеров. Умеренным любителем карточной игры был Меншиков. В «Повседневных записках делам князя Меншикова» многократно отмечено, что Александр Данилович «забавлялся в карты», «забавлялся в карты и шахматы» или, чаще, только в шахматы после обеда или по вечерам(101).

   Берхгольц сообщает, что в 1720-е годы в Петербурге и Москве были в ходу такие карточные игры, как марьяж, ломбер и «короли». Последняя игра, которую он называет русской, показалась ему такой «несравненной и умной», что он подробно записал ее правила. «Для упомянутой игры, — пишет голштинец, — нужно семь карт, и она состоит главным образом в том, что тот, кто в первый, второй или третий раз возьмет прежде других семь взяток, делается королем. Достоинство это, кроме чести, во-первых, приносит известный доход и, во-вторых, запрещает королю снимать. Если ему подложат снять, он должен сухо отвечать: хлопцы есть; если же, напротив, по рассеянности как-нибудь снимет, то лишается своего высокого сана и обязан возвратить другим всё, что прежде получил». Сдаваемые «королю» семь карт кладутся перед ним открытыми; «если по вскрытии козырей окажется, что у него нет ни одного, он во второй раз делается королем и по-прежнему получает известную плату». В этом случае карты сдаются по новой. При наличии козырей «король» требует контрибуцию: каждый из партнеров обязан отдать ему свои козырные карты, если их у него больше двух. Взамен «король» дает самые худшие свои карты. «Король — продолжает Берхгольц, — всегда первый обязан ходить во все семь ходов, возьмет ли он взятки или нет, и если ему посчастливится набрать три взятки, он снова делается королем, опять получает плату и берет лучшие карты. Но это случается не часто, потому что подданные, чтобы свергнуть его с престола, открыто переговариваются между собою, кому что бросать, и, кроме того, имеют право употреблять только козырей. Если король не возьмет ни одной взятки, то с большим позором лишается своего сана и должен отдать другим столько же денег, сколько получил прежде, когда сделался королем; если же возьмет две взятки, то платит за свое удаление только половину, говоря: подводы есть, т. е. имею двух лошадей, чтобы доехать домой. После того он, не снимая, должен взять и, в знак уважения, положить перед каждым из играющих первые три карты. Затем игра начинается снова для избрания нового короля»(102).

   В литературе распространено мнение, что в 1717 году Петр I запретил игру в карты под угрозой денежного штрафа(103). В действительности именной указ от 17 декабря 1717 года касался всех без исключения азартных игр: «Чтоб никто в деньги не играл под тройным штрафом обретающихся денег в игре». Этот закон выразил озабоченность царя тем, что некоторые дворяне проигрывали не только большие суммы, но и дворы, деревни, крепостных.

   В Петровскую эпоху в России появился бильярд. Петр познакомился с этой игрой во время заграничного путешествия 1697 — 1698 годов, заказал английский резной бильярдный стол и приказал «установить сей стол возле приемной, дабы посланники разные и дипломаты не били баклуши». Возможно, именно он украшает ныне Большой Китайский кабинет в Ораниенбаумском дворце (см. илл.). 23 января 1720 года в Походном журнале сделана запись: «Его величество был в Адмиралтейской верфи у кораблей и был в мыльне; кушали дома и играли в шахматы и билиарт».

   В России начала XVIII века была известна игра, которая называлась «труктафель»[79] и представляла собой нечто среднее между бильярдом и боулингом: игроки руками бросали каменные шары в желоба по двум сторонам длинного и узкого стола.

   Помимо этих европейских нововведений, продолжали существовать исконно русские игры. Название одной из них известно всем, но не многие знают, что это такое. Речь идет о бирюльках — маленьких точеных игрушечных фигурках (шляпках, посуде, лесенках), имевших ручки или отверстия; их нужно было доставать пальцами или крючком одну за другой из кучки таких же фигурок, не шевеля остальные.

   Сведения об играх Петра I и его окружения наиболее полно отразились в Походном журнале за март 1720 года, когда государь отдыхал и лечился на Марциальных водах. 9-го числа «его величество принимал лекарства, играл в билиарт и бирюльки»; 18-го — «играли в билиарт и трукттафель»; 19 марта «его величество после кушанья ездил на озеро и играл в билиарт и трукттафель, и в шахматы, и в бирюльки до ночи»(104). Особая насыщенность игровой жизни Петра I на водах, по-видимому, объясняется тем, что во время лечения врачи запрещали ему употреблять алкогольные напитки, поэтому он не мог коротать время и расслабляться другим способом.

 

 

 

Глава пятнадцатая Женское окружение

Нелюбимая супруга

   «Женщины в Московии имеют рост стройный и лицо красивое, но врожденную красоту свою искажают излишними румянами; стан у них также не всегда так соразмерен и хорош, как у прочих европеянок, потому что женщины в Московии носят широкое платье и их тело, нигде не стесняясь убором, разрастается как попало», — писал в 1699 году секретарь австрийского посольства И. Г. Корб. В последующие годы в связи с введением европейской женской одежды фигуры представительниц прекрасного пола, надо думать, значительно улучшились. Но и впоследствии иностранные наблюдатели отмечали, что пышные формы считаются в России неотъемлемым признаком женской красоты.

В начале Петровской эпохи представительницы прекрасного пола продолжали жить очень замкнуто, как было принято на Руси. Австрийский дипломат писал, что «женщины, пользующиеся некоторой знатностью или принадлежащие к почетному званию, не являются за званым столом и даже не садятся вместе с мужем за стол обыкновенный. Но их можно видеть, когда они в своих экипажах едут в церковь или к друзьям; впрочем, последнее обстоятельство составляет уже значительное отступление от строго наблюдавшегося прежде обыкновения, по которому экипажи, в которых запирались женщины, так бывали закрыты, что у заключенных в оные отнималась также сама свобода зрения»(105).

   Однако как раз в это время положение дворянских жен и дочерей стало меняться в соответствии с европейскими нормами, которые Петр I начал вводить в русском обществе после своего возвращения из длительной заграничной поездки. В середине февраля 1699 года Корб зафиксировал в своем дневнике важный факт: «Сегодня обнаружилось в русском обществе смягчение нравов, так как до сего времени женщины никогда не находились в одном обществе с мужчинами и не принимали участия в их увеселениях, сегодня же некоторые не только были на обеде, но также присутствовали при танцах»(106).

   Вебер отмечал, что «русские женщины живут в большой зависимости; положение их рабское и мужья держат их так строго, что многие питают страх к брачному состоянию и охотнее избирают монастырь»(107).

   Такая драматичная ситуация нередко возникала при угрозе брака по принуждению. Коснулась она и соратников Петра Великого. «Богатый князь Гагарин, губернатор Сибирский, — пишет тот же автор, — хотел было единственную дочь свою, молодую, прекрасную и разумную девицу, выдать, против воли ее, за старшего сына сенатора Мусина-Пушкина, возвратившегося из Франции; чтоб избавиться от этого невольного брака, девица бежала из Москвы в какой-то русский монастырь и постриглась в нем»(108).

   Домашнее положение женщин в начале Петровской эпохи охарактеризовал Корб: «Русские женщины вовсе не занимаются домашним хозяйством; в отсутствие хозяина рабы его, без ведома и согласия хозяйки, по доверию со стороны хозяина или по собственному рассуждению вполне всем распоряжаются… Все русские женщины проводят вообще жизнь праздно, и поэтому нет ничего удивительного, что они, по народному обыкновению, должны слишком часто ходить купаться, так как это видоизменение праздности до некоторой степени все-таки служит им развлечением в скуке от бездействия, снедающей эти жалкие существа»(109). Несомненно, австриец слишком строг к русским женщинам, поскольку готов поставить им в вину даже привычку к гигиене.

   Перемены в положении женщин в петровское царствование емко и точно описал князь Михаил Михайлович Щербатов: «Приятно было женскому полу, бывшему почти до сего невольницами в домах своих, пользоваться всеми удовольствиями общества, украшать себя одеяниями и уборами, умножающими красоту лица их и оказующими их хороший стан…»(110)

   Но сами женщины порой проявляли несравнимо больше консерватизма, чем мужчины, в восприятии насаждаемых Петром I западноевропейских порядков. Они с трудом привыкали к заграничной одежде и долгое время не желали отказываться от старинной русской традиции чернить зубы угольным порошком. Описывая пир у царевны Натальи Алексеевны летом 1714 года, брауншвейгский дипломат X. Ф. Вебер отметил: «На помянутом пиршестве присутствовали все красавицы Петербурга, и хотя тогда уже все носили французские платья, но многие не умели в них хорошо держать себя, а своими черными зубами достаточно доказывали, что они не совсем отстали от устарелого русского мнения, будто бы только у мавров и обезьян белые зубы»(111).

   Десятью годами позже положение уже полностью изменилось. Берхгольцу среди женского общества особенно понравилась княгиня Мария Юрьевна Черкасская — дочь сенатора князя Юрия Юрьевича Трубецкого, считавшаяся первой красавицей при дворе. «Но, — пишет голштинец, — я насчитал еще до тридцати хорошеньких дам, из которых многие мало уступали нашим дамам в приветливости, хороших манерах и красоте»(112).

   Петр I очень любил женщин и готов был проявлять интерес к любой привлекательной особе. Некоторым из них суждено было сыграть в его жизни существенную роль.

   Когда царю не исполнилось еще и семнадцати лет, Наталья Кирилловна настояла на том, чтобы он женился. Ее беспокоило, что другой царь, Иван Алексеевич, старше единокровного брата шестью годами, уже был женат и имел дочерей. Это, по мнению матери Петра, в дальнейшем могло угрожать положению ее сына. Царица сама нашла невесту — Евдокию(см. портрет), дочь окольничего Федора Абрамовича Лопухина. Эта старинная боярская семья давно уже пользовалась ее особым расположением.

   Евдокия Федоровна родилась 30 июля 1669 года, следовательно, была почти на три года старше Петра. Она была красива, имела статную фигуру, отличалась скромностью и набожностью, словом, была воспитана в традициях русской православной семьи. Видимо, невеста понравилась юному царю, и он легко согласился на брак. 27 января 1689 года в небольшой придворной церкви Святых апостолов Петра и Павла состоялось венчание шестнадцатилетнего царя и девятнадцатилетней Евдокии. Обряд совершал духовник Петра протопоп Меркурий. По случаю бракосочетания все родственники молодой царицы получили земельные пожалования, были возведены в почетные звания и заняли важные придворные должности.

   Восемнадцатого февраля 1690 года появился на свет первенец царской четы, Алексей. 3 октября 1691 года Евдокия родила второго сына Александра, который умер на следующий год 14 мая. Среди историков преобладает мнение, что семейная жизнь Петра с первой супругой не заладилась с самого начала. Однако автор очерка «Авдотья Федоровна Лопухина» М. И. Семевский с уверенностью высказывает иную точку зрения: «Смело можно сказать, что до смерти царицы Натальи (25 января 1694 года) отношения Петра к жене были самые дружелюбные и что они жили в любви и согласии»(113).

   Письма царицы Евдокии мужу действительно дают основания предполагать, что их супружеская жизнь поначалу складывалась благополучно. «Государю моему радости, царю Петру Алексеевичу, — писала Евдокия в 1689 году, вскоре после замужества, — здравствуй, свет мой, на множество лет! Просим милости, пожалуй, государь, буде к нам из Переславля не замешкав. А я при милости матушкиной жива. Женишка твоя Дунька челом бьет». Спустя четыре года царица продолжала писать мужу пребывавшему на Белом море, столь же нежные письма: «Предражайшему моему государю-радости, Петру Алексеевичу. Здравствуй, мой свет, на многие лета! Пожалуй, батюшка мой, не презри, свет, моего прошения: отпиши, батюшка мой, ко мне о здоровье своем, чтоб мне, слыша о твоем здоровье, радоваться. А сестра твоя, царевна Наталья Алексеевна, в добром здоровье. А про нас изволишь милостью своей напамятовать, и я с Алешенькой жива. Женка твоя Дунька».

   Первые годы после женитьбы Петр праздновал 4 августа именины супруги в Измайлове или Преображенском, угощал думных чинов и служилых людей вином и водкой(114). В весенние и летние месяцы молодой царь с матерью, женой и сыном выезжал на пару недель на отдых в Коломенское. Однако после смерти царицы Натальи Кирилловны сведения о подобных семейных мероприятиях в источниках отсутствуют. Вероятно, с этого времени между Петром и Евдокией наступил заметный разлад. Царь начал в открытую посещать свою фаворитку Анну Монс, с которой познакомился еще четырьмя годами ранее, но, побаиваясь матери, при ее жизни всячески скрывал эту связь.

   Из письма Евдокии Федоровны от 1694 года видно, что Петр охладел к супруге: «Здравствуй, мой батюшка, на множество лет! Прошу у тебя, свет мой, милости, обрадуй меня, батюшка, отпиши, свет мой, о здоровье своем, чтобы мне бедной в печалях своих порадоваться. Как ты, свет мой, изволил пойти, и ко мне не пожаловал, не отписал о здоровье ни единой строчки. Только я, бедная, на свете безчастная, что не пожалуешь, не пишешь о здоровье своем. Не презри, свет мой, моего прошения»(115).

   Жена явно не подходила Петру по характеру, образу мыслей, вкусам и привычкам. Она очень не любила окружавших мужа иностранцев, не одобряла его поведение, не соответствующее ее представлениям о семейной жизни. Как отметил историк Е. В. Анисимов, «порывистость, бесцеремонность, эгоизм Петра сталкивались с упрямством и недовольством Евдокии — особы самолюбивой, строптивой и волевой»(116). Петр с радостью покидал супругу с ее навязчивой любовью и уезжал на переславское Плещеево озеро, где строились небольшие корабли. Кроме того, государя весьма раздражали многочисленные родственники жены, которые напористо добивались царских милостей, будучи при этом людьми невежественными и пустыми. Он все более склонялся к желанию развестись с Евдокией и жениться на Анне Монс.

   Окончательный разрыв между Петром и его супругой произошел, видимо, в марте 1697 года. Во всяком случае, отец царицы Федор Абрамович Лопухин и его братья Василий и Сергей тогда были сосланы на вечное житье в Тотьму, Саранск и Вязьму.

   Вскоре после этого царь отправился в заграничное путешествие. Во время поездки в Европу в составе Великого посольства царь за 18 месяцев ни разу не написал жене. Именно тогда желание отделаться от Евдокии стало его навязчивой идеей(117). В начале 1698 года, находясь в Лондоне, он послал боярам Л. К Нарышкину и Т. Н. Стрешневу повеление склонить царицу к добровольному пострижению в монастырь(118).

   Возвратившись 25 августа 1698 года из-за границы, Петр потребовал, чтобы его супруга приняла монашеский постриг. Она решительно отказалась, ссылаясь на свой долг матери престолонаследника Алексея. Но ее мнение мужа не интересовало. Через несколько дней восьмилетнего мальчика отняли у матери и отдали на воспитание сестре Петра царевне Наталье Алексеевне. Несчастную Евдокию вывели под руки из кремлевского дворца, посадили в простую повозку, запряженную парой лошадей, и повезли в Суздальский Покровский монастырь, где в 1699 году она была насильно пострижена под именем Елены и жила без содержания от казны(119). Однажды в разговоре с датским посланником Юстом Юлем Петр I со смехом заявил, что «оценив всё благочестие своей супруги и желая облегчить ей возможность вести честную жизнь, он постриг ее в монахини»(120).

   В 1718 году бывшая царица подверглась допросу «с пристрастием» во время следствия по делу ее сына царевича Алексея, призналась в тайной связи с генералом Степаном Глебовым, который после жестоких пыток был посажен на кол. Саму старицу Елену сослали в Староладожский Успенский монастырь, где она провела семь лет, до смерти Петра. В царствование Екатерины I ее предшественница была переведена в Шлиссельбургскую крепость и только после вступления на престол внука, императора Петра II, вернулась в Москву, жила в Кремле и была похоронена в 1731 году в соборной церкви Новодевичьего монастыря.

 

Метрессы и подруги на час

   Вопреки мнению Казимира Валишевского и ряда других исторических публицистов, Петр I не имел ни гиперпотенции, ни склонности к гомосексуализму. Он был нормальным полноценным мужчиной, правда, не ограничивавшим себя рамками супружеской верности, но и не проявлявшим каких-либо признаков сексуальной распущенности или извращений. Его связи с женщинами в большинстве случаев были устойчивыми, многолетними. И женщин этих можно насчитать не так уж много.

   Самым серьезным увлечением в жизни Петра I стала знаменитая красавица Анна Монс (Анна Маргрета Монсон), чистокровная немка, жительница Немецкой слободы. По одним сведениям, ее отец, уроженец Вестфалии, был виноторговцем, по другим — золотых дел мастером; впрочем, не исключено, что он совмещал оба эти занятия. Семейство Монсов жило очень открыто, постоянно устраивало званые обеды, праздничные вечера, маленькие балы и другие домашние светские увеселения для довольно широкого круга своих друзей и знакомых, преимущественно иностранцев. Частым гостем Монсов был Франц Лефорт, который, по некоторым сведениям, стал первым любовником Анны. Он ввел в этот дом юного Петра, которому в ту пору едва исполнилось 18 лет. Шестнадцатилетняя, не по годам развитая красавица Анна покорила сердце царя с первого взгляда. По словам историка Е. Оларта, эта девушка, «статная, видная, ловкая, с живыми огненными глазами, смелая и вечно веселая, красиво одетая в заморское платье, находчивая, бойкая на ответы, готовая потешить царя пляской, а при случае умевшая поддержать серьезную беседу и с иноземным купцом, и с заезжим ремесленником… конечно, выгодно отличалась от несчастной жены Петра»(121).

   Иностранцы отзывались об Анне Монс восторженно. Секретарь саксонского посольства Георг Гельбиг называл ее «образцом женского совершенства», отмечая, что «с необыкновенной красотой, признававшейся всеми и бывшей как бы особенностью фамилии Монсов, соединяла она обворожительный характер»: «Она обладала сентиментальностью, но без томления; была пикантно своенравна, но не упряма; умна, но ее ум не вредил ее сердечной доброте; ее серьезный ум умерялся шаловливой шуткой. Все эти преимущества давали ей власть над сердцами мужчин, для обладания которыми она никогда не прибегала к искусственным мерам»(122).

   Петр стал частым гостем в доме Монсов и без стеснения оказывал девушке знаки внимания. Анна какое-то время старалась казаться неприступной, завлекая державного гостя в свои сети, но вскоре, конечно, уступила. Влюбленный царь щедро одаривал свою фаворитку: он построил для нее роскошный каменный дом в Немецкой слободе, осыпал ее бриллиантами и другими драгоценностями, подарил несколько поместий, установил ей ежегодное содержание в 708 рублей — по тем временам это была огромная сумма. Кроме того, практичная Анна под руководством опытной матери умела извлекать из своего положения большую пользу. Живший в России барон Генрих Гюйссен, воспитатель царевича Алексея, писал: «..даже в присутственных местах было принято за правило: если мадам или мадемуазель Монс имели дело и тяжбы собственные или друзей своих, то должно было оказывать им всякое содействие». Анна с матерью до такой степени вошли во вкус своего привилегированного положения, что начали даже вмешиваться в ходатайства по внешнеторговым сделкам, нанимая для этой цели стряпчих(123).

   Анна умела быть нежной и заботливой по отношению к Петру. Сохранились ее письма, которые она посылала царственному любовнику под Азов. По-русски она писать не умела и диктовала письма своему секретарю, а затем собственноручно делала маленькие приписки на немецком или голландском языке и ставила подпись: «Верная Анна». «Гораздо без вас скучаю, — сетовала она, — для Бога приезжайте скорей»; «предаю вас в сохранение Бога и желаю вас в радости видеть, что дай Боже». Она посылала Петру по тем временам экзотические и дорогие подарки: четыре цитрона, четыре апельсина и дюжину склянок его любимого напитка цидреоли (разновидность лимонада). «Если бы у меня, убогой, крылья были бы, — писала она в письме, сопровождавшем посылку, — я бы тебе, милостивому государю, сама бы цидреоль принесла. Не гневись, кушай на здоровье, и больше бы прислала, да не смогла достать»(124).

   Во время заграничной поездки в составе Великого посольства любвеобильный Петр не считал нужным хранить верность своей фаворитке. Находясь в Англии в марте 1698 года, он вступил в кратковременную связь с лондонской актрисой Легацией Кросс. По завершении романа А. Д. Меншиков от имени Петра подарил ей 500 гиней (1200 рублей). Она осталась недовольна такой суммой и жаловалась на скупость царя. Александр Данилович передал ее слова своему державному другу. В ответ прозвучала достаточно циничная реплика:

   — Ты, Меншиков, думаешь, что я такой же мот, как ты. За 500 гиней у меня служат старики с усердием и умом, а эта худо служила.

   — Какова работа, такова и плата, — согласился Меншиков(125).

   Однако эта измена ничего не значила для Петра: в первый же день по возвращении в Москву он немедленно помчался в дом Анны, даже не удосужившись навестить свою законную супругу. Австрийский посол Отто Плейер заметил по этому поводу: «Крайне, крайне удивительно, что царь, против всякого ожидания, после столь долговременного отсутствия еще одержим прежнею страстью: он тотчас по приезде посетил немку Монс»(126).

   Секретарь австрийского посольства И. Г. Корб сделал 15 января 1699 года запись в своем дневнике: «День рождения какой-то девицы из простого звания (говорят, дочери золотых дел мастера, Монса) был удостоен присутствием его царского величества в доме ее отца»(127).

   Ходили слухи, что Петр собирается жениться на Анне. Во всяком случае, уже через десять дней после возвращения из Великого посольства он поспешил насильно отправить свою супругу Евдокию в монастырь, что было равносильно разводу. Возросшее влияние Анны на своего венценосного любовника беспокоило Меншикова, находившегося в неприязненных отношениях с семейством Монс. Он сумел сделать так, что Петр всерьез увлекся Мартой Скавронской, нареченной при переходе в православие Екатериной Алексеевной. Новая фаворитка уступала прежней в красоте, зато ее пышные формы более соответствовали вкусу государя, чем безупречная стройность Анны. Кроме того, Екатерина умела быть гораздо заботливее и предупредительнее, чем Монс, которая была слишком горда и самолюбива. Вскоре Петр уже не мог обходиться без новой любовницы, хотя не прекращал отношения и с Анной, продолжавшей получать от него значительные подарки. Например, царь отписал ей большое поместье Дудино в Козельском уезде.

   Тем не менее честолюбивая красавица сочла себя оскорбленной открытой изменой державного любовника и в свою очередь поспешила изменить ему, вступив в 1704 году в связь с молодым и красивым польским дипломатом Ф. Кёнигсеком. Разумеется, эта любовь тщательно скрывалась и Петр о ней не подозревал. Тайна раскрылась при весьма драматических обстоятельствах.

   Однажды государь в сопровождении вельмож и иностранных посланников осматривал строящуюся крепость. Находившийся рядом с ним Кёнигсек при переходе по подъемному мосту оступился и упал в залитый водой глубокий ров. Плавать он не умел, поэтому тут же утонул, несмотря на попытки оказать ему помощь. Когда тело вытащили из воды, любопытный Петр не преминул осмотреть карманы покойного и обнаружил у него на груди связку бумаг. Сначала он приказал их запечатать, полагая, что это важная дипломатическая переписка; однако любопытство взяло верх. Вечером царь приказал принести ему бумаги Кёнигсека и начал их разбирать. Можно представить себе его удивление и гнев, когда он обнаружил между сложенными листками миниатюрный портрет Анны Монс, а затем нашел несколько ее страстных писем к новому любовнику.

   Петр пришел в ярость. Он немедленно приказал князю Ф. Ю. Ромодановскому посадить Анну вместе с ее старшей сестрой Матреной под строжайший домашний арест; им не разрешалось даже посещать церковь. Но Юст Юль вряд ли прав в своем утверждении, что «тогда Петр I проявил недостойную его мелочность и отобрал назад все свои подарки»(128). Дворец и деревни, действительно, были конфискованы, но движимое имущество и драгоценности царь оставил бывшей возлюбленной.

   Сестры Монс прожили под арестом около двух лет, пока Анна не нашла заступника в лице прусского посланника Георга Кейзерлинга, давно влюбленного в нее. Они познакомились еще летом 1702 года в доме сестры Петра, царевны Натальи Алексеевны(129). Кейзерлинг принялся ходатайствовать перед царем о смягчении участи его бывшей фаворитки. Петр уступил — указом от 3 апреля 1706 года позволил Анне и Матрене посещать церковь. Некоторое время спустя арест был полностью снят; Матрена уехала со своим мужем Федором Николаевичем Балком в Дерпт, куда тот был назначен комендантом. Анна осталась в Немецкой слободе, где поселилась в купленном ею маленьком деревянном домике.

   Кейзерлинг начал настойчиво ухаживать за ней и добился ее согласия выйти за него замуж. После этого он принялся с еще большей настойчивостью уговаривать Петра взять Анну и ее младшего брата Вилима ко двору. Однажды во время обеда по случаю царских именин 29 июня 1707 года Кейзерлинг после изрядной попойки решил воспользоваться хорошим настроением государя и вновь завел разговор с ним о Монсах. Петр резко оборвал посланника:

   — Я держал твою Монс при себе, чтобы жениться на ней, а коли ты ее взял себе, так и держи ее, и не смей никогда соваться ко мне с нею или с ее родственниками.

   — Знаю я вашу Монс, — вмешался в разговор Меншиков. — Хаживала она и ко мне, да и ко всякому пойдет. Уж молчите вы лучше с нею(130).

   Взбешенный этой явной клеветой Кейзерлинг хотел дать Меншикову пощечину, но тот парировал удар и подозвал стоявших у двери гвардейцев из своей личной охраны. Они избили прусского посланника и сбросили его с лестницы. Кейзерлинг жаловался прусскому королю на столь вопиющее нарушение принципа дипломатической неприкосновенности, но в ответ получил выговор и приказ извиниться перед царем(131).

   Вопрос о браке Кейзерлинга и Анны Монс не удавалось положительно решить еще в течение пяти лет, поскольку Петр всячески ему препятствовал: бывшая фаворитка оставалась объектом его ревности. Бракосочетание состоялось только в 1711 году. К тому времени Анна уже успела родить от прусского посланника двоих детей. Через полгода после свадьбы Кейзерлинг был отозван в Берлин и по дороге неожиданно скончался от какой-то болезни. Его смерть не особенно огорчила жену, которая, по всей видимости, его не любила. Из переписки Анны с братом Вилимом видно, что она была озабочена лишь вопросом о наследстве покойного мужа, на которое заявил претензии его старший брат. Анна со свойственной ей настойчивостью вела судебный процесс в течение двух лет, сама ездила по этому делу за границу и в конце концов добилась решения в свою пользу.

   К тому времени Анна Кейзерлинг была уже очень больна: бывало, чахотка держала ее в постели по целому месяцу; Она продолжала жить в своем маленьком бедном домике в Немецкой слободе с двумя детьми, прижитыми от мужа до брака, и еще одной девочкой более старшего возраста, которую она называла сиротой и любила больше своих детей (возможно, это была ее дочь от Кёнигсека). В августе 1714 года Анна умерла в возрасте сорока лет.

   Вилим Монс был взят ко двору царицы Екатерины Алексеевны и стал ее камер-юнкером. Она очень симпатизировала красивому молодому человеку и без какой-либо неприязни вспоминала его сестру, свою бывшую соперницу.

   Случайные амурные похождения Петра I в России трудно отследить из-за почти полного отсутствия сколько-нибудь достоверных источников, зато о его поведении во время пребывания за границей известно лучше.

   В 1708 году в Варшаве Петр был приглашен на ужин в полном собрании польской знати. Одна тамошняя красавица, относившаяся к числу противников Августа II, позволила себе остроумные шутки в адрес короля и поддерживавшего его русского монарха. Тогда Петр сказал ей с резкой прямотой: «Вы шутите, сударыня, за столом при всех, так позвольте мне после ужина пошутить с вами наедине».

   «Сия резкая очная речь, — пишет Андрей Андреевич Нартов, — в такое привела ее смятение, что после не могла она ничего уже промолвить. Но государь так умел ея смягчить и обласкать, что в самом деле с нею наедине был и имел ее своею приятельницею»(132). (Надо отдать должное деликатности формулировок писателя XVIII века.)

   Не вызывает сомнения факт, что в 1717 году в Версале Петр и сопровождавшие его русские дворяне привели во дворец уличных проституток, которых, по свидетельству Луи Сен-Симона, уложили «в апартаментах мадам Ментенон, рядом с комнатой, в которой спал царь». Слухи об оргиях в королевских опочивальнях дошли до самой вдовы Людовика XIV, которая с возмущением писала своей племяннице: «Мне рассказали, что царь притащил с собой девку, большой скандал в Версале, Трианоне и Марли»(133).

   Более заметны длительные любовные истории Петра I, которых было немного. Самая трагическая из них связана с именем Марии Гамильтон, юной горничной при дворе царицы Екатерины. Эта девушка родилась в Немецкой слободе в семье дворян-эмигрантов, чье происхождение трактуется в источниках двояко, поскольку в России в то время жили Гамильтоны и шотландского, и шведского происхождения. Более вероятно, что она была шотландкой, но всё же не относилась к знаменитой ветви лордов Гамильтонов. Ей было суждено стать героиней очередного романа Петра I и окончить свою жизнь самым ужасным образом.

   Подробности отношений царя и горничной неизвестны; можно только сказать, что Петр пленился ее молодостью и красотой и без труда добился близости с ней, поскольку девушка не решилась противоречить монарху. Факт своего сожительства с Марией царь не считал нужным скрывать, во всяком случае, от наиболее доверенных лиц. Сын любимого токаря Петра I Андрея Нартова со слов отца описал примечательный случай: «Впущена была к его величеству в токарную присланная от императрицы комнатная ближняя девица Гамильтон, которую, обняв, потрепал рукою по плечу, а потом сказал: «Любить девок хорошо, да не всегда, инако, Андрей, забудем ремесло», — после сел и начал точить»(134).

   Однако сама Мария Гамильтон не испытывала к царю никаких чувств. Предметом ее страсти являлся рослый и красивый молодой человек — царский денщик Иван Орлов. Они часто виделись при дворе, а в отсутствие своих высочайших хозяев тайком встречались в Летнем саду. Свободное время Орлов проводил в выпивках и кутежах, поэтому постоянно нуждался в деньгах, выпрашивая их у возлюбленной. А у Марии средств было немного, и она в угоду своему непутевому дружку начала воровать деньги и драгоценности у царицы. Долгое время это сходило ей с рук, поскольку Екатерина не была мелочна и подозрительна.

   Дважды Мария беременела — то ли от Петра, то ли от Орлова. Возможно, она и сама не смогла бы ответить на этот вопрос. В обоих случаях она сумела прервать беременность, выпив какой-то отвар. Но в третий раз зелье не помогло, и она родила мальчика. Факт его появления на свет удалось скрыть, поскольку Мария несколько месяцев не выходила из своей комнаты, ссылаясь на тяжелую болезнь. Сердобольная Екатерина не беспокоила свою горничную.

   С ребенком надо было что-то делать — ни объявить о нем, ни скрывать его не было никакой возможности, и Мария решилась на ужасный поступок: она задушила младенца, а ее служанка под покровом ночи вынесла тельце из дворца и положила его возле фонтана в Летнем саду. Утром труп ребенка был обнаружен; по дворцу поползли слухи и догадки, но никаких улик против Марии не было, а служанка была щедро одарена деньгами и поэтому молчала.

   Петр узнал и об измене своей наложницы, и о ее преступлении благодаря случайности. Однажды Орлов доставил ему какой-то важный документ; спешивший куда-то Петр засунул его в карман, который оказался дырявым. Бумага попала в прореху и провалилась за подкладку. Тем же вечером Орлов почистил царский кафтан. Наутро государь не нашел документ в кармане и страшно разгневался, решив, что денщик выронил его. Громовым голосом он призвал Орлова к себе. Тот прибежал, увидел царя в ярости и почему-то решил, что тот раскрыл тайну его связи с Марией Гамильтон. «Помилуйте, государь! — закричал он, падая на колени. — Люблю Марьюшку!»

   Петр моментально сопоставил новую информацию с недавним известием об обнаружении детского трупа. Вспомнил он и о том, что Мария несколько месяцев не выходила из комнаты, ссылаясь на недомогание. Юная любовница царя, а также ее служанка и Орлов были немедленно арестованы. Всё это произошло в конце июня 1718 года, через несколько дней после смерти царевича Алексея. Государь был в это время особенно ожесточен семейной трагедией, поэтому Гамильтон не могла рассчитывать ни на какое снисхождение. Ее и служанку подвергли пыткам, и они во всём признались. Но Петра это не удовлетворило — он считал нужным узнать, не замешан ли в убийстве младенца Орлов. Царь собственноручно написал короткий указ следователям: «Пытать Гаментову вдругорядь. И буде в другом розыску скажет то же самое, что и в первом, а на Орлова ничего не покажет, и оного Орлова сослать на каторгу на время без наказания». Впрочем, вскоре царский денщик и удачливый соперник был прощен и произведен в поручики гвардии.

   Следователи полностью выяснили обстоятельства детоубийства. 27 ноября 1718 года Петр I указал «девку Марию Гаментову… казнить смертью».

   Казнь состоялась 14 марта 1719 года. Мария, перенесшая тяжелые пытки и девятимесячное тюремное заключение, была всё еще очень хороша — в белом шелковом платье, оттененном черными лентами. Подбирая наряд в этот день, когда ей предстояло расстаться с жизнью, девушка, возможно, надеялась тронуть сердце царя своей красотой и получить помилование. Надежда оказалась тщетной. «Без нарушения божественных и государственных законов не могу я спасти тебя от смерти, — сказал Петр своей бывшей возлюбленной. — Итак, прими казнь и верь, что Бог простит тебя в грехах твоих, помолись только ему с раскаянием и верою»(135).

   Палач подхватил отрубленную голову Марии и передал ее царю. Тот поцеловал мертвые губы, а затем начал объяснять окружающим на наглядном примере устройство шейных позвонков, мышечных тканей и артерий. Закончив короткую лекцию, он распорядился сохранить голову в спирте в Академии наук, перекрестился, еще раз поцеловал губы покойной фаворитки и уехал(136). Голова Марии Гамильтон являлась академическим экспонатом до тех пор, пока не была похоронена по распоряжению Екатерины II.

   Последней любовью Петра I на склоне его лет стала молодая и красивая княжна Мария Кантемир, дочь молдавского господаря Дмитрия Кантемира, который по Прутскому договору (1711) между Россией и Турцией лишился своих владений и с тех пор жил с семьей в Петербурге. Чувства государя к юной фаворитке были достаточно сильными и даже вселяли в него надежды на будущее. Петр только что пережил огромное горе: 25 апреля 1719 года умер трехлетний Петр Петрович, наследник российского престола, проживший дольше других сыновей царской четы. Государь уже отчаялся иметь их от немолодой и не очень здоровой Екатерины. А Мария Кантемир в начале 1722 года забеременела. Петр уже всерьез подумывал развестись с супругой и жениться на Марии, чтобы тем самым обеспечить наследование престола.

   Той же весной царь отправился в Персидский поход, взяв с собой и жену, и любовницу. Каждая из женщин ехала в своей карете. В Астрахани Петр оставил Марию дожидаться его возвращения и готовиться стать матерью. Однако некоторое время спустя его ожидало тяжелое разочарование: у Марии случился выкидыш. Государь подозревал, что подкупленные Екатериной служанки напоили молодую женщину какими-то лекарствами, спровоцировавшими несчастье, но никаких доказательств этого предположения не нашлось, а доктора обвиняли только природу. Екатерина, притворно выражавшая сочувствие, внутренне торжествовала; Мария Кантемир, не оправдавшая ожиданий императора, была удалена(137).

   Царевич Алексей Петрович по примеру отца завел любовницу — финку Евфросинью Федорову, которая прежде была служанкой у его бывшего воспитателя князя Никифора Вяземского. По отзывам современников, она была некрасивой, маленькой, рыжей, коренастой, толстогубой и неряшливой(138). Однако для царевича она оказалась дороже всех на свете.

   Бежав за границу, Алексей Петрович взял с собой Евфросинью, которая под видом пажа путешествовала в мужском костюме. Когда П. А. Толстой и А. И. Румянцев выследили беглецов в Неаполе и предложили Алексею вернуться в Россию, обещав прощение Петра I, Евфро-синья умоляла царевича уступить. В конце концов он объявил посланцам, что вернется в Россию, если отец разрешит ему жениться на Евфросинье. Согласие Петра было получено.

   После возвращения царевича в Россию его любовница некоторое время оставалась в Берлине. Встретившись с отцом 3 февраля 1718 года, Алексей послал Евфросинье трогательное письмо, показывающее силу его чувств к ней: «Друг мой сердешный, Афросиньюшка, здравствуй, матушка моя, на множество лет… Слава богу, что нас от наследия отлучили, понеже останемся в покое с тобою, дай Боже благополучно пожить с тобою в деревне, понеже мы с тобою ничего не желали, только б жить в Рожествене (дворцовом селе, принадлежавшем царевичу. — В.Н.). Сама ты знаешь, что мне ничего не хочется, только с тобою до смерти дожить»(139).

   Евфросинья вернулась в Петербург 15 апреля 1718 года и была сразу же доставлена в Петропавловскую крепость. В надежде на снисхождение Петра I она дала показания против Алексея и даже предоставила следствию черновики его писем, которые послужили поводом к продолжению дела царевича. С целью самооправдания Евфросинья даже утверждала, что «вступила в любовную связь по принуждению: на нее замахивались ножом и грозились смертью в случае ее сопротивления»(140).

   Евфросинья получила прощение Петра I и была отправлена на свободное жительство в деревню. Дальнейшая судьба ее неизвестна.

   Сведений о внебрачных связях соратников Петра I в источниках не обнаружено, за исключением упоминания Ф. В. Берхгольца о 76-летнем вдовце П. А. Толстом: «Жены у него нет, но есть любовница, которой содержание обходится ему весьма дорого»(141). Прочие лица из окружения государя либо не имели метресс, либо, что более вероятно, вели себя осмотрительнее и их любовные интрижки не попали в поле зрения иностранных наблюдателей.

 

«Друг сердешнинькой»

   Большинство писем Петра I супруге Екатерине Алексеевне начинается с нежного обращения: «Катеринушка, друг мой сердешнинькой, здравствуй!» Несомненно, великий монарх испытывал к этой женщине настоящую привязанность. История ее жизни удивительна и вместе с тем весьма характерна для эпохи петровских преобразований, когда ломка обычаев и традиций могла коренным образом изменять судьбы людей…

   Русские войска взяли Мариенбург (ныне Алуксне в Латвии) 25 августа 1702 года. В числе пленных оказалась красивая девушка девятнадцати лет Марта Скавронская[80], которая в течение нескольких дней вынуждена была поменять четверых хозяев: от захватившего ее рядового солдата она перешла к капитану, а от него к полковнику; тот в свою очередь подарил ее фельдмаршалу Б. П. Шереметеву, у которого она прожила не меньше полугода. В конце 1702-го или начале 1703 года Марта каким-то образом попала к А. Д. Меншикову; историк Е. В. Анисимов предполагает, что скорее всего он попросту отнял миловидную девицу у фельдмаршала(142).

   Неизвестно, была ли лифляндская пленница наложницей Меншикова. Во всяком случае, между ними сложились дружеские отношения, сохранявшиеся много лет. В доме Александра Даниловича Марта стала служанкой под именем Екатерины Трубачевой (ее первым мужем был шведский солдат-трубач). Возможно, хитрый и расчетливый Меншиков с самого начала решил пристроить свою подопечную в царские фаворитки вместо Анны Монс, к которой он относился неприязненно.

   Контр-адмирал Франц (Никита Петрович) Вильбуа в своих «Рассказах о российском дворе» описывает первую встречу Петра I и Екатерины следующим образом: «Так обстояли дела, когда царь, проезжая на почтовых из Петербурга, который назывался тогда Ниеншанцем, или Нотебургом, в Ливонию, чтобы ехать дальше, остановился у своего фаворита Меншикова, где и заметил Екатерину в числе слуг, которые прислуживали за столом. Он спросил, откуда она и как тот ее приобрел. И, поговорив тихо на ухо с этим фаворитом, который ответил ему лишь кивком головы, он долго смотрел на Екатерину и, поддразнивая ее, сказал, что она умная, а закончил свою шутливую речь тем, что велел ей, когда она пойдет спать, отнести свечу в его комнату. Это был приказ, сказанный в шутливом тоне, но не терпящий никаких возражений. Меншиков принял это как должное, и красавица, преданная своему хозяину, провела ночь в комнате царя… На следующий день царь уезжал утром, чтобы продолжить свой путь. Он возвратил своему фавориту то, что тот ему одолжил. Об удовлетворении царя, которое он получил от своей ночной беседы с Екатериной, нельзя судить по той щедрости, которую он проявил. Она ограничилась лишь одним дукатом, что равно по стоимости половине одного луидора (десять франков), который он сунул по-военному ей в руку при расставании»(143).

   Первая встреча Петра и Екатерины, вероятно, состоялась в начале 1703 года, поскольку, как отмечает Вильбуа, она произошла до момента основания Петербурга. Как раз к тому времени государь порвал отношения с Анной Монс, уличив ее в измене. Новая фаворитка была как нельзя кстати.

   В последующие годы Екатерина жила в Преображенском, куда Петр наведывался из военных походов. В отсутствие царя она проводила время в компании сестер Дарьи и Варвары Арсеньевых, первая из которых являлась невестой Меншикова. Отношения Петра и его фаворитки развивались, и некоторое время спустя он уже не мог долго без нее обходиться. Весной 1705 года Меншиков в письме Дарье Арсеньевой передал царский приказ отправить Катерину Трубачеву в Ковно, где тогда находился Петр. Для соблюдения приличия с ней надо было послать «других двух девок немедленно же», поручив всем трем привести в порядок скромный гардероб царя, постирать и заштопать кое-что из его одежды. Еще в 1704 году Екатерина родила от Петра первенца, названного в его честь. Мальчик на время отсутствия матери в Преображенском был поручен заботам сестер Арсеньевых, получивших письмо царя: «Пожалуйте, матушки, не покиньте Петрушки… прикажите сделать сыну моему платье и… прикажите, чтоб ему было пить-есть довольно»(144).

   Пятеро из двенадцати детей первой четы России родились до брака. Осенью 1705 года любовница родила царю второго сына, Павла. Оба мальчика вскоре умерли, но это несчастье уже не могло помешать близости Петра и Екатерины. В следующем году она была крещена по православному обряду и получила имя Екатерины Алексеевны, поскольку ее крестным отцом стал юный царевич Алексей Петрович. Таким образом, отношения царя и его фаворитки приняли уже семейный характер. В 1707 году родилась их первая дочь Екатерина, также умершая в младенчестве. До взрослых лет дожили только Анна (1708 — 1728), будущая герцогиня Голынтейн-Готторпская, мать императора Петра III, и ее погодок, ровесница полтавской победы Елизавета (1709 — 1761), впоследствии российская государыня.

   Екатерина стала для Петра необходимой, о чем свидетельствуют его письма: «Приезжайте на Киев, не мешкав» (6 января 1707 года из Жолквы); «Для Бога, приеж-жайте скоряй; а ежели за чем невозможно скоро быть, отпишите понеже не без печали мне в том, что ни слышу, ни вижу вас» (20 марта 1708 года, из Петербурга).

   Зимой 1711 года Петр I принял окончательное решение о вступлении в брак с Екатериной. Перед выездом из Москвы он призвал к себе вдовствующую царицу Прасковью Федоровну и своих сестер: родную Наталью и единокровных Екатерину и Феодосию — и «объявил им свое решение провозгласить Екатерину Алексеевну государыней, причем пригласил их оказывать будущей царице соответствующий почет, а также озаботиться, чтобы, в случае какого-либо несчастия с ним во время кампании, ей присвоены были почести, привилегии и доходы, подобающие вдовствующим государыням, как бы она действительно была его женой, хотя ему еще и некогда было совершить надлежащего брачного обряда, который он, впрочем, совершит при первом удобном случае»(145).

   Петр вынужден был отложить свадьбу, поскольку начиналась война с турками. Екатерина сопровождала царя в Прутском походе и поддерживала его в самый напряженный момент, когда многотысячное османское войско осадило русский лагерь. Молва приписывает именно ей спасение армии от пленения или разгрома, поскольку она якобы отдала все свои драгоценности для подкупа турецкого главнокомандующего Мехмет-паши, который благодаря этому согласился на перемирие(146).

   После урегулирования отношений с Турцией Петр I смог наконец обвенчаться с Екатериной. Это произошло 19 февраля 1712 года в Петербурге. Отныне никто из российских подданных не мог обращаться к бывшей лифляндской пленнице иначе как «ваше царское величество».

   Екатерина не была красавицей, но имела достаточно приятную внешность. Несмотря на полноту, она двигалась легко и изящно, на балах прекрасно танцевала в паре с супругом. Не отличаясь высоким интеллектом, царица обладала определенными лингвистическими способностями. По свидетельству Вильбуа, «не умея ни читать, ни писать ни на одном языке, она говорила свободно на четырех, а именно на русском, немецком, шведском, польском». Вероятно, Петра более всего привлекали душевные качества его супруги: врожденный такт, доброта, снисходительность к людям. Она тонко понимала характер своего вспыльчивого и сурового мужа и умела с ним обращаться. Г. Ф. Бассевич отмечал, что Екатерина обладала властью над чувствами Петра: во время его тяжелых болезненных припадков «она начинала говорить с ним, и звук ее голоса тотчас успокаивал его».

   Петр старался окружить супругу царским блеском, который ему самому всегда был в тягость. «Царь, — пишет Бассевич, — не мог надивиться ее способности и умению превращаться, как он выражался, в императрицу, не забывая, что она не родилась ею. Они часто путешествовали вместе, но всегда в отдельных поездах, отличавшихся один величественностью своей простоты, другой — своею роскошью. Он любил видеть ее всюду. Не было военного смотра, спуска корабля, церемонии или праздника, при которых бы она не являлась»(147).

   Сохранившаяся переписка Петра и Екатерины характеризует их трогательную заботу друг о друге. Во время разлуки они постоянно обменивались подарками. Царь посылал жене свежие лимоны из Варшавы, устриц из Гамбурга, кружева, ленты и манжеты из Брюсселя, платье из Лейпцига, часы «новой моды» из Карлсбада. Екатерина отправляла супругу пиво, эль, венгерское вино, русский «крепыш» (водку), свежепосоленные огурцы, померанцы, винные ягоды и дыни, а также «кафтан, два камзола, штаны, партупей».

   Царская чета была несчастлива только в одном: все сыновья от этого брака умирали в младенчестве, поэтому вопрос о престолонаследии оставался открытым. 25 апреля 1719 года они лишились трехлетнего Петра Петровича, который был радостью и надеждой родителей, признанным наследником трона после отречения его единокровного брата Алексея. Семейная трагедия заставила царицу задуматься о своей участи в случае смерти супруга. Интересные замечания относительно положения Екатерины приведены в донесении французского посланника Жака Кампредона министру иностранных дел Франции Гийому Дюбуа от 2 (14) марта 1721 года: «Что касается до царицы, то хотя царь по-прежнему очень ласков с ней и нежно любит принцесс, дочерей ее, но она не имеет никакого влияния на дела, в которые никогда не вмешивается. Все ее заботы посвящены старанию сохранить любовь царя, отвлечь его, насколько в ее силах, от вина и других излишеств, сильно подорвавших его здоровье, и смягчить его готовый разразиться над кем-нибудь гнев». Кампредон пишет далее, что Екатерина старается заслужить любовь высших сановников, обеспечивая себе возможно более прочное положение на случай кончины супруга. Впрочем, она не обольщается относительно своих шансов занять престол после смерти Петра I и поэтому «страстно желает видеть хоть одну из своих дочерей хорошо пристроенной и выданной замуж за какого-нибудь государя, который мог бы оказать ей покровительство»(148).

   В 1722 году, после заключения Ништадтского мира, состоялся шуточный разговор царя с супругой.

   — Как договором постановлено всех пленных возвратить, то не знаю, что с тобой будет, — сказал Петр.

   — Я ваша служанка, — ответила Екатерина, — делайте что угодно. Не думаю, однако же, чтоб вы меня отдали; мне хочется здесь остаться.

   — Всех пленников отпущу, о тебе же условлюсь с королем шведским, — закончил царь разговор(149).

   Некоторое время спустя Петр начал склоняться к решению завещать престол Екатерине. Первым шагом в этом направлении стал манифест от 15 ноября 1723 года с обоснованием ее прав на титул императрицы. 7 мая 1724 года в Москве, в кремлевском Успенском соборе состоялась коронация Екатерины. Бассевич сообщает, что накануне этого события, во время обеда в присутствии сенаторов и иерархов православной церкви «император сказал обществу, что назначенная на следующий день церемония гораздо важнее, нежели думают; что он коронует Екатерину для того, чтоб дать ей право на управление государством; что, спасши империю, едва не сделавшуюся добычею турок на берегах Прута, она достойна царствовать в ней после его кончины; что она поддержит его учреждения и сделает монархию счастливою»(150).

   Однако осенью того же года в императорской семье наступил разлад: Петр заподозрил Екатерину в супружеской измене с камергером ее двора Вилимом Монсом, братом давнишней фаворитки царя. Имеющиеся в распоряжении историков документы не дают оснований утверждать, что между императрицей и камергером существовала интимная связь. Однако несомненно, что тридцатилетний красавец пользовался благосклонностью и покровительством Екатерины.

   Восьмого ноября 1724 года Монс был арестован. Во время следствия, продлившегося всего неделю, чиновники Тайной канцелярии не прибегали ни к очным ставкам, ни к пыткам, а довольствовались признанием самого Монса, обвиненного в получении больших взяток. Суд приговорил его к смертной казни, и Петр утвердил приговор. 15-го числа Монс был обезглавлен. Бассевич, Берхгольц и Вильбуа сообщают, что Петр возил Екатерину в коляске на площадь, посреди которой на кол была насажена голова ее камергера. Несомненно, императора интересовала реакция супруги. Но она лишь спокойно заметила: «Как грустно, что у придворных может быть столько испорченности»(151).

   Возможно, история с Монсом ускорила кончину Петра I, который, вопреки запрету врачей, начал по прежнему обыкновению злоупотреблять спиртным. «Вполне допустимо, — полагает Н. И. Павленко, — что Петр заливал вином горе, причиненное ему супружеской изменой»(152). По мнению Е. В. Анисимова, император тогда же уничтожил завещание в пользу Екатерины, подписанное накануне ее коронации. 24 ноября 1724 года был оформлен брачный контракт, согласно которому шестнадцатилетняя цесаревна Анна должна была стать женой герцога Карла Фридриха Голыытейн-Готторпского. Ребенку от этого брака Петр вознамерился завещать русский престол(153).

 

Сенаторши и маршальши

   Семейная жизнь представителей петровского окружения складывалась по-разному, но, кажется, одним из самых счастливых был брак А. Д. Меншикова. Его супруга Дарья Михайловна (см. портрет), принадлежавшая к старинному и знатному роду Арсеньевых, с ранней юности вместе с сестрой Варварой состояла при дворе царевны Натальи Алексеевны, где находились и младшие сестры Меншикова Анна и Мария (см. портрет). В 1698 году Петр I поручил «любезному другу Алексаше» привести в порядок дворец сестры Натальи в Преображенском; тогда 25-летний Александр Меншиков познакомился с шестнадцатилетней Дарьей Арсеньевой, которая сразу понравилась ему красотой, скромностью и веселым нравом. Между Меншиковым и сестрами Арсеньевыми установились дружеские отношения, отразившиеся в сохранившейся переписке. В своих первых письмах царскому любимцу на лоскутках серой бумаги «Дашка да Варька челом бьют», печалятся о разлуке «с радостью» Александром Даниловичем, осведомляются о его здоровье, беспокоятся, «нет ли от досаждения их на них гневу». Вскоре переписка становится более оживленной и в посланиях Дарьи возлюбленному появляются эпитеты «свет мой, батюшка мой, душенька моя дорогая». Сестры Арсеньевы часто отправляли Меншикову подарки: сорочки, камзолы, кафтаны и даже «кровать с постелью и одеялом». Спустя какое-то время Дарья прислала Александру украшение в виде «алмазного сердца». Ответное письмо Меншикова подтверждало: «Оное присланное принято с любовью, за сие Ваше ко мне любление поклонение отсылаю. Если милость Вашу получу видеть, буду сам платить, недорого мне алмазное сердце, дорого Ваше ко мне любительство»(154).

   Восемнадцатого августа 1706 года в Киеве в присутствии государя и высших российских сановников была пышно отпразднована свадьба Александра Даниловича и Дарьи Михайловны. В последующие годы супруги виделись не часто, поскольку светлейший князь пребывал в основном на театре военных действий. Жена постоянно переживала за любимого супруга. В январе 1709 года Меншиков узнал, что Дарья Михайловна, будучи на последнем месяце беременности, очень беспокоится за него, и написал ее сестре Варваре: «Уведомился я… что вы печалуетесь, что вам не надлежало бы делать, а надобно скакать да плясать и княгиню забавлять, дабы не печалилась. И печалиться вам не о чем, понеже за помощью Божиею и за вашими молитвами в добром обретаемся мы здравии и, чаю, к вам вскоре буду»(155). Однако Дарья Михайловна не выдержала беспокойства и отправилась в дорогу. Так первенец четы Меншиковых Лука Петр родился в феврале 1709 года в Белгороде, где его отец находился с войсками.

   Переписка последующих лет отражает взаимную заботу супругов. В ответ на письма жены, полные нежности и беспокойства, Александр Данилович отправлял заверения в том, что он «обретается в добром здравии» и неприятель ему не угрожает. Только в ноябре 1712 года Дарья Михайловна получила от мужа 15 посланий(156).

   С начала 1714 года светлейший князь жил главным образом в Петербурге, воссоединившись наконец с семьей. Дарья Михайловна оставалась верной, преданной и любящей женой до конца своей жизни (она скончалась в 1728 году под Казанью, направляясь вместе с мужем к месту его сибирской ссылки).

   У Павла Ивановича Ягужинского поначалу также не было причин жаловаться на свои брачные узы: 1 февраля 1711 года он женился на очень богатой невесте Анне Федоровне Хитрово и получил в приданое поместья в двенадцати уездах трех губерний: Московской, Киевской и Азовской. В семье появились на свет сын и три дочери. Но в 1719 — 1720 годах у Анны Федоровны начали проявляться признаки душевной болезни, которые она объясняла тоской по мужу, отправленному сначала на Аландский конгресс, а затем в Вену с дипломатическим поручением. 22 февраля 1722 года Ф. В. Берхгольц записал в своем дневнике: «В этот день я в первый раз видел супругу генерала Ягужинского, которая почти никуда не выезжает и во всё пребывание наше в Петербурге ни разу не выходила из дому. Она с некоторого времени впала в совершенную меланхолию и была почти постоянно больна, что, говорят, очень огорчает генерала». Он же описал громкую ссору между супругами Ягужинскими на второй день свадьбы сержанта гвардии князя Никиты Юрьевича Трубецкого и Анастасии Гавриловны Головкиной, дочери канцлера: Анна Федоровна наотрез отказалась танцевать с мужем, хотя это было положено по правилам, так как он являлся маршалом свадьбы, а она исполняла обязанности посаженой сестры невесты. Узнав об этом происшествии, скорый на расправу император 15 мая приказал временно заключить Ягужинскую в монастырь(157).

   В сентябре 1722 года Павел Иванович начал бракоразводный процесс. Свидетели показали, что Анна Федоровна убегала из дому, заводила знакомства «со многими дамами непотребными и подозрительными», била и кусала дворовых женщин, ездила верхом на людях в избе, валялась по земле, «скакала сорокою», являлась раздетая и простоволосая в церковь, оскорбляла священнослужителей и сбрасывала на пол иконы(158). Синод, в ведении которого находился суд по семейным делам, а также делам о богохульстве, не вынес никакого приговора и послал к Ягужинской духовного отца для увещевания. Она признала правоту многих обвинений, но заявила, что «оные непотребства чинила она в безпамятстве своем в меланхолии, которая-де случилась в Петербурге в 1721 г., и в скорби да печали от разлучения с сожителем и детьми своими, от скуки и одиночества».

   Анне Федоровне было запрещено выходить из дома без разрешения мужа, но она по-прежнему убегала, врывалась в соседние дома, где совершала «без зазрения мерзости», бесчинствовала и буянила. В январе 1723 года Павел Иванович подал в Синод второе прошение о разводе, которое было удовлетворено 21 августа, и по именному указу Анна Федоровна была сослана в Переславль-Залесский Федоровский монастырь.

   Уже спустя месяц, 24 сентября, Ягужинский подал в Синод просьбу разрешить ему вступить во второй брак. После получения согласия иерархов 3 октября был совершен брачный сговор Ягужинского с Анной Гавриловной Головкиной, дочерью канцлера. Такая поспешность невольно наводит на мысль, что обвинения в адрес первой жены генерал-прокурора Сената могли быть частично или полностью сфальсифицированы.

   Невесту Ягужинского, по отзыву Берхгольца, нельзя было назвать красавицей, так как ее лицо было испорчено оспой; зато она отличалась живостью характера и веселым нравом, прекрасно говорила по-французски и по-немецки, превосходно танцевала и имела стройное сложение. Кроме того, граф Головкин, несмотря на свою жадность, согласился дать за дочерью большое приданое. 10 ноября 1723 года состоялась свадьба. Г. Ф. Бассевич, бывший с Ягужинским в приятельских отношениях, уверял, что тот «настолько же был доволен своей второй супругой, насколько император своей»(159).

   Тесть Ягужинского Гавриил Иванович Головкин был женат на Домне Андреевне Дивовой. О спутнице жизни канцлера известно только то, что она была преданной женой и заботливой матерью троих сыновей и двух дочерей.

   Князь Михаил Михайлович Голицын вступал в брак дважды. Его первая супруга Евдокия Ивановна была дочерью премьер-майора Преображенского полка Ивана Ивановича Бутурлина, получившего генеральский чин в 1721 году, на год позже своего зятя. Евдокия Ивановна к тому времени уже умерла. Второй раз Голицын женился на княжне Татьяне Борисовне Куракиной, дочери выдающегося дипломата петровского времени. От двух жен Михаил Михайлович имел 17 детей.

   Граф Борис Петрович Шереметев также был дважды женат. Со своей первой супругой Евдокией Алексеевной Чириковой он сочетался браком в 1669 году в возрасте семнадцати лет, а во второй раз женился 43 года спустя, когда ему исполнилось 60 лет. У престарелого фельдмаршала были совсем другие планы: он собирался провести остаток дней в Киево-Печерском монастыре. Но Петр I решил его судьбу иначе и вместо пострижения приказал жениться, причем сам подыскал невесту. Ею стала вдова Анна Петровна Нарышкина, урожденная Салтыкова. В 1703 году она была выдана замуж за Льва Кирилловича Нарышкина, дядю Петра I, и уже через два года овдовела. К моменту бракосочетания с Шереметевым Анне Петровне исполнилось всего 26 лет.

   Весть о появлении на свет первого сына от этого брака, Петра, была встречена грубой шуткой Петра I. Поздравив Бориса Петровича с новорожденным, государь съязвил: «Пишешь, ваша милость, что оной младенец родился без вас и не ведаете где, а того не пишете, где и от кого зачался». Шереметев ответил на этот выпад вполне достойно: «И что изволите, ваше величество, меня спросить, где он родился и от ково, я доношу: родился он, сын мой, в Рославле, и я в то время был в Киеве. И по исчислению месяцев, и по образу, и по всем мерам я признаваю, что он родился от мене. А больше может ведать мать ево, кто ему отец»(160).

   Второй брак Шереметева был мезальянсом по возрасту вступивших в него, но случались мезальянсы и по положению супругов в обществе. Любимый денщик и впоследствии генерал-адъютант Петра I Антон Мануилович Девиер, португалец по происхождению, возвысился благодаря женитьбе на сестре Меншикова Анне Даниловне. Мужественный красавец был уверен в чувствах молодой женщины и просил у светлейшего князя ее руки. Меншиков с презрением отклонил это предложение. Дальнейший ход событий воспроизвел в своей книге секретарь саксонского посольства Георг Гельбиг: «Девиер не бросил своего намерения. Сестра князя дала ему столь неопровержимые доказательства своей любви, что Девиер счел, наконец, необходимым заявить ее брату, что необходимо торопиться с формальным утверждением брака, если князь не желает иметь неприятности видеть свою сестру незамужней матерью. Вместо всякого ответа Меншиков приказал вздуть батогами своего непрошеного зятя. Еще покрытый кровавыми последствиями гнева князя отправился Девиер к императору, бросился в ноги и просил о защите… Петр не отказал ему в ней и даже принудил князя Меншикова вести свою сестру к обручальному алтарю»(161). Благодаря этой женитьбе Девиер в 1718 году получил высокую должность петербургского генерал-полицеймейстера, а в 1721 году он был пожалован в чин генерал-поручика. Однако Меншиков навсегда сохранил враждебное отношение и к нему, и к своей сестре.

   Авантюрист Девиер явно поставил себе цель войти в круг русской знати, поэтому не интересовался женщинами, которые были ближе ему по национальности и вероисповеданию. Большинство иностранцев на русской службе поступали иначе. Родившийся в Москве и достаточно обрусевший Яков Вилимович Брюс при выборе невесты не вышел за пределы Немецкой слободы. Его избранницей стала Маргарита (Марфа Андреевна), дочь генерал-поручика кавалерии на русской службе, эстонца по происхождению Генриха Цеге фон Мантейфель. Они поженились в 1694 году и прожили в любви и согласии 34 года, до кончины Марфы Андреевны.

 

 

 

Глава шестнадцатая «Дети суть надежда наша»

«При живом отце сирота»

   Большинство людей озабочены вопросом о том, кому они завещают свое наследие, кто будет после их кончины продолжать их дела и распоряжаться оставленным имуществом. Петр I не являлся исключением, тем более что оставлял после себя огромную империю, превращенную в великую державу, и незавершенные преобразования. Между тем проблема престолонаследия встала очень остро. Петр не любил своего старшего сына Алексея, не доверял ему и всегда подозревал в нем тайного противника своих свершений, в чем, как впоследствии выяснилось, был абсолютно прав. А сыновья от второй жены умирали один за другим в младенчестве.

   …Однажды на пиру в Кронштадте флотский лейтенант Захар Мишуков под воздействием винных паров вдруг расплакался. Удивленный Петр участливо спросил, что его так расстроило. Лейтенант объяснил, что подумал о судьбе свершений петровского царствования, всего того, что появилось государевыми усилиями: Кронштадта, новой столицы, Балтийского флота, множества русских моряков и самого его, командира фрегата Мишукова.

   — Как вспомнил я всё это да подумал, что здоровье ваше государево всё слабеет, так и не мог удержаться от слез. На кого ты нас покинешь?

   — Как на кого? — возразил Петр. — У меня есть наследник-царевич.

   — Ох, да ведь он глуп, всё расстроит.

   — Дурак! — усмехнулся Петр и наградил лейтенанта подзатыльником за пьяную откровенность. — Этого при всех не говорят(162).

   Из этого диалога ясно, что царь был вполне согласен с собеседником.

   Царевич Алексей Петрович родился от брака с нелюбимой женой Евдокией Федоровной Лопухиной 18 февраля 1690 года, когда его отцу не исполнилось еще и восемнадцати лет. Мальчик рос хилым ребенком в тени своей нежной, излишне заботливой, набожной, суеверной и неумной матери. Запуганная мужем, она растила сына в атмосфере молитв и слез. От нее он научился слепо почитать церковь и опасаться реформ, которые, по мнению Евдокии, переворачивали установленный Богом порядок вещей. Первым наставником царевича стал педантичный и невежественный князь Никифор Вяземский, учивший шестилетнего мальчика грамоте по церковным книгам. Впоследствии Алексей сам признавал недостатки своего первоначального воспитания, называя причину непослушания: «со младенчества моего несколько жил с мамою и с девками, где иному ничему не обучался, кроме избных забав, а более научился ханжить, к чему я и от натуры склонен»(163).

   После заточения царицы Евдокии в монастырь в 1698 году Алексей был взят на воспитание теткой, царевной Натальей Алексеевной, и переселен из кремлевских покоев в село Преображенское. Мальчику исполнилось в то время только восемь лет. По замечанию Анри Труайя, «он испытал странное чувство сиротства, несмотря на то, что его оба родителя были живы»(164).

   В следующем году царь намеревался отправить сына для обучения в Дрезден и Вену, но эти планы не осуществились. Петр ограничился тем, что приставил к мальчику в качестве учителя выходца из Германии Мартина Нейгебауера. Это был не самый удачный выбор.

   Нейгебауер являлся человеком образованным, но грубым и склочным; он постоянно ссорился с Вяземским на глазах у царевича, что не могло быть хорошим воспитательным примером. Весной 1703 года он был заменен доктором права бароном Генрихом Гюйссеном, которому удалось внести немалый вклад в образование Алексея. Под его руководством мальчик изучал математику, историю, немецкий, французский и польский языки. К сожалению, Петр I сам нередко мешал обучению, отвлекая сына разными делами, поскольку хотел приучить его к трудам и заботам военного времени. В 1703 году тринадцатилетний царевич в звании солдата бомбардирской роты участвовал в походе к Ниеншанцу, а двумя годами позже был надолго прикомандирован к войскам, осаждавшим Нарву. В начале 1705 года Петр почти на полгода прервал процесс обучения, послав Гюйссена с дипломатическим поручением за границу. Обязанности учителя вновь были возложены на Вяземского, который мало что мог дать своему воспитаннику. Общий надзор за воспитанием и образованием Алексея был поручен Меншикову, который ограничился тем, что драл царевича за уши и за волосы, если находил его успехи в науках недостаточными. В отсутствие Гюйссена Алексей вместе с Вяземским был отправлен в Москву. Здесь его ближайшее окружение составили монахи и священники, в общении с которыми богобоязненный юноша находил особое удовольствие. О своем духовнике протопопе Якове Игнатьеве Алексей говорил, что всегда видел в нем своего ангела-хранителя и советовался с ним во всех делах. Вскоре вокруг царевича сложилась группа доверенных лиц, в число которых входили адмиралтейский советник Александр Кикин, дворянин Федор Дубровский, камердинер Иван Афанасьев. В этой компании юноша рано пристрастился к спиртному и научился под воздействием винных паров в открытую критиковать реформы отца, которого втайне ненавидел и очень боялся.

   Иностранные современники отзывались об Алексее Петровиче и его окружении недоброжелательно. «Царевич этот, — писал брауншвейгский дипломат X. Ф. Вебер, — вследствие постоянного вредного обращения с невежественными людьми усвоил себе такие наклонности, которые делали его неприятным в образованном обществе»(165).

   Петр I понимал, что наследник престола не оправдывает его надежд. В 1704 году после взятия Нарвы он торжественно объявил сыну в присутствии многочисленных офицеров:

   — Если я тебя взял с собой в эту кампанию, то для того, чтобы ты видел, что я не боюсь ни работы, ни опасности. Но так как я смертный человек, меня может не стать даже завтра, и я хочу, чтобы ты знал, что я не получу удовлетворения от жизни, если ты не последуешь моему примеру. Ты уже в твоем возрасте должен любить всё, что служит интересам и чести родины… Посвяти свою жизнь работе на общее благо… Если мои советы разнесет ветер и ты не захочешь делать того, что я желаю, я не признаю тебя своим сыном; я буду молить Бога, чтобы он наказал тебя и в сей и в будущей жизни.

   — Государь и любимый батюшка! — воскликнул со слезами Алексей. — Я еще очень молод и делаю то, что могу. Но я уверяю вас, как покорный сын, что я буду стараться походить на вас во всём(166).

   В действительности же это было невозможно в силу слишком больших различий в убеждениях, силе характера и физических данных отца и сына. В жилах царевича тела кровь слабой и набожной Евдокии, а от Петра он не унаследовал почти ничего. Алексей был тщедушным молодым человеком. Он чтил старые московские обычаи, отличался экзальтированной набожностью, ненавидел петровские преобразования и мечтал о том дне, когда после смерти «тирана-отца» сможет вернуть Россию в прежнее состояние.

   После ряда неудачных попыток привлечь Алексея к административным делам Петр I наконец решил отправить его для обучения за границу. В марте 1710 года двадцатилетний царевич выехал из Москвы, направляясь в Дрезден. Однако в Германии он не интересовался арсеналами, доками и заводами, как предписывал ему отец, а вместо этого принялся за изучение религиозных книг. Набожность не мешала ему волочиться за дрезденскими красавицами и ежедневно напиваться до беспамятства в компании своих молодых соучеников Ивана Головкина и Юрия Трубецкого.

   Желая упорядочить жизнь Алексея, Петр решил его женить. В невесты была выбрана брауншвейг-вольфенбютельская принцесса Шарлотта Христина София (см. портрет). X. Ф. Вебер отмечал, что этим браком отец намеревался «пробудить царевича из его обычной лени влиянием благовоспитанной супруги»(167). Кроме того, будущий брак был замешан на политических расчетах русского государя: старшая сестра Шарлотты, Елизавета Христина, являлась супругой Карла VI Габсбурга, наследника престола Священной Римской империи. Петру хотелось, чтобы его сын стал свояком австрийского эрцгерцога и германского императора, поскольку в то время Россия была заинтересована в союзнических отношениях с Австрией для совместной борьбы с Турцией.

   Шестнадцатилетняя Шарлотта была очень высокой и болезненно худой девушкой со следами оспы на лице. Алексей невзлюбил ее с первого взгляда, но не мог противиться воле отца. 14 октября 1711 года в Торгау состоялась свадьба, на которой присутствовал Петр, находившийся в то время на лечении в Германии. Юная невеста плакала, когда шафер Иван Головкин держал венец над ее головой.

   Первое время этот брак казался счастливым. «Царевич любит меня страстно, — писала наивная принцесса матери, — он выходит из себя, если мне недостает хоть малейшей вещи, а я без ума от любви к нему»(168). Но вскоре Алексей охладел к супруге и начал в пьяном виде жаловаться собутыльникам, что ему навязали «на шею чертовку», которая постоянно сердится на него и не хочет с ним разговаривать. Вероятно, это происходило, когда он являлся к жене в сильном подпитии. Другой причиной раздора в семье царевича стали, как часто бывает, денежные проблемы. У Шарлотты совершенно отсутствовали хозяйственные навыки, и средств, отпускаемых царем на содержание ее двора, постоянно недоставало. Алексей стал упрекать супругу в расточительстве, а та в свою очередь обвиняла его в скупости(169).

   Утром 12 июля 1714 года Шарлотта родила дочь, названную Натальей. Ее супруг в это время находился на лечении в Карлсбаде и вернулся в Петербург только в конце декабря. В течение нескольких месяцев Алексей был внимательным и нежным к жене и дочери. Вскоре Шарлотта опять забеременела. И как раз тогда ей стало известно, что у мужа появилась любовница — крепостная «чухонка» Ефросинья Федорова. Алексей Петрович зачислил ее в штат своего двора и жил с ней почти открыто, проводя с женой только часть ночи.

   Между тем в Алексее все больше росло раздражение против отца. Он мечтал о том дне, когда Петр умрет. Однажды, осмелев под воздействием алкоголя, царевич заявил собутыльникам: «Когда то, что должно произойти, произойдет, друзья моего отца и моей мачехи узнают, что такое кол… Флотилия сгорит, а Санкт-Петербург погрузится в болота»(170). Но его чаяниям не суждено было сбыться.

   Вторая беременность Шарлотты протекала тяжело; кроме того, за десять дней до родов она упала на лестнице и сильно ушибла левый бок. Впрочем, ходили слухи, что она была избита пьяным мужем. 12 октября 1715 года принцесса родила сына Петра. Сначала ее самочувствие казалось удовлетворительным, но затем у нее началась горячка в очень тяжелой форме. В ночь на 22 октября Шарлотта скончалась. В день ее похорон, 27 октября, отец вручил Алексею письмо, в котором упрекал за невнимание к военным делам и вообще за непригодность к правлению и грозил устранить его от наследования престола. Уже через два дня эта опасность стала вполне реальной: Екатерина Алексеевна родила сына, которого назвали Петром. Теперь у государя появилась надежда передать трон другому сыну.

   Девятнадцатого января 1716 года Петр послал Алексею письмо с характерным названием «Последнее напоминание еще». «Чем воздаешь рождение отцу своему? — упрекал он сына. — Помогаешь ли в таких моих несносных печалях и трудах, достигши такого совершенного возраста? Ей, николи! Что всем известно есть, но паче ненавидишь дел моих, которые я для народа своего, не жалея здоровья своего, делаю, и конечно по мне разорителем оных будешь. Того ради так остаться, как желаешь быть, ни рыбою, ни мясом, невозможно; но или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монах: ибо без сего дух мой спокоен быть не может, а особливо, что ныне мало здоров стал. На что по получении сего дай немедленно ответ на письме или самому мне на словах резолюцию. А буде того не учинишь, то я с тобою как с злодеем поступлю». На следующий день царевич прислал ответ: «Желаю монашеского чина и прошу о сем милостивого позволения»(171).

   Спустя неделю Петр вместе с Екатериной отправился в заграничное путешествие. Накануне отъезда он встретился с Алексеем и предложил ему подумать еще полгода. По истечении этого срока, 26 августа 1716 года, он послал сыну письмо из Копенгагена, требуя сделать окончательный выбор: либо отправиться за границу для участия в военных действиях против шведов, либо определить точное время пострижения в монастырь. «И буде первое возьмешь, — писал царь, — то более недели не мешкай, поезжай сюда, ибо еще можешь к действам поспеть»(172).

   Алексей выехал за границу, но направился совсем в другую сторону: бежал в Австрию в надежде на помощь императора Карла VI, приходившегося ему свояком. Петр приказал во что бы то ни стало найти царевича и привезти в Россию. Эта сложная миссия была возложена на искусного дипломата П. А. Толстого, которому удалось убедить беглого царского сына вернуться домой. Немалую роль в этом деле сыграло доброжелательное письмо Петра: «Я тебя обнадеживаю и обещаю Богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься».

   Алексея привезли в село Преображенское 31 января 1718 года, а рано утром 3 февраля царь собрал государственных министров и высшее духовенство в Большой столовой палате Кремлевского дворца. На заседании присутствовали семь архиереев, пять архимандритов, канцлер Г. И. Головкин, генерал-фельдмаршал Б. П. Шереметев, генерал-адмирал Ф. М. Апраксин, сенаторы И. А. Мусин-Пушкин и Т. Н. Стрешнев, генерал-лейтенант И. И. Бутурлин и многие другие сановники и высшие офицеры. Царевича Алексея ввели без шпаги, как арестанта. Петр обвинил сына в неблагодарности и преступном неповиновении. «Не достоин ли он смерти?» — задал государь риторический вопрос. Алексей упал на колени, признал свою вину и молил царя сохранить ему жизнь и не лишать своей милости. Петр вновь пообещал сыну прощение, если тот откажется от престола и назовет тех, кто посоветовал ему бежать. В дворцовой часовне Алексей поклялся соблюдать отречение и подписал его текст, а вслед за ним свои подписи поставили вельможи и духовенство. После этого Алексей и все собравшиеся присягнули в верности новому наследнику, царевичу Петру Петровичу. Наконец все перешли в Успенский собор на благодарственный молебен, но Алексей остался под надзором П. А. Толстого(173).

   В тот же день в доверительной беседе с отцом царевич назвал имена своих сообщников, советовавших ему бежать в Австрию, в том числе — Александра Кикина. Петр немедленно послал Меншикову приказ об их аресте. Началось следствие, к которому было привлечено множество людей, сочувственно относившихся к Алексею. Специально созданная следственная комиссия во главе с Толстым старательно искала следы заговора и государственной измены. Вопреки обещаниям отца, в застенок попал и Алексей, причем Петр лично присутствовал при его пытках. 24 июня 1718 года Верховный суд, состоявший из высших сановников государства, приговорил царевича Алексея Петровича к смертной казни. Через два дня он умер в Петропавловской крепости при невыясненных обстоятельствах. Наиболее вероятной представляется версия X. Ф. Вебера, согласно которой утром «чувствительное душевное потрясение и страх смерти причинили царевичу сильный апоплексический удар» и он скончался к вечеру того же дня(174).

   К делу Алексея Петровича было привлечено несколько заметных соратников Петра I. Александр Васильевич Кикин, когда-то очень любимый царем и внесший значительный вклад в дело отечественного судостроения, был казнен. Князь Василий Владимирович Долгорукий, майор гвардии и генерал-поручик, был лишен всех званий, знаков отличия и состояния, отправлен в ссылку в Казань и получил царское прощение только в конце 1724 года. Сенаторы Михаил Михайлович Самарин и граф Петр Матвеевич Апраксин также привлекались к следствию, но были оправданы.

 

Аннушка, Лизонька и большая политика

   У Петра I и Екатерины родилось 12 детей, из которых десять умерли в младенчестве. Кроме названных выше Петра (1704 — до 1707), Павла (1705 — до 1707) и Екатерины (1707 — 1708), родители в один год потеряли Наталью (1713 — 1715) и Маргариту (1714 — 1715). Еще один сын, также получивший имя Петр (1715 — 1719), после смерти царевича Алексея Петровича был объявлен наследником престола, но и ему не суждено было пережить отца; Павел, родившийся во время заграничного путешествия, умер в 1717 году на следующий день после появления на свет. В 1723 году родился и умер еще один Петр, а в 1724-м — Павел. Младшую дочь, опять названную Натальей (1718 — 1725), императрица Екатерина Алексеевна хоронила одновременно с мужем(175).

   Анна и Елизавета Петровны были погодками: старшая родилась 27 января 1708 года, а младшая — 18 декабря 1709-го. Девочки появились на свет до официального вступления их родителей в брак, что отчасти влияло на судьбу обеих. Правда, они утратили статус незаконнорожденных, когда были привенчаны[81] к родителям при их вступлении в официальный брак.

   Первое упоминание об Анне в журнале повседневных занятий Петра I встречается в записи от 3 февраля 1711 года: «У его царского величества господа министры все обедали и довольно веселились, понеже в тот день была именинница маленькая царевна Анна Петровна»(176). Датский дипломат Юст Юль увидел ее впервые 16 (28) мая 1710 года, когда по возвращении русского флота из Кроншлота в Петербург вельможи, офицеры и иностранные дипломаты отправились к царю, чтобы поздравить его с благополучным прибытием на берега Невы. Разумеется, все гости были приглашены на обед. Напитками их обносила крохотная девочка, сидевшая на руках у няньки; это и была царевна Анна Петровна. Поскольку ребенок был крупным и развитым, Юль решил, что ей четыре года, хотя в действительности ей было лишь два с небольшим. К тому же месяцу относится первое упоминание Елизаветы в переписке ее родителей: 1 мая Петр передал привет «четверной лапушке», называя так Лизоньку, которая к тому времени начала ползать на четвереньках(177).

   Сохранились известия об участии Анны и Елизаветы в свадьбе родителей 19 февраля 1712 года. Чарлз Уитворт сообщил британскому статс-секретарю Роберту Гарлею, что дочери Петра были «ближними девицами» невесты-матери: «…одной было около пяти лет, а другой — три года; но так как эти царевны по причине слишком нежного возраста не могли переносить усталости, то они присутствовали короткое время и затем их место заняли две царские племянницы»(178).

   Сестры очень редко видели отца, участвовавшего в непрерывных походах. Когда и Екатерина уезжала к мужу, дети переходили под опеку сестры Петра, Натальи Алексеевны, или семьи Меншикова, который в каждом письме царю сообщал: «Дорогие детки ваши, слава Богу, здоровы». 11 июня 1717 года Екатерина сообщила супругу, что Елизавета заболела оспой, но «от оной болезни уже освободилась бес повреждения личика своего».

   Девочки довольно рано научились писать — в возрасте не старше восьми лет. В 1717 году Екатерина в письме из-за границы просила восьмилетнюю Анну «для Бога потщиться писать хорошенько, чтоб похвалить за оное можно и вам послать в презент прилежания вашего гостинцы, на то б смотря, и маленькая сестричка также тщилась заслуживать гостинцы». Вероятно, Елизавета действительно постаралась — в начале 1718 года она получила письмо от отца: «Лизетка, друг мой, здравствуй! Благодарствую вам за ваши письма, дай Боже вас в радости видеть»(179).

   Первое из сохранившихся писем царевен, хотя и не собственноручное, но за их подписями, датировано тем же годом. Оно было адресовано А. Д. Меншикову, которого девочки просили распорядиться о помиловании некой женщины, подвергнутой медленной и мучительной казни путем закапывания по горло в землю. Анна и Елизавета писали, что она «закопана уже ныне немалое время и при самом часе смерти ее», и просили «ее от той смерти… освободить и отослать в монастырь»(180). Как видим, дочерям Петра Великого с детских лет было присуще милосердие.

   Сначала Екатерина Алексеевна «держала дочерей своих очень просто и не совсем открыто», но после свадьбы с Петром I она почувствовала себя вполне уверенно, что отразилось и на положении Анны и Елизаветы. Они получили собственное помещение, отдельный стол и особую прислугу. В 1716 году к девочкам была определена «дохтурица» гречанка Лавра Паликала. В ноябре того же года из Италии прибыла графиня Марианна Маньяни, занявшая место воспитательницы при царевнах. При них состояли также виконтесса Латур-Лануа и «мастер немецкого языка» Глик. Таким образом, девочки изучали немецкий, французский и итальянский языки, на которых впоследствии неплохо говорили, и знали также шведский, поскольку с раннего детства были окружены «мамками» и прислугой из числа уроженцев Ингрии, знавших этот язык. Под руководством танцмейстера Стефана Рамбура царевны обучались хореографии и впоследствии блистали на балах. Елизавета, кроме легкости в движениях, отличалась находчивостью и изобретательностью, беспрестанно выдумывая новые фигуры. В то же время образование дочерей Петра I носило достаточно поверхностный характер: основы грамматики, иностранные языки и танцы — это был необходимый минимум для девушек, которых готовили к вступлению в брак с европейскими принцами.

   Анна и Елизавета привлекали внимание французской дипломатии в связи с матримониальными планами Петра I, имевшими крайне важное политическое и международное значение. 25 июля 1719 года Анри Лави сообщил Гийому Дюбуа, что русский царь рассчитывает заключить союз с французским королем Людовиком XV (он был на полгода моложе Елизаветы) и надеется «убедить со временем его величество принять в супружество принцессу, его младшую дочь, очень красивую и хорошо сложенную особу; ее можно бы даже назвать красавицей, если бы не рыжеватый цвет волос, что, впрочем, может измениться с годами; она умна, очень добра и великодушна». Конечно, о чертах характера Елизаветы Петровны, наверно, уже можно было составить впечатление, но вывод о телосложении царевны консул сделал заранее — девочке было всего десять лет. Однако Лави не ошибся в своем предположении. Кстати, спустя два года только что прибывший в Россию Бурхард Христофор Миних был очарован Елизаветой. Впоследствии знаменитый фельдмаршал вспоминал, что «еще в самой нежной юности… она была уже, несмотря на излишнюю дородность, прекрасно сложена, очень хороша собой и полна здоровья и живости. Она ходила так проворно, что все, особенно дамы, с трудом могли поспевать за нею; она смело ездила верхом и не боялась воды»(181).

   Екатерина Алексеевна разделяла надежды супруга относительно брака Лизоньки и «не раз повторяла своей младшей дочери, прося ее учиться со вниманием и усовершенствоваться во французском языке, что она имеет важные причины желать, чтобы она изучила именно этот, а не другой язык»(182).

   В том же донесении Лави описал и Анну: «Старшая из принцесс — вылитый портрет царя-отца, слишком экономна для принцессы и хочет обо всём знать»(183). А двумя неделями ранее он отметил: «Царь дает понять, что он назначает престол старшей из принцесс, дочерей своих»(184) (прошло менее трех месяцев со смерти в возрасте трех с половиной лет Петра Петровича). То же предположение было повторено им через месяц: «…царь желает сделать наследницей престола принцессу, свою старшую дочь, выдав ее замуж за какого-нибудь иностранного государя, который был бы в состоянии продолжать дело, столь блистательно начатое им. Некоторые политики предрешают, будто тут имеется в виду герцог Голштинский, сын сестры королевы Ульрики Шведской»(185).

   Последнее предположение вскоре подтвердилось: в июне 1721 года в Петербург прибыл герцог Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский, которого Петр I прочил в женихи одной из своих дочерей. Заинтересованность русского императора в этом мелком германском владетеле объяснялась тем, что он приходился родным племянником покойного короля Карла XII и мог являться претендентом на шведский престол. В связи с этим он был нужен российской дипломатии в качестве средства давления на его тетку, королеву Ульрику Элеонору, и ее мужа, короля Фредрика I, которых необходимо было склонить к скорейшему заключению мира с Россией.

   Герцогу недавно исполнился 21 год; Анне в это время было 13 лет, а Елизавете — 11. 25 июня 1721 года, вскоре по прибытии в Россию, голштинский камер-юнкер Фридрих Вильгельм Берхгольц описал свои впечатления от первой встречи с дочерьми российского монарха. «Взоры наши, — рассказывает он, — тотчас обратились на старшую принцессу, брюнетку и прекрасную как ангел. Цвет лица, руки и стан у нее чудно хороши. Она очень похожа на царя и для женщины довольно высока ростом. По левую руку царицы стояла вторая принцесса, белокурая и очень нежная; лицо у нее, как и у старшей, чрезвычайно доброе и приятное. Она годами двумя моложе и меньше ростом, но гораздо живее и полнее старшей, которая немного худа. В этот раз они были одеты одинаково, но младшая имела еще позади крылышки[82]; у старшей же они были недавно отрезаны, но еще не сняты и только зашнурованы. Сделаны эти крылышки прекрасно. Платья принцесс были без золота и серебра, из красивой двухцветной материи, а головы убраны драгоценными камнями и жемчугом, по новейшей французской моде и с изяществом, которое бы сделало честь лучшему парижскому парикмахеру»(186).

   Девятого сентября 1721 года в торжественной обстановке Петр обрезал ножницами с платья Елизаветы маленькие белые крылышки, и она была признана совершеннолетней(187).

   Тем временем герцог Карл Фридрих настойчиво ухаживал за обеими цесаревнами и вместе с тем оказывал восторженные знаки внимания их матери Екатерине Алексеевне. Она очень благоволила к будущему зятю и всё время помогала ему остаться наедине то с Анной, то с Елизаветой, но чаще с ними обеими. Герцог беседовал с девушками по-немецки. Старшая дочь Петра, красивая брюнетка, очень похожая на отца, была умна, серьезна, рассудительна и образованна. Она явно превосходила потенциального жениха интеллектом и эрудицией, что он чувствовал и несколько этим тяготился. Зато ее младшая сестра, веселая и непосредственная, очаровала герцога с первых часов их знакомства. Но Карл Фридрих помнил о политическом значении своей будущей женитьбы и поэтому не позволял себе выказывать предпочтение Елизавете. Лишь очень близкие к нему люди вроде голштинского министра и дипломата графа Геннинга Фридриха Бассевича и камер-юнкера герцогского двора Фридриха Вильгельма Берхгольца знали, что он мечтает получить руку именно младшей дочери Петра I(188).

   Набор способов ухаживания был традиционен: танцы, прогулки, остроумные беседы на легкие темы, далекие от политики. В то же время герцог не упускал случая продемонстрировать свою находчивость и хороший вкус. Например, однажды во время ночного катания со свитой по каналу он приказал гребцам остановить барку под окнами цесаревен и находившиеся при нем придворные валторнисты исполнили прекрасный ноктюрн. Карл Фридрих был вознагражден сиянием девичьих глаз и радостными улыбками юных красавиц, прильнувших к стеклам окон.

   Жених в течение трех лет жил в Петербурге, пребывая в неопределенности. Петр не спешил решать вопрос о браке. Бассевич объясняет колебания русского императора в деле заключения брачного и династического союза с герцогом Гольштейн-Готторпским происками французского посланника в России Кампредона. Франция являлась союзницей Швеции и активно поддерживала шведского короля Фредрика I, которому его жена Ульрика Элеонора передала власть в 1720 году. Чтобы помешать браку русской цесаревны с опасным претендентом на шведский трон, Кампредон поддерживал стремление Петра I выдать Анну или Елизавету за французского короля Людовика XV. Карл Фридрих в свою очередь «не спешил браком в надежде, что император, по пристрастию своему к принцессе Анне, предоставит ей столь выгодный союз и что в таком случае ему, герцогу, останется Елизавета, к которой он чувствовал более расположение»(189).

   Впрочем, Версальский двор на самом деле вовсе не был склонен женить юного французского короля на дочери бывшей прачки. Более реальным являлся проект брака Анны и молодого герцога Луи Филиппа Шартрского, старшего сына регента Франции Филиппа Орлеанского. Эти планы всерьез обсуждались в дипломатических кругах. 10 января 1722 года российский посол во Франции барон Г. X. Шлейниц подготовил соответствующий проект:

   «Царь объявит принцессу, свою дочь, наследницей и преемницей своею на престоле российском. Принцесса вступит в брак с герцогом Шартрским и получит в приданое Ливонию и Эстонию с условием, что, в случае, если бы принцесса умерла бездетной, провинции эти снова отходят к российской монархии.

   При жизни царя молодые будут жить, где он пожелает: в Ливонии или во Франции. Принцесса остается в лоне православной греческой веры и во время пребывания ее во Франции будет пользоваться правом свободного и открытого отправления богослужения по обрядам этой церкви.

   Будут сообща условлены и приняты меры к избранию герцога Шартрского в короли Польши, когда трон ее сделается вакантным, и даже постараются какими-либо подходящими средствами склонить короля Августа к добровольному отречению. На случай, если бы герцогу Шартрскому пришлось по праву своего рождения наследовать французскую корону, в брачном договоре будут заранее приняты основательные предосторожности к тому, чтобы российская монархия оставалась навсегда независимой от монархии французской, а равно в том же договоре будет определен порядок наследования того и другого престола детьми, рожденными от сказанного брака»(190).

   Кампредону было известно об отношении Анны к этому матримониальному проекту. Эти сведения французская миссия получила от виконтессы де Лануа, находившейся в услужении у цесаревны. «Я знаю совершенно достоверно, — подчеркивал дипломат, — что сказанная принцесса, красавица собой, прелестно сложена, умница, ни нравом, ни манерами не напоминающая русскую, не любит герцога Голштинского… Когда принцесса прочла в газетах предположение о браке ее с герцогом Шартрским, она была этим приятно взволнована, расспрашивала, красив ли он, хороший ли человек и, наконец, по-видимому, не зная, что ей предназначено сделаться наследницей русского престола, сказала, что нежно любящий ее царь, ее родитель, выдаст ее замуж не иначе как за короля»(191).

   Существовал еще один брачный проект: шведский король Фредрик I хотел женить своего младшего брата Георга Гессен-Кассельского на одной из дочерей российского императора, желательно на той, которая станет наследницей престола. Французская дипломатия учитывала возможность его женитьбы не на Анне, а на Елизавете «с тем, чтобы впоследствии возложить на его голову шведскую корону». Но вскоре Кампредон, получив письма от шведского короля и его отца, ландграфа Гессен-Кассельского, склонился к идее о необходимости способствовать браку Анны и принца Георга, что, по мнению французского посланника, связало бы интересы российского и французского дворов и уничтожило бы планы герцога Гольштейн-Готторпского, который считался врагом Франции — союзницы Гессенского дома(192).

   Всё это было существенно, но можно назвать две более простые причины, по которым Петр не спешил породниться с герцогом Гольштейн-Готторпским. Во-первых, Анна и Елизавета могли казаться отцу слишком юными для брака. Они и в самом деле еще не были готовы к такому решительному перелому в жизни. В конце марта 1722 года Екатерина Алексеевна прислала к Карлу Фридриху одну из своих доверенных особ, которая «говорила ему, что обе царевны принимаются плакать, как только с ними заговаривают о замужестве, а принуждать их не хотят»(193). Во-вторых, по всей видимости, жених не слишком нравился императору. Хотя Петр постоянно демонстрировал Карлу Фридриху знаки дружеского расположения, но в душе не мог не понимать, что тот — человек недалекого ума, не склонный к серьезным занятиям. Между тем в случае женитьбы на дочери русского монарха ему предстояло играть весьма существенную роль в государственных делах России. Петр I не хотел завещать престол своему внуку, сыну покойного царевича Алексея Петровича, опасаясь, что он отойдет от курса деда. А о передаче верховной власти супруге император вряд ли помышлял: какая может выйти правительница из женщины с невысоким уровнем интеллектуального развития, едва умевшей читать и писать? Наиболее реальной кандидатурой на трон в тех условиях была цесаревна Анна Петровна. Именно поэтому вопрос о ее браке был так важен: ведь будущий супруг должен был, по существу, стать ее соправителем. Ничего подобного русская история еще не знала — до той поры престол в России передавался только по мужской линии, так что колебания Петра в этом весьма важном вопросе вполне объяснимы.

   Приезд отпрыска шведских королей в российскую столицу отчасти ускорил заключение Ништадтского мира между Россией и Швецией, который был подписан 30 августа 1721 года. А затем Петр I сумел использовать пребывание Карла Фридриха в Петербурге в качестве козыря русской дипломатии при обсуждении условий союза России и Швеции, заключенного 22 февраля 1724 года.

   Наконец, 24 ноября того же года, в день именин императрицы Екатерины Алексеевны состоялось обручение герцога с Анной Петровной. Прежде это было нежелательно еще и потому, что сторонники Карла Фридриха надеялись посадить его на шведский престол путем дворцового переворота, но при этом требовали в качестве приданого за Анной Лифляндию, Эстляндию и Карелию. После заключения русско-шведского союза с гарантией новых границ эта опасность отпала(194).

   За день до обручения герцог вознамерился устроить большой концерт в честь тезоименитства императрицы. В шесть часов вечера он в сопровождении всей своей свиты в парадных костюмах и оркестра отправился к Зимнему императорскому дворцу. Место для концерта было отведено во дворе, перед комнатами императрицы и цесаревен; вокруг музыкантов стояли факельщики в герцогских ливреях. Анна и Елизавета слушали музыку, стоя у открытого окна. После концерта Петр и Екатерина пригласили герцога наверх, где императрица собственноручно поднесла ему и всем его кавалерам по стакану венгерского вина. Анна была необыкновенно любезна с Карлом Фридрихом. «Она, — замечает Берхгольц, — и в своем neglige походила на ангела. Вообще смело можно сказать, что нельзя написать лица более прелестного и найти сложение более совершенное, чем у этой принцессы. Ко всему этому присоединяются еще врожденная приветливость и обходительность, которыми она обладает в высшей степени»(195).

   Таким образом, вопрос о браке Карла Фридриха и Анны Петровны решился окончательно, и с этого времени политические акции герцога в Петербурге начали расти. Однако при жизни Петра этот брак так и не успел состояться.

 

Маленький принц

   Правда, династия Романовых тогда еще не пресеклась по мужской линии: у Петра I был внук, сын покойного царевича Алексея. Мальчик отличался ранним развитием, проявлял заметные способности, выказывал тягу к военному делу и даже давал основания для уверенности в его патриотических убеждениях — это немало для ребенка восьми лет! Но дело было не в мальчике, а в тех, кто за ним стоял. Император боялся, что его внук и полный тезка, юный Петр Алексеевич, станет знаменем боярской оппозиции — и тогда его реформы пойдут прахом. Рисковать делом всей своей жизни Петр I не мог.

   Император испытывал к этому ребенку смешанные чувства. Он искренне любил мальчика, очень похожего на него и внешне, и по характеру, темпераменту и раннему физическому развитию. Он испытывал жалость к сироте, понимая, что виноват в смерти его отца, но в то же время он не мог не видеть в своем внуке потенциальную угрозу своим делам и свершениям, которым отдано столько трудов, времени, крови и денег…

   Великий князь Петр Алексеевич, сын царевича Алексея Петровича и Шарлотты Христины Софии Брауншвейг-Вольфенбюттельской, родился 12 октября 1715 года. Через десять дней его мать умерла от послеродовой горячки, а еще спустя неделю Екатерина Алексеевна родила сына Петра Петровича. В 1718 году Россия по воле царя присягнула этому ребенку, но в апреле следующего года болезненный, отстававший в развитии мальчик умер. Трехлетний Петр Алексеевич оказался тогда единственным потомком Петра I по мужской линии. Это сделало его символом надежд всех недовольных политикой царя-реформатора, а также объектом придворных интриг и международных комбинаций.

   О раннем детстве великого князя известно немного. Сохранился договор 1717 года с некой госпожой Брианд, приехавшей из-за границы для воспитания внука Петра Великого(196). Позже Петр Алексеевич и его старшая сестра Наталья находились на попечении мадам Роо, которая, по-видимому, сумела внести заметный вклад в их воспитание. Во всяком случае иностранные наблюдатели достаточно высоко оценивали ее работу на педагогическом поприще. 20 февраля 1719 года французский консул Анри Лави сообщил министру иностранных дел Франции Гийому Дюбуа: «Г-жа Роо, немецкая воспитательница юного принца, сына покойного Алексея Петровича, умерла, проболев несколько дней. Она оплакиваема всеми, кто имел честь знать ее, и это действительно большая потеря для юного принца и принцессы, сестры его»(197). Затем в числе воспитателей малолетнего Петра долгое время состоял камер-паж царицы Екатерины Алексеевны Семен Афанасьевич Маврин. В качестве учителя великого князя известен также венгр Иван Зейкин(198).

   По свидетельству X. Ф. Вебера, в ноябре 1718 года трехлетний Петр Алексеевич «получил от царя царский портрет, усеянный бриллиантами и за свой бодрый, воинственный нрав объявлен сержантом лейб-гвардии; а затем его одели в сержантский кафтан и стали наставлять в первоначальных строевых приемах». Мальчик быстро разучил их и вскоре «сам выделывал, по крайней мере, важнейшие из построений и упражнений»(199).

   Лави утверждал, что «царь нежно любит юного князя, который служит утешением его подданных, любящих его до обожания. Царь решил, если бы сын его остался в живых, отдать престол тому из двух великих князей, который окажется наиболее достойным». 30 июля (11 августа) 1719 года французский дипломат писал: «Надеются, что по возвращении его царского величества (в Петербург с театра военных действий в Финском заливе. — В.Н.) великий князь, сын покойного царевича Алексея Петровича, будет объявлен наследником русского престола и что это послужит действительным средством восстановить доброе согласие между здешним двором и императором, который, вследствие связей крови, некоторым образом вынужден принять его сторону[83]. Достоверно, что с тех пор как юный принц помещен в апартаментах Летнего дворца вместе с принцессой, сестрой своей, штат его прислуги увеличен и с ним очень милостиво обращаются ее величество и принцессы, ее дочери. Он кажется вполне достойным их любви, потому что кроме того, что это один из самых красивых принцев, каких только можно встретить, он обладает чрезвычайной миловидностью, необыкновенной живостью и выказывает редкую в такие молодые годы страсть к военному искусству»(200). Справедливости ради надо заметить, что интерес к воинской атрибутике характерен для многих мальчиков этого возраста.

   Лави рассказывает об интересном случае, произошедшем 12 октября 1719 года:

   «…праздновали день рождения великого князя Московского, сына покойного царевича Алексея Петровича, которому исполнилось восемь лет (на самом деле мальчик был ровно вдвое моложе, но недостаточно осведомленный иностранец был введен в заблуждение удивительно высоким для его лет ростом и необычайно ранним умственным развитием. — В.Н.). Юный князь вошел в бальную залу с двенадцатью гренадерами, остановил танцы и произвел учение своим солдатам; заметив одного высокого прусского офицера, он заставил его надеть гренадерскую шапку». Затем молодой Петр Алексеевич сделал иностранцу комплимент:

   — Едва ли у прусского короля есть люди красивее и выше тебя ростом.

   Но этим замечанием мальчик не удовлетворился. Он приказал одному из своих гренадеров встать на стул и заявил пруссаку:

   — Теперь он выше тебя. А затем прибавил:

   — Но самые высокие люди не всегда самые храбрые, а я своими доволен»(201).

   В июне 1721 года голштинский камер-юнкер Берхгольц рассказал о своих первых впечатлениях от встречи с маленьким великим князем и его старшей сестрой Натальей: «…они как вылитые из воску и ангельской красоты. Великому князю, говорят, только шестой год, а сестре его осьмой, но они уж довольно велики для своих лет». Голштинец отметил, что царские внуки «имеют свой особенный стол, так же как и обе старшие принцессы»(202), то есть Анна и Елизавета.

   В том же году Петр I принял императорский титул, после чего его дочери стали именоваться не царевнами, а цесаревнами. Но на статусе Петра-младшего эта перемена заметно не отразилась. На совещании Сената и Синода 23 декабря 1721 года высшие светские и духовные сановники постановили: «…где в титулах вспоминалось великому князю и цесаревнам благородство… приличнее употреблять слово благоверные, потому что титуловаться благородством их высочеству по нынешнему употреблению низко, ибо благородство и шляхетству дается». Петр I с этим решением согласился (203).

   Тем не менее с начала 1720-х годов иностранные наблюдатели начали замечать изменения в положении малолетнего Петра при дворе его царственного деда. В 1720 году внук государя впервые появился на миниатюрном семейном портрете Петра I работы Григория Мусикийского(204), а два года спустя Луи Караваком был выполнен парный портрет Петра и его сестры Натальи, на котором дети изображены в виде Аполлона и Дианы.

   Иностранные дипломаты проявляли заметный интерес к фигуре маленького великого князя, поскольку видели в нем вполне реального претендента на престол могучей российской державы. Для этого были все основания: мальчик являлся последним оставшимся в живых отпрыском династии Романовых по мужской линии, а женщины никогда прежде не занимали русский трон. Наибольшую озабоченность его судьбой выражал австрийский посланник граф Стефан Кинский, поскольку маленький Петр состоял в прямом родстве с домом Габсбургов, являясь по матери родным племянником императрицы Елизаветы Христины. Кинский обратился с представлением к петербургскому двору, заявив, что «великий князь Петр не получает достойного воспитания, живет во дворце окруженный женщинами, вследствие чего может оказаться ни к чему не способным; из этого видно, что его императорское величество не хочет объявить его наследником престола; но может ли отсюда произойти что-нибудь доброе, кроме нарушения союза между двумя империями?»(205)

   Ходатайство австрийского дипломата было оставлено без ответа, а вскоре, в начале 1722 года, Петр I издал знаменитый «Устав о наследии престола», в котором провозгласил право монарха назначать себе преемника по собственному волеизъявлению. Тем самым многовековая традиция наследования русского трона по мужской линии отменялась. Шестилетний Петр в принципе не терял прав потенциального наследника, но его шансы на получение российской короны сильно снижались: он был еще слишком мал, чтобы успеть проявить себя и понравиться своему великому деду, здоровье которого всё ухудшалось. Для государя была более предпочтительна кандидатура его любимой дочери Анны — уже достаточно взрослой и весьма разумной девушки.

   Петр Великий умер, не успев назначить преемника. В момент его предсмертной болезни в силу позиций придворных группировок были только две реальные кандидатуры на роль будущего монарха: маленький Петр и Екатерина Алексеевна. За первого выступали представители родовой знати в лице князей Д. М. Голицына, Г. Ф. Долгорукого и А. И. Репнина, вторую поддерживали князь А. Д. Меншиков, граф П. А. Толстой и генерал И. И. Бутурлин. Братья Апраксины разделились: младший, Петр Матвеевич, был на стороне великого князя, а Федор Матвеевич — на стороне императрицы(206). При поддержке гвардии победу в этот драматический момент одержала партия Екатерины. Старший внук[84] Петра I вступил на престол через два года.

 

Птенцы «птенцов гнезда Петрова»

   К числу соратников Петра I принадлежали люди разного возраста, кое-кто годился ему в отцы. К примеру, князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский был на 30 с лишним лет старше государя, а его сын Иван — моложе года на три — четыре. После смерти отца 17 сентября 1717 года Иван Федорович занял его место: Петр I даровал ему титул князя-кесаря и поручил руководство Преображенским приказом; правда, при новом начальнике этот орган политического сыска уже не имел прежнего значения, поскольку его частично оттеснила от дел петербургская Тайная канцелярия.

   Государь относился к младшему Ромодановскому с большим доверием и оказывал ему такие же знаки внимания, которых прежде удостаивался его отец. При приезде нового князя-кесаря в Петербург в апреле 1718 года «в почет ему не только стреляли троекратно из пушек, но и сам его величество, в качестве вице-адмирала, с большою свитою явился к нему навстречу, принял его с глубоким уважением и вместе с генерал-лейтенантом Бутурлиным сел спиною к вице-царю на переду кареты, привез его таким образом во дворец, где его также со всем почетом приветствовала царица вместе со всеми своими дамами и усадили его в кресла, а царь и царица стали по сторонам и потчевали его вином и водкою»(207).

   Ромодановский-сын был женат на Анастасии Федоровне Салтыковой, родной сестре вдовой царицы Прасковьи Федоровны. Петр неукоснительно следил за тем, чтобы княгине Ромодановской также воздавались всевозможные почести. На обеде у генерал-адмирала графа Апраксина он заметил, что царица Екатерина Алексеевна и мекленбургская герцогиня Екатерина Ивановна сидят, в то время как княгиня-кесарша стоит. Дамы были немедленно оштрафованы за недостаток почтения к высокой особе — они «должны были выпить по рюмке крепчайшего венгерского вина»(208).

   Единственная дочь И. Ф. Ромодановского, Екатерина Ивановна, родившаяся 22 ноября 1701 года, вышла замуж за графа Михаила Гавриловича Головкина, сына канцлера и руководителя Коллегии иностранных дел.

   Иван Федорович обладал здравым умом, честностью и прямотой, но был необразован(209). Этим он отличался от отпрысков петровских соратников более младшего возраста, на обучение которых как родители, так и государь обращали пристальное внимание. С конца XVII века учебная подготовка дворянской молодежи стала складываться из трех ступеней. Первоначальное обучение давал сельский дьячок или «дядька» из достаточно образованных русских людей, обычно зависимый от родителей воспитанника, а иногда и иностранцы-гувернеры. Средний курс изучался под руководством учителя-иностранца, зачастую с ученой степенью, каких в России петровского времени появилось великое множество. Высшее образование в то время можно было получить только в заграничной командировке(210).

   Сыновья царского воспитателя Н. М. Зотова долгое время учились за границей. Старший из них Иван, родившийся в 1687 году, был отправлен в 1703 году во Францию. Изучив за два года французский язык в совершенстве, он в 1705 году принимал участие в переговорах, которые вел с французским правительством российский посол в Париже граф А. А. Матвеев. Вернувшись в Россию, Иван Зотов по поручению Петра I выполнял переводы французских книг по фортификации.

   Отец не позволял старшему сыну служить, а поставил управлять имениями. Сохранилось отчаянное письмо Ивана кабинет-секретарю Алексею Макарову, написанное, по всей видимости, в 1716 году. Иван Никитич писал: «…я ныне, бедный, закоснел и в скорби упал по воле отцовой, понеже держал меня для деревень под клятвою и ни в какую службу не выпускал; а ныне как увидал, что я весьма болен, по желанию некоторых считал меня в расходе десять лет, от чего я едва не умер, однако отчет дал; а потом и кормить, как сына надлежит, не соизволяет, а своим мне прожить нечем».

   Иван Зотов выпросил у Петра разрешение отправиться на лечение за границу, но опять же встретил противодействие отца. Другое его письмо адресовано уже государю: «Премилосердым вашего величества природным человеколюбием призирая на мою погибель, повелено мне для исцеления тайной моей конечной скорби, чтоб здесь не исчезнуть, ехать в теплицы французские, о чем указ из Кабинета вашего величества и пашпорт из канцелярии иностранных дел ко мне был отправлен; и тот указ я получил, а пашпорт и поныне удержан у господина моего отца, который за жалостию разлучения и для строения дому и поныне меня не отпускает, не рассуждая того, что я в такой моей злой болезни безвременно погибну и, пока жив, не токмо вашему величеству в службу, ниже кому-либо годен быть могу»(211). Нельзя не признать, что Никита Моисеевич из родительского эгоизма способствовал преждевременной кончине старшего сына в 1723 году

   Два других его сына — Конон, родившийся в 1690 году, и Василий, год рождения которого неизвестен, — в 1704 году были посланы в Англию для изучения мореходства. По окончании обучения Конон Зотов с 1707 по 1712 год служил по собственному желанию в английском флоте; по возвращении в Россию он был произведен в поручики и назначен на корабль, крейсировавший в Финском заливе. В январе 1715 года он в чине капитан-лейтенанта был послан во Францию для сбора сведений о французском флоте и мореходстве. Как уже говорилось, Петр I назначил его своим агентом во Франции. По возвращении в 1719 году в Россию Конон был произведен в капитаны третьего ранга. 24 мая он участвовал в бою со шведскими военными судами между островами Готека-Сандо и Эзель (современный эстонский Сааремаа) и взял в плен шведский фрегат, за что получил чин капитана второго ранга. Спустя два года, состоя контролером при Адмиралтейств-коллегий, он принимал участие в составлении Морского регламента(212).

   Василий Зотов в 1709 — 1710 годах являлся нарвским комендантом, затем некоторое время служил ревельским комендантом. 27 ноября 1715 года Петр I назначил его генеральным ревизором, однако его деятельность по контролю за Сенатом свелась главным образом к получению от сенаторов месячных отчетов о принятых указах; изредка он сообщал государю о замеченных им неправильных действиях сенаторов. С 1719 года он руководил проведением первой подушной переписи населения(213).

   Старший сын фельдмаршала Б. П. Шереметева от первого брака с Евдокией Александровной Чириковой, Михаил, родился 1 сентября 1672 года, то есть являлся ровесником Петра I. В юности он служил при государе комнатным стольником; в марте 1691 года царь наградил его за усердие своим верхним бархатным кафтаном на собольей подкладке, отделанным золотым и серебряным кружевом. Позже Михаил перешел на военную службу, сражался под командованием отца, в сентябре 1701 года одержал победу над шведами у Ряпиной мызы (недалеко от современного эстонского Тарту). В 1705 году он участвовал в подавлении Астраханского восстания. В феврале 1706-го в чине майора Михаил Борисович сражался со шведами во главе четырех пехотных полков под Гродно, а 29 июня, в день царских именин, был произведен в полковники и получил под свое командование полк В августе следующего года Шереметевский полк (тогда части именовались по фамилиям командиров) по указу государя был переформирован из пешего в конный.

   Одиннадцатого июля 1711 года Михаилу Шереметеву вместе с вице-канцлером П. П. Шафировым пришлось отправиться в Турцию в качестве заложника, чтобы гарантировать выполнение Россией условий Прутского договора. При этом Петр I произвел его в генерал-майоры, выдал вперед годовое жалованье и подарил свой портрет, осыпанный бриллиантами, стоимостью в тысячу рублей(214). В начале своего пребывания в ставке великого визиря Шереметев не имел причин жаловаться на судьбу: турецкие власти подарили ему роскошную палатку, приставили большую свиту и обращались с почтением. Однако решение вопроса о возвращении туркам Азова затягивалось русской стороной, поэтому заложники были заточены в Семибашенный замок, где находились в ужасных условиях. В ноябре 1711 года Михаил Борисович писал Петру I: «Посадили нас в тюрьму Едикульскую (то есть в крепость Едикуле. — В.Н.), в ней одна башня и две избы в сажень, и тут мы заперты со всеми людьми нашими, всего 250 человек, и держут нас в такой крепости, что от вони и духу в несколько дней принуждены будем помереть»(215).

   Заключение продлилось почти полтора года. Только в марте 1713-го после возобновления мирных переговоров между Россией и Турцией Шереметев был отправлен в Адрианополь, где условия его содержания были сносными. Затем было подписано мирное соглашение и заложников наконец-то отпустили на родину. Но тяжелобольному Михаилу Борисовичу уже не довелось увидеть Россию: 23 сентября 1714 года он умер в дороге неподалеку от Киева(216).

   Анна Борисовна Шереметева, дочь фельдмаршала от первого брака, в декабре 1702 года вышла замуж за Ивана Федоровича Головина.

   Вторая жена фельдмаршала, Анна Петровна, урожденная Салтыкова, по первому мужу Нарышкина, родила фельдмаршалу пятерых детей: в 1713 году появился на свет Петр, в 1714-м — Наталья, в 1715-м — Сергей, в 1716-м — Вера и в 1718 году — Екатерина. Младшей дочери исполнилось три с половиной месяца, когда 17 февраля 1719 года умер отец, а через девять лет дети потеряли и мать. Сведений об их воспитании почти не имеется. Известно только, что Наталья Борисовна, впоследствии известная мемуаристка, находилась на попечении гувернантки мадемуазель Штауден(217). Будучи в 16 лет обрученной с фаворитом императора Петра II Иваном Долгоруким, Наталья обвенчалась с ним уже после вступления на престол Анны Иоанновны и отправилась вместе с семейством Долгоруких в Сибирь. После казни мужа в 1738 году она осталась вдовой с двумя маленькими сыновьями. Вернувшись из ссылки во времена Елизаветы Петровны, княгиня Долгорукова приняла постриг в киевском Флоровском монастыре под именем Нектарии, умерла в 1771 году и была похоронена в Киево-Печерской лавре.

   Генерал-адмирал граф Ф. А. Головин имел трех сыновей. Старший, Иван, стольник и инженер, муж Анны Шереметевой, умер в 1708 году на двадцать девятом году жизни. Младшие сыновья, Николай и Александр, после смерти отца в 1706 году поступили в возрасте одиннадцати и двенадцати лет под опеку Ф. М. Апраксина. Он определил их в московскую математико-навигационную школу, где они учились два года. В мае 1708 года братья были отправлены для обучения морскому делу в Голландию и Англию. За границей они провели семь лет, в совершенстве овладели теорией и практикой мореходной науки, основательно изучили английский язык. За год службы в голландском флоте Николай успел совершить плавание по Балтийскому морю; перейдя в английский флот, он ходил на военном корабле до Португалии и обратно, позже в течение полутора лет плавал по Средиземному морю, доходил до Смирны, Кипра и египетских берегов. С 1712 года братья Головины жили в основном в Лондоне. По молодости лет они не умели рассчитывать средства и не хотели ни в чем себе отказывать. В результате Николай в конце 1714 года был посажен в долговую тюрьму. Как раз в это время был получен приказ Ф. М. Апраксина возвратиться на родину. Головины обратились к генерал-адмиралу с письмом: «…прилагаем вашему превосходительству наше нижайшее прошение, чтоб по своей к нам милости пожаловал нам время управиться в наших крайних нуждах; понеже здесь есть на нас несколько долгов, чтоб нам во всем расплатиться и не оставить бы никакого бесчестия своей нации»(218). Апраксин был вынужден прислать деньги на уплату долгов своих подопечных.

   По возвращении в Россию в 1715 году братья Головины были произведены в подпоручики флота. 3 ноября 1717 года Николай был лично экзаменован Петром I и получил чин поручика. В дальнейшем он участвовал в морских операциях против шведов, в том числе в десанте на остров Аланд в мае 1719 года. В следующем январе он был произведен в капитан-лейтенанты, а в октябре 1721 года стал капитаном третьего ранга. 14 декабря 1724 года Петр I назначил его присутствующим в Адмиралтейств-конторе. В последующие царствования Николай Головин продолжил продвижение по службе, закончив свой путь адмиралом, президентом Адмиралтейств-коллегий и сенатором. Его брату Александру не удалось сделать столь блестящую карьеру: он оставался флотским капитан-лейтенантом до своей кончины в 1731 году.

   У канцлера графа Г. И. Головкина тоже было три сына. Старшие, Иван и Александр, были погодками: родились соответственно в 1687 и 1688 годах. В 1704 году они были отправлены в Германию, где слушали лекции в Берлине, Лейпциге и Галле, в 1707-м побывали в Париже и в конце того же года через Голландию, Австрию, Венгрию и Валахию вернулись в Россию(219).

   Иван поступил в армию и дослужился до чина кавалерийского полковника. О его деятельности в петровское время известно только то, что весной 1720 года он был послан с военным отрядом из Мензелинска в Уфу, чтобы воспрепятствовать башкирам принимать в свои селения беглых русских крестьян, а также татар, чувашей и черемисов(220). Вскоре после этого он был разбит параличом и долгое время жил с женой и дочерью в доме отца. Впоследствии он сумел оправится от болезни, поступил на гражданскую службу, где достиг чина действительного тайного советника и должности сенатора.

   Александр Головкин в 1708 году был определен к царскому двору, в течение нескольких лет выполнял разнообразные, в основном дипломатические, поручения государя. 28 февраля 1711 года он был назначен полномочным министром к прусскому двору, при этом Петр I произвел его в камергеры и установил годовое содержание в пять тысяч рублей. В 1715 году за успех в деле заключения союзного договора с Пруссией царь увеличил жалованье искусного дипломата на тысячу рублей.

   Весной 1723 года император вызвал Александра Гавриловича в Россию. Он возвращался из-за границы вместе с князем Василием Лукичом Долгоруким, долгое время являвшимся послом в Дании и Франции. 25 мая 1723 года государь лично встретил дипломатов в нескольких верстах от Петербурга; по свидетельству голштинского министра Г. Ф. Бассевича, Петр был при этом «в богатом костюме, в прекрасном фаэтоне, запряженном шестью лошадьми, и с отрядом гвардии». Грудь Головкина украшал прусский орден Черного орла, Долгорукий имел датский орден Слона. «Оба были с отличными способностями и превосходно образованны, — продолжает Бассевич. — Император… посадил их к себе в фаэтон, возвратился в свою резиденцию и провез их по всем главным улицам до своего дворца, где назначил большое собрание. «Не справедливо ли было с моей стороны, — сказал он, входя туда с ними, — поехать и привезти к себе с почетом сокровища знаний и добрых нравов, для приобретения которых эти благородные русские отправились к другим народам и которые ныне они приносят к нам?»»(221) Сходным образом этот эпизод описан Ф. В. Берхгольцем, добавившим, что «его величество показал им в этот день почти весь город и всюду побывал с ними. Таким отличием он доказал, как уважает тех из своих подданных, которые с пользою употребили время, проведенное за границей»(222). Александр Головкин провел в России менее года, а затем снова был отправлен посланником к прусскому двору, где оставался до 1727 года. Впоследствии он являлся дипломатическим представителем России во Франции и Голландии.

   Младший сын канцлера, Михаил Головкин, родился в 1698 году. Четырнадцатилетним он был отправлен для обучения в Берлин, где находился под присмотром старшего брата Александра. В 1721 году государь послал его с дипломатическим поручением во Францию. После ето возвращения иностранные дипломаты обсуждали возможности его дальнейшей карьеры. Прусский посланник барон Густав Мардефельд писал в конце июля 1721 года: «Здесь много говорят, что молодой граф Головкин, который несколько времени как вернулся из Франции, посылается посланником к испанскому двору. Он ловкий кавалер и говорит свободно на всех языках. Он такого же высокого роста, как и его отец, и отличается в его годы такой величавостью и осанистостью, каких трудно найти даже у любого испанца»(223). Однако это назначение не состоялось. 8 апреля 1722 года он женился на княжне Екатерине Ромодановской, дочери князя-кесаря И. Ф. Ромодановского. В 1723 году Михаил Головкин исполнял обязанности российского полномочного министра в Берлине, но затем был заменен в этой должности братом Александром и вернулся в Россию. При Анне Иоанновне он стал сенатором, в регентство Анны Леопольдовны — вице-канцлером, а после прихода к власти Елизаветы Петровны сослан в Якутию.

   Вице-канцлер барон П. П. Шафиров имел сыновей Исая и Якова и пять дочерей. Исай, родившийся в 1699 году, получил хорошее домашнее образование. Известно, что во второй половине 1710 года личный секретарь датского посланника Юста Юля Расмус Эребо по поручению своего патрона давал уроки одиннадцатилетнему Исаю Шафирову. Для этого мальчик переселился в дом иностранного дипломата, где прожил шесть месяцев(224). Затем юный Шафиров был отправлен учиться в Париж, где в совершенстве овладел несколькими иностранными языками. Вернувшись около 1720 года в Россию, он служил в Коллегии иностранных дел.

   Голштинец Берхгольц, познакомившийся с Исаем Петровичем в июле 1721 года, отметил, что тот был невысокого роста и при этом почти также толст, как и его отец. 6 февраля того же года Исай Шафиров женился на Евдокии Андреевне Измайловой, дочери ближнего стольника А. П. Измайлова, бывшего российского посла в Дании. Берхгольц передает колоритные подробности этого бракосочетания со слов знакомых, присутствовавших на свадьбе. По русскому обычаю жениху было положено напиться допьяна, но он избежал этой неприятной для него обязанности, разыграв приступ тяжелой болезни. Дамы постарались оказать ему первую медицинскую помощь обычными в таких случаях подручными средствами: уксусом, венгерской водой и «шпанской» солью. «Между тем, — пишет Берхгольц, — гости мало-помалу разъехались, молодому сделалось немного лучше и бедная невеста должна была лечь с ним, хоть в этот раз, конечно, ожидала от него мало хорошего». На другой день друзья начали подсмеиваться над молодоженом, «не переставали его дразнить, желая непременно узнать, как он вел себя с своею невестою». Исай Петрович ответил: «Я ее поцеловал и оборотил 11 раз». Слух об этом дошел до царя, который сначала принял слова Шафирова за обычное хвастовство, «спрашивал сам молодого, но, получив от него тот же ответ, поверил ему только тогда, когда расспросил самою молодую, подтвердившую сказанное ее мужем»(225).

   В феврале 1723 года всё семейство Шафировых было сослано в Новгород. В ссылке пришлось бедствовать, и Исай Петрович, хорошо знавший иностранные языки, вынужден был служить переводчиком за 160 рублей в год(226). Шафировы получили помилование только после смерти Петра I. Возвратившись в Петербург, Исай Петрович работал в Герольдмейстерской конторе, Вотчинной коллегии и Камер-коллегии, но имел пристрастие к спиртному, азартным играм и «неслыханным и безумным шалостям», из-за чего даже был на несколько лет заточен в Донском монастыре. К концу жизни он спустил в карты всё имущество.

   Яков Петрович Шафиров умер в молодом возрасте за границей, куда был послан для обучения. Пятерых своих дочерей Петр Павлович удачно выдал замуж, породнившись со знатными семьями князей Гагариных, Салтыковых и др.

   Дети «полудержавного властелина» Меншикова были значительно моложе и не успели себя никак проявить в петровское царствование. Его первенец Лука Петр родился в ночь на 10 февраля 1709 года в Белгороде, куда супруга Александра Даниловича, Дарья Михайловна, приехала навестить мужа, занятого подготовкой к военным действиям против шведов. Петр I стал крестным отцом мальчика и при крещении произвел его в поручики Преображенского полка, а также подарил ему сто дворов, предоставив отцу крестника выбрать уезд и деревню по своему усмотрению.

   Самсон Меншиков появился на свет в январе 1711 года. В том же году, 26 декабря, родилась дочь Мария, в 1712-м — дочь Александра, а в 1714 году — сын Александр. Позже родились Варвара и Екатерина. Лука Петр, Самсон и две младшие девочки умерли в детском возрасте.

   Особым попечением родителей пользовалась Мария, что отразилось в множестве писем Александра Даниловича и Дарьи Михайловны «бабушке-кормилице» Варваре Кубасовой. В январе 1712 года княгиня Меншикова, отправившаяся вскоре после родов к супругу в Померанию, давала наставления воспитательнице: «За дитятем с прилежностью смотрите, а особливо, чтоб больных тут при вас отнюдь не было, и не держите, если кто занеможет, — прочь отсылайте!» В другом письме княгиня выражала заботу о питании дочери: «Уведомите нас, чем вы кормите дитя. И велите готовить цыпленочка или телятину молодую»(227).

   Родители вели своеобразную игру, выражавшуюся в переписке с младенцами начиная с грудного возраста. 7 апреля 1712 года Дарья Михайловна извещала четырехмесячную дочь: «Писание ваше я получила». Разумеется, письма от имени Марии сочиняла «бабушка» Кубасова или кто-то другой из домашних слуг. 10 июля того же года мать писала Марии: «Брат твой (Самсон. — В.Н.) за твой презент благодарствует и всегда помнит, и вам посылает взаимно презент платьицо и шапочку новой моды и передничек, четыре пары чюлков шолковые и две пары башмаков, которые вы себе носите на здоровье»(228).

   Письма детей, хотя и не собственноручные, отражают реалии их жизни. В сентябре 1712 года Мария «сообщила» родителям: «…у себя имею шесть зубков и учусь ходить». Летом следующего года во время посещения княжеского дворца царем и царицей девочка «по отеческому благословению при музыке танцовала, что было зело угодно их величествам»(229).

   В августе 1715 года Мария и Александра уже обучались танцам под руководством танцмейстера, но более подробных сведений об их воспитании не имеется. Несколько лучше известно, как обстояло дело с образованием сына Александра. Под руководством своего гувернера профессора Конрада Генингера, выбранного на эту роль лично царем, юный Меншиков обучался русскому, латинскому, французскому и немецкому языкам, Закону Божьему, истории, географии, арифметике и фортификации. Приходилось заниматься и с танцмейстером, но Александр терпеть не мог уроки танцев. В свое оправдание восьмилетний мальчик заявлял отцу «Еще успею выучиться танцовать! Прежде следует знать полезнейшие науки»(230).

   Светлейший князь приобщал сына к ведению хозяйством. В 1724 году мальчику было поручено наблюдать за окраской крыши, а два года спустя он должен был наблюдать за строительством нового зимнего дома(231).

   Воспитательные принципы Александра Даниловича видны из его наставления, данного сыну в 1725 году: «…дорожить временем, убегать праздности, прилежать к занятиям». «Ничего нет лучше в молодых летах труда и учения», — писал Меншиков. Отец требовал, чтобы каждое утро юноша приносил благодарение Богу, а следом прочитывал выученное накануне; приказывал ему «вместо забавы» переводить для родителей иностранные газеты и в случае, если в них будут помещены любопытные воинские или другие известия, смотреть на «ландкарт», в каком государстве это происходило, чтобы впоследствии он мог во время разговоров основательно судить об означенных предметах. В заключение светлейший обязывал сына в воскресные и праздничные дни посещать церковь, внимательно слушать литургию, рассуждая о Законе Божьем и о воздаянии. За неисполнение означенных статей и непослушание гувернеру отпрыска ждали штрафы.

   Молодой Меншиков благодаря могуществу отца уже в 13 лет стал обер-камергером, был кавалером орденов Андрея Первозванного, Александра Невского, Святой Екатерины и прусского Черного орла, но вскоре разделил со всей семьей тяготы опалы в сибирском Березове. Вернувшись из ссылки в 1731 году, Александр стал прапорщиком Преображенского полка (ранее он числился там поручиком), участвовал в Русско-турецкой войне 1735 — 1739 годов, «за отличную храбрость» был произведен в 1738 году в капитан-поручики, в 1748-м получил чин секунд-майора, а в 1757-м — генерал-поручика. В 1762 году он первым известил москвичей о восшествии на престол Екатерины II, привел их к присяге, был возведен ею в генерал-аншефы, а спустя два года умер, оставив по себе славу «храброго воина и благонамеренного гражданина».

   Любимая дочь Александра Даниловича, красавица Мария, очень рано начала фигурировать в матримониальных планах честолюбивого отца. Первоначально он решил выдать ее замуж за польского графа Петра Сапегу, сына великого литовского гетмана, представителя одной из знатнейших и богатейших семей Речи Посполитой. Жених был вдвое старше юной невесты, которой тогда не исполнилось и десяти лет. Он прибыл в Петербург в конце июля 1721 года и поселился в доме Меншикова. Г. Мардефельд утверждал, что Мария «еще чистый ребенок 8 или 9 лет». Ему вторил Ф. В. Берхгольц, одновременно отмечая, что дочь светлейшего князя «еще довольно мала, но при всем том очень милая девушка»(232).

   Петр Сапега и Мария Меншикова были обручены, но их брак не состоялся, поскольку у Александра Даниловича появились более заманчивые перспективы. Однако его намерение выдать старшую дочь за юного императора Петра II окончилось ссылкой семьи Меншиковых в сибирский Березов, где «порушенная» царская невеста умерла от оспы незадолго до кончины ее отца.

   После освобождения в 1731 году девятнадцатилетняя Александра Меншикова была пожалована Анной Иоанновной во фрейлины и на следующий день по приезде из Сибири выдана замуж за майора гвардии Густава Бирона, родного брата фаворита императрицы. Она умерла в Петербурге в 1736 году, двадцати четырех лет от роду.

   Большинство отпрысков сподвижников Петра продолжили их дело служения России, использовали те возможности, которых зачастую были лишены родители: получали образование, избирали род деятельности. При этом у них, в отличие от детей современных «новых русских», растущих зачастую в «тепличных» условиях, был запас прочности, который позволил им пережить трудные времена эпохи дворцовых переворотов.

 

 

 

Глава семнадцатая «Звери вельми утешны»

Обитатели царских зверинцев

   Петр I с молодых лет любил зверей и птиц и проявлял по-детски восторженный интерес к живой природе. Царские зверинцы не были новым явлением в садах русских государей. При Алексее Михайловиче на охотничьих угодьях его измайловской вотчины был основан «звериный двор». Австриец Корб, посетивший его в 1698 году, увидел там «белого невероятной величины медведя, леопардов, рысей и многих других животных, которых там держат для того только, чтобы смотреть на них».

При Петре количество и разнообразие обитателей зверинцев значительно увеличилось. Подробное описание зверинца в Летнем саду в Петербурге мы находим в дневнике голштинского камер-юнкера Берхгольца. Он отметил наличие там большого птичника, «где многие птицы частью свободно расхаживают, частью заперты в… небольших клетках. Там есть орлы, черные аисты, журавли и многие другие редкие птицы. Тут же содержатся, впрочем, и некоторые четвероногие животные, как, например, очень большой еж, имеющий множество черных и белых игл до 11 дюймов длиною» (несомненно, на самом деле это был дикобраз). «Кроме того, — продолжает Берхгольц, — там есть еще синяя лисица, несколько соболей и проч. В высоком домике с восточной стороны множество прекрасных и редких голубей… На воде плавает здесь большое количество самых редких уток и гусей, которые до того ручны, что позволяют кормить себя из рук. По берегу вокруг расставлены маленькие домики, где они, вероятно, запираются на ночь… Далее отсюда, вправо, стоит большая, сплетенная из стальной проволоки клетка с круглым верхом, наполненная всякого рода маленькими птицами, которые целыми группами летают и садятся на посаженные внутри ее деревца»(233).

   Основание зверинцу в Летнем саду положили диковинные звери и птицы, подаренные Петру I иранским шахом и доставленные в Петербург в апреле 1714 года. Среди экзотических животных находился слон. Когда этот удивительный великан прибыл в Астрахань, сотни любопытных провожали его более сорока верст. В Петербурге перс-погонщик заставил умное животное поклониться до земли перед царским дворцом, чем вызвал бурю восторгов у собравшихся многочисленных зрителей. В столице был сооружен специальный слоновник-загон(234). Суточный рацион слона включал 34 фунта риса, семь фунтов патоки, столько же коровьего масла, а также от тридцати до шестидесяти калачей. Пяти попугаям, в том числе одному какаду, выдавалось в сутки по 34 фунта сахара, столько же коровьего масла, два фунта муки, два фунта «персидских» (грецких) орехов. Историк Н. И. Павленко с юмором отметил: «Судя по рациону, слон и какаду с попугаями были любителями горячительных напитков. Слону ежедневно выписывалось по ведру простого вина, а птицам — более изысканный напиток — бутылка рейнского. Надзиратели, надо полагать, по-братски делили вино со слоном и птицами»(235).

   Экзотические животные не выдерживали сурового климата и быстро погибали. В 1717 году Меншиков отправил кабинет-секретарю Алексею Макарову, находившемуся вместе с Петром I за границей, печальное известие: «…слон умер, который нимало на ноги вставал, лежал тридцать дней, ничего пищи употреблял, в которой ево болезни кожа на нем вся згнила и облезла. Правда, что немало жаль такого знатного зверя». Та же участь постигла льва, который в январе 1722 года «умре без всякие причины скорым временем», а затем произошла гибель «неведомой породы ежа».

   Потери восполнялись новыми партиями будущих обитателей царских зверинцев. В 1718 году русский посланник в Персии Артемий Петрович Волынский получил в Исфахане для отправки в Петербург «зверей, лошадей и птиц», которых, как он сам признавался, ему ранее не приходилось видеть; среди шахских подарков были шесть обезьян, три попугая, два барса, два льва и слон. Правда, последнему не довелось на своей шкуре испытать особенности столичного климата — индийский великан умер еще в Астрахани.

   В столицу доставлялись также звери и птицы различных климатических зон России. Архангелогородский губернатор Петр Ладыженский по указу царя прислал шестерых белых медведей. Нарвский комендант получил предписание поймать пару «летучих белок», но смог раздобыть лишь одну живую, а другую — убитую. В астраханских степях и Приазовье были выловлены птицы редких пород(236). Появился в Петербурге и новый слон, который, вероятно, отличался более крепким здоровьем, чем два его предшественника. Встреча с этим экзотическим зверем описана в дневнике Берхгольца. 25 декабря 1724 года герцог Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский принимал поздравления по случаю своего обручения с цесаревной Анной Петровной; «в числе множества поздравителей, являвшихся в этот день ко двору, находился и здешний большой слон, обязанный во все большие праздники ходить с поздравлениями и зарабатывать на водку своим сторожам, к которым всегда присоединяется еще несколько гвардейских солдат. Он явился в своем богатейшем наряде, увешанный великолепнейшими покрывалами»(237).

   Весьма интересны были четвероногие и крылатые обитатели Екатерингофа. Берхгольц отметил, что там есть «небольшой, но очень хорошенький зверинец, наполненный многими зверьми, которые необыкновенно ручны: двенадцатирогие олени подходили к нам на зов и позволяли себя гладить. Кроме большого числа обыкновенных оленей, мы насчитали там с дюжину ланей, потом смотрели на особом дворе двух старых и двух молодых лосей, довольно больших и ручных. У старых лосей шерсть черно-серая, а у молодых земляного цвета. С виду они похожи на среднего роста лошадей, но хвост имеют, как простые олени, едва заметный.

   Ноги у них высоки и копыта сильно раздвоены; брюхо, сравнительно с ростом, вовсе не велико; уши очень длинные, как у лошаков. Самец отличается от самки тем, что у него рога выше и крепче, но зато менее разветвлены, чем у самки»(238).

   Царские зверинцы продолжали пополняться в течение всего правления Петра I, который весьма интересовался живой природой и особенно редкими зверями и птицами, находил отдых в наблюдении за их жизнью.

 

Домашние любимцы

   Государь очень любил собак, но только не охотничьих гончих, которых в то время высоко ценили увлекавшиеся псовой охотой дворяне. К этому занятию он был совершенно равнодушен, считая его пустой тратой времени. Соответственно в Петровскую эпоху при царских дворцах практически не было псарен, в отличие от времен предшествующих и последующих российских монархов. С одной стороны, Петру нравились комнатные собачки, которых он охотно ласкал. С другой стороны, он проявлял интерес к большим собакам новых пород, еще неизвестных в России. В истории сохранились два имени его любимцев: Тиран и Лизетта (см. илл.). Оба они щенками появились у царя одновременно, в 1705 году. Тиран, данцигский большой булленбейсер, вырос огромным псом; собаки этой породы, весьма распространенной в то время в Западной Европе, отчасти напоминали современных бульдогов. Последние представители булленбейсеров исчезли в конце XIX века, успев дать жизнь новой породе, получившей название «боксер». По всей видимости, щенок булленбейсера был прислан царю из Голландии. Тиран сопровождал Петра I в военных походах и поездках и самозабвенно его любил. Государь нередко говорил, что «не имеет более верного друга».

   Другая любимица, Лизетта, была маленьким гладкошерстным терьером. Эта порода была уже известна в России, ее представители использовались преимущественно для норной охоты на барсуков и лисиц, а также для истребления крыс. Лизетта была подарена царю А. Д. Меншиковым, который присмотрел веселого симпатичного щенка в Полоцке. Государь был признателен светлейшему князю за живой подарок и в письмах часто называл собачку Лизеттой Даниловной. Надзиратель Императорской кунсткамеры О. И. Беляев отмечал, что «Лизетта очень любила своего хозяина, увидев его, сразу прибегала, ласкалась, прыгала и увивалась вокруг него». Андрей Нартов, сын любимого токаря Петра Великого, со слов отца передает следующий эпизод: «Государь, возвратясь из Сената, видя встречающую и прыгающую около себя собачку, сел и гладил ее и притом говорил: «Когда б послушны были в добре так упрямцы, как послушна мне Лизетта, тогда не гладил бы я их дубиною. Моя собачка слушает без побой. Знать, в ней более догадки, а в тех заматерелое невежество»»(239).

   Якоб Штелин в своих рассказах о Петре Великом сообщает драматический и в то же время забавный эпизод, связанный с любимой собачкой монарха. Один из вельмож по обвинению в каком-то серьезном преступлении был посажен в крепость и приговорен к наказанию кнутом. Екатерина Алексеевна и приближенные просили о его помиловании, но Петр был неумолим. Тогда царица решила прибегнуть к хитрости. Она приказала написать от имени Лизетты короткую челобитную, в которой собака будто бы «представляла государю свою бескорыстную верность», доказывала невиновность впадшего в немилость, просила пересмотреть дело и простить несчастного. Эту бумагу засунули за ошейник так, чтобы Петр мог сразу ее заметить. Вернувшись во дворец, император начал гладить подбежавшую к нему любимицу, увидел свернутое трубочкой послание, вынул его, прочитал и сказал со смехом: «И ты, Лизетта, ко мне с челобитными подбегаешь? Я исполню твою просьбу, потому что она от тебя еще первая».

   Возможно, это лишь исторический анекдот, однако он очень верно отражает отношения Петра и Екатерины, в которых зачастую прослеживался добрый юмор. К тому же в XVIII веке анекдоты редко возникали на пустом месте, чаще всего они в преувеличенном виде отражали реальное событие. Наверняка царица в самом деле передала мужу какую-то бумагу при посредничестве Лизетты. Есть даже упоминания о том, что Петр якобы заказал серебряную печатку в виде собачьего носа, оттиск которой ставил на документах о помиловании.

   Собачья преданность маленького терьера была вознаграждена царским подарком: Петр надел на Лизетту серебряный позолоченный ошейник с шутливой надписью: «За верность не умираю». Этот предмет до сих пор хранится в фондах Эрмитажа. В честь своей четвероногой любимицы монарх даже назвал шестнадцати-пушечную шняву — военный корабль, участвовавший в морских операциях против шведов.

   Тиран и Лизетта дожили до преклонного собачьего возраста и умерли в 1715 или 1716 году Петр не пожелал навсегда расстаться со своими любимцами и приказал изготовить из умерших собак чучела, которые были переданы им на хранение в Кунсткамеру Ныне они являются экспонатами Санкт-Петербургского Зоологического музея Российской академии наук (см. илл.).

   Сведения о других домашних питомцах Петра I отрывочны. Известно, например, что во время пребывания в Голландии в 1697 году он купил мартышку и повсюду носил ее на плече. Обезьянка жила в комнате царя, причем без клетки. Предоставленная ей свобода действий едва не привела к дипломатическому скандалу: в Лондоне она вдруг прыгнула на голову королю Вильгельму III Оранскому, явившемуся с визитом к русскому монарху. Впоследствии мартышка была привезена Петром в Россию и довольно долго жила в царских дворцах. В одном из писем Екатерина передавала супругу привет от их общей любимицы.

   Мода на мартышек и попугаев начала распространяться в Москве после возвращения Великого посольства из-за границы в 1698 году. Многие спутники Петра привезли домой эти живые диковинки; глядя на них, другие московские вельможи стали заказывать домашних обезьян и экзотических птиц за границей. В Москве, а потом и в Петербурге начали появляться купцы, специализировавшиеся на торговле редкими животными, хотя таких негоциантов было в то время еще немного.

   Как уже говорилось, обезьяна была преподнесена Ф. Ю. Ромодановскому в качестве подарка от членов Великого посольства. Но в доме этого колоритного сподвижника Петра обитал еще один ручной зверь, издавна являвшийся своеобразным символом русской силы. Брауншвейгский резидент X. Ф. Вебер донес до нас описание «гостеприимства» князя-кесаря: «Этот господин имел обыкновение приневоливать приходящих к нему гостей выпивать чарку сильной, с перцем смешанной водки, которую держал в лапе хорошо обученный большой медведь, причем часто, ради потехи и в случае отказа гостей пить водку, этот медведь принуждал их к тому, срывая с них шляпу, парик или хватая за платье»(240) (см. илл.).

   Ко времени Петра I многие собаки мелких пород уже успели перебраться из псарен в комнаты и занять почти такое же положение в жизни людей, как и в наши дни. Кажется, к кошкам царь относился более прагматично. Одним из указов он предписал «иметь при амбарах котов, для охраны таковых и мышей и крыс устрашения». Они жили в подвалах и на чердаках на самообеспечении и лишь по вечерам получали в качестве поощрения миску молока или подкормку из птичьего мяса. Правда, на фелинологических интернет-сайтах встречается информация о том, что Петр привез кота из Голландии, и упоминается его (или другого любимца) «оригинальная» кличка — Васька. Однако я не нашел сведений об этом в источниках, если не считать таковым анекдот о шуте Балакиреве.

   Когда в 1715 году Меншиков был пойман на очередном злоупотреблении, царь намеревался утвердить суровый приговор Сената, гласивший, что светлейшего надлежит лишить чинов и имений и сослать на вечное поселение в Сибирь. Кот обычно сидел на столе рядом с государем, когда тот работал с бумагами. Балакирев незаметно запустил в кабинет мышонка; увидев его, кот рванулся со стола, опрокинув чернильницу. Все бумаги оказались залитыми чернилами, и Петр, сочтя это за знак Провидения, не стал подписывать приговор.

   Однако «золотой век» мурлык был еще впереди, при Екатерине II. Великая императрица даже занималась выведением породы русских голубых кошек.

 

 

Послесловие

   Повседневная жизнь эпохи Петра I насыщена противоречиями. Из-под французских камзолов и париков проглядывала старомосковская косность, попытки усвоения европейской культуры сочетались с дикими шутовскими забавами, навыки цивилизованного общения трудно было совместить с непомерным пьянством. Однако отстоящие друг от друга на несколько лет наблюдения иностранных современников показывают, что высшее русское общество становилось всё более европейским. Этот процесс быстрого изменения самосознания, быта и нравов российского дворянства составляет заметную особенность петровского времени.

   Фигура Петра Великого также весьма противоречива. Его нельзя назвать тираном — он был мудр, справедлив и объективен в оценке людей. Но в то же время ему были присущи грубость, жестокость, пренебрежение к человеческому достоинству, ощущение вседозволенности, произвол в политике и быту. Железная воля царя-реформатора проявлялась в каждой мелочи, кулаки и дубинка то и дело использовались как средство воспитания приближенных. А. С. Пушкин верно заметил, что перед великим монархом «всё дрожало, всё безмолвно повиновалось».

   Петр I перемещался по суше и по морю, внутри страны и за границей, любил женщин, шутил, жадничал, спаивал трезвенников, с помощью сподвижников управлял страной, создавал армию, флот и промышленность, побеждал в войне и превращал Россию в великую державу. Масштаб и значение этой деятельности были видны уже современникам. Один из младших помощников Петра И. И. Неплюев писал о Петре Великом с чувством благодарности и преклонения: «На что в России ни взгляни, всё его началом имеет, и что бы впредь ни делалось, от сего источника черпать будут».

   В деле служения Отечеству государь не щадил ни себя, ни других. Ф. И. Головин умер в дороге от перенапряжения сил, больной А. Д. Меншиков выслушивал от Петра упреки в симуляции, Б. П. Шереметеву было отказано в желании уйти на покой, престарелый Ф. Ю. Ромодановский трудился до конца жизни. Однако загруженность работой не мешала большинству соратников государя устраивать собственные дела, причем зачастую в ущерб интересам казны. Размах коррупции в кругу высших сановников Петр не смог остановить никакими репрессиями.

   Сам великий император был непритязателен в быту, чего нельзя сказать о его соратниках. Они окружали себя блеском и роскошью, стремились к максимальному комфорту в соответствии с новейшими западноевропейскими образцами. Для этого нужны были деньги, добываемые при помощи власти. Такова была эпоха с неизжитой грубостью нравов, и такова человеческая природа во все времена.

   К деятелям прошлого должно относиться с пониманием и уважением. Не следует смаковать, а тем более комментировать их пороки и слабости — «не судите, да не судимы будете», но и умалчивать ни о чем нельзя. Как верно заметил римский мыслитель Аммиан Марцеллин, «историк, сознательно утаивающий факты, совершает не меньший обман, чем тот, который сочиняет никогда не бывшее».

   Каждого человека нужно оценивать прежде всего с точки зрения его заслуг. Герои этой книги создали великую Россию и уже одним этим заслужили благодарную память. Они стóят того, чтобы потомки захотели ближе познакомиться с их реальной жизнью.

 

 

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

 

Предисловие

Капля отражает море

   1. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV — XVIII вв. Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное / Пер. с фр. М., 2006. С. XXXIX.

Часть первая

Строители империи

   1. См.: Князьков С. Очерки из истории Петра Великого и его времени. 2-е изд. СПб., 1914. С. 1 — 3.

   2. См.: Ключевский В. О. Русская история: Полный курс лекций: В Зкн. М., 1993. Кн. 2. С. 455.

   3. См.: Павленко Н. И. Петр Великий. М., 1994. С. 6.

   4. См.: Князьков С. Указ. соч. С. 4.

   5. Соловьев С. М. Соч.: В 18 кн. Кн. 7. М., 1991. С. 430.

   6. См.:Князьков С. Указ. соч. С. 5 — 7.

   7. См.: Там же. С. 7 — 8.

   8. Павленко Н. И. Указ. соч. С. 25 — 26.

   9. Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 7. С. 431.

   10. Куракин Б. И. Гистория о царе Петре Алексеевиче // Петр Великий: Воспоминания. Дневниковые записи. Анекдоты. СПб., 1993. С. 65.

   11. Цит. по: Погодин М. П. Семнадцать первых лет жизни имп. Петра Великого. 1672 — 1689. М., 1875. С. 103—104.

   12. См.: Князьков С. Указ. соч. С. 13 — 14.

   13. Цит. по: Там же. С. 15.

   14. См.:Павленко Н. И. Лефорт. М., 2009. С. 57.

   15. Куракин Б.И. Указ. соч. С. 75,83.

   16. См.: Бабкин А. Письма Франца и Петра Лефортов о «Великом посольстве» // Вопросы истории (далее — ВИ). 1976. № 4. С. 122; Гузевич И. Д., Гузевич Д. Ю. Болезни и смерть Франсуа Лефорта // Петровское время в лицах — 2004: Материалы научной конференции. СПб., 2004. С. 97—98.

   17. См.: Император Петр I Великий: Энциклопедия / Под ред. М. Л. Вольпе. М, 2007. С. 11.

   18. Цит. по: Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1858. Т. 3. С.6.

   19. См.: Труайя А. Петр Великий. М., 2004. С. 112.

   20. Там же. С. 115.

   21. См.: Брикнер А. Г. Иллюстрированная история Петра Великого. М., 2000. С. 175.

   22. Цит. по: Карпов Г. М. Великое посольство и первое заграничное путешествие Петра 1.1697 — 1698. Калининград, 1997. С. 35.

   23. См.: Брикнер А Г. Указ. соч. С. 178; Труайя А. Указ. соч. С. 117.

   24. Письма и бумаги императора Петра Великого (далее — ПиБ). Т. 1.СП6., 1887. С. 240.

   25. Цит. по: Устрялов Н. Г. Указ. соч. Т. 3. С. 32 — 33.

   26. Цит. по: Карпов Г. М. Указ. соч. С. 38 — 39.

   27. 300 лет российско-бранденбургского договора о дружбе: Торжественный вечер 10 декабря 1997 г. в берлинском отделении Посольства Российской Федерации. Берлин, 1998. С. 17 — 18.

   28. См.: Труайя А. Указ. соч. С. 119.

   29. Цит. по: Устрялов Н. Г. Указ. соч. Т. 3. С. 47 — 48.

   30. Цит. по: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 7. С. 534.

   31. См.: Труайя А. Указ. соч. С. 122.

   32. См.: Чистяков А. С. История Петра Великого. М., 1992. С. 154.

   33. Цит. по: Труайя А. Указ. соч. С. 124.

   34. См.: Номен К. Записки о пребывании Петра Великого в Нидерландах в 1697/98 и 1716/17 гг. Киев, 1904. С. 27-28.

   35. Цит. по: Карпов Г. М. Указ. соч. С. 52.

   36. Труайя А. Указ. соч. С. 125.

   37. См.: Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. СПб., 1867. Т. 8. Стб. 917.

   38. См.: Князьков С. Указ. соч. С. 39.

   39. Журнал путешествия по Германии, Голландии и Италии в 1697 — 1699 гг., веденный состоявшим при Великом посольстве русском к владетелям разных стран Европы // Русская старина. 1879. № 5. С. 108.

   40. Там же. С. 110.

   41. Там же. С. 108.

   42. См.: Труайя А. Указ. соч. С. 127.

   43. Цит. по: Павленко Н. И. Петр Великий. С. 72.

   44. См.: Труайя А. Указ. соч. С. 129.

   45. См.: Павленко Н. И. Петр Великий. С. 72.

   46. См.: Бакланова Н. А. Великое посольство за границей в 1697 — 1698 гг.: его жизнь и быт по приходно-расходным книгам посольства // Петр Великий: Сборник статей / Под ред. А. И. Андреева. М., 1947. С. 32-35.

   47. См.: Калязина Н. В., Калягин Е. А. Окно в Европу. М, 1999. С. 49.

   48. ПиБ. Т. 1. С. 227,670-671; Павленко Н. И. Петр Великий. С. 73 — 74.

   49. Цит. по: Калязина Н. В., Калязин Е. А. Указ. соч. С. 49.

   50. См.: Труайя А. Указ. соч. С. 131.

   51. См.: Павленко Н. И. Петр Великий. С. 74 — 75; Труайя А. Указ. соч. С. 132.

   52. Цит. по: Павленко Н.И. Петр Великий. С. 75 — 76.

   53. Цит. по: Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. СПб., 1876. Отд. 2. Вып. 6. С. 558.

   54. См.: Карпов Г. М. Указ. соч. С. 80.

   55. Труайя А. Указ. соч. С. 133 — 134. Сходные данные приводит Н. И. Павленко (см.: Павленко Н. И. Петр Великий. С. 77).

   56. См.: Карпов Г. М. Указ. соч. С. 81 — 82; Труайя А. Указ. соч. С. 134.

   57. См.:Павленко Н. И. Петр Великий. С. 11; Карпов Г. М. Указ. соч. С. 95.

   58. Цит. по: Калязина Н. В., Калязин Е. А. Указ. соч. С. 53.

   59. Цит. по: Павленко Н. И. Петр Великий. С. 79.

   60. См.: Брикнер А. Г. Указ. соч. С. 200; Павленко Н. И. Петр Великий. С. 79.

   61. См.: Карпов Г. М. Указ. соч. С. 101; Брикнер А. Г. Указ. соч. С. 200; Павленко Н. И. Петр Великий. С. 79.

   62. См.: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 7. С. 538.

   63. См.: Труайя А. Указ. соч. С. 135 — 136; Карпов Г. М. Указ. соч. С. 101; Калязина Н. В., Калязин Е. А. Указ. соч. С. 58.

   64. См.: Павленко Н. И. Петр Великий. С. 80.

   65. См.: Карпов Г. М. Указ. соч. С. 107; Павленко Н. И. Петр Великий. С. 80; Труайя А. Указ. соч. С. 137; Калязина Н. В., Калязин Е. А. Указ. соч. С. 60-61.

   66. См.: Труайя А. Указ. соч. С. 139,142; Карпов Г. М. Указ. соч. С. 111 — 112.

   67. См.: Брикнер А. Г. Указ. соч. С. 212 — 213.

   68. См.: Богословский М. М. Быт и нравы русского дворянства в первой половине XVIII в. М, 1904. С. 5.

   69. См.: Устрялов Н. Г. Указ. соч. Т. 2. С. 316.

   70. См.: Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. М, 1994. С. 201.

   71. См.: Брикнер А. Г. Указ. соч. С. 215.

   72. См.: Устрялов Н. Г. Указ. соч. Т. 3. С. 426.

   73. См.: Брикнер А. Г. Указ. соч. С. 218.

   74. См.: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 9. М, 1993. С. 48; Брикнер А. Г. Указ. соч. С. 218 — 219.

   75. См.: Брикнер А. Г. Указ. соч. С. 220.

   76. См.: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом. СПб., 1862. Т. 1. С. 157.

   77. Цит. по: Павленко К. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 285.

   78. См.: Брикнер А. Г. Указ. соч. С. 222.

   79. Цит. по: Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 285.

   80. См.: Полное собрание законов Российской империи. Серия 1 (далее — ПСЗРИ). СПб., 1830. Т. 5. № 2986, 2997.

   81. Цит. по: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 8. М., 1993- С. 447.

   82. Цит. по: Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 285 — 286.

   83. См.: Богословский М. М. Указ. соч. С. 6.

   84. См.: ПСЗРИ. Т. 5. № 3058; Т. 6. № 3682.

   85. См.: Брикнер А. Г. Указ. соч. С. 225 — 226.

   86. Сборник Императорского Русского исторического общества (далее — Сб. РИО). Т. 40. С. 127.

   87. Богословский М. М. Указ. соч. С. 5 — 6.

   88. См.: Там же. С. 7.

   89. См.: Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 201.

   90. Толстой П. А. Путешествие стольника П. А. Толстого / Предисл. Д. А. Толстого. // Русский архив (далее — РА). 1888. Кн. 1. Вып. 2. С. 174.

   91. Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 202.

   92. Цит. по: Там же. С. 203.

   93. См.: РА. 1888. Кн. 2. Вып. 7. С. 236-237, 259.

   94. См.: Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 204.

   95. См.: Там же.

   96. РА. 1888. Кн. 2. Вып. 7. С. 264.

   97. Цит. по: Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 205.

   98. См.: РА. 1888. Кн. 1. Вып. 4. С. 547,550; Вып. 5. С. 50; Кн. 2. Вып 7. С. 260; Вып. 8. С. 380.

   99. Там же. Кн. 2. Вып. 5. С. 42,47.

   100. См.: Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 207.

   101. См.: Там же. С. 209.

   102. См.: Брикнер А. Г. Указ. соч. С. 217; Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 209.

   103. Записки путешествия Б. П. Шереметева. М., 1773. С. 1.

   104. Там же. С. 21.

   105. Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 133.

   106. См.: Бантыш-Каменский Д. Н. Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов. М., 1991. Ч. 1.С. 38 — 39.

   107. См.: Там же. С. 134.

   108. См.: Там же. С. 40.

   109. См.: Там же. С. 41.

   110. См.: Записки путешествия Б. П. Шереметева. С. 81.

   111. См.: Там же. С. 40 — 44; Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 135.

   112. См.: Бантыш-Каменский Д. Н. Указ. соч. С. 44 — 45.

   113. Корб И. Г. Дневник путешествий в Московию 1698 и 1699 гг. СПб., 1906. С. 127.

   114. См.: Павленко Н. И. Петр Великий. С. 374.

   115. Семевский М.И. Исторические портреты. М., 1996. С. 161 — 162.

   116. См.: Там же. С. 162.

   117. Цит. по: Павленко Н. И. Петр Великий. С. 375.

   118. Цит. по: Семевский М. И. Указ. соч. С. 166 — 167.

   119. См.: Чистяков А. С. Указ. соч. С. 372.

   120. См.: Там же. С. 374-375.

   121. Труайя А. Указ. соч. С. 232.

   122. См.: Павленко Н. И. Петр Великий. С. 378; Труайя А. Указ. соч. С. 233-235.

   123. Цит. по: Труайя А. Указ. соч. С. 233.

   124. Цит. по: Там же. С. 235-236.

   125. См.: Павленко Н. И. Петр Великий. С. 378; Труайя А. Указ. соч. С. 236-237.

   126. Цит. по: Труайя А. Указ. соч. С. 240.

   127. Цит. по: Император Петр I Великий: Энциклопедия. С. 77 — 78.

   128. Цит. по: Труайя А. Указ. соч. С. 258 — 259.

   129. Цит. по: Нартов А. А. Рассказы о Петре Великом (по авторской рукописи). СПб., 2001. С. 110.

   130. Цит. по: Павленко Н. И. Екатерина I. М., 2009. С. 213.

   131. См.: Брикнер А Г. Указ. соч. С. 515 — 516.

   132. См.: Павленко Н. И. Петр Великий. С. 379 — 380; Труайя А. Указ. соч. С. 243.

   133. Цит. по: Нартов А. А. Указ. соч. С. 101.

   134. Цит. по: Тргуайя А. Указ. соч. С. 244.

   135. Там же. С. 103.

   136. Цит. по: Труайя А. Указ. соч. С. 250 — 251.

   137. См.: Вагеманс Э. Петр Великий в Бельгии. СПб., 2007. С. 19.

   138. Цит. по: Труайя А. Указ. соч. С. 252 — 253.

   139. См.: Там же. С. 254.

   140. См.. Вагеманс Э. Указ. соч. С. 19.

   141. Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом // Лавры Полтавы. М., 2001. С. 83.

   142. Голиков И. И. Статьи, заключающие в себе характеристику Петра Великого и суждения о его деятельности // Петр Великий: Prо еt contra. Личность и деяния Петра I в оценке русских мыслителей и исследователей: Антология. СПб., 2003. С. 130.

   143. Юль Ю. Указ. соч. С. 90.

   144. Ключевский В. О. Указ. соч. Кн. 2. С. 477.

   145. Юль Ю. Указ. соч. С. 228.

   146. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство // Рождение империи. М., 1997. С. 205.

   147. См.: Ключевский В. О. Указ. соч. Кн. 2. С. 476.

   148. Юль Ю.. Указ. соч. С. 83.

   149. Там же. С. 111.

   150. См.: Там же. С. 83.

   151. Ключевский В. О. Указ соч. С. 314.

   152. Юль Ю. Указ. соч. С. 88.

   153. Юль Ю. Указ. соч. С. 91.

   154. Там же. С. 162,165.

   155. Голиков И. И. Указ. соч. С. 131.

   156. Сб. РИО.Т.40. С. 180-181.

   157. Цит. по: Курукин И. Я., Никулина Е. А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. М, 2008. С. 15.

   158. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 117.

   159. Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 134.

   160. Цит. по: Сухарева О. В. Кто был кто в России от Петра I до Павла I. М., 2005. С. 476.

   161. См.: Князьков С. Указ. соч. С. 628.

   162. Сб. РИО.Т.39. С. 299.

   163. Там же.

   164. Юль Ю. Указ. соч. С. 121.

   165. См.: Русский биографический словарь (далее — РБС). Т. 2. Алексинский — Бестужев-Рюмин. СПб., 1900. С. 256 — 258.

   166. См.: Беспятых Ю. Н. Александр Данилович Меншиков: мифы и реальность. СПб., 2005. С. 27, 39,192.

   167. См.: Ефимов С. В. А. Д. Меншиков в Полтавском сражении // Петр Великий и его время: Материалы Всероссийской научной конференции, посвященной 290-летию Полтавской победы. СПб., 1999. С. 51 — 52.

   168. Сб.РИО.Т.39.С125.

   169. Юль Ю. Указ. соч. С. 175.

   170. Цит. по: Сб. РИО. Т. 40. С. 38.

Часть вторая

Живем как можем

   1. Цит. по: Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 101.

   2. См.: Коршунова Т. Т. Костюм в России XVIII — начала XX в.: Из собрания Государственного Эрмитажа. Л., 1979. С. 7.

   3. Желябужский И. А. Дневные записки // Рождение империи. С. 325.

   4. См.: Юль Ю. Указ. соч. С. 50 — 51.

   5. Сб. РИО. Т. 50. С. 248.

   6. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 225.

   7. См.: Коршунова Т. Т. Указ. соч. С. 8.; Анисимов Е. В, Каменский А. Б. История России. 1682-1861. М., 1996. С. 137.

   8. См.: Денисова М. В., Моисеенко Ю. В., Тарасова И. И. «Искусству сего швения… не можно надивиться»: К истории костюма «Восковой персоны» // Петровское время в лицах — 2009: Материалы научной конференции. СПб., 2009. С. 106 — 107.

   9. Нартов А. А. Указ. соч. С. 64.

   10. Голиков И. И. Анекдоты, касающиеся до государя императора Петра Великого. М., 1798. С. 458 — 459.

   11. См.: Денисова М. В. Реставрация костюма «Восковой персоны» // Петровское время в лицах — 2009. С. 122.

   12. См.: Денисова М. В., Моисеенко Ю. В., Тарасова Н. И. Указ. соч. С. 109.

   13. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 126.

   14. Берхгольц Ф. В. Дневник камер-юнкера (окончание) // Юность державы. М., 2000. С. 233.

   15. Цит. по: Брикнер А. Г. Указ. соч. С. 268,270 — 71.

   16. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 87.

   17. Там же. С. 88.

   18. Сб. РИО.Т.50.

   19. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. Лондон, 1858. С. 17.

   20. См.: Кошелева О. Е. Люди Санкт-Петербургского острова петровского времени. М., 2004. С. 231.

   21. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. С. 17.

   22. Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве. М., 1951. С. 124.

   23. Пушкин А. С. История Петра. М., 2000. С. 294.

   24. Кашин Н. И. Поступки и забавы императора Петра Великого // Петр Великий: Воспоминания. Дневниковые записи. Анекдоты. С. 127.

   25. Юст Ю. Указ. соч. С. 117.

   26. Штелин Я. Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом. М., 1830. 4.1. С. 47-48.

   27. См.: Труайя А Указ. соч. С. 241.

   28. Нащокин В. А. Записки // Империя после Петра. 1725 — 1765. М., 1998. С. 228.

   29. Агеева О. Г. «Величайший и славнейший более всех градов в свете» — град святого Петра: Петербург в русском общественном сознании начала XVIII в. СПб., 1999. С. 237-238.

   30. См.: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 7. С. 582.

   31. См.: Пипуныров В. Н., Чернягин Б. М. Развитие хронометрии в России. М., 1977. С. 42.

   32. Цит. по: Агеева О. Г. Указ соч. С. 241.

   33. См.: Пипуныров В. Н., Чернягин Б. М. Указ. соч. С. 42.

   34. Цит. по: Карпов Г. М. Указ. соч. С. 86 — 87.

   35. Цит. по: Яковер Л. Б. Занимательные истории из русской истории (XVIII в.). М., 2000. С. 30.

   36. См.: Осипов Н. О. Табак // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. 32 (63). Судоходные сборы — Таицы. СПб., 1901. С. 429.

   37. См.: Девятова С. В. Курительные принадлежности и традиция употребления табака в России XVIII — ХIХ вв. // Научные чтения памяти В. В. Василенко: Сборник статей. Вып. 3. М., 2001. С. 33.

   38. Цит. по: Бродель Ф. Указ. соч. С. 225 — 226.

   39. См.: Бекетов А. Н. Кофе // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. Т. 16 (31). Конкорд — Коялович. СПб., 1895. С. 449.

   40. Цит. по: Бродель Ф. Указ. соч. С. 222.

   41. См.: Кротов П. А. Основание Петербурга: Загадки старинной рукописи. СПб., 2006. С. 110-112.

   42. См.: Пыляев М. И. Старый Петербург. М., 1990. С. 10; О зачатии и здании царствующего града Санктпетербурга // Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Введение. Тексты. Комментарии. Л., 1991. С. 258 — 259.

   43. См.: Предтеченский А. В. Основание Петербурга // Петербург петровского времени: Очерки. Л., 1948. С. 25.

   44. См.: Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 28 — 29.

   45. См.: Зязева Л. К. Домик Петра I. Л., 1983. С. 31.

   46. См.: Андреева Л. А. Где жил «полудержавный властелин»? // Родина. 2007. № 11. С. 91-92.

   47. См: Ведомости времени Петра Великого. Вып. 1. М, 1903. С. 95 — 96.

   48. ПиБ. Т. 4. Вып. 1. СПб., 1900. С. 184; X 6. СПб., 1912. С. 168.

   49. Цит. по: Андреева Е. А. Указ. соч. С. 92.

   50. См.: Там же. С. 93.

   51. См.: Петров П. Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по учреждениям о губерниях. 1703 — 1782. М., 2004. С. 71; Крюковских А. П. Дворцы Санкт-Петербурга: Художественно-исторический очерк СПб., 2001. С. 10.

   52. См.: Калязина Н. В. Архитектор Леблон в России //От Средневековья к Новому времени: Материалы и исследования по русскому искусству XVIII — первой половины XIX в. М., 1984. С. 113.

   53. См.: Баринова И. Н. Летний дворец Петра I // Три века Санкт-Петербурга: Энциклопедия: В 3 т. Т. 1. Кн. 1. СПб.; М., 2003. С. 543 — 545.

   54. Петербург в 1720 г.: Записки поляка-очевидца // Русская старина. 1879. №6. С. 287.

   55. См.: Михайлов Г. В. Зимние дворцы Петра I // Три века Санкт-Петербурга. Т. 1. Кн. 1. С. 366 — 368.

   56. Вебер Х. Ф. Записки Вебера о Петре Великом и его преобразованиях / Пер., предисл., прим. П. П. Барсова // РА. 1872. Вып. 6. Стб. 1087.

   57. «Описание… столичного города С.-Петербурга…» // Белые ночи: Очерки, зарисовки, документы, воспоминания. Л., 1975. С. 224.

   58. Цит. по: Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. С. 236 — 237.

   59. См.: Саверкина И. В. Вещный мир семьи Меншиковых // Петр Великий и его время. С. 122.

   60. См.: Там же. С. 123.

   61. Цит. по: Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. С. 237.

   62. См.. Андреева Е. А. Петербургские дома А. Д. Меншикова // Меншиковские чтения — 2003: Материалы чтений к 330-летию А. Д. Меншикова. СПб., 2004. С. 44.

   63. Повседневные записки делам князя А. Д. Меншикова. 1716 — 1720, 1726 — 1727 гг. // Российский архив. Т. 10. М., 2000. С. 65.

   64. Цит. по: Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. С. 239.

   65. «Описание… столичного города С.-Петербурга…». С. 208.

   66. См.: Там же. С. 212 — 213.

   67. Точное известие о… крепости и городе Санкт-Петербург, о крепостце Кроншлот и их окрестностях // Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. С. 53.

   68. Юль Ю. Указ. соч. С. 88.

   69. Там же. С. 54.

   70. См.: Эренмальм Л. Ю. Описание города Петербурга, вкупе с несколькими замечаниями // Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. С. 92.

   71. «Описание… столичного города С.-Петербурга…». С. 213.

   72. Вебер Х. Ф. Указ. соч. Вып. 6. Стб. 1062.

   73. «Описание… столичного города С.-Петербурга…». С. 216.

   74. См.: Агеева О. Г. Указ. соч. С. 120.

   75. Сб. РИО. Т. 15. С. 185.

   76. Мавродин В. В. Основание Петербурга. Л., 1983. С. 184.

   77. Яковер Л. Б. Указ. соч. С. 57.

   78. Цит. по: Предтеченский А. В. Указ. соч. С. 24.

   79. Цит. по: Устрялов Н. Г. Указ. соч. Т. 3. С. 273.

   80. «Описание… столичного города С-Петербурга…». С. 228.

   81. Берхгольц Ф. В. Дневник камер-юнкера // Неистовый реформатор. М, 2000. С. 241-244, 257.

   82. Сб. РИО. Т. 40. С. 347-349.

   83. См.: Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. С. 124 — 125.

   84. Цит. по: Базарова Т. А. Пожары в истории петровского Петербурга // Петровское время в лицах — 2005: Материалы научной конференции. СПб., 2005. С. 50 — 52.

   85. См.: Сб. РИО. Т. 50. С. 358.

   86. Там же. Т. 61. С. 333.

   87. Петров П. Н. Указ. соч. С. 80.

   88. См.: Базарова Т. А. Указ. соч. С. 53 — 55.

   89. Повседневные записки делам князя А. Д. Меншикова. С. 194.

   90. См.:Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 252,255.

   91. Юль Ю. Указ. соч. С. 194.

   92. См.: Базарова Т. А. Указ. соч. С. 59; Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 257.

   93. «Описание… столичного города С-Петербурга…». С. 209.

   94. См.: Семенова Л. Н. Быт и население Санкт-Петербурга (XVIII в.). СПб., 1998. С. 166.

   95. Сб. РИО. Т. 40. С. 65-66.

   96. Юль Ю. Указ. соч. С. 174.

   97. Инструкция А. П. Волынского дворецкому И. Немчинову // Памятники древней письменности. Т. 15. СПб., 1881. С. 26.

   98. См.: Семенова Л. Н. Указ. соч. 167.

   99. См.: Беспятых Ю.Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. С. 58.

   100. Вебер Ф. X. Указ. соч. Вып. 6. С. 1067.

   101. Юль Ю. Указ.соч. С. 160; Походный журнал 1714 г. СПб., 1854. С. 8.

   102. См.: Богуславский Г. А. Петр Великий и Петербург // Петербург — место встречи с Европой: Материалы XI Царскосельской научной конференции. СПб., 2003. С. 57.

   103. Юль Ю. Указ. соч. С. 127,130.

   104. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 205.

   105. Там же. С. 152.

   106. См.: Юль Ю. Указ. соч. С. 121.

   107. Цит. по: Евангулова О. С. А. Д. Меншиков и Куракины. Дом на Мясницкой в Москве // Петровское время в лицах — 2000: Краткое содержание докладов научной конференции. СПб., 2000. С. 18.

   108. См.: Евангулова О. С. Усадьбы Головкиных в Москве // Петровское время в лицах — 2009. С. 131.

   109. См.: Пыляев М. И. Старая Москва: Рассказы из былой жизни первопрестольной столицы. М., 1990. С. 200 — 201.

   110. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 208.

   111. Сб. РИО. Т. 61. С. 230.

   112. Там же. С. 205.

   113. Там же. Т. 50. С. 358.

   114. Юль Ю. Указ. соч. С. 116.

   115. См.: Сб. РИО. Т. 50. С. 1.

   116. См.: Там же. С. 385.

   117. Там же. Т. 40. С. 419,429.

   118. Там же. Т. 50. С. 291 — 292.

   119. Сб. РИО. Т. 58. С. 5.

   120. Там же. С. 48 — 51.

   121. См.: Павленко И. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 197.

   122. См.: Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 225 — 227.

   123. Цит. по: Леонид, архим. Историческое описание Борисовской Тихвинской девичьей пустыни. М., 1872. С. 115.

   124. Цит. по: Заозерский А. И. Фельдмаршал Б. П. Шереметев. М., 1989. С. 30.

   125. См.: Там же. С. 20.

   126. Цит. по: Там же. С. 30 — 32.

   127. Цит. по: Павленко И. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 131.

   128. Цит. по: Заозерский А. К. Указ. соч. С. 67.

   129. См.: Анисимов Е. В. Екатерина I // Романовы: Исторические портреты. 1613-1762. М., 1997. С. 347.

   130. См.: Заозерский А И. Указ. соч. С. 141 — 142.

   131. Павленко Н. И. Меншиков: Полудержавный властелин. М., 1999. С. 151.

   132. См.: Ефимов С. В. Повседневная жизнь начальника русской артиллерии Я. В. Брюса в годы Северной войны // Военное прошлое государства Российского: утраченное и сохраненное: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. СПб., 2006. С. 56-57.

   133. Там же. С. 57.

   134. Там же. С. 57 — 58.

   135. Там же. С. 56,61 — 62.

   136. См.: Писарькова Л. Ф. Государственное управление России с конца XVII до конца XVIII в.: Эволюция бюрократической системы. М., 2007. С. 76.

   137. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 205.

   138. См.: Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII в. СПб., 1997 С. 43.

   139. См.: Богословский М. М. Петр I: Материалы для биографии. В 5 т. Т. 4. М., 1948. С. 270.

   140. См.: Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII в. С. 47.

   141. См.: Там же. С. 70.

   142. См.: Писарькова Л. Ф. Указ. соч. С. 76 — 78.

   143. Бакланова Н. А. Обстановка московских приказов в XVIII в. // Труды Государственного исторического музея. Вып. 3. М., 1926. С. 78, 96 — 99; Писарькова Л. Ф. Указ. соч. С. 78 — 80.

   144. См.: Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII в. С. 19.

   145. См.: Ерошкин Н. П. История государственных учреждений дореволюционной России. 3-е изд. М., 1983. С. 74.

   146. См.: Там же. С. 75.

   147. См.: Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII в. С. 31.

   148. Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 248. Оп. 1. Кн. 2. Л. 399.

   149. См.: Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII в. С. 31.

   150. См.: Серов Д. О. Прокуратура Петра I (1722 — 1725): Историко-правовой очерк. Новосибирск, 2002. С. 45.

   151. Сб. РИО. Т. 58. С. 33.

   152. Цит. по: Градовский А. Д. Высшая администрация России XVIII столетия и генерал-прокуроры. СПб., 1886. С. 21.

   153. Цит. по: Яковер Л. Б. Указ. соч. С. 45.

   154. Российское законодательство X — XX вв.: В 9 т. Т. 4. М, 1986. С. 190.

   155. Там же. С. 192-193.

   156. Павленко Н. И. Петр Великий. С. 506 — 507.

   157. Цит. по: Там же. С. 510.

   158. См.: Дроздова О. Ю. Коллегии // Отечественная история: История России с древнейших времен до 1917 г. Энциклопедия. М., 1996. Т. 2. С. 620.

   159. Цит. по: Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII в. С. 115.

   160. См.: Там же. С. 116 — 117.

   161. См.: Дроздова О. Ю. Указ. соч. С. 620.

   162. См.: Писарькова Л. Ф. Указ. соч. С. 239 — 240.

   163. См.: Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII в. С. 179.

   164. Сб. РИО. Т. 58. С. 31.

   165. См.: Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII в. С. 185 — 186.

   166. См.: Писарькова Л. Ф. Указ. соч. С. 240.

   167. См.: Князьков С. Указ. соч. С. 201.

   168. См.: Юль Ю. Указ. соч. С. 61.

   169. См.: Юхт А. И. Русские деньги от Петра Великого до Александра I. М., 1994.0 10,13-14,26, 33.

   170. Кошелева О. Е. Указ. соч. С. 270.

   171. Цит. по: Заозерский А. И. Указ. соч. С. 35 — 36.

   172. См.: Кошелева О. Е. Указ. соч. С. 269 — 270.

   173. См.: Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII в. С. 85.

   174. См.: Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М., 2001. С. 487 — 488.

   175. См.: Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. Т. 8. М., 1990. С. 110,114.

   176. ПСЗРИ.Т.4.№ 1928.

   177. См.: Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII в. С. 84.

   178. См.: Писарькова Л. Ф. Указ. соч. С. 127.

   179. См.: Сб. РИО. Т. 40. С. 82.

   180. См.: Писарькова Л. Ф. Указ. соч. С. 130.

   181. См.: Троицкий С. М. Хозяйство крупного сановника России в первой четверти XVIII в. (по архиву князя А. Д. Меншикова) // Россия в период реформ Петра I. М., 1973. С. 216 — 217.

   182. См.: Голомбиевский А. А. Александр Данилович Меншиков // Сборник биографий кавалергардов. 1724 — 1762. М., 2007. С. 105.

   183. См.: Троицкий С. М. Указ. соч. С. 218.

   184. См.: Там же. С. 221.

   185. См.: Там же. С. 228-232,241.

   186. Голомбиевский А. А. Указ. соч. С. 96.

   187. См.: Троицкий С. М. Указ. соч. С. 237 — 238.

   188. См.: Павленко К. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 307 — 309.

   189. См.: Богословский М. М. Быт и нравы русского дворянства в первой половине XVIII в. С. 22 — 23.

   190. См.: Там же. С. 25.

   191. Там же. С. 27-28.

   192. Серов Д. О. Строители империи: Очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I. Новосибирск, 1996. С. 7.

   193. Писарькова Л. Ф. Указ. соч. С. 137.

   194. Российское законодательство X — XX вв. Т. 4. С. 187 — 188.

   195. Цит. по: Серов Д. О. Строители империи. С. 17.

   196. См.: Сухарева О. В. Указ. соч. С. 198 — 199.

   197. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 202; Бассевич Г. Ф. Записки, служащие к пояснению некоторых событий из времени царствования Петра Великого // Юность державы. С. 417.

   198. Берхгольц Ф.В. Указ. соч. (окончание). С. 24.

   199. См.: Писарькова Л. Ф. Указ. соч. С. 137.

   200. См.: Ключевский В. О. Сочинения: В 8 т. Т. 7. М., 1959. С. 324.

   201. См.: Там же. С. 324 — 325.

   202. Нартов А. А. Указ. соч. С. 70.

   203. См.: Серов Д. О. Строители империи. С. 19.

   204. См.: Там же. С. 19-20.

   205. Сб. РИО. Т. 40. С. 457.

   206. Там же. С. 15 — 16.

   207. Там же. С. 461.

   208. Там же. С. 445.

   209. Там же. Т. 58. С. 5-6,27.

   210. См.:Яковер Л. Б. Указ. соч. С. 45 — 46; Ключевский В. О. Сочинения: В 8 т. Т. 7. С. 322.

   211. Вебер Х. Ф. Указ. соч. Вып. 6. Стб. 1086.

   212. См.: Выскочков Л. Дебош с дамами и питье непрестанное // Родина. 2007. № 11. С. 81.

   213. См.: Юль Ю. Указ. соч. С. 101; Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 122.

   214. Цит. по: Петр Великий: Pro et contra. С. 25.

   215. Цит. по: Павленко Н. И. Петр I. М., 1976. С. 268.

   216. Штелин Я. Я. Указ. соч. Ч. 1. С. 131 — 132.

   217. Вебер Х. Ф. Указ. соч. Вып. 6. Стб. 1086.

   218. Юст Ю. Указ. соч. С. 48; Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 121.

   219. См.: Петров П. Н. Из жизни русских вельмож прошлого века // Древняя и новая Россия. 1880. № 2. С. 18 — 19.

   220. Юль Ю. Указ. соч. С. 58; Вебер Х. Ф. Указ. соч. Вып. 7. Стб. 1385.

   221. См.: Выскочков Л. Указ. соч. С. 85 — 86.

   222. Цит. по: Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. С. 120.

   223. Петербург в 1720 г. С. 275.

   224. Юль Ю. Указ. соч. С. 114.

   225. См.: Там же. С. 154; ПиБ. Т. 4. Ч. 2. СПб., 1900. С. 806; Повседневные записки делам князя А. Д. Меншикова. С. 18.

   226. См.: Дуров И. Г. Общественное питание в Петербурге и на Котлине при Петре I // Феномен Петербурга: Труды Второй международной конференции. СПб., 2001. С. 436.

   227. См.: Анисимов К. В. Юный град: Петербург времен Петра Великого. СПб., 2003. С. 50.

   228. Точное известие о… крепости и городе Санкт-Петербург, о крепостце Кроншлот и их окрестностях. С. 67.

   229. Повседневные записки делам князя А. Д Меншикова. С. 17.

   230. Юль Ю. Указ. соч. С. 151 — 152.

   231. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 204-205.

   232. См.: Марасинова Л. М. Пути и средства сообщения // Очерки русской культуры XVIII в. М, 1985. Ч. 1. С. 258 — 260.

   233. См.: Походный журнал 1705 г. СПб., 1854. С. 2 — 4; Походный журнал 1706 г. СПб., 1854. С. 2 — 8.

   234. Походный журнал 1707 г. СПб., 1854. С. 2 — 3.

   235. См.: Марасинова Л. М. Указ. соч. С. 269.

   236. См.: Яковлев О. А. Б. К. Миних — строитель дороги Москва-Петербург // Немцы в России: Петербургские немцы. СПб., 1999-С. 164, 167; Марасинова Л. М. Указ. соч. С. 270.

   237. Вебер X. Ф. Указ. соч. Вып. 7. Стб. 1348.

   238. Юль Ю. Указ. соч. С. 103.

   239. Вебер X. Ф. Указ. соч. Вып. 7. Стб. 1347.

   240. См.: Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 273 — 277.

   241. Сб. РИО. Т. 39. С. 207.

   242. См.: Походный журнал 1705 г. С. 19.

   243. Юль Ю. Указ. соч. С. 100.

   244. Там же. С. 95.

   245. См.: Шипилов А В. Торговля, транспорт и связь в России первой половины XVIII в. Воронеж, 2008. С. 229.

   246. Бруин де К. Путешествие в Московию // Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989. С. 111; Юль Ю. Указ. соч. С. 103.

   247. Юль Ю. Указ. соч. С. 86.

   248. См.: Кириллова Л. П. Экипажи XVI — XVIII вв.: Каталог выставки. М., 1985. С. 17,21.

   249. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 271.

   250. См.: Кириллова Л. П. Указ. соч. С. 41.

   251. См.: Старинные экипажи на выставках Эрмитажа: Путеводитель. Л., 1980. С. 9.

   252. Бассевич Г. Ф. Указ. соч. С. 405.

   253. Штелин Я. Я. Указ. соч. Ч. 1. С. 207.

   254. См.: Агеева О. Г. Императорский двор России. 1700 — 1796 гг. М., 2008. С. 54.

   255. Бруин де К. Указ. соч. С. 104.

   256. Юль Ю. Указ. соч. С. 70-71; 278.

   257. Цит. по: Заозерский А. И. Указ. соч. С. 19.

   258. Цит. по: Шипилов А. В. Указ. соч. С. 230.

   259. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 205.

   260. См.: Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 249.

   261. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 99.

   262. См.: Базарова Т. А. Указ. соч. С. 59.

   263. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 66.

   264. Юль Ю. Указ. соч. С. 127.

   265. См.: Там же. С. 201-202.

   266. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 101.

   267. РГАДА. Ф. 1263. Оп. 3. Д. 4. Л. 2.

   268. Сб. РИО. Т. 40. С. 7-8.

   269. См.: Уханова Е. Медаль для «нового Иуды» // Родина. 2007. №11. С. 33.

   270. Куракин Б. И. Указ. соч. С. 81.

   271. См.: Молева Н. М. «Персоны» Всешутейшего собора // ВИ. 1974. № 10. С. 210.

   272. См.: Семенова Л. Н. Общественные развлечения в Петербурге в первой половине XVIII в. // Старый Петербург: Историко-этнографические исследования. Л., 1982. С. 159.

   273. См.: ПиБ. Т.9. Ч.1. М.;Л., 1950. С. 415.

   274. Вебер X. Ф. Указ. соч. Вып. 6. Стб. 1090, 1104.

   275. Юль Ю. Указ. соч. С. 124 — 125.

   276. Сб. РИО. Т. 34. С. 259.

   277. См.: Епатко А. Ю. Исторические и библиографические обстоятельства создания фонтана «Лакоста» в Летнем саду // Петровское время в лицах — 2008: Материалы научной конференции. СПб., 2008. С. 106-107.

   278. Сб. РИО. Т. 34. С. 259.

   279. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 139 — 140.

   280. См.: Чеботарев А. Ю. Иван Алексеевич Балакирев как персонаж русского фольклора // Петровское время в лицах — 2004. С. 230.

   281. См.: Петр Великий: Предания. Легенды. Анекдоты. Сказки. Песни/Сост. Б. Н. Путилов. СПб., 2008. С. 161, 171-172, 174.

   282. Юль Ю. Указ. соч. С. 83.

   283. Там же. С. 84.

   284. Там же. С. 86.

   285. Там же. С. 90-91.

   286. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 261.

   287. См.: Бушкович П. Петр Великий: Борьба за власть (1671 — 1725). СПб., 2008. С. 183.

   288. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 112.

   289. Там же. С. 125-126.

   290. Цит. по: Семевский М. И. Слово и дело. 1700 — 1725: Очерки и рассказы из русской истории XVIII в. М., 1991. С. 283.

   291. См.: Ключевский В. О. Русская история. Кн. 2. С. 485.

   292. Там же.

   293. См.: Уханова Е. Указ. соч. С. 35.

   294. См.: Ключевский В. О. Русская история. Кн. 2. С. 486.

   295. См.: Там же.

   296. Юль Ю. Указ. соч. С. 89.

   297. См.: Семевский М. И. Слово и дело. С. 301, 328.

   298. См.: Там же. С. 304-310.

   299. Цит. по: Там же. С. 314-315.

   300. См.: РГАДА. Ф.52. Оп. 1. 1708 г. Д. 23. Л. 1-3 об.

   301. Там же. Ф. 89. Оп. 1. 1704 г.Д. 2. Л. 179-180.

   302. Цит. по: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 9. С. 617. Прим. 15.

   303. См.: Плешков В. Чернотелый человек жарких стран // Родина. 2003. №3. С. 46.

   304. См.: Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 283.

   305. Юль Ю. Указ. соч. С. 221 — 222.

   306. ВеберХ Ф. Указ. соч. Вып. 9. Стб. 1681.

   307. См.: Юль Ю. Указ. соч. С. 222 — 223; Вебер X. Ф. Указ. соч. Вып. 9. Стб. 1680-1682.

   308. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 88.

   309. См.: Там же. С. 89.

   310. См.: Там же. С. 90.

   311. Сб. РИО. Т. 50. С. 299.

   312. Юль Ю. Указ. соч. С. 117.

   313. Там же.

   314. Там же. С. 109.

   315. Сб. РИО. Т. 40. С. 151.

   316. Юль Ю. Указ. соч. С. 114.

   317. Там же.

   318. Сб. РИО. Т. 61. С. 333.

   319. Там же. С. 466 — 4б7.

   320. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 126 — 127; Юль Ю. Указ. соч. С. 140,142-143.

   321. См.: Агеева О. Г. Общественная и культурная жизнь Петербурга I четверти XVIII в.: Автореф. дисс канд. ист. наук М., 1991. С. 11.

   322. См.: Юль Ю. Указ. соч. С. 188-189.

   323. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 145 — 149.

   324. См.: Там же (окончание). С. 95 — 96.

   325. Сб. РИО. Т. 40. С. 61.

   326. Юль Ю. Указ. соч. С. 213 — 214.

   327. См.: Кротов П. А. Гангутская баталия 1714 года. СПб., 1996. С. 167 — 177.

   328. См.: Там же. С. 181-186.

   329. См.: Там же. С. 189.

   330. См.: Там же. С. 192.

   331. См.: Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 116 — 117.

   332. Там же. С. 240.

   333. См.: Кротов П. А. Гангутская баталия 1714 года. С. 192 — 193.

   334. Сб. РИО. Т. 40. С. 118-119.

   335. Цит. по: Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 144.

   336. Сб. РИО. Т. 40. С. 271.

   337. Там же. С. 274.

   338. Там же. С. 305.

   339. Ключевский В. О. Русская история. Кн. 2. С. 484 — 485.

   340. См.: Юль Ю. Указ. соч. С. 211 — 213.

   341. См.: Вебер X. Ф. Указ. соч. Вып. 6. Стб. 1066.

   342. См.: Там же. Вып. 7. Стб. 1341.

   343. Там же. С. 191-192.

   344. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 179 — 183.

   345. Сб. РИО. Т. 50. С. 15,18,28.

   346. См.: Юль Ю. Указ. соч. С. 176,178.

   347. Там же. С. 189-190.

   348. Сб. РИО. Т. 61. С. 545.

   349. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 150 — 153.

   350. Там же (окончание). С. 96 — 97.

   351. Сб. РИО. Т. 39. С. 433.

   352. Там же. Т. 50. С. 115.

   353. Юль Ю. Указ. соч. С. 88.

   354. Сб. РИО. Т. 40. С. 66-67.

   355. Юль Ю. Указ. соч. С. 151 — 152.

   356. См.: Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 245.

   357. См.: Там же. С. 255-256.

   358. Сб. РИО. Т. 61. С. 357.

   359. Там же. Т. 40. С. 166-169.

Часть третья

Частная жизнь и развлечения

   1. Юль Ю. Указ. соч. С. 152.

   2. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 211.

   3. Там же. С. 226.

   4. См.: Там же. С. 96.

   5. См.: Сб. РИО. Т. 50. С. 146,147.

   6. Вебер X. Ф. Указ. соч. Вып. 6. Стб. 1066 — 1067.

   7. Вебер X. Ф. Указ. соч. Вып. 7. Стб. 1340 — 1341.

   8. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 242.

   9. Там же. С. 243.

   10. Там же. С. 256.

   11. Неплюев И. И. Записки // Империя после Петра. С. 419 — 420.

   12. См.: Петр Великий: Предания. Легенды. Анекдоты. Сказки. Песни. С. 37.

   13. Стрейс Я. Третье путешествие по Лифляндии, Московии, Татарии, Персии и другим странам // Московия и Европа. М., 2000. С. 335 — 337.

   14. Бруин де К. Указ. соч. С. 103 — 105.

   15. Юль Ю. Указ. соч. С. 217-218.

   16. Там же. С. 218 — 220.

   17. Там же. С. 191.

   18. Там же. С. 122 — 124.

   19. Там же. С. 130.

   20. Там же. С. 140 — 141.

   21. Сб. РИО. Т. 61. С. 143-145.

   22. Там же. Т. 61. С. 205.

   23. Там же. С214.

   24. Там же. С. 215-216.

   25. См.: Евангулова О. С. А. Д. Меншиков и Куракины. С. 129.

   26. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 387 — 393.

   27. Там же (окончание). С. 108 — 110.

   28. Там же. С. 244-245.

   29. Сб. РИО. Т. 40. С. 64.

   30. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 241.

   31. Там же. С. 258.

   32. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 215.

   33. Там же. С. 133-135.

   34. См.: Пекарский П. П. Царица Марфа Матвеевна, урожденная Апраксина, вторая супруга царя Феодора Алексеевича, самодержца всероссийского. СПб., 1858. С. 14 — 15; Агеева О. Г. К истории траурного церемониала Романовых петровского времени: редкий рисунок погребения представительницы царской семьи (из ОР РНБ) // Петровское время в лицах — 2007: Материалы научной конференции. СПб., 2007. С. 6.

   35. Повседневные записки делам князя А. Д Меншикова. С. 19 — 20.

   36. См.: Вебер Х Ф. Указ. соч. Вып. 7. Стб. 1342 — 1343.

   37. См.: Агеева О. Г. К истории траурного церемониала Романовых петровского времени. С. 6 — 7.

   38. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 307 — 308.

   39. См.: Гузевич И. Д., Гузевич Д. Ю. Указ. соч. С. 63 — 1 Об.

   40. Цит. по: Богословский М. М. Петр I. Т. 1. М., 1940. С. 201 — 202.

   41. См.: Гузевич И. Д., Гузевич Д. Ю. Указ. соч. С. 66 — 67.

   42. См.: Бабкин А. Указ. соч. С. 184,189 — 190; Гузевич И. Д., Гузевич Д. Ю. Указ. соч. С. 67 — 68,71.

   43. Цит. по: Гузевич И. Д., Гузевич Д. Ю. Указ. соч. С. 84 — 85.

   44. См.: Устрялов Н. Г. Указ. соч. Т. 3. С. 19.

   45. См.: Богословский М. М. Петр I. Т. 2. М., 1941. С. 39,66.

   46. Цит. по: Гузевич И. Д., Гузевич Д. Ю. Указ. соч. С. 87.

   47. Павленко Н. И. Лефорт. С. 215.

   48. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 130-131.

   49. Цит. по: Ефимов С. В. Повседневная жизнь начальника русской артиллерии Я. В. Брюса в годы Северной войны. С. 58.

   50. См.: Там же.

   51. См.: Нахапетов Б. А. Врачебные тайны дома Романовых. М., 2007. С. 32.

   52. Сб. РИО. Т. 61. С. 483 — 484.

   53. Там же. Т. 40. С. 20.

   54. Там же. С. 31-32.

   55. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 252 — 253.

   56. Юль Ю. Указ. соч. С. 108 — 109.

   57. Цит. по: Император Петр I Великий: Энциклопедия. С. 78.

   58. Бассевич Г. Ф. Указ. соч. С. 340.

   59. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 90.

   60. Сб. РИО. Т. 40. С. 31-32.

   61. См.: Пуховский Н. Н. Император и государь всея Руси Петр I Алексеевич Романов Великий // Психология элиты. 2009. № 4. С. 83.

   62. См.: Тиганов А. С. Эпилепсия // Справочник по психиатрии. 2-е изд. М., 1985. С. 116.

   63. См.: Минутко В. Л. Депрессия. М., 2006. С. 29.

   64. Сб. РИО. Т. 40. С. 71.

   65. Там же. С. 73.

   66. Там же.

   67. Там же. Т. 61. С. 111.

   68. Цит. по: Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 152 — 153.

   69. Юль Ю. Указ. соч. С. 84, 162-163, 225.

   70. Вебер X. Ф. Указ. соч. Вып. 6. Стб. 1063.

   71. Сб. РИО. Т. 40. С. 191-192.

   72. Юль Ю. Указ. соч. С. 164.

   73. Там же. С. 85.

   74. Сб. РИО. Т. 40. С. 181.

   75. Юль Ю. Указ. соч. С. 220.

   76. Там же. С. 138.

   77. См.: РГАДА Ф. 198. Оп. 1. Д 40. Л. 1—4.

   78. Цит. по: Семенова Л. Н. Очерки истории быта и культурной жизни России. Первая половина XVIII в. Л., 1982. С. 200 — 202.

   79. Вебер X Ф. Указ. соч. Вып. 7. Стб. 1424.

   80. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 131.

   81. См.: Император Петр I Великий: Энциклопедия. С. 34.

   82. Сб. РИО. Т. 40. СПб., 1881. С. 2.

   83. Вебер X Ф. Указ. соч. Вып. 7. Стб. 1423; Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 191.

   84. Цит. по: Князьков С. Указ. соч. С. 622.

   85. См.: Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 360.

   86. Мавродин В. В. Указ. соч. С. 184.

   87. См.: Кареева Н. Д. Летний сад // Три века Санкт-Петербурга. Т. 1. Кн. 1. С. 546 — 553.

   88. См.: Петербург в 1720 г. С. 286.

   89. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 161.

   90. Там же. С. 140-141.

   91. См.: Анисимов Е. В. Юный град. С. 358.

   92. См.: Малиновский К. В. Фейерверк // Три века Санкт-Петербурга. Т. 1.Кн. 2. С. 448.

   93. См.: Сариева Е. А. Фейерверки в России // Развлекательная культура России XVIII — XIX вв.: Очерки истории и теории. СПб., 2000. С. 91 — 95; Анисимов Е. В. Юный град, С. 358.

   94. Сб. РИО. Т. 40. С. 79.

   95. ПСЗРИ. Т. 5. №3193.

   96. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 201.

   97. Там же. С. 231.

   98. См.: Там же. С. 257.

   99. См.: Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. Т. 1. Ч. 2. М., 1915. С. 88.

   100. Цит. по: Семенова Л. Н. Общественные развлечения в Петербурге в первой половине XVIII в. С. 153.

   101. См.: Повседневные записки делам князя А. Д. Меншикова. С. 392,395,396,399,400.

   102. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 284 — 285.

   103. См.: Розалиев Н. Карточные игры России. М., 1991. С. 7.

   104. Походный журнал 1720 г. СПб., 1855. С. 10-12.

   105. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 225.

   106. Там же. С. 129.

   107. Вебер Х. Ф. Указ. соч. Вып. 7. Стб. 1370.

   108. Там же. Вып. 6. Стб. 1106.

   109. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 226.

   110. О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. С. 17.

   111. Вебер X. Ф. Указ. соч. Вып. 6. Стб. 1086.

   112. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 137.

   113. Семевский М. И. Исторические портреты. С. 309.

   114. См.: Богословский М. М. Петр I. Т. 1. С. 80,123.

   115. Цит. по: Семевский М. И. Исторические портреты. С. 310.

   116. Анисимов Е. В. Екатерина I. С. 348.

   117. См.: Лефстранд Э. Петр Великий и русские женщины // Царь Петр и король Карл: Два правителя и их народы / Пер. с шв. В. Возгрина. М., 1999. С. 200.

   118. См.: Семевский М. И. Исторические портреты. С. 311.

   119. См.: Оларт Е. Петр I и женщины. Киев, 1991. С. 52.

   120. Юль Ю. Указ. соч. С. 186.

   121. Там же. С. 44.

   122. Гельбиг Г. Русские избранники / Пер. с нем., предисл., прим. В. А. Бильбасова. М., 1999. С. 74.

   123. См.: Оларт Е. Указ. соч. С. 56 — 58.

   124. См.: Там же. С. 52,54.

   125. Цит. по: Павленко Н. И. Петр Великий. С. 76.

   126. цит. по: Оларт Е. Указ. соч. С. 50.

   127. Корб И. Г. Дневник путешествия в Московское государство. С. 118.

   128. Юль Ю. Указ. соч. С. 111.

   129. См.: Бушкович Л. Указ.соч. С. 241.

   130. Цит. по: Oларт Е. Указ. соч. С. 64.

   131. См.: Бушкович П. Указ. соч. С. 269; Оларт Е. Указ. соч. С. 64.

   132. Нартов А. А. Указ. соч. С. 112 — 113.

   133. См.: Труайя А. Указ. соч. С. 242,244.

   134. Нартов А. А. Указ. соч. С. 61.

   135. Цит. по: Оларт Е. Указ. соч. С. 118.

   136. См.: Труайя А. Указ. соч. С. 350 — 351.

   137. См.: Там же. С. 353 — 355.

   138. См.: Там же. С. 268 — 269.

   139. Цит. по: Павленко Н. И. Царевич Алексей. М., 2008. С. 130.

   140. Вебер Х. Ф. Указ. соч. Вып. 7. Стб. 1452.

   141. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 165.

   142. См: Анисимов Е. В. Екатерина I. С. 347.

   143. Вильбуа Ф. Рассказы о российском дворе // ВИ. 1992. № 1. С. 142.

   144. Цит. по: Анисимов Е. В. Екатерина I. С. 350.

   145. Сб. РИО. Т. 61. С. 143 — 144.

   146. См.: Анисимов Е. В. Екатерина I. С. 353; Павленко Н. И. Екатерина I. С. 17.

   147. Бассевич Г. Ф. Указ. соч. С. 389.

   148. Сб. РИО. Т. 40. С. 187.

   149. Цит. по: Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 144 — 145.

   150. Там же. С. 420.

   151. См.: Белявский В. С. Екатерина I: Золушка на троне России // На Российском престоле. 1725 — 1796: Монархи Российские после Петра Великого. М., 1993. С. 29.

   152. Павленко Н. И. Екатерина I. С. 38.

   153. См.: Анисимов Е. В. Екатерина I. С. 364.

   154. Цит. по: Голомбиевский А. А. Указ. соч. С. 91.

   155. Цит. по: Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 39.

   156. См.: Там же. С. 50.

   157. См.: Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 344, 399,415.

   158. См.: РБС. Т. 25. Яблоновский — Фомин. СПб., 1913. С. 23; Голомбиевский А. А. Граф Павел Иванович Ягужинский // Сборник биографий кавалергардов. 1724 — 1762.С. 11.

   159. Бассевич Г. Ф. Указ. соч. С. 415.

   160. Цит. по: Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 183 — 184.

   161. Гельбиг Г. Указ. соч. С. 63.

   162. Цит. по: Ключевский В. О. Русская история. Кн. 2. С. 481 — 482.

   163. Цит. по: РБС. Т. 2. С. 36.

   164. Труайя А. Указ. соч. С. 256.

   165. Вебер X. Ф. Указ. соч. Вып. 7. Стб. 1337.

   166. Цит. по: Труайя А. Указ. соч. С. 258.

   167. Вебер X Ф. Указ. соч. Вып. 7. Стб. 1337.

   168. Цит. по: Павленко Н. И. Царевич Алексей. С. 55.

   169. См.: Там же. С. 56-57.

   170. Цит. по: Труайя А. Указ. соч. С. 267.

   171. Цит. по: Павленко Н. И. Царевич Алексей. С. 70.

   172. См.: Там же. С. 71.

   173. См.: Бушкович П. Указ. соч. С. 392 — 394.

   174. См.: Вебер X Ф. Указ. соч. Вып. 7. Стб. 1455 — 1456.

   175. См.: Три века Санкт-Петербурга. Т. 1. Кн. 2. С. 121.

   176. РБС. Т. 2. С. 189.

   177. См.: Юль Ю. Указ. соч. С. 173; Анисимов Е. В. Россия в середине XVIII в.: Борьба за наследие Петра. М., 1986. С. 13.

   178. Сб. РИО. Т. 61.С. 144.

   179. Цит. по: Анисимов Е. В. Россия в середине XVIII в. С. 13.

   180. См.: Наумов В. П. Елизавета Петровна // ВИ. 1993. № 5. С. 52.

   181. Миних Б. Х. Очерк управления Российской империи // Перевороты и войны. М., 1997. С. 313.

   182. Сб. РИО. Т. 40. С. 39-40.

   183. Там же. С. 40.

   184. Там же. С. 33.

   185. Там же. С. 40 — 41.

   186. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 136 — 137.

   187. См.: Анисимов Е. В. Россия в середине XVIII в. С. 14.

   188. См.: Наумов В. П. Герцог Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский в Петербурге // Петровское время в лицах — 2007. С. 195.

   189. Бассевич Г. Ф. Указ. соч. С. 424.

   190. Сб. РИО. Т. 58. С. 4-5.

   191. Там же. С. 58.

   192. См.: Там же. С. 36,60,69.

   193. Там же. Т. 49. С. 90.

   194. См.: Наумов В. П. Герцог Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский в Петербурге. С. 196.

   195. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 261 — 262.

   196. См.: Курукин И. В. Петр II. Тень Петра Великого // На Российском престоле. С. 69.

   197. Сб. РИО. Т. 40. С. 20.

   198. См.: Курукин И. В. Указ. соч. С. 69.

   199. Вебер Х. Ф. Указ. соч. Вып. 7. Стб. 1428-1429.

   200. Сб. РИО. Т. 40. С. 46.

   201. Там же. С. 62-63.

   202. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 137.

   203. См.: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 9. С. 522-523.

   204. См:: Первые художники Петербурга. Л., 1984. С. 165.

   205. Цит. по: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 9. С. 519.

   206. См.: Там же. С. 541.

   207. Вебер X Ф. Указ. соч. Вып. 7. Стб. 1451.

   208. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 88.

   209. См.: РБС. Т. 17. Романова — Рясовский. Пг., 1918. С. 124.

   210. См.: Богословский М. М. Быт и нравы русского дворянства в первой половине XVIII в. С. 5.

   211. Цит. по: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 8. С. 513.

   212. См.: РБС. Т. 7. Жабокритский-Зяловский. СПб., 1897. С. 474-476.

   213. См.: Там же. С. 473.

   214. См.: Павленко Н. И. Петр Великий. С. 346.

   215. Цит. по: Заозерский А. И. Указ. соч. С. 132.

   216. См.: РБС Т. 23. Шебанов-Шютц. СПб., 1911. С. 184-185.

   217. См.: Богословский М. М. Быт и нравы русского дворянства в первой половине XVIII в. С. 14.

   218. Цит.по: РБС: Неопубликованные дополнительные материалы: В 8 т. Т. 2. Гоголь — Гюне. М, 1997. С. 243.

   219. См.: Там же. С. 261.

   220. См.: Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 8. С. 571 — 572. Составитель именного указателя к этому тому Т. В. Мальчикова ошибочно полагает, что речь в данном случае идет не об Иване Гавриловиче Головкине, а о его брате Михаиле.

   221. Бассевич Г. Ф. Указ. соч. С. 405 — 406.

   222. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 74.

   223. Сб. РИО. Т. 15. С. 193.

   224. См.: Юль Ю. Указ. соч. С. 190.

   225. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 158 — 159.

   226. См.: Бычков Ф. А. Барон Исай Петрович Шафиров // Исторический вестник 1886. № 7. С. 28.

   227. Цит. по: Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 105.

   228. РГАДА. Ф. 198. Оп. 1. Д. 1173. Л. 17.

   229. См.: Павленко Н. И. Меншиков: Полудержавный властелин. С. 306.

   230. Цит. по: Бантыш-Каменский Д. Н. Указ. соч. Ч. 1. С. 117.

   231. См.: Павленко Н. И. Меншиков. С. 307.

   232. Сб. РИО. Т. 15. С. 195; Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание) С. 200.

   233. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 161 — 162.

   234. См.: Яковер Л. Б. Указ. соч. С. 37 — 38.

   235. Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 283.

   236. См.: Там же. С. 283-284.

   237. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. (окончание). С. 262.

   238. Берхгольц Ф. В. Указ. соч. С. 166.

   239. Нартов А. А. Указ. соч. С. 53.

   240. Вебер X. Ф. Указ. соч. Вып. 7. Стб. 1370.

 

 

БИБЛИОГРАФИЯ

 

   Агеева О. Г. «Величайший и славнейший более всех градов в свете» — град святого Петра: Петербург в русском общественном сознании начала XVIII в. СПб.: Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ, 1999.

   Анисимов Е. В. Время петровских реформ. Л.: Лениздат, 1989.

   Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII в. СПб.: Дмитрий Буланин, 1997.

   Анисимов Е. В. Юный град: Петербург времен Петра Великого. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003.

   Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Введение. Тексты. Комментарии. Л.: Наука, 1991.

   Брикнер А. Г. Иллюстрированная история Петра Великого. М: Сварог и К, 2000.

   Вагеманс Э. Петр Великий в Бельгии. СПб.: Пшерион, 2007.

   Калязина Н. В., Калягин Е. А. Окно в Европу. СПб.: Лики России; М: Издательство объединения «Мосгорархив», 1999.

   Карпов Г. М. Великое посольство и первое заграничное путешествие Петра 1.1697 — 1698. Калининград Янтарный сказ, 1997.

   Лавры Полтавы / Ю. Юль, О. А. Плейер. М: Фонд Сергея Дубова, 2001.

   Нартов А. А. Рассказы о Петре Великом (по авторской рукописи). СПб.: Историческая иллюстрация, 2001.

   Неистовый реформатор / И. Г. Фоккеродт, Ф. В. Берхгольц. М: Фонд Сергея Дубова, 2000.

   Павленко Н. И. Екатерина I. М: Молодая гвардия, 2009 (серия «ЖЗЛ»).

   Павленко Н. И. Лефорт. М.: Молодая гвардия, 2009 (серия «ЖЗЛ»).

   Павленко Н. И. Меншиков: Полудержавный властелин. М.: Молодая гвардия, 1999 (серия «ЖЗЛ»).

   Павленко Н. И. Петр Великий. М.: Мысль, 1994.

   Павленко Н. И. Петр I. М.: Молодая гвардия, 2007 (серия «ЖЗЛ»).

   Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. М.: Мысль, 1994.

   Павленко Н. И. Царевич Алексей. М.: Молодая гвардия, 2008 (серия «ЖЗЛ»).

   Рождение империи / Неизвестный автор. И. Г. Корб. И. А. Желябужский. А. А. Матвеев. М.: Фонд Сергея Дубова, 1997.

   Русский быт по воспоминаниям современников. XVIII век. От Петра до Екатерины II (1697 — 1761): Сборник отрывков из записок, воспоминаний и писем. М.: Государственная публичная историческая библиотека России, 2010.

   Семенова Л. Н. Быт и население Санкт-Петербурга (XVIII в.). СПб.: Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ, 1998.

   Труайя А. Петр Великий. М.: Эксмо, 2004.

   Юность державы / Ф. В. Берхгольц. Г. Ф. Бассевич. М.: Фонд Сергея Дубова, 2000.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.