Рубинский А. Мысли об Афанасьеве.

Воспоминание-размышление.

 

ВСТУПЛЕНИЕ

     Шестого ноября тысяча девятьсот девяносто седьмого года Кабинет Министров Украины принял решение о переименовании Харьковского государственного театра кукол с «имени Н.К.Крупской» в театр «имени В.А.Афанасьева». Свершилось то, что и должно было свершиться, если говорить о том, что справедливость должна восторжествовать. Это имя носит театр, которым тридцать лет руководил, и где протекала яркая творческая жизнь одного из старейших мастеров украинского театра кукол, соратника Сергея Владимировича Образцова, создателя замечательных спектаклей, организатора единственной в то время кафедры театра кукол при Харьковском университете искусств — народного артиста Украины Виктора Андреевича Афанасьева.
В единственном в Украине музее театральных кукол хранятся тома рецензий, фотографии, афиши. Многое из всего, что было создано в этом театре, стало достоянием истории, занесено в «золотой фонд» отечественной культуры, зафиксировано в справочниках и энциклопедиях.
Сегодня театру имени Афанасьева Кабинет Министров присвоил еще и статус академического, тем самым подтвердив не только нынешние заслуги, но как бы вдогонку к имени самого мастера вспомнив о былых заслугах, которые до сих пор на устах поколений, знавших этот театр, как просто «театр Афанасьева» имени Крупской.
Однако театр этот со странной судьбой, таящий в себе такие загадки, разгадать которые пока мало кому удавалось. Ему давали неофициальные названия, приглаженные и подслащенные, как и вся советская действительность — «Дворец сказок». И еще одно неофициальное название, на мой взгляд, более точное, за которым скрываются тайные или явные противоречия — «Харьковский феномен».
Был период, когда театру грозила творческая гибель, которую удалось избежать путем неимоверных усилий. Но как бы там ни было, сегодня эти строки пишутся легко, со спокойной душой после пережитых волнений за свое будущее и будущее театра, потому что былые мои волнения сегодня оправданы тем, что театр снова, пусть и трудно, но приблизился к своему первоначальному, афанасьевскому статусу, невзирая на неблагоприятные внешние условия…

Глава первая
АЙСБЕРГ АФАНАСЬЕВА

     Как порой странно и непредсказуемо распоряжается людьми судьба! Нет пророка в своем отечестве, и, как уже бывало в истории, человеку надо умереть, чтобы все поняли, кого потеряли. Уже спустя достаточно много лет после ухода Афанасьева из жизни его имя все чаще и чаще стало появляться на страницах печати: на Афанасьева ссылались, его вспоминали. Видимо, начали по-настоящему переосмысливать его значение и для Харьковского театра кукол, и для всей нашей культуры. Так устроен мир: не мы первые, не мы последние, кому история еще преподаст урок.
Не знаю как кого, а меня история кое-чему научила. По крайней мере, я взялся писать о Викторе Андреевиче Афанасьеве именно из осознания той огромной роли, которую сыграл этот человек и в моей личной судьбе, и в судьбе целого театра, в котором перемешалась масса человеческих судеб.
Сегодня его ученики и последователи — это широко раскинувшаяся «грибница» кукольников, прочно обосновавшаяся в разных регионах мира: от Европы до Америки, от Ближнего до Дальнего Востока. Сколько их, выходцев из Харьковского театра кукол, в котором тридцать лет правил бал человек, фактически сделавший этот театр — Театром!
Описать Виктора Андреевича трудно, тем более что его судьба оказалась непростой, полной драматических коллизий, а конец жизни был даже трагическим…
…В 1979 году театр осуществляет последнюю при жизни Афанасьева триумфальную поездку в Бельгию. Его настроение, как мне запомнилось, было проникнуто непонятной усталостью и грустью. Он не разделял, был в стороне от «жеребячьего» восторга по поводу нашего восприятия западной цивилизации. Не воспринимал, как мы, сказочно разноцветную страну Бельгию, где нам посчастливилось провести полмесяца. Пока мы радовались их безделушкам и уровню жизни, он больше общался с эмигрантами. Не стесняясь в выражениях своего недовольства за задержку одного из наших выездных спектаклей, категорично распекал бельгийского администратора. Так же категорично доказывал бельгийским студентам, что советским людям нет нужды иметь две загородные виллы — у нас другие моральные ценности…
Что-то происходило с нашим «шефом» уже тогда, в семьдесят девятом…
А через четыре года случится трагедия отторжения его от театра, изменничество некоторых его учеников, уход на пенсию, скорая смерть и, казалось, полное забвение.
В последние годы его руководства театр вступал в пору тяжелейшего кризиса. Последующие восьмидесятые годы — полоса безысходности: всё, что некогда было им собрано, сколочено, построено, стало расползаться, словно по швам. А ведь ничто не предвещало краха его карьеры — всё казалось незыблемым. Кто-то из кукольников скажет о нем, что имя «Афанасий» означает «долгожитель». Афанасьев действительно ассоциировался с понятием устойчивости, надежности, вечности, благополучия. Образцов, переживший Афанасьева на пять лет, с удивлением заметит: «Странно, такой крепкий руководитель, а его ушли…».
Такой контраст между последним периодом жизни Афанасьева, — когда, будучи на пенсии, его можно было увидеть в театре только на похоронах его сподвижников — похудевшим, внутренне сломленным и опустошенным, потерявшим все свои волевые качества, блеск и шарм, которыми отличался в молодые годы, — и таким проявлением силы его духа уже после физической смерти. Духа, который, казалось, не покидал стен его театра, а продолжал управлять им, но уже незримо, настойчиво взывая к памяти о себе…
Я познакомился с Виктором Андреевичем в 1971 году на вступительных экзаменах в Харьковский институт искусств (теперь университет). Мне тогда было восемнадцать лет. Что я мог тогда понимать, кто такой Афанасьев! Многие авторитеты воспринимались как нечто само собой разумеющееся. Эпоха застоя славилась стабильностью, и, если, скажем, такой театр кукол, как Харьковский, имел красивое здание, прославленную труппу, знаменитый репертуар, то мной это явление воспринималось как повсеместная данность. Несколько позже, поездив по республике, я увидел, что такое типичный театр кукол на Украине.
До сих пор не перестаю удивляться феномену Афанасьева. Мне он представляется айсбергом в огромном океане искусства. Я знаю лишь небольшую, обозримую для меня, часть, выглядывающую над поверхностью воды, но огромная и большая часть этого айсберга спрятана под водой. Это то, что укрыто в толще времени, что является достоянием истории и тех, кто знал Афанасьева в те, неизвестные для меня, годы. Да и сам Виктор Андреевич больше любил свой первый период. Он часто его вспоминал. И послевоенный балаган на Коммунальном рынке, и как он выплачивал зарплату актерам куриными яйцами, и как актеры сами толкали тележку с декорациями, выступая в детсадах и школах (автобусов тогда еще в театре не было). И первую комнатку Дома учителя, в которой теснились десять энтузиастов Харьковского театра кукол, и переезд театра на улицу Красина, и как он со стенографисткой переписывали текст «Чертовой мельницы», сидя на спектакле Образцова. И множество других различных историй и баек того времени, рассказанных на вечеринках, творческих встречах, в частных беседах — все из прошлого, из того, что «под водой». Многое из этого стало «кирпичиками» будущего творения Афанасьева — Харьковского театра кукол. А был в его биографии еще один «кирпичик», заложенный им в фундамент другого театра, который он основал в далеком Каире, куда был командирован советским правительством в 1963 году…
Уже никого не осталось в живых из непосредственных участников авантюрной поездки в Москву на Всесоюзный фестиваль детских театров в 1958 году, который затем определил всю дальнейшую судьбу театра. Если вдуматься, как роднит авантюризм Виктора Андреевича со многими современными предпринимателями, достигшими высот своей деятельности благодаря собственной инициативе! А в то время решиться играть спектакли по пути следования в Москву, зарабатывая тем самым на дорогу и на жизнь (в казне и тогда на культуру денег не хватало), — было достаточно рискованным делом. Но такова была жажда успеха. И успех, естественно, был достигнут!
В том, что осталось в толще истории, много странного и необычного. Виктор Андреевич был самородком. Спектакли ставил с такими же самородками, как и он сам. Практически все они, включая и Виктора Андреевича, не имели высшего театрального образования. Тем не менее, он и плеяда его единомышленников, создали целую культуру, оставившую след в истории украинского театра кукол.
Взлет театра пришелся как раз на период «оттепели»: 1955 год — постановка знаменитой «Чертовой мельницы», 1958 год — победа на Московском Всесоюзном фестивале и дальнейший взлет до 1965 года — постановки «Божественной комедии» и последний творческий всплеск в 1972 году — «Прелестная Галатея». История благоприятствовала театру Афанасьева. Все основные награды и звания — в этот период. А дальше закономерно наступал застой. Успех стал стабильным, несмотря на то, что творчество шло на убыль…
При мне Виктор Андреевич поставил единственный спектакль — «Шерлок Холмс против агента 007, или Где собака зарыта?». Ставил в окружении режиссеров молодого поколения. Легкий водевиль-пародия давался тяжело: ему уже было трудно заниматься творческой работой. При выборе собственного кредо — заниматься хозяйственной деятельностью (а ведь театр — это хозяйство) и при этом оставаться художником — победила модель театра «экономического»: план, количество обслуженных зрителей, отчетность — скучные приметы советского периода семидесятых годов.
По-видимому, это обстоятельство и дало повод некоторым ревнителям Афанасьева отмечать, что он был больше администратором, хозяйственником, чем режиссером. Да, мы знаем немало хороших хозяйственников, администраторов, директоров, театральных деятелей различного ранга, у которых были действительно хорошие театры. Но у Афанасьева был особый театр! Существовала даже такая статистика, что из ста двадцати театров кукол бывшего Советского Союза в тройку первых входил Харьковский театр кукол. Афанасьев стал заместителем самого Образцова в Советском центре UNIMA .
Как же могло произойти, что «хозяйственник» Афанасьев вывел свой театр в одного из лидеров театрального искусства, о котором знали не только в Советском Союзе, но даже за рубежом? Ответ прост: надо было быть всего-навсего личностью ! Сегодня это стало так же очевидно, как и то, что личность руководителя «на театре» — дефицит!..
Об Афанасьеве ходило много легенд. Его знали не только специалисты в области театра, но и зрители. Бывало, находясь где-то в пути, в поезде, разговорившись с каким-нибудь незнакомцем в купе, вдруг оказывалось, что тот знает Афанасьева…
Первая ассоциация у зрителей, связанная с театром, — незабываемые зрелища, ставшие классикой отечественного, да, пожалуй, и мирового театра кукол — спектакли «Чертова мельница» и «Божественная комедия». А ведь, были еще десятки других незабываемых спектаклей и для взрослых, и для детей. Для актеров старшего поколения — это ностальгические «Сэмбо», «Король-олень», «12 стульев»…
Рассказывают, как пел Петр Тимофеевич Янчуков в «Короле-олене». А какой голос был у Любови Павловны Гнатченко! Ее песни из спектакля «Али-Баба и разбойники» просили исполнять на «бис» на творческих встречах и концертах. Прекрасными голосами обладали Тамара Николаевна Николенко и Александр Давидович Юдович — главные исполнители ролей в оперном спектакле, поставленном в куклах — «Запорожец за Дунаем».
Вообще Афанасьев был мастером по отбору актерских кадров, у него был, что называется, «нюх» на таланты. Неспроста всю жизнь его «правой рукой» был бессменный Георгий Евгеньевич Стефанов — человек одаренный, прекрасный актер, режиссер, драматург, композитор и организатор. Это был дуэт аналогичный дуэту Образцова и Самодура в Москве.
Особого разговора заслуживают и другие его сподвижники — бывшие главные художники театра разных периодов — Евгения Семеновна Гуменюк, Владимир Иосифович Кравец, Алексей Михайлович Щеглов. Каждый из них внес свой вклад в развитие театра. В разные времена, будучи ближайшими помощниками Виктора Андреевича в творческой работе, они создавали самобытный, неповторимый репертуар…
Калейдоскопом проходят вереницы лиц, окружавших Афанасьева в те годы. Все они — люди с крепкими характерами, «выбриками» и капризами, но Афанасьев всех умел подчинить своей воле, организовать и держать в «кулаке». Поэтому порядок в театре был установлен железный…
…Как не вяжется образ Виктора Андреевича последней поры с его же образом из далекой молодости, каким его запомнили современники. У него тогда была кличка «Юрка» (от слова «юркий»). Стиль общения, выработанный им в зрелом возрасте, уже нельзя было назвать открытостью, поэтому «Юрку» сменила новая кличка — «шеф»…
Обычно Виктор Андреевич извещал вахту по телефону о своем выезде на работу. Информация о скором его приезде тут же пронизывала все четыре этажа театра. Всё, начиная с вахты, приходило в движение. Администраторы суетились, дорожки чистились, хоть особой нужды в том не было: театр и без того сверкал чистотой и порядком. Напряжение возрастало по степени ожидания. Наконец, приезжал он!
Как всегда, не торопясь, Виктор Андреевич мягкой походкой входил в служебное помещение. Короткие реплики, неизменная сигарета, характерный профиль, строгий взгляд сквозь очки, которые еще больше подчеркивали строгость. По ходу — короткий обмен новостями с сопровождавшими его лицами и торжественный подъем по центральной лестнице вестибюля.
Театр в ту пору был необычайно красив: современный по тем временам дизайн, зимний сад, декоративные растения, живой уголок — птички, рыбки, экзотические животные. Афанасьев нашел женщину-ботаника, выводившую свои сорта растений…
Виктор Андреевич, делая обход театра, обязательно находил недостатки. Аккуратно стряхивая пепел с сигареты в какую-то самодельную пепельницу, характерным жестом поправляя очки на переносице, он умел своим спокойствием наводить ужас на всех. Никто не помышлял возражать. Видеть его в возбужденном состоянии было большой редкостью…
Виктор Андреевич часто говорил «мы», хотя все прекрасно понимали, что все решения принимал только он. Его авторитет выходил далеко за пределы театра. Он мог позволить себе возражать руководству города и довольно часто его «нет» принималось во внимание. Если он обращался со своими предложениями в Министерство культуры, то в Киеве к голосу Виктора Андреевича с уважением прислушивались. Это был не просто авторитет, это была власть авторитета.
Стоит вернуться к самому началу его деятельности, чтобы вспомнить знаменательный период в жизни театра, проявивший главные черты Афанасьева-руководителя, смелость и неординарность его поступков.
Как предприимчивый человек, он сразу почувствовал «золотоносную жилу» вечернего репертуара для взрослых. Театр Образцова уже пережил триумф знаменитого «Необыкновенного концерта» и продолжал набирать обороты в том же направлении, как академия кукольной индустрии, имевшая большое влияние во всем мире. Желание Афанасьева включиться в творческое соревнование с московским мэтром было дерзким. Ведь тогда в Украинской республике подобного прецедента еще не было и можно было запросто набить себе шишки. И в данном случае не все было гладко на пути к успеху.
На одном из юбилейных вечеров, посвященного круглой дате «Чертовой мельницы», Виктор Андреевич вспоминал историю приема этого спектакля на художественном совете. В те времена, кроме худсовета, спектакли принимали еще и чиновники из вышестоящих партийных и управленческих организаций. После просмотра один из таких высокопоставленных чиновников, очень спешивший на какое-то чрезвычайно важное заседание, первый взял слово и произнес примерно следующее:
— Это никуда не годится! Вы — театр детский, и нечего вам соваться в репертуар для взрослых, зрители этого смотреть не будут!..
Сказал и ушел, погрузив худсовет во «мхатовскую» паузу. Не надо забывать, что в те времена была советская власть, и мнение вышестоящего начальника удесятеряло его авторитет в глазах нижестоящих товарищей. Когда же разброд и шатания среди рядовых членов худсовета достигли апогея, Виктор Андреевич подвел итог:
— Мы спектакль снимать не будем. Не для того мы потратили столько сил и времени, чтобы отказаться от своего детища. Предоставим возможность выбора самому зрителю. Сегодня вечером он и решит судьбу спектакля!..
И зритель ее решил: скоро спектакль «Чертова мельница» отметит свой полувековой юбилей…
Афанасьев был блестящим дипломатом на всех уровнях общественной иерархии. Во время приезда в город советского руководителя какого бы то ни было ранга обязателен был приход гостя в театр кукол. Прием обставлялся Афанасьевым с достоинством, шиком и с элементами театральности. Где-то в уголке театра могла проходить репетиция, и высокий гость (как бы случайно) мог посмотреть интересный концертный номер. Обязательным было посещение концерта канареек под руководством Федора Александровича Фоменко. Афанасьев мог своим приемом растрогать до слез бывшего союзного министра культуры Екатерину Алексеевну Фурцеву. Он умел всех гостей привести в восторг от встречи с театром. Главное, что во всех подобных акциях не было суеты и низкопоклонства. Каждый, занимая свое место, работал в общем звене на одну цель, а все вместе это называлось «фирма» — Харьковский государственный театр кукол. Поэтому всегда безошибочно, где бы ни упоминалось о нашем театре, произведенное впечатление вызывало благоприятные эмоции.
Рассказывают, как С.В.Образцов в 1968 году специально примчался на открытие нового здания театра и был поражен его интерьером. Идея живого уголка, растений была позаимствована Образцовым у Афанасьева и перенесена затем в Московский театр кукол, в новое помещение на Садовом кольце.
В общественном сознании Харьковский театр кукол утвердился как театр Афанасьева. Он был полноправным хозяином театра. Именно слово «хозяин» определяет степень его отношения к театру. И здесь нужно особо говорить о репертуаре, его подборе, традициях…

Глава вторая
НА ГРЕБНЕ СЕМИДЕСЯТЫХ

     Афанасьев не был режиссером-экспериментатором в обозримом мною периоде его деятельности, он был в тот период осторожным политиком, его надо было уговаривать идти на риск, на эксперименты. Но как бы там ни было, он понимал и значение театра, и чего ждет от театра зритель. Он чувствовал, осознавал с особой остротой, что будет, или что не будет смотреть современный ему зритель, каков его основной контингент, кто является основным покупателем билетов, на кого следует ориентироваться. Нет, это не было угождением зрительским вкусам, достижением дешевого успеха. Речь идет о качестве, присущем далеко не всем режиссерам и руководителям театров: он знал психологию зрителя , чувствовал законы восприятия зрелища и, основываясь на своем знании, умел строить репертуарную политику.
Вспоминается один из худсоветов по приему нового спектакля. Это происходило в середине семидесятых годов. Молодые режиссеры и художники того периода очень увлекались новыми веяниями в театре кукол и любили искать «новые формы». Так, в спектакле, о котором идет речь, Медведь был круглым, Заяц квадратным, а Сова цилиндрической. Виктор Андреевич, взял в руки одну из кукол, неторопливо рассматривая и поворачивая ее в руках, начал спокойный разговор о смысле, целесообразности такого стиля художественного исполнения кукол, размышляя о смене эстетик, условностях сценографии. В его рассуждениях чувствовалось личное отношение к новым веяниям, которые, вытесняя старые, не всегда сообразуются с категориями гармонии и эстетического качества. Сквозным действием его монолога звучала грустная мысль о том, что наступает время другой эстетики, которую будут создавать другие люди, они будут делать уже другой театр, но будет ли новый театр лучше предыдущего?
Я тогда в силу своей молодости был апологетом всяческих «левых» направлений, но все же обратил внимание, точнее почувствовал глубокое понимание у Виктора Андреевича природы театра кукол, пусть официально называют этот театр традиционным. Квалифицированный разбор Виктором Андреевичем спектакля заставил меня задуматься о многих вещах, касающихся нашей профессии. Кстати, после показа того спектакля по телевидению (в те времена трансляции давались на всю Украину) я вскоре получил письмо от своей мамы из другого города, в котором она забраковала этих кукол, так как они были совершенно непонятны.
То, что роднило Виктора Андреевича Афанасьева с Сергеем Владимировичем Образцовым, я считаю ценнейшим качеством театрального деятеля — понимание психологии зрительского восприятия и умение поставить свое искусство на службу широкой зрительской аудитории.
Афанасьев выработал свое направление, стиль своего театра, основанный на работе с тростевой (еще называется — «верховой») куклой, который в то время считался классическим. Его стиль характеризуется филигранным владением техникой тростевой куклы, отточенным актерским ансамблем, простотой формы.
Помимо уже известных спектаклей, ставших классикой отечественного театра кукол, театр создал целый ряд сценических образов — классических воплощений актерской работы с тростевой куклой. Могу назвать наиболее популярных героев: Отшельник из «Чертовой мельницы» в исполнении Г.Е.Стефанова, Адам и Ева из «Божественной комедии» в исполнении П.Т.Янчукова и Л.П.Гнатченко. В руках этих мастеров-корифеев куклы превращались в живых существ. Л.П.Гнатченко отличалась таким тонким чувствованием куклы, что все нюансы жизни «кукольного» духа делали ее персонажей почти натурально достоверными, будь в ее руках Барсучок из «Настоящего товарища» или Кача из «Чертовой мельницы».
Подобно театру Образцова, в театре Афанасьева классические спектакли стали академией не только актерской школы, но и академией постановочной культуры театра.
Но при всем сходстве направлений театра Образцова и театра Афанасьева, основанных на искусстве тростевой куклы, — это разные театры, потому что каждый из них привносил свое качество в эстетику этой системы кукол. Куклы Афанасьева были более утонченными, конкретными, куклы Образцова — более обобщенными.
Театр кукол как вид искусства — многообразен и поэтому его вполне обоснованно превращали в благодатный плацдарм для творческих экспериментов. И это доказывали некоторые молодые режиссеры, образовавшие в семидесятые годы целое движение, которое в среде кукольников окрестили как «уральская зона». Многие из «уральцев» были выходцами из стен Харьковского театра кукол, где они работали актерами и режиссерами под руководством Виктора Андреевича. Среди них Вольховский, Шрайман, Терлецкий, Гиммельфарб, Столяров. Получив свои театры, бывшие харьковчане экспериментировали, воспитывая своих зрителей в новом восприятии кукольного искусства.
Но существует еще искусство театра марионеток, театра актера и куклы. Наиболее «классические» из них — театры Филиппа Жанти во Франции, Альбрехта Розера в Германии, Резо Габриадзе в Грузии. И у каждого из них — свое лицо, направление, культура.
Понимал ли Виктор Андреевич необходимость вести поиски новых форм театра кукол? Возможно, он чувствовал, что в семидесятых годах его театр начинал испытывать творческий застой. И вот здесь я вступаю в свои права очевидца и участника событий того времени, пропущенных через свое личное восприятие.

Глава третья
ВНЕ ПЬЕДЕСТАЛА

     История складывается из противоречий, позитивного и негативного опыта. Нет ничего однозначного: и в славной истории нашего театра есть страницы, которые нужно читать беспристрастно.
Придя в театр в период, именуемый эпохой застоя, я действительно ощутил застой. Уже в шестидесятых годах начали истощаться резервы, питающие традиционное искусство. Уже во всю мощь полыхали на кукольном небосклоне «звезды» «уральцев», а наш театр замерзал на позициях старой, традиционной школы. Живая традиция всегда обращена к жизни, а не к стагнации. Новые ритмы жизни диктуют новые формы отражения их в искусстве.
У нас экспериментальные всплески, как правило, успокаивались, и жизнь опять входила в привычную колею. В театре проходили бурные собрания, кипели страсти, молодые актеры, не находя выхода, потянулись ниточкой в другие театры, которые возглавляли молодые режиссеры, пообещавшие им прогресс и свободу творчества.
Театр еще удивляет зарубежного фестивального зрителя слаженностью актерского ансамбля в традиционном по форме спектакле «Волшебная калоша». Традиция еще спасала нас на фольклоре «Украинского вертепа» и «Комедии о Петрушке» на международных фестивалях в Москве и Бельгии, но все явственнее обнажалась суть — театру угрожало прекращение творческого развития.
Я думаю, Виктор Андреевич очень болезненно переживал эту драму его жизни: чем весомее традиция, тем труднее отказ от нее. На определенном этапе диалектика требует «отрицания» накопленного опыта, она требует большого мужества в пересмотре собственных ценностей , если действительно хочешь движения вперед. Этот диалектический закон вывел еще Константин Сергеевич Станиславский, определивший век полнокровной жизни театрального коллектива — десять-пятнадцать лет. А дальше требуется либо переход театра в иное качество, либо театр коснеет и умирает. Театр — это постоянная борьба, требующая от творца большого напряжения сил в непрестанном самообновлении.
Увы, этот спор с диалектикой Виктор Андреевич проиграл. Стоит сожалеть и о том, что «старики», будучи еще достаточно крепкими и составляющие тогда основу труппы, не поддержали его в переходе к новому качеству. Нельзя сказать, что никто не осознавал новых требований времени, необходимости выхода из творческого тупика. Театр инстинктивно искал новые пути развития. Искал и при этом… боялся новизны.
Творческая встреча с писателем Феликсом Кривиным, обещавшая вылиться в творческое содружество, дала театру новую пьесу — «Приключения медвежонка». Ее поставили в нетрадиционном для нашего театра открытом приеме (театр «актера и куклы»). Но спектакль не прижился, непривычная форма настораживала, и спектакль вскоре выбыл из репертуара. «Шерлок Холмс…» прожил на сцене всего два сезона.
С самым большим сожалением я вспоминаю о чудном спектакле «Солнечный луч» по пьесе румынского драматурга А.Попеску, прекрасно поставленном режиссером Евгением Гиммельфарбом в 1974 году. Эта замечательная работа могла дать действительно современное направление, и сделать почин в разработке психологической, интеллектуальной линии в репертуарной политике театра. Появилась свежая струя в его палитре. Спектакль «Солнечный луч», затрагивая более глубокие жизненные пласты, нежели весь предшествующий детский репертуар, был глубоко лиричен, наполнен высоким философским смыслом. Блистательно сыгранный Заслуженной артисткой Украины Элеонорой Николаевной Смирновой, имевший большой успех у «элитарного» зрителя, обладавший высоким уровнем постановочной культуры, этот спектакль по всем показателям мог занять ведущее место в репертуаре театра. Однако этого не произошло. Не произошло этого и с другими, новыми для эстетики театра спектаклями — «Наследство Бахрама», «Винни-Пух», «Ботафого»…
«Обжигаясь» на новациях, театр «отдыхал» на апробированных успехах, возвращаясь к испытанному методу — прокату старого репертуара.
Спектакли, как и люди, тоже имеют судьбы. Они бывают драматичными. А судьбы многих творческих начинаний зачастую подстерегал их злейший враг, цепким щупальцам которого мы не всегда умели противостоять. Здесь нужна смелость, чтобы, отказавшись от традиции, пересмотреть свой багаж. Иначе традиция из живительного источника, движущей творческой силы, превращается в ортодоксальный консерватизм . Отсюда — взгляд назад, ориентация на прошлые заслуги.
Должны ли мы, обращаясь к прошлому, находить для себя только победные реляции? А из чего же тогда состоит «опыт — сын ошибок трудных»? И полководцы терпели поражения, будь они хоть самим Наполеоном. Вглядываясь в историю, желательно понять, из каких компонентов состоит ошибка наших выдающихся предшественников.
Как мне кажется, ошибка кроется в том, что театр, сильно тяготея к «традициям» — то есть, тому, что понятнее по способу мышления, составляет устойчивость и стабильность, — перестал соотноситься с динамикой жизни. Самообновления не произошло, и театр логически подвел себя к подтверждению простой истины — чем выше поднимаешься, тем больнее падаешь. Впоследствии эта истина даст о себе знать в безвременье восьмидесятых годов. Парадоксально, но и в этом противоречии театр воплотил свое очень точное, однажды данное ему, определение — «Харьковский феномен». Мы развивались не благодаря, а вопреки условиям, возрождались, как Феникс из пепла, после пережитых катаклизмов.
1983 год — тяжелое воспоминание. Начавшийся еще при Викторе Андреевиче кризис, после его ухода начал набирать катастрофические обороты.
Иногда думается — сложись история по-другому, что можно было бы сказать по поводу прошедших событий?
— Ну, что ж, неисповедимы пути, всему свое время… Когда-то театр имел славную летопись, а сегодня стал заурядным, заштатным театриком, каких, впрочем, много на Украине. Ничего не поделаешь… — так, наверное, можно было оправдаться, если бы мы не стали бороться за возрождение театра и возвращение ему славного имени, вырываясь из состояния апноэ…
Можно сколько угодно рассуждать о многовариантности истории, но, мысленно обращаясь к Виктору Андреевичу, на плечах которого возлегали тогда все тяготы управления театром, ожидаешь от него ответы на все противоречивые вопросы, связанные с развитием театра его последнего периода…
Возможно, он ревновал молодых режиссеров, не все, что они делали, могло укладываться в систему его представлений. Возможно, сказывалось отсутствие образования и то обстоятельство, что, находясь в плену традиций, он следовал в фарватере театра своего старшего коллеги С.В.Образцова, который в то время был флагманом Советского театра кукол, что могло в определенной степени мешать творческой инициативе Виктора Андреевича.
С возрастом ему все тяжелее давалось творчество, все больше он окружал себя помощниками, оставляя для себя единственное поле деятельности — администрирование. Зная обо всей подводной части «айсберга», можно было изумиться:
— И это тот самый Афанасьев?!.
Не подозревали еще, что начала его давить тяжелая болезнь, обострившаяся вскоре после перенесенного им острейшего стресса: обвалился дом, стоявший за стеной его квартиры, он потерял кров, вынужден был селиться у родственников, вещи размещал в театре, был недоволен новой квартирой.
Смена руководства бывшего Советского Союза после кончины Л.И.Брежнева также не сулила ему ничего хорошего — менялась политическая ситуация в стране, менялись идеологические требования к руководителям всех рангов — Виктор Андреевич попал в опалу. Он так и не вышел из «пике». Цепь последних событий подкосили его волю, он рассчитывал на поддержку, так и не получив ее…
Но даже в свои неблагоприятные последние годы его не покидала любовь к творчеству. И там, где он видел творчество, жадно приникал к нему, впитывая его живительные токи…
А чуть раньше его энергия нашла выход, подведя к закономерному итогу всей его деятельности — воспитанию новых поколений актеров и режиссеров. Пожалуй, самым большим достижением Виктора Андреевича последнего периода стала организация им на базе Харьковского университете искусств — кафедры театра кукол. Это беспримерная по масштабу творческая акция! Произошла она в 1969 году и с тех пор кафедра — одна из немногих в стране — служит центральной «кузницей» специалистов для всех театров кукол Украины.
Самых лучших студентов Виктор Андреевич брал на работу в свой театр. И в этом заключалась тонкость его руководства — отбор свежих сил и пополнение ими сложившейся к тому времени крепкой труппы.
Для своего времени Виктор Андреевич совершил дело, которое невозможно переоценить — он создал украинскую школу театра кукол . Ведь бывшие студенты, приходя в театр, продолжали совершенствоваться, попадая в руки корифеев театра: Г.Е.Стефанова, П.Т.Янчукова, Л.П.Гнатченко, М.И.Корика. Таким образом, выстраивалась цепочка преемственности традиций, передаваемая из рук в руки — школа актерского мастерства.
Я помню уроки Г.Е.Стефанова, который на протяжении двух лет(!) — половину срока обучения в театральном институте — передавал мне свою роль Отшельника из спектакля «Чертова мельница». На одной только этой роли я имел возможность впитывать в себя навыки, понимание и чувствование куклы, умение с ней работать. И таких, как я, можно перечислить десятками — всех, прошедших испытание Харьковским театром кукол.
Виктор Андреевич был мудрым стратегом. Организовывая кафедру, он думал о практической стороне дела — перспективе театра, его развитии через молодое пополнение…

Глава четвертая
НАСЛЕДИЕ

     Трудно представить другой человеческий труд, который был бы более эфемерен, чем труд актерский и режиссерский. Сиюминутная работа актера в спектакле, поставленном режиссером, остается всего лишь впечатлением в памяти зрителя. Впечатление нельзя пощупать руками, но зато оно способно жить продолжительно, отзываясь благозвучными струнами в душах людей, видевших когда-либо эти спектакли и запомнивших их как незабываемое зрелище.
Это в полной мере относится к наследию Афанасьева, ставшим в нашем театре доброй традицией, постоянно осмысляемым уже нынешним поколением режиссеров и актеров. И наследие это реально, ибо существует оно не только в памяти и оберегается нами не только как музейная реликвия. Наследие Афанасьева и сегодня влияет на умы наших зрителей не меньше, чем в прежние времена.
Все лучшее, что было собрано в эстетике театра всех лет его существования, а также — не побоюсь сказать — в эстетике мирового театра кукол, сконцентрировано в спектакле «Чертова мельница». Уникальность этого произведения заслуживает отдельного исследования театроведов.
Я, как участник этого спектакля, на протяжении четверти века играющий в нем одного из самых любимых своих персонажей, могу сказать, что все эти четверть века соприкасаюсь со святая святых этих традиций. Можно сказать, «Чертова мельница» — своеобразная «Чайка» Харьковского театра кукол.
Поразительна долговечность этого спектакля. Она всегда вызывала живое изумление и у зрителей, и у наших коллег. Государственный академический центральный театр кукол, будучи прародителем этой пьесы, созданной И.Штоком непосредственно в стенах этого театра, поставленной затем С.В.Образцовым, не может похвастаться подобным долголетием. Тема долгожительства этого спектакля уже много варьировалась и на нашем телевидении, и в прессе. И в шутку, и всерьез…
Куклы и декорации за последние двадцать пять лет не выдержали временного пресса, но после прикосновения к ним волшебных рук Антонины Николаевны Родионовой — художницы, корифея нашего театра — куклы обрели уже третье на своем счету рождение (с 1955 года кукол и декорации реставрировали дважды).
Созданный в середине двадцатого века, спектакль продолжает свою жизнь в обновленном виде, перешагнув в двадцать первый век. И снова после своего третьего рождения куклы выйдут на встречу с новым поколением зрителей.
В январе 2001 года, отмечая 45-летие «Чертовой мельницы», у нас в театре была созвана пресс-конференция, на которой поднималась тема секрета долголетия этого спектакля.
«ЧЕРТОВА МЕЛЬНИЦА» сохранила традиции театра кукол так называемого натуралистического периода. К этой теме мы еще вернемся в эссе о мистической сущности играющих кукол, но если этот очерк будет читать непрофессионал, нужно пояснить, что на первых порах своего развития театр кукол копировал натуру, реальность, опираясь на эстетику человеческого театра, потому что еще не разработал свой специфический образный язык.
Уже нет ни одного профессионального театра кукол в мире, где бы натурализм пережил века. Но харьковский вариант явился феноменом. И в данном случае он уникален своей непохожестью на пронафталиненных собратьев из театрального музея кукол. В «Чертовой мельнице» есть что-то от Вечности.
Один из секретов долголетия этого спектакля я вижу в волшебстве мастерства гениальной художницы Евгении Семеновны Гуменюк. От натурализма в ее куклах — всего лишь анатомия человека; все остальное — нечто , что сделало спектакль произведением искусства. Спектакль каким-то чудом умудряется идти в ногу со временем, не выдавая своего натурализма.
Что же в нем особенного?! Добротная драматургия, постановка, ироничный сюжет? Все это так, но это еще не повод для долголетия. Секрет — в «магнетизме» кукол и заложено это художником. Я полагаю, что Е.С.Гуменюк — человек уникального таланта. Она через своих кукол открыла нам, исполнителям, такой путь к подсознанию, что когда берешь в руки куклу, кажется, будто она передает тебе свои энергетические посылы, и начинается таинство постижения психологических возможностей твоего героя! Кукла становится твоим партнером!
И еще — атмосфера всего спектакля, его аура. Она создавалась энтузиазмом наших предшественников и это чувствуется. Это также передается нам. Я чувствую профессиональную руку Г.Е.Стефанова, он был сорежиссером Виктора Андреевича в постановке. Вообще, «Чертова мельница» — это образец коллективного труда, высокой потенции творческого коллектива единомышленников: все рождалось и в радостях, и в муках. Каждый что-то вносил в свою роль, мизансцену. «Чертова мельница» на период ее подготовки превратилась в плацдарм истинного творчества.
Не обходилось и без курьезов: когда у Моисея Ильича Корика не получалось правильное произношение слов «ручеёчек» и «песочек», он в запале резко клал куклу и выбегал из репетиционной комнаты…
Одно из первых и главных условий афанасьевских традиций — актерское мастерство . И в своей сегодняшней практике мы следуем этой традиции. Наряду с неширмовыми спектаклями у нас идут ширмовые. В своих лучших экспериментальных постановках, обогащаясь опытом работы в «классическом» репертуаре, мы ярче ощущаем свежесть новых режиссерских решений.
Вторая закономерность афанасьевских традиций — простота формы и ясность содержания . Еще раз подчеркну, не следует думать, что при этом принижается качество, значимость искусства. Сценическое произведение может иметь внутреннюю драматургическую конструкцию разной степени сложности. Мастерство режиссера и актера заключается в умении, овладев вниманием зрителей, донести до него мысль, заключенную в сложную конструкцию драматургического произведения, облекая в форму ярких выразительных средств. Это достигается великим трудом. Но бывают и такие «мастера», которые любят усложнять простое, доводя даже знакомую пьесу до неузнаваемости: туманность, неопределенность формы затрудняет восприятие зрелища. Сидишь на таком спектакле и решаешь шарады: «Н а каком языке со мной говорят? ». Видимо, здесь режиссерский эгоизм затмевает простую истину, что успех приходит тогда, когда ясная и прозрачная форма произведения как бы сама собой, свободно вливается в зрительское сознание, и зритель не трудится над расшифровкой образного языка, а эмоционально сопереживает происходящему на сцене. Осмысление происходит потом. После спектакля можно много раз возвращаться к своим впечатлениям, и они еще долго будут питать воображение, и будить мысль. Таков секрет великого искусства.
«Чертова мельница» — прямое тому подтверждение. Простые человеческие истины, заложенные в драматургии И.Штока, выражены в спектакле прозрачными постановочными средствами, и от того весь спектакль только выигрывает.
Аналогичные вещи я ощущаю и сегодня в некоторых современных постановках театра — положение обязывает поддерживать заданный уровень традиций. Несмотря на то, что современный театр кукол уже далек по форме от натуралистического театра, все же прослеживается внутреннее родство некоторых наших сегодняшних спектаклей с эстетикой лучших спектаклей прошлых лет. Прозрачность, выразительная ясность формы — отличительная черта эстетики театра Афанасьева продолжает жить и сегодня. Скажем, сложность романа М.Булгакова «Мастер и Маргарита» в сценическом варианте театра доведена до определенной выразительной выпуклости. Жизнь спектакля показала «доступность» языка сложного философского произведения.
В современном репертуаре есть такие спектакли, среди которых есть один, который я также причислил бы к произведениям, продолжающим традиции простоты и выразительности сценической формы. Это — социальный памфлет-притча «Скотный двор» по роману Дж. Оруэлла. Спектакль, обладающий своеобразной энергетикой, живет по своим законам ясной, очень прозрачной образности. Художник И.Борисова заложила в кукол такие потрясающие «анатомические» особенности, что целый ряд мимирующих персонажей во главе с главным героем Наполеоном я ставлю в ряд лучших сценографических достижений в истории театра.
Есть одно потрясающее свойство, присущее настоящему произведению искусства, когда оно начинает приобретать как бы самостоятельную жизнь. Словно сама ткань ткется из воздуха. Я часто наблюдаю, как мы, актеры, какими бы разными мы ни были, входя в спектакль, образуем одно энергетическое целое. И спектакль начинает жить самостоятельной, почти биологической жизнью. В этом неповторимость искусства театра. Такой «самостоятельностью» отличаются «Чертова мельница», «Мастер и Маргарита», «Скотный двор», «Тень», «Декамерон», «Аистенок и Пугало», «Сказки Андерсена» и другие спектакли.
Я уже говорил, как Виктор Андреевич заботился о том, чтобы зрительный зал всегда был заполнен. Его лучшие постановки созвучны тому интересу, который питали зрители к репертуару театра периода пятидесятых, шестидесятых и первой половины семидесятых годов. Сегодня я с радостью наблюдаю, что интерес зрителей к театру по-прежнему остается незыблемым. Актеру всегда приятно, приходя на свой спектакль, видеть толпы зрителей у входа в театр. Я в таких случаях вспоминаю времена, когда, будучи студентом, старался попасть на спектакль «Чертова мельница», в котором сегодня играю с не меньшим удовольствием, чем мои знаменитые предшественники. Театр идет в ногу со временем!
Вечерний репертуар значительно обогатил творческую палитру театра. «Чертова мельница» дала толчок традиции вечернего репертуара для взрослой публики. Эту традицию мы не нарушаем столько лет, сколько существует сама «Чертова мельница»…
Одного из шедевров Афанасьева, появившегося в 1965 году, — «Божественной комедии» И.Штока — уже нет в репертуаре, но он отличался очень большими достоинствами и по праву занимает почетное место теперь уже в истории Харьковского театра кукол. И вот сегодня снова что-то заставило заговорить о традиции, на этот раз в память о Викторе Андреевиче — первом создателе «Божественной комедии» на сцене нашего театра — задуман проект современной редакции этого спектакля, о котором до сих пор живут легенды.
Один из сподвижников Виктора Андреевича — Владимир Иосифович Кравец, — поделившись однажды со мной своими воспоминаниями о работе над этим спектаклем, рассказал, как много привносил он своих режиссерских находок в концепцию постановки. Афанасьев умел так остроумно и интересно поставить задачу, создавать такие психологические ситуации, что весь творческий коллектив начинал с большой самоотдачей откликаться на любые импульсы, которые ему давал режиссер.
Сочетание уникальных способностей этого человека — организатора, режиссера и актера — позволяло ему творить и творить…
Иногда становится жаль, что не до конца реализуются творческие возможности художника, которые могли бы еще принести много пользы. Порой мы сами создаем прецеденты для разрушения. Сколько мыслей, чувств, душевных борений затрачивается не по существу!.. История не терпит сослагательного наклонения, в ней все пишется набело: и всё, о чем приходится сожалеть, не вернуть вспять и не переписать. Но для того и существует история, чтобы, научившись всматриваться с высоты прожитого опыта в собственные ошибки, понять, в чем наше величие или ущербность. Не пропустить бы главного, чтобы не повторить их…
И всё же…
Я возвращаюсь к одному единственному чувству непознанности чего-то главного, без чего повесть об Афанасьеве остается неполной…
Снова вспоминается 1979 год. Вечер, посвященный десятилетию кафедры театра кукол. Отзвучали здравицы и речи-воспоминания, по всему театру вовсю идет веселье, объятия, танцы. Виктор Андреевич, словно сфинкс, внутренне сосредоточен, молчалив и смотрит, как будто сквозь происходящее. Вот подскочила молодая актриса, приглашает на танец.
— Я не танцую — при этом Виктор Андреевич галантен, учтив, но непререкаем.
Что его волнует в данный момент?..
Неизменная сигарета спокойно докуривается, и всё же — далеки его мысли. Как уже было в Бельгии — не разделяет он людского веселья, видя в нем что-то своё, неизъяснимое.
И вдруг только сейчас у меня мелькнула мысль о том, что могло бы означать его настроение. Атмосфера праздника почему-то напомнила… тайную вечерю:
— Еще третий петух не пропоет, как кто-то из вас предаст меня!..
И как бы отгоняя докучливую мысль, Афанасьев нетерпеливым движением стряхнул пепел с сигареты, характерным жестом поправил очки на переносице и удалился своей мягкой походкой за бархатную портьеру, отделяющую зрительское фойе от служебного помещения.
Мой ли это вымысел или действительно в нем уже полыхал снедающий огонь противоречий и уже никогда не осуществимых желаний в оставшиеся ему четыре года что-то изменить в этом сложном, некогда безукоризненно отлаженном механизме его театра.
Почему же тогда он оставил вокруг себя «голое поле»?..
Где были его единомышленники, с которыми когда-то создавал свои шедевры?..
Почему многих из них отправил на «заслуженный отдых», и почти все они ушли обиженными?..
Почему допустил беспредел на последнем витке своих жизненных сил?..
Почему не подумал о наследнике, ведь столько достойных было при нем в разное время?!
Я на эти вопросы ответить не могу…
И всё же… И всё же…
…Виктор Андреевич Афанасьев — натура загадочная и противоречивая. Вряд ли нам удастся до конца осознать мотивы многих парадоксов этого выдающегося человека. О многом можно только догадываться. Мой голос — один из субъективных голосов в общем хоре воспоминаний о нем. То, что я могу сказать, — мой взгляд на драму творческой личности финала его карьеры, которая приходится на конец семидесятых — начало восьмидесятых годов.
Виктор Андреевич задал нам непростые «задачки», с которыми, признаюсь, мы не сразу справились. Подняв театр на значительную высоту, он вдруг резко сбросил его на наши хрупкие плечи, как бы испытывая нас на прочность и выносливость. «Шапка Мономаха» оказалась весьма ощутимой. От первой нашей беспомощности и «ломки дров» до взвешенной, последовательной политики — «дистанция огромного размера»…
Как дань уважения к этому человеку, я психологически ощущаю ответственность за сохранность традиций афанасьевского театра. Здесь есть что сохранять. Как эстафета, переданная по наследству, эти традиции живут в памяти стефановских уроков, в положительном и отрицательном опыте самого театра — во всем разнообразии истории, которую творили наши предшественники. Трудно спорить, но, вероятно, продолжать намного сложнее, чем начинать с начала. Если предшественники завоевали высокое положение театра, его заслуженно почетный статус, то удерживать завоеванное пришлось уже нам. А сегодня наш театр уже другой, и сегодня нам есть чем гордиться. Но это уже другая страница истории, и возможность поговорить о ней, по-видимому, представится чуть позже…

…Спустя много лет после физической смерти сила Афанасьевского духа восторжествовала. Он осуществил тяжелый переход в другое качество, и работа его духа отражалась здесь во многих «завихрениях», событиях, происходивших в его театре.
А театр тоже работал, жил. Два десятилетия без Афанасьева — это подъемы, «пробуксовки», падения, набор оборотов, снова подъем. Айсберг Афанасьева по-прежнему живет в необозримом океане искусства. Пока непреложным остается факт: вместе с основанной Виктором Андреевичем кафедрой, его детище на сегодняшний день является общепризнанной Академией театра кукол Украины. Будем надеяться, и наши последователи не уронят этого высокого звания.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.