Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев ваятелей и зодчих. (Продолжение VIII).

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БАТТИСТЫ ФРАНКО ВЕНЕЦИАНСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Баттиста Франко, венецианец, который с ранней юности занимался рисованием, стремясь усовершенствоваться в этом искусстве, в двадцатилетнем возрасте отправился в Рим, где также некоторое время с большим рвением занимался рисованием, но, познакомившись с манерами разных художников, он пришел к убеждению, что стоит изучать и воспроизводить рисунки, живопись и скульптуру лишь Микеланджело. И потому, пустившись в поиски, он срисовывал все эскизы и наброски Микеланджело, не говоря уже обо всем остальном. И вскоре он стал одним из первых среди рисовальщиков, посещавших капеллу Микеланджело, и, более того, некоторое время он не хотел ни писать красками, ни заниматься еще чем-нибудь, кроме рисования.
Однако когда в 1536 году Антонио да Сангалло было поручено весьма широко и пышно украсить город к приезду императора Карла V, к чему, как говорилось в другом месте, были привлечены все художники, и хорошие и плохие, Рафаэлло да Монтелупо, который должен был украсить мост св. Ангела десятью стоящими на нем статуями, решил занять и Баггисту, так как видел, насколько тонко он рисует, и считал его юношей талантливым и захотел достать ему работу во что бы то ни стало. Поговорив о нем с Сангалло, он добился того, чтобы Баттисте было поручено написать четыре большие фрески светотенью на фасаде Порта Капена, ныне именуемые воротами Сан Бастьяно, через которые должен был въехать император. И Баттиста, который никогда не прикасался к краскам, изобразил над воротами гербы папы Юлия III и того же императора Карла, а также Ромула, который держал над папским гербом тиару, а над кесаревым – корону. Ромул этот был фигурой высотой в пять локтей, одетый по-древнему и с короной на голове, и по правую руку от него стоял Нума Помпилий, а по левую Туллий Гостилий, а сверху было написано «Quirinus pater». На одной из историй, находившихся на фасаде башен, между которыми были ворота, был изображен триумф Сципиона старшего, сделавшего Карфаген данником римского народа, а на другой справа триумф Сципиона младшего, разрушившего и уничтожившего Карфаген. А еще на одной из двух картин, находившихся на заднем фасаде, вне башен, был изображен Ганнибал, отброшенный бурей от стен Рима, а на другой слева Флакк, входящий через эти самые ворота, дабы оказать помощь Риму против названного Ганнибала. Все эти истории или картины были первыми живописными работами Баттисты, и по сравнению с работами других они были очень хороши и заслужили большую похвалу. И если бы Баттиста начал заниматься живописью раньше, пользовался бы иногда красками и пускал в дело кисти, он несомненно превзошел бы многих, но то обстоятельство, что он упрямо стоял на одном мнении, которого придерживаются и многие другие, считающие, что тем, кто хочет писать красками, достаточно одного рисунка, принесло ему ущерб немалый.
Тем не менее заказ свой он выполнил гораздо лучше некоторых из тех, кто расписывал историями арку Сан Марко, где было восемь историй, по четыре с каждой стороны. А самыми лучшими из всех были работы Франческо Сальвиати и некоего Мартина и других немецких юношей, приехавших в Рим учиться.
Пользуясь случаем, не премину сказать и о том, что названный Мартин, хорошо разбиравшийся в светотени, написал несколько сражений христиан с турками с такой смелостью и такой прекрасной выдумкой в изображении отдельных стычек и военных действий, что лучше не сделаешь. Чудно было и то, что названный Мартин и его люди расписывали свои полотна с такими скоростью и проворством, чтобы закончить их вовремя, что так и не отходили от работы. А так как им все время подносили питье и доброе греческое вино, они, опьянев и разгорячившись и действием вина и увлечением работой, совершали поразительные вещи.
Поэтому когда их работы увидели Сальвиати, Баттиста и Калабриец, то все они признали, что тому, кто хочет стать живописцем, следует вовремя браться за кисти; поразмыслив об этом хорошенько позднее сам с собой, Баттиста перестал вкладывать столько рвения в отделку своих рисунков и начал иногда писать и красками.
Когда Монтелупо отправился во Флоренцию, где готовилось такое же грандиозное убранство для встречи упомянутого императора, он взял с собой и Баттисту. Но когда они приехали, оказалось, что убранство это благополучно закончено. Однако когда Баттиста все же получил работу, он сплошь расписал фигурами и трофеями постамент статуи, которую поставил на Канто де’Карнесеки фра Джованни Аньоло Монторсоли. А так как прослыл он среди художников юношей одаренным и стоящим, он принимал позднее большое участие и при встрече мадамы Маргариты Австрийской, супруги герцога Алессандро, и особенно в убранстве по проекту Джорджо Вазари дворца мессера Оттавиано деи Медичи, где названная госпожа должна была поселиться.
По окончании этих празднеств Баттиста с огромнейшим рвением начал срисовывать статуи Микеланджело в Новой сакристии Сан Лоренцо, которые тогда бросились рисовать и лепить все скульпторы и живописцы Флоренции, в числе которых многое этим приобрел и Баттиста. Но при этом обнаружилась и его ошибка, состоявшая в том, что он так и не пожелал рисовать с натуры или писать красками, а только и делал, что срисовывал статуи и кое-что другое. И это так огрубило и засушило его манеру, что не мог он уже от этого избавиться и добиться того, чтобы не было в его работах той жесткости и сухости, какие видим мы на его полотне, где он с большим старанием и тщательностью изобразил насилие Тарквиния над римлянкой Лукрецией. Общаясь с другими художниками и посещая названную сакристию, Баттиста завел дружбу со скульптором Бартоломео Амманати, который вместе со многими другими изучал там произведения Буонарроти, и сдружились они так, что названный Амманати пригласил к себе жить Баттисту и Дженгу, урбинца, и так прожили они некоторое время вместе, весьма плодотворно изучая искусство.
А когда в 1536 году скончался герцог Алессандро и преемником его стал синьор Козимо деи Медичи, многие из служивших у покойного герцога остались на службе у нового, другие же не остались. И среди ушедших был и упоминавшийся Джорджо Вазари, который возвратился в Ареццо с намерением не служить больше при дворах, после того как он лишился кардинала Ипполито деи Медичи, своего первого господина, а потом и герцога Алессандро. По этой причине Баттиста и был взят на службу герцога Козимо, в гардеробной которого он на большом холсте написал с картины фра Бастьяно – папу Климента, с картины Тициана кардинала Ипполито, а с картины Понтормо – герцога Алессандро. Хотя картина эта не имела того совершенства, какое от нее ожидали, он увидел в той же гардеробной картон Микеланджело с Noli me tangere, который в свое время воспроизвел красками Понтормо, принялся выполнять такой же картон, но с более крупными фигурами и, когда его закончил, написал с него картину, где показал себя уже гораздо лучше в отношении колорита, картон же, который он срисовал точь-в-точь с картона Буонарроти, был очень хорош и выполнен с большим терпением.
После битвы при Монтемурло, когда были разбиты и захвачены в плен ссыльные и восставшие против герцога, Баттиста в хорошей композиции изобразил происходившую битву, добавив в ней и много вымысла по собственному усмотрению, за что он получил большое одобрение, хотя в военных действиях и захвате пленных можно узнать многое, в точности заимствованное из произведений и с рисунков Буонарроти: так, в то время как в отдалении происходят военные действия, спереди изображены ищущие Ганимеда охотники, дивящиеся на птицу Юпитера, которая уносит юношу в небо; Баттиста взял это с рисунка Микеланджело, чтобы, воспользовавшись им, показать, что молодой герцог милостью Божьей из круга друзей поднимается на небо, или что-нибудь другое в том же роде. Эта история, говорю я, была сначала выполнена Баттистой на картоне и затем крайне тщательно написана красками, а ныне она вместе с другими названными работами находится в верхних залах палаццо Питти, только что целиком достроенного Его Светлейшим Превосходительством.
Так, выполняя эти и некоторые другие работы, находился Баттиста на службе у герцога до бракосочетания последнего с синьорой донной Леонорой Толедской, когда при подготовке к свадебным празднествам он принял участие в устройстве триумфальной арки у ворот, ведущих в Прато. По указаниям Ридольфо Гирландайо он изобразил на ней в нескольких историях деяния синьора Джованни, отца герцога Козимо: на одной из них этот синьор переходит реки По и Адду в присутствии кардинала Джулио деи Медичи, ставшего папой Климентом VII, синьора Просперо Колонна и других синьоров, а на другой изображен выкуп Сан Секондо. С другой же стороны, на другой истории, Баттиста изобразил город Милан и вокруг него лагерь Лиги, которая, распавшись, оставила там синьора Джованни. С правого бока арки он на другой картине с одной стороны изобразил Случай в виде женщины с распущенными волосами, протягивающей руку синьору Джованни, а с другой стороны – Марса, который подобным же образом подает ему меч. Еще одна история находилась под сводом арки; на ней рукой Баггисты был изображен синьор Джованни, защищающий между Тичино и Аббиатеграссо мост Роццо, подобно новому Горацию, с храбростью невероятной. Насупротив же было изображено взятие Караваджо, где в разгаре битвы бесстрашный синьор Джованни огнем и мечом пробивает себе путь через вражеское войско. Между колоннами по правую руку в овале было изображено взятие им же Гарлассо с одной лишь ротой солдат, а по левую руку между двумя другими колоннами – взятие у врага миланских укреплений. На фронтоне, который оставался за спиной у входящего, названный синьор Джованни был изображен на коне под стенами Милана: выступив в турнире одиночкой против рыцаря, он пронзал его копьем насквозь. Над главным карнизом, доходящим до другого карниза, на котором покоится фронтон, на другой большой истории, написанной Баттистой с большой тщательностью, в середине восседал на скале со скипетром в руке император Карл V, увенчанный лавровым венком, у ног же его возлежала река Бетис с двугорлым сосудом, а подле нее река Дунай, изливающая из семи горл воды свои в море.
Не буду рассказывать о бесчисленном множестве статуй, обрамлявших на этой арке как эту, так и другие картины, ибо я рассказал обо всем относящемся к Баттисте Франко, и не мое дело рассказывать об этих свадебных празднествах то, что подробно описано другими: ведь помимо того, что, когда было нужно, об авторах этих статуй уже говорилось, излишне говорить о них еще что-либо (тем более что статуи эти не стоят уже на своих местах, где можно было их видеть) и выносить о них суждение.
Возвращаясь же к Баттисте, скажем, что лучшей его работой для этих свадебных торжеств была одна из упоминавшихся выше десяти картин, входивших в убранство большого двора палаццо Медичи, – та, где он изобразил светотенью герцога Козимо со всеми его герцогскими регалиями. Но, как он ни старался, рисовавшие хуже Бронзино и другие, превзошли его выдумкой, смелостью и искусством светотени. Ибо (как об этом уже говорилось) картины следует писать с легкостью, размещая вещи по своим местам с толком, без вымученности и напряжения, от которых вещи кажутся грубыми и жесткими, а кроме того, от излишнего выписывания они часто темнеют и портятся и, если долго около них возиться, они лишаются всех хороших качеств, какие придают им непринужденность, изящество и смелость, но всего этого, хотя оно в большей своей части проистекает и приобретается от природы, можно, однако, частично добиться учением и мастерством.

После этого Ридольфо Гирландайо взял с собой Баттисту в Вальдикьяну, где Мадонна ди Вертильи принадлежала раньше флорентийскому монастырю дельи Анджели камальдульского ордена, ныне же стала самостоятельным монастырем, заменив бенедиктинский монастырь у ворот Пинти, разрушенный во время осады Флоренции. Там Баттиста расписал упоминавшимися уже историями двор, а Ридольфо украсил главный алтарь и написал для него на дереве образ; покончив же с этим, они, как рассказано в жизнеописании Ридольфо, украсили и другой живописью сие святое место, весьма прославленное и знаменитое многочисленными чудесами, совершаемыми там Богоматерью.
Баттиста возвратился затем в Рим, как раз в то время, когда был открыт Страшный суд Микеланджело. И поскольку он усердно изучал манеру и творения этого мужа, он жадно его разглядывал и, бесконечно им любуясь, срисовал его целиком. После этого он решил остаться в Риме, где для кардинала Франческо Корнаро, жившего в перестроенном своем дворце с фасадом, обращенным к кладбищу, на углу у Сан Пьеро, он расписал по стуку лоджию, выходящую на площадь, своего рода гротесками с многочисленными мелкими историями и фигурами, и работа эта, выполненная весьма тщательно и прилежно, была признана очень красивой.
Почти в то же время, то есть в 1538 году, Франческо Сальвиати написал фреской историю в сообществе Мизерикордиа, а так как, закончив ее, он должен был приняться за другие, на которых предполагалось множество подробностей, и так как соперником его выступил Якопо дель Конте, то дело это остановилось. Прослышав об этом, Баттиста решил воспользоваться случаем, дабы показать себя превосходящим Франческо и лучшим мастером Рима, и через друзей и другими средствами он добился того, что монсиньор делла Каза, которому он показал один из своих рисунков, передал заказ ему. Приступив к работе, он написал фреской св. Иоанна Крестителя, схваченного Иродом и заключенного им в темницу. Однако, несмотря на то, что к живописи этой было приложено много старания, она считалась далеко уступающей живописи Сальвиати, будучи выполненной с величайшим напряжением и в манере жесткой и безотрадной, без всякого порядка в композиции и вовсе лишенной того изящества и красоты колорита, которые были присущи Франческо, и из всего этого можно сделать вывод, что ошибаются те художники, которые в этом искусстве добиваются как следует изобразить торс, руку и ногу или другую какую часть тела, тщательно выписывая мускулы, будто хорошо разобраться в одной этой части – значит овладеть целым; ибо часть работы не вся работа и довести ее до полного совершенства в хорошей и красивой манере может лишь тот, кто, написав хорошо части, умеет найти их соразмерное отношение к целому, а сверх этого добивается и того, чтобы композиция фигур хорошо выражала надлежащий эффект и не была запутанной. Но прежде всего следует обратить внимание на то, чтобы лица были живыми, подвижными, красивыми и выразительными, а манера не была жесткой, обнаженные же тела следует чернить лишь в такой степени, чтобы они были рельефными, закруглялись и удалялись ровно настолько, насколько это нужно, не говоря уже о перспективе пейзажей и других частей, потребных для хорошей живописи, и о том, чтобы, пользуясь чужими работами, это делалось так, чтобы нелегко это было заметить. Так в конце концов убедился и сам Баттиста в том, что напрасно терял время, когда изучал дотошно мускулы и чересчур старательно рисовал, не считаясь с другими областями искусства.
Закончив эту работу, за которую больших похвал не заслужил, Баттиста отправился через Бартоломео Дженгу на службу к герцогу Урбинскому для росписи большого свода церкви и капеллы, соединенных с Урбинским дворцом. Приехав туда, он не долго думая, тотчас сел за рисунки согласно задуманному произведению, но без какой-либо предварительной разбивки. И так, подражая Страшному суду Буонарроти, изобразил он небеса со святыми во славе, разбросанными по своду на разных облаках, и целые сонмы ангелов вокруг Богоматери, вознесшейся на небо, где ее ожидает Христос, дабы увенчать ее. И там же стоят, разбившись на отдельные куски, патриархи, пророки, сивиллы, апостолы, мученики, исповедники и девы; своими разными позами фигуры эти показывают радость пришествию прославленной Девы. Выдумка эта была бы несомненно хорошим случаем для Баттисты проявить себя человеком стоящим, если бы он шел более правильным путем и не только упражнялся в живописи фреской, но вносил бы больше порядку и толку во все свои работы. Но в этой работе он поступал так же, как и в других, изображая постоянно одни и те же фигуры с теми же лицами, в таких же одеяниях и такого же телосложения. А кроме того, и колорит был лишен какой-либо мягкости и все было сделано с напряжением и вымученно. Когда работа была совсем закончена, она мало удовлетворила и герцога Гвидобальдо, и Дженгу, и всех остальных, так как, судя по прекрасному рисунку, показанному им вначале, они ожидали чего-то большего. И в самом деле, в красивых рисунках Баттиста не имел себе равных, и в этом деле его можно было назвать человеком стоящим.
Это знал и герцог, которому пришло в голову, что, если бы по его рисункам работали превосходные гончары из Кастельдуранте, часто пользовавшиеся гравюрами и Рафаэля Урбинского, и других мастеров своего дела, все выходило бы отлично. Он заказал Баттисте бесчисленное множество рисунков, и выполненные по ним сосуды из тамошней глины, самой нежной во всей Италии, получились редкостными. Так изготовлялось столько сосудов и столько сортов, сколько их хватило бы для любого королевского буфета, где они заняли бы почетное место; а нанесенная на них живопись оказалась бы не хуже, будь она написана маслом даже самыми превосходными мастерами. И вот этих сосудов, которые по качеству глины очень напоминают античные, изготовлявшиеся в Ареццо в древности во времена царя тосканского Порсены, названный герцог Гвидобальдо послал на целых два буфета императору Карлу V, а один набор – кардиналу Фарнезе, брату синьоры Виттории, его супруги. Мы должны помнить, что росписи подобного рода на сосудах, насколько мы можем судить об этом, не римские. Ибо найденные сосуды римского времени с прахом умерших или какие-либо другие покрыты фигурами, выцарапанными на одноцветном фоне, частично черном, красном или же белом, и никогда не бывают покрыты глазурью, не обладают той красотой и разнообразием росписей, которые мы видели и видим в наши дни. Нельзя сказать и того, что, будь они даже таковыми, роспись их потускнела от времени и пребывания под землей, ибо наши, как мы видим, противостоят всяким превратностям погоды и всему прочему, так что могли бы пролежать чуть ли не четыре тысячи лет под землей и роспись их не попортилась бы. Но опять-таки, хотя подобные расписные сосуды изготовляют по всей Италии, лучше по глине и самые красивые делают, как я сказал, в Кастельдуранте, местности, принадлежащей Урбинскому государству, и в Фаэнце, где самые лучшие – это совсем белые с небольшим количеством росписи, сосредоточенной на середине их или по краям, в целом же очень красивой и строгой.
Возвратимся, однако, к Баттисте. По случаю бракосочетания названного синьора герцога с синьорой Витторией Фарнезе, состоявшемся позднее в Урбино, он со своими молодыми помощниками написал все истории, предназначенные для арок, сооруженных по рисункам Дженги, который был поставлен во главе всего этого убранства. Но так как герцог сомневался, что Баттиста закончит все вовремя, ибо замысел был обширный, он послал за Джорджо Вазари, который в Римини для оливетанских белых монахов Сколька расписывал тогда фреской большую капеллу и писал маслом на дереве образ главного алтаря, чтобы он приехал помочь Дженге и Баттисте в этом убранстве. Однако Вазари, который в это время плохо себя чувствовал, принес свои извинения Его Превосходительству и написал ему, чтобы он ни в чем не сомневался, ибо способности и умение Баттисты таковы, что он все закончит ко времени, как это потом действительно и оказалось. Когда же, закончив работы в Римини, он поехал лично принести извинения и повидать герцога, Его Превосходительство показал ему упоминавшуюся капеллу, расписанную Баттистой, дабы он оценил ее. Вазари очень похвалил и ее, и способности того, кто премного был удовлетворен великими милостями этого синьора. Сам же Баттиста находился тогда не в Урбино, а в Риме, где занимался тем, что срисовывал не только статуи, но и все древности этого города, чтобы составить, что он потом и сделал, большую книгу, оказавшуюся произведением весьма похвальным. И вот в то время, когда Баттиста занимался в Риме рисованием, мессер Джованни Андреа дель Ангвиллара, человек во всех родах поэзии поистине исключительный, составил кружок разных одаренных людей и устроил в большой зале при Санто Апостоло весьма богатую сцену и убранство для представления комедий различных авторов перед дворянами, господами и высокопоставленными лицами, и приказал соорудить ступеньки для разного рода зрителей, для кардиналов же и других высших духовных лиц были отведены особые помещения, откуда они невидимо могли через решетки смотреть и слушать. А так как в кружок этот входили живописцы, архитекторы и скульпторы, помимо тех, кто разыгрывал роли и выполнял другие обязанности, Баттисте и Амманати, также принадлежавшим к этому обществу, было поручено устроить сцену и отделать ее всякими историями и живописными украшениями, и Баттиста включил туда несколько статуй, которые Амманати выполнил так хорошо, что заслужил самое высокое одобрение. Но так как большие расходы в этом помещении превышали плату за вход, пришлось мессеру Джованни Андреа и остальным перенести сцену со всеми украшениями из Санто Апостоло на Страда Джулиа в новый храм Сан Бьяджо, где Баттиста все устроил заново и где было разыграно много комедий, вызвавших невероятное сочувствие в народе и у придворных всего Рима. Отсюда и пошли бродячие комедианты, известные под именем Дзанни.
Когда после всего этого наступил 1550 год, Баттиста вместе с Джироламо Сичоланте из Сермонеты выполнил для кардинала Чезис на фасаде его дворца герб папы Юлия III, ставшего тогда новым первосвященником, с тремя фигурами и несколькими путтами, получившими большое одобрение. Закончив эту работу, он написал в Минерве на части свода украшенной лепниной капеллы одного из каноников Сан Пьетро несколько историй из жития Богоматери и Иисуса Христа, лучшее из всего им до того времени сделанного. На одной из стен он написал Рождество Христово с пастухами и ангелами, поющими над яслями, а на другой – Воскресение Христа со многими солдатами в разных положениях вокруг гробницы; а над каждой из этих историй он изобразил в полукружиях несколько пророков больших размеров; и, наконец, на алтарной стене в нишах – распятого Христа, Богоматерь, св. Иоанна, св. Доминика и несколько других святых, и везде он оказался на высоте и проявил себя как превосходный мастер.
Но так как заработки его были скудны, а расходы в Риме очень велики, то, написав там несколько полотен, которые большого сбыта не имели, воротился он на родину, в Венецию (полагая, что, переменив местожительство, изменит и свою судьбу). Там за свое прекрасное умение рисовать он был признан человеком стоящим и короткое время спустя получил заказ написать маслом на дереве образ для церкви Сан Франческо делла Винья в капелле монсиньора Барбаро, патриарха аквилейского. Он написал на нем Крещение Христа в Иордане святым Иоанном, в небесах – Бога Отца, внизу двух путтов, которые держат одежду Христа, по углам же Благовещение. А под этими фигурами будто накинута ткань с большим числом обнаженных малых фигур, а именно ангелов, демонов и душ чистилища с надписью, гласящей: «In nomine Jesu omne genn flectatur». Работой этой, признанной бесспорно весьма хорошей, приобрел он имя и большую известность; мало того, она была причиной того, что братья-цокколанты, там проживающие и ведающие церковью Сан Джоббе в приходе Канарейо, поручили ему написать в этой самой Сан Джоббе для капеллы рода Фоскари Богоматерь с ребенком на руках, со святым Марком с одной стороны и еще одной святой с другой стороны, а в воздухе нескольких ангелов, рассыпающих цветы.

В Сан Бартоломео над могилой немецкого купца Аристофано Фуккери он изобразил на картине Изобилие, Меркурия и Славу. Для мессера Антонио делла Веккиа, венецианца, он написал на картине с прекрасными фигурами натуральной величины Христа в терновом венце, а кругом несколько оскорбляющих его фарисеев.
Между тем во дворце св. Марка по проекту Якопо Сансовино (как об этом будет рассказано в своем месте) была выстроена каменная лестница, поднимающаяся от первого этажа и украшенная различными лепными филенками скульптором Алессандро, учеником Сансовино. Баттиста расписал там все мелкими гротесками, а некоторые большие плоскости заполнил многочисленными фигурами, написанными фреской, чем заслужил большие похвалы художников, а потом устроил на этой же лестнице площадку для приемов. Вскоре после этого, как рассказывалось выше, лучшим и известнейшим венецианским живописцам было поручено написать по три картины для библиотеки Св. Марка с таким условием, что тому, кто выполнит заказ лучше всех, сиятельными сенаторами будет присуждена помимо обычного вознаграждения золотая цепь на шею. Баттиста написал там три истории с двумя философами между окон и проявил себя отлично, хотя почетная награда, как говорилось выше, была присуждена не ему.
По выполнении этих работ ему была поручена патриархом Гримани одна из капелл в церкви Франческо делла Винья, первая по левой руке от входа. Баттиста принялся за работу и начал отделывать весь свод богатейшими лепными украшениями и написанными фреской историями с фигурами, проявив тем рвение невероятное. Но то ли из-за переутомления или из-за того, что ему пришлось расписывать виллы нескольким дворянам по стенам, возможно, еще совершенно сырым, как я об этом прослышал, он, так и не закончив названной капеллы, помер. Незавершенную же капеллу закончил Федериго Дзуккеро из Сант Аньоло ин Вадо, превосходный молодой живописец, считавшийся в Риме одним из лучших, который на боковых стенах написал фреской Марию Магдалину, кающуюся после проповеди Христа, и воскрешение Лазаря, ее брата; работы эти весьма изящны. Покончив со стенами, он же написал и алтарный образ с Поклонением волхвов, заслуживший большое одобрение.
Баттисте же, умершему в 1561 году, создали имя и огромную известность многочисленные гравированные его рисунки, действительно достойные похвалы.
В этом же городе Венеции и в те же почти времена проживал и ныне живущий некий живописец по имени Якопо Тинторетто, обладавший всяческими талантами и в особенности любивший играть на разных музыкальных инструментах, и вообще человек приятный во всех отношениях. Но в области живописи он был необуздан, норовист и решителен – самая взбалмошная голова, когда-либо встречавшаяся в живописи, о чем свидетельствуют все его произведения и композиции его фантастических историй, которые он создавал по-разному и не так, как другие живописцы; более того, необузданность эта в нем восторжествовала благодаря невиданным прихотливым его выдумкам и необыкновенным причудам его ума, который работал как придется и без определенной цели, словно желая показать, что искусство – это шутка. Иной же раз он наброски считал законченными вещами, оставляя их едва начатыми настолько, что видны мазки скорее случайные и смелые, чем преднамеренные и обдуманные. Он писал почти что во всяком роде живописи: маслом, фреской, портреты с натуры и на всякую цену, и таким способом выполнил и выполняет большую часть живописных работ в Венеции. А поскольку в юности он проявил себя в большом числе прекрасных и очень толковых произведений и если бы он понял, как богато одарила его природа и помог бы ей учением и здравым смыслом, подобно тем, кто воспринимал прекрасную манеру старших, а не полагался бы по привычке на одну практику, он стал бы одним из величайших венецианских живописцев; тем не менее нельзя от него отнять того, что живописец он хороший и смелый, обладающий духом живым, прихотливым и благородным.
И вот вышло постановление сената, чтобы Тинторетто и Паоло Веронезе, юноши, в то время подававшие большие надежды, выполнили каждый по истории в зале Большого Совета, а третью – сын Тициана Орацио; Тинторетто написал на своей истории Фридриха Барбароссу, венчаемого папой, изобразив на ней прекраснейшее здание и большое число кардиналов и венецианских дворян, окружающих папу и списанных с натуры, а внизу папских музыкантов. Все там было сделано так, что эту живописную работу можно было поставить рядом со всеми остальными и с работой названного Орацио, который изобразил битву, происходившую в Риме на берегу Тибра у Замка св. Ангела между названным Фридрихом и римлянами, и на картине между прочим прекрасно изображена в сокращении лошадь, топчущая прекрасно написанного вооруженного воина; правда, иные говорят, что в работе этой Орацио помогал отец его Тициан. Рядом же Паоло Веронезе, о котором шла речь в жизнеописании Микеле Санмикели, изобразил того же Фридриха Барбароссу, явившегося к папскому двору и целующего руку папы Октавиана, которого он принимает за папу Александра III. А помимо этой прекраснейшей истории Паоло написал над одним из окон четыре большие фигуры: Время, Единство со связкой розг, Терпение и Веру, проявив себя в них так, что лучшего я не сумел бы сказать.
А так как в том же зале не хватало еще одной истории, Тинторетто добился через друзей и другими средствами, чтобы вскоре после этого и она была ему заказана. И написал он ее так, что просто чудо, и работа эта заслуживает того, чтобы назвать ее в числе лучших, когда-либо им выполненных: так велико было в нем желание если не победить и превзойти своих соперников, работавших там же, то хотя бы сравняться с ними. Изображенная им история (пусть знают о ней и те, кто к искусству не причастен) была следующая: папа Александр отлучает на ней от церкви Барбароссу, а названный Фридрих приказывает поэтому своим подчиненным не повиноваться больше папе, и среди других причуд на этой картине прекраснее всего изображено, как папа и кардиналы сбрасывают с высокого места факелы и свечи, как полагается при отлучении кого-либо от церкви, внизу же толпа обнаженных людей дерется из-за этих факелов и свеч. Ничего более прекрасного и изящного не найдешь во всем мире, а помимо этого остатки колонн и древности, а также дворяне, изображенные с натуры, размещены по всей этой истории и настолько хорошо написаны, что он приобрел ими всеобщую благосклонность и известность.
Так же и в Сан Рокко в главной капелле под произведением Порденоне он написал маслом две картины во всю ширину капеллы, то есть приблизительно двадцати локтей каждая. На одной он написал в перспективе больницу, заставленную кроватями с больными в разных положениях, находящихся на излечении в Сан Рокко, и среди них изобразил несколько очень удачно задуманных обнаженных тел, и особенно прекрасен мертвый человек, показанный в сокращении. На другой равным образом история о святом Рохе, полная очень красивых и изящных фигур, словом, такая, что она считается одной из лучших работ этого живописца. Посреди же церкви он изобразил историю таких же размеров с Иисусом Христом, исцеляющим расслабленного у писцины Пробатика, которая также считается толковой.
В церкви Санта Мариа дель Орто, где, как упоминалось выше, потолок расписывали живописцы из Брешии Кристофано с братом, Тинторетто написал на обеих стенах по сторонам главной капеллы, а именно маслом на холсте, две картины, высота которых от свода до нижнего карниза составляла двадцать два локтя. На той, что по правую руку, он изобразил Моисея, спускающегося с горы, где получил от Господа скрижали закона, и видящего, что народ его поклоняется золотому тельцу, а насупротив этой на другой помещается Страшный суд во время второго пришествия – написанный с необузданной выдумкой, поистине страшной и внушающей ужас разнообразием фигур праведников и грешников всякого возраста и обоего пола, расположенных в просветах и в отдалении. Там изображена также лодка Харона, но в манере столь отличной от других, что она кажется и красивой, и странной, и если бы эта причудливая выдумка была осуществлена с рисунком правильным и упорядоченным и если бы художник обратил такое же пристальное внимание на части и подробности, какое обратил на целое, выражая беспорядок, смятение и ужас этого дня, картина была бы потрясающей; с первого взгляда она поражает, но если присматриваться к ней внимательнее, то кажется, что она написана наспех.
В той же церкви, а именно на створках органа, он же написал маслом Богоматерь, входящую по ступеням во храм; это вещь законченная, самая лучшая и самая радостная в той церкви. В Санта Мариа Дзобениго также на створках органа он написал Обращение св. Павла, но с меньшим усердием; в Карита он написал образ на дереве со Снятием со креста Иисуса Христа, а в сакристии Сан Себастьяно, соревнуясь с Паоло Веронезе, который написал там много работ на потолке и стенах, он изобразил на дверцах шкафов Моисея в пустыне и другие истории, продолженные после него венецианским живописцем Наталино и другими.
Тот же Тинторетто написал в Сан Джоббе для алтаря, где Пьета, трех Марий и святых Франциска, Себастьяна и Иоанна с пейзажем, а на створках органа церкви сервитов – святых Августина и Филиппа, внизу же Каина, убивающего брата своего Авеля. В Сан Феличе, на алтаре Причастия, а именно на своде абсиды, он написал четырех евангелистов, в люнете над алтарем – Благовещение, в другой люнете – Моление Христа о чаше, а на стене – Тайную вечерю Христа с апостолами. В Сан Франческо делла Винья на алтаре Снятия со креста его рукой написана лишившаяся чувств Богоматерь с другими Мариями и несколькими пророками. А в скуоле Сан Марко при Сан Джованни Паоло им написаны четыре большие истории. На одной из них св. Марк спускается с неба, дабы освободить помолившегося ему мученика от пыток, для которых приготовлены различные орудия, которые ломаются и которые палач уже не может применить к этому мученику. И на картине этой великое множество фигур, сокращений, доспехов, зданий, портретов и тому подобного, придающего ей большую нарядность. На другой – морская буря, во время которой подобным же образом является св. Марк, спасающий еще одного благочестивого человека; но картина эта написана не так тщательно, как первая. На третьей изображены дождь и мертвое тело другого почитателя св. Марка, душа которого поднимается на небо; фигуры и здесь сочетаются весьма толково. На четвертой, где изображено заклинание бесноватого, Тинторетто изобразил в перспективе большую лоджию, а в конце ее костер, отражающийся на ней многими отсветами. А помимо перечисленных историй его же рукой на алтаре толково написан св. Марк.

 Итак, все эти работы и многие другие неупомянутые, ибо достаточно было назвать самые лучшие, были выполнены Тинторетто с такой быстротой, что едва подумаешь о том, что он начал, а он уже кончил. И удивительное дело, он, несмотря на самые необузданные на свете приемы, всегда находит себе работу, ведь даже когда не помогают ни друзья, ни какие-либо другие способы, чтобы получить ту или иную работу, но раз ему хочется ее выполнить, он ее сделает во что бы то ни стало, хотя за малую цену, хоть задаром или насильно. Недавно, когда он в скуоле Сан Рокко написал большую картину на полотне маслом со Страстями Христа, члены этого сообщества постановили расписать и потолок чем-либо великолепным и достойным и заказать эту работу тому из находящихся в Венеции живописцев, кто представит лучший и самый красивый рисунок. И вот после того, как были приглашены Джузеппе Сальвиати, Федериго Дзуккеро, находившийся тогда в Венеции, Паоло Веронезе и Якопо Тинторетто, они распорядились, чтобы каждый из них представил рисунок, обещая передать заказ тому, кто окажется на высоте. Таким образом, в то время как остальные приступили со всем старанием к своим рисункам, Тинторетто, сняв размеры будущей работы и достав большой холст, с обычной своей быстротой его расписал, но так, что никто не знал об этом, и поместил его на предназначенном для него месте. И в то утро, когда сообщество собралось для того, чтобы осмотреть названные рисунки и вынести решение, оказалось, что Тинторетто уже полностью закончил работу и поместил ее на свое место. Когда же они на него рассердились, заявив ему, что от него требовались рисунки, работу же ему не заказывали, он ответил, что таким способом он рисует, а по-другому не умеет, и что образцы и рисунки должны быть именно такими, дабы никто не был введен в заблуждение, и что если в конце концов они не хотят заплатить за работу, вознаградив его труды, он ее им дарит. Высказавшись таким образом, хотя он подвергся еще многим неприятностям, он добился того, что работа находится и ныне на том же месте. На этом полотне изображен Бог Отец, сходящий с небес в сопровождении многочисленных ангелов, чтобы принять в свои объятия св. Роха; а в самом низу много фигур, написанных в обычной его манере и обозначающих или, точнее говоря, представляющих другие главные венецианские скуолы: как Кари та, Сан Джованни Эванджелиста, Мизерикордиа, Сан Марко и Сан Теодоро. Однако, поскольку перечислять все работы Тинторетто было бы слишком долго, достаточно и того, что было рассказано об этом поистине выдающемся человеке и достойном похвал живописце.
Поскольку же в те же времена в Венеции был еще один живописец по имени Брадзакко, покровительствуемый семьей Гримани и проживший много лет в Риме, ему по протекции была поручена роспись потолка Сала де’Кави, главной залы Совета Десяти. Но, понимая, что он один не справится и нуждается в подмоге, он пригласил себе в товарищи Паоло Веронезе и Баттисту Фаринато, поделив между ними и самим собой девять картин маслом, которые для той залы предназначались, а именно четыре овальных по углам, четыре прямоугольных и одну большую овальную в середине, причем эта последняя, кроме еще трех, была поручена Паоло Веронезе, который изобразил Там Юпитера, низвергающего молнии на Пороки, и другие фигуры. А еще он взял две овальные меньшего размера и одну прямоугольную, две же передал Баттисте. На одной изображен морской бог Нептун, а на других с двумя фигурами на каждой показано величие, мир и спокойствие Венеции. И хотя все трое проявили себя хорошо, лучшим из всех оказался Паоло Веронезе, который заслужил себе впоследствии от тех же синьоров заказ на другой потолок, рядом с упоминавшейся залой, где он вместе с Баттистой Фаринато написал маслом св. Марка, которого в небесах поддерживают ангелы, а внизу – Венецию в окружении Веры, Надежды и Любви; вещь эта хотя и хороша, однако по качествам своим уступала первой.
А затем Паоло написал самостоятельно в Умильта на потолке в большом овале Успение Богоматери с другими фигурами, картину жизнерадостную, прекрасную и превосходно задуманную.
В наши дни в том же городе был еще один хороший живописец, Андреа Скьявоне; я называю его хорошим потому, что он действительно иногда случайно писал хорошие вещи, и потому, что он всегда подражал как мог хорошим мастерам. Но так как большая часть его картин находится в дворянских домах, я расскажу лишь о некоторых, находящихся в общественных местах. В венецианской церкви Сан Себастьяно для капеллы семейства Пеллегрини он написал св. Иакова с двумя пилигримами. В церкви Кармине на своде хора он написал Успение со многими ангелами и святыми, и в той же церкви в капелле Сретения он изобразил Принесение во храм Богоматерью младенца Христа со многими написанными с натуры портретами, но лучше всех там фигура женщины в желтом платье, кормящей ребенка, написанная, как это принято в Венеции, пятнами или мазками без всякой отделки. Джорджо Вазари заказал ему в 1540 году большое полотно, на котором маслом была написана происходившая не так давно битва между Карлом V и Барбароссой; эта работа, одна из лучших когда-либо написанных Андреа Скьявоне, поистине очень хороша и находится ныне во Флоренции в доме наследников великолепного мессера Оттавиано деи Медичи, куда ее в дар отослал Вазари.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОВАНФРАНЧЕСКО РУСТИЧИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

   Нельзя не признать удивительным, что все, вышедшие из школы в садах Медичи, которым покровительствовал старший Лоренцо Великолепный, стали художниками превосходнейшими. А произойти это не могло ни от чего иного, как от большой, можно сказать даже огромнейшей, рассудительности сего благородного сеньора, подлинного мецената одаренных людей, который умел распознавать людей талантливых и возвышенных духом, а также умел и признавать и вознаграждать их. А так как Джованфранческо Рустичи, гражданин Флоренции, еще с юности выделялся тем, что отлично рисовал и лепил из глины, то и его Лоренцо Великолепный, признавший его одаренность, как обладавшего талантом прекрасным и приятным, определил для учения к Андреа дель Верроккьо, у которого в то время учился и Леонардо да Винчи, юноша редкостный и одаренный огромнейшими способностями. Рустичи понравились прекрасная манера и приемы Леонардо, и так как он нашел, что выражение лиц и движение фигур у него изящнее и смелее, чем у всех остальных, кого он когда-либо видел, он сблизился с ним и учился у него и лить бронзу, и строить перспективу, и обрабатывать мрамор и после того, как Андреа уехал работать в Венецию.
А Рустичи остался с Леонардо и всячески старался услужить ему любезно и скромно, так что и Леонардо очень его полюбил, убедившись в том, что был он юношей добродушным и искренним, щедрым и в работе прилежным и терпеливым, выполнявшим точно все его желания. Джованфранческо, происходивший из благородного семейства и ведший порядочный образ жизни, искусством занимался больше для удовольствия и из стремления к славе, чем ради заработка. И, говоря по правде, те художники, ставящие последней и главной целью заработок и пользу, а не честь и славу, даже обладая большим и прекрасным талантом, редко достигают высокой степени совершенства. Ибо работа не по прихоти, а для пропитания, на какую обречено бесчисленное множество обремененных бедностью и семейством, производимая не по собственному желанию, а в силу необходимости с утра до вечера, такая работа не для тех, цель которых честь и слава, а для поденщиков и ремесленников, как их называют; ибо хорошие произведения искусства не создаются без долгого предварительного обдумывания. Потому и Рустичи говаривал часто в более зрелом возрасте, что сначала нужно думать, после чего делать наброски и затем уже приступать к рисованию; рисунки следует прятать и не смотреть на них неделями и месяцами и, наконец, выбрав из них лучшие, по ним и заканчивать работу. Но такой образ действий доступен не всякому и в особенности невозможен он для тех, кому приходится работать только ради заработка. Он говаривал также, что работы свои не следует показывать никому, пока не завершишь их окончательно, чтобы иметь возможность переделывать их сколько и как захочешь, без чьего-либо влияния.
Джованфранческо научился у Леонардо многому и в особенности тому, как делать лошадей: ему очень нравилось лепить их из глины и из воска в виде круглых скульптур или барельефов всевозможными манерами; некоторых из них можно увидеть и в нашей Книге, и они нарисованы так хорошо, что могут служить доказательством способностей и мастерства Джованфранческо, который умел писать и красками и написал несколько толковых картин, несмотря на то, что главным его занятием была скульптура. Одно время он жил на Виа-де’Мартелли и весьма подружился со всеми членами семейства Мартелли, в котором всегда были люди весьма достойные и стоящие; и в особенности сблизился он с Пьеро, для которого слепил несколько фигурок и среди прочих Богоматерь с младенцем на руках, восседающую на небесах среди херувимов; позднее он написал подобную же большую картину маслом с гирляндой херувимов, венчающей ее, как короной.
Когда же во Флоренцию возвратилось семейство Медичи, о Рустичи узнал кардинал Джованни через отца своего Лоренцо и принял его весьма благосклонно. Но так как придворная жизнь ему не нравилась и была противна его искреннему и спокойному характеру, чуждому зависти и тщеславия, он решил вести жизнь уединенную, почти что философскую, наслаждаясь в тишине спокойствием и миром. Иной раз он и развлекался, проводя время с товарищами по искусству или со знакомыми своими согражданами, не забывая и про работы, которыми занимался, когда приходило желание или выдавался случай.
Так, в 1515 году по случаю прибытия папы Льва во Флоренцию он по просьбе Андреа дель Сарто, близкого своего друга, сделал несколько статуй, которые были признаны прекраснейшими и так понравились кардиналу Джулио Медичи, что он заказал ему для завершения фонтана, что на большом дворе палаццо Медичи, бронзового Меркурия, высотой около локтя; он стоит обнаженный на шаре, собираясь улететь, в руках же у него орудие, вращающееся извергаемой вверх водой, а через отверстие в ноге трубка проходит через торс, вода же, дойдя до рта фигуры, ударяет в это орудие с четырьмя листочками, прикрепленными в равновесии в виде бабочки, и заставляет его вращаться. Фигура эта хоть и малая, как я сказал, получила одобрение большое. Вскоре после этого тому же кардиналу Джованфранческо вылепил модель бронзового Давида, похожего на Давида Донато, выполненного для великолепного Козимо Старшего, о чем говорилось раньше, для постановки в первом дворе, откуда тот был убран; модель эта очень понравилась, но из-за некоторой своей медлительности из бронзы Джованфранческо так ее и не отлил. Во двор был поставлен мраморный Орфей Бандинелло, а глиняный Давид Рустичи хоть и был вещью весьма редкостной, к величайшему сожалению, погиб. В большом тондо Джованфранческо сделал полурельефом Благовещение в прекраснейшей перспективе; в работе этой ему помогали живописец Рафаэлло Белло и Никколо Соджи, и, отлитая из бронзы, она была такой редкостной красоты, что лучше не увидишь. Работа эта была отослана испанскому королю. После этого в другом подобном же мраморном тондо он выполнил Богоматерь с младенцем на руках и со св. Иоанном Крестителем-ребенком; оно было помещено в первую залу магистрата консулов цеха Пор Санта Мариа.

 Работами этими Джованфранческо завоевал большую известность, и когда консулы Купеческого цеха решили убрать мраморные фигуры, стоявшие над тремя дверями храма Сан Джованни, поставленные, как говорилось раньше, в 1240 году, они заказали другие Контуччи Сансовино, которые должны были стоять вместо старых над дверями, выходящими к Мизерикордии; Рустичи же они заказали те, которые хотели поставить над дверями, выходящими к каноникату храма; он должен был сделать три бронзовые фигуры в четыре локтя каждая, совершенно такие же, какими были старые, а именно проповедующего св. Иоанна между фарисеем и левитом. Работа эта пришлась Джованфранческо очень по вкусу, так как приходилось выполнять ее для места столь важного и знаменитого и притом в соревновании с Андреа Контуччи. Он приступил к ней тотчас же и вылепил небольшую модель, которая превзошла по качеству самое работу, так как вложил в нее все внимание и старательность, каких требовала подобная работа. Когда он ее закончил, она была признана во всех подробностях самой лучшей по замыслу и наиболее ладной из всех подобных, выполнявшихся ранее: ибо фигуры эти по работе отличались полным совершенством, а по виду грацией и бравурой ужасными. Равным образом и обнаженные руки и ноги были выполнены с отличнейшим пониманием и соединялись в сочленениях так превосходно, что сделать лучше было бы невозможно, не говоря уже о кистях рук и ступнях ног. А какие изящные позы, какая героическая суровость в выражении лиц! Когда Джованфранческо лепил из глины эти фигуры, он не позволял быть там никому, кроме Леонардо да Винчи, который был с ним и когда он готовил формы, и когда укреплял их железом, одним словом, не отходил от него ни на шаг до самого литья статуй, и потому кое-кто предполагает, не зная ничего, впрочем, точно, что Леонардо приложил там руку или, уж во всяком случае, помогал своим советом или добрым суждением. Статуи эти, самые совершенные и наилучшие, задуманные из всех бронзовых статуй, когда-либо выполнявшихся современными мастерами, выливались по три раза и отчищались в упомянутом доме, где Джованфранческо жил на Виа де Мартелли; там же делались и мраморные украшения вокруг св. Иоанна с двумя колоннами, карнизами и гербом Купеческого цеха. А рядом со св. Иоанном, фигура которого жива и подвижна, стоит превосходно выполненный лысый толстяк, подбоченясь правой рукой с обнаженным плечом; левой же рукой он держит перед глазами лист бумаги и, заложив левую ногу на правую, со внимательнейшим видом собирается отвечать св. Иоанну; одет же он в два рода одежды: легкая, надетая на голое тело, изящно его облегает, сверху же накинут более толстый плащ с весьма легко и искусно падающими складками. Не хуже и фарисей: поглаживая правой рукой бороду, он с важным видом отклонился несколько назад, будто дивясь словам Иоанна.
Когда Рустичи был занят этой работой, ему надоело выпрашивать каждый день деньги у названных консулов либо у их служащих: они иногда менялись, и часто среди них бывали люди, которые плохо разбирались и в самих талантах, и в ценности их произведений, и поэтому, чтобы закончить работу, пришлось ему продать свое доставшееся ему по наследству поместье неподалеку от Флоренции, в Сан Марко Веккьо. И, несмотря на все свои труды, старания и расходы, консулы и его сограждане вознаградили его плохо, и в особенности потому, что один из Ридольфи, возглавлявший названный цех, из особой неприязни к Рустичи, может быть, потому, что тот недостаточно почтительно к нему относился или, может быть, не позволял смотреть на его работу, когда ему этого хотелось, всегда и во всем ему перечил. И то, что Джованфранческо должно было пойти во славу, обернулось, наоборот, ему в ущерб. Ибо в то время как он заслуживал уважения не только как благородный гражданин, но и как человек талантливый, то, что он был превосходным художником, в глазах невежд и глупцов лишало его и тех достоинств, которыми он обладал и по благородному своему происхождению.
Когда же пришло время оценки работы Джованфранческо, он со своей стороны пригласил Микеланджело Буонарроти, магистрат же, по настоянию Ридольфи, пригласил Баччо д’Аньоло. Рустичи был огорчен этим и заявил членам магистрата на приеме, что ему кажется чрезвычайно странным то, что деревообделочник будет выносить суждение о работе скульптора, ведь это не случка быков с коровами. Ридольфи ответил, что и это слишком еще хорошо, и назвал Джованфранческо гордецом и наглецом. Но хуже было то, что работа, которая стоила не менее двух тысяч скудо, была оценена магистратом в пятьсот, да и эти деньги были выплачены не сразу, а было уплачено при посредничестве кардинала Джулио Медичи только четыреста.
Увидя такую несправедливость, Джованфранческо совсем было отчаялся и удалился, решив никогда больше не иметь дел ни с магистратом, ни там, где он зависел бы от одного из сограждан или вообще от одного какого-либо человека. Так и жил он сам по себе, ведя уединенную жизнь в помещении Сапиенцы возле братьев-сервитов, и кое-что делал для времяпровождения, дабы не пребывать в праздности, а сверх того растрачивал жизнь и деньги, пытаясь заморозить ртуть, вместе с другим таким же умником по имени Рафаэлло Бальони. На картине длиной в три и высотой в два локтя Джованфранческо написал маслом Обращение св. Павла с многочисленными воинами названного святого на лошадях разных мастей в красивых и разнообразных положениях и перспективных сокращениях; живописная работа эта вместе со многими другими его же вещами находится теперь у наследников упоминавшегося выше Пьеро Мартелли, которому он ее подарил. На небольшой картине он изобразил охоту с многочисленными и разнообразными животными. Эта своеобразная и красивая живописная работа принадлежит ныне Лоренцо Боргини, который ее очень ценит, поскольку имеет большую склонность к произведениям наших искусств.
Для монахинь св. Лучии на Виа ди Сан Галло он вылепил из глины полурельефом Явление Христа в саду Марии Магдалине; работа эта, покрытая позднее Джованни делла Роббиа глазурью, была поставлена на алтарь церкви названных сестер в обрамлении из мачиньо. Для Якопо Сальвиати старшего, ближайшего своего друга, он сделал прекраснейшее мраморное тондо с Богоматерью для капеллы при дворце, что над мостом у Бадии, и там же кругом во дворце многочисленные тондо с терракотовыми фигурами и другими прекраснейшими украшениями, большая часть которых, если не все, была уничтожена солдатами в дни осады, когда дворец был подожжен противниками Медичи. А так как Джованфранческо очень любил эти места, он ходил туда иногда из Флоренции: выйдя из города, он накидывал на плечи плащ и прогуливался, мечтая в одиночестве, и не спеша доходил до самого дворца. И вот как-то во время одной из прогулок стало ему жарко, и он спрятал плащ в кустах, в каких-то там колючках, и вспомнил об этом уже после того, как провел во дворце двое суток. Он тогда послал за плащом одного из своих людей, и когда увидел, что тот нашел его, воскликнул: «Этот мир слишком хорош, долго он не просуществует!»
Джованфранческо был человеком в высшей степени добрым и особенно был благосклонным к беднякам: ни одного не отпускал от себя не утешив и, храня деньги в корзинке, сколько бы там их ни было, много или мало, давал по возможности каждому у него просившему. Однажды он увидел, как один нищий, часто просивший у него милостыни, все ходит возле этой корзинки и, думая, что его никто не слышит, повторяет: «Боже ты мой, если бы принес я в свою каморку все, что в этой корзинке, все дела свои я бы обделал!» Наблюдавший за ним Джованфранческо, услышав эти слова, сказал: «Ну, иди сюда, и пусть будет по-твоему». И, высыпав в полу его накидки всю корзинку, он добавил: «Ступай с богом». А вскоре после этого он послал за деньгами к приятелю своему Никколо Буони, который ведал всеми его делами: Никколо этот вел учет его урожая и денег из Монте и, продавая иногда его вещи и по договоренности с Рустичи, он обычно выдавал ему еженедельно определенную сумму денег, которую Джованфранческо прятал затем в ящик письменного стола, и пользовался ею, вынимая по мере надобности для необходимых домашних расходов.
Возвратимся, однако, к его работам. Изготовил Джованфранческо прекраснейшее деревянное распятие с Христом с живого человека для отправления во Францию, однако оно осталось у Никколо Буони вместе с другими его вещами, барельефами и рисунками, которые и теперь у него, после того как он уехал из Флоренции, где помещение, в котором он жил, показалось ему неподходящим и он решил изменить и местожительство свое и судьбу. Для герцога Джулиано, благосклонностью которого он постоянно пользовался, он вылил из бронзы полурельефную его голову в профиль; вещь эта, признанная в своем роде единственной, находится в доме мессера Алессандро, сына мессера Оттавиано деи Медичи.
Роберто, сыну живописца Филиппе Липпи, своему ученику, Джованфранческо подарил много выполненных им собственноручно барельефов, моделей и рисунков и, между прочим, в числе других картин Леду, Европу, Нептуна и прекраснейшего Вулкана, а также небольшой барельеф с обнаженным мужчиной верхом на коне, также прекраснейший; изображение это находится ныне в рабочей келье дон Сильвано Рацци в Анджело. Он же вылил из бронзы прекраснейшую женскую фигуру высотой в два локтя, изображавшую грацию, прижимающую руку к одной из грудей, но куда она делась и в чьих руках находится, неизвестно.
В домах многих горожан находится много глиняных коней, вроде описанных выше, со всадниками, сидящими на них и поверженными под них: все они были им раздарены разным друзьям своим, ибо он был не в пример большинству ему подобных человеком добрейшим, не скупым и не жадным. Получил от него много барельефов и Диониджи да Диаччето, дворянин добропорядочный и почтенный, который, так же как и Никколо Буони, вел счеты Джованфранческо и был его другом.
Не было человека более приятного и с большими причудами, чем Джованфранческо, и никто больше его не любил животных. Он так приручил дикобраза, что тот лежал под столом, точно собака, и иногда жался к ногам так, что их приходилось сейчас же поджимать. Был у него орел и был ворон, который говорил множество слов так чисто, будто человек. Занимался он чернокнижием, чем, как я слышал, наводил жуткий страх на слуг своих и домашних; так он и жил беззаботно. Он выстроил помещение вроде грота, в котором держал много змей, а точнее говоря, гадов, а так как выйти оттуда они не могли, величайшее удовольствие ему доставляло смотреть, особенно летом, на дурацкие шутки, которые они там выделывали, и на их ярость.
В помещениях Сапиенцы собирался кружок дворян численностью не более двенадцати, именовавших себя сообществом Котелка, и входили в него Джованфранческо, Андреа дель Сарто, живописец Спилло, Доменико Пулиго, ювелир Робетта, Аристотеле да Сангалло, Франческо да Пеллегрино, Никколо Буони, Доменико Баччели, отличнейший музыкант и певец, скульптор Солозмео, Лоренцо по прозвищу Гуацетто и Роберто, сын живописца Филиппе Липпи, который был их старостой. И каждый из двенадцати на их ужины и встречи мог приводить не более четырех человек. Порядок на этих ужинах был таков (расскажу об этом охотно, так как сообщества эти совсем почти что вышли из обихода): каждый, придя в гости, приносил на ужин что-нибудь сготовленное с выдумкой и подносил это хозяину, всегда входившему в число членов сообщества, и тот отдавал принесенное одним кому-нибудь другому. Итак, когда садились за стол, перед каждым было что-то, как бы полученное в подарок от другого, те же, у кого кушанья были одинаковые, подлежали наказанию.

И вот однажды, когда Джованфранческо был хозяином на ужине сообщества Котелка, столом служил огромнейший котелок, сделанный из лохани, куда залезли все будто в чан с водой. Внутри кругом были расставлены блюда, и от ручки котелка как бы подвешенного к своду помещения, исходил яркий свет, так что сидевшие по кругу друг друга хорошо видели. Когда же все разместились внутри котелка удобнейшим образом, из середины вдруг начало расти развесистое дерево, на ветвях которого были размещены по тарелкам кушанья на двоих на каждой. Затем оно опустилось вниз, туда, где находились подающие, и вскоре поднялось снова со вторыми блюдами, а потом и с третьими.
Так это дело и шло, а кругом между тем ходили слуги, наливая самые лучшие вина. Придуманный таким образом котелок, весьма удобно устроенный при помощи холста и красок, получил со стороны членов сообщества большое одобрение.
Рустичи в тот раз принес чугунок, сделанный из теста; в нем Улисс купал своего отца, дабы омолодить его. Обе фигуры были сделаны из вареных каплунов, которым был придан вид людей с частями тела, искусно сделанными из различных съедобных вещей. Андреа дель Сарто принес восьмигранный храм, сделанный наподобие храма Сан Джованни, но поставленный на колонны. Пол в нем заменяло очень большое блюдо с разноцветной желатиной, расположенной в виде мозаики, колоннами, будто из порфира, были большие толстые колбасы, а базы их и капители сделаны из пармского сыра; карнизы были из сдобного теста, алтарь же был выложен кусками марципана. Середину занимал хор; подставки для ног были вырезаны из холодной телятины, книги для певчих были из теста, раскатанного для лапши, буквы же и ноты в них – из горошков перца; а певчими были жареные дрозды с раскрытыми клювами, поставленные перед подставками и одетые в некое подобие стихарей из тонкой свиной кожи; два жирных голубя изображали позади басов, а шесть куропаток были за сопрано.
Спилло принес на один из ужинов слесаря, сделанного из гуся или какой другой подобной же птицы, со всеми орудиями его починки, в случае надобности, котелков. Доменико Пулиго сделал из жареного поросенка служанку с прялкой и выводком цыплят, которая пряла, глядела за цыплятами и могла также вымыть котелок. Робетта для починки котелка сделал из телячьей головы, подмазанной салом, весьма красивую и прочную наковальню. Были там и другие приношения, перечислять которые не буду, как ни этот ужин, так и многие другие.
Сходное сообщество Лопатки, в которое входил и Джованфранческо, возникло так. Дело было в 1512 году: как-то вечером ужинали в саду, принадлежавшем в Каппаччо горбуну Фео д’Аньоло, игравшему на флейте и человеку весьма приятному: сам Фео, сер Бастьяно Саджинотти, сер Рафаэлло дель Беккайо, сер Чеккино дель Профуми, Джироламо дель Джокондо и Байя. Когда был подан сыр, Байя заметил в углу сада, возле стола, кучку известкового раствора, в которую была воткнута лопатка, оставленная работавшим там накануне строителем. Байя зачерпнул лопаткой известку, да как бросит ее прямо в рот Фео, который раскрыл его для большого куска сыра. Увидев это, все присутствующие закричали: «Лопаткой, лопаткой!» Этим происшествием и было положено начало названному сообществу, причем было постановлено, что членов его будет всего двадцать четыре, из которых двенадцать принадлежащих к старшим цехам и двенадцать к младшим, как они тогда именовались, и что знаком сообщества будет лопатка, к которой потом присоединили головастиков, так как эти существа с большой головой и с хвостиком называются в Тоскане тем же словом. Покровителем сообщества был признан св. Андрей, день которого отмечался торжественно согласно уставу пышным празднеством и пиром.
Первыми вошли в сообщество из старших цехов Якопо Боттегаи, Франческо Ручеллаи, его брат Доменико, Джован Баттиста Джинори, Джироламо дель Джокондо, Джованни Миньятти, Никколо дель Барбиджа, его брат Медзаботте, Козимо да Панцано, его брат Маттео, Марко Якопо, Пьераччино Бартоли. А из младших цехов сер Бастьяно Саджинотти, сер Рафаэлло дель Беккайо, сер Чеккино де’Профуми, Джулиано Буджардини – живописец, Франческо Граначчи – живописец, Джованфранческо Рустичи, горбун Гоббо, его товарищ музыкант Талина, Пьерино – флейтист, Джованни – трубач и Байя-бомбардир. Соревнователями были Бернардино ди Джордано, Талано, Кайано, мастер Якопо дель Бьентина и мессер Джован Баттиста, сын медника Кристофано (оба последние – герольды Синьории), Буон Поччи и Доменико Барлакки.
Спустя же немного лет сообщество Лопатки так прославилось своими празднествами и затеями, что членами его стали сеньор Джулиано Медичи, Оттанголо Бенвенти, Джованни Каниджани, Джованни Серристори, Джованни Гадди, Джованни Бандини, Луиджи Мартелли, Паоло да Ромена и Филиппе Пандольфини-горбун, а соревнователями Андреа дель Сарто – живописец, Бартоломео – трубач, сер Бернардо Пизанелло, Пьеро-суконщик, купец Дримма и, наконец, врач маэстро Маненте да Сан Джованни.
Празднеств устраивалось ими в разное время бесчисленное множество, я же расскажу лишь о нескольких для тех, кто не знает обычаи этих сообществ, от которых, как уже говорилось, ничего почти не сохранилось.
Один праздник сообщества Лопатки устроил Джулиано Буджардини на так называемом гумне св. Марии Новой, где, как упоминалось выше, отливались бронзовые двери баптистерия Сан Джованни. Туда-то, говорю я, и приказал хозяин явиться всем гостям одетыми, как кому заблагорассудится, причем те, которые встречаются одетыми схоже, в одинаковых платьях, подлежали наказанию. И вот в назначенный час все появились в одеяниях самых красивых, самых причудливых и необыкновенных, какие только возможно было вообразить. Когда же пришло время ужина, все были посажены за стол в соответствии с качеством одеяния: на первое место в княжеских платьях, рядом с ними богачи и дворяне, одетые же бедняками на места последние и самые низкие. Какие же развлечения и игры начались после ужина, легче предоставить каждому вообразить, чем передать что-нибудь словами.
На другой пир, устроенный названным Буджардини и Джованфранческо Рустичи, по распоряжению хозяина все члены сообщества явились в одежде каменщиков и подмастерьев, а именно члены старших цехов с лопаткой и молотком на поясе, члены же младших цехов одетые подмастерьями с досками и орудиями для замешивания раствора и также с лопаткой у пояса. Когда все вошли в первое помещение, хозяин показал им план здания, которое следовало выстроить для сообщества, и мастера разместились вокруг стола, а подмастерья начали подносить материал для фундамента, а именно тесто, а также творог с сахаром вместо извести, вместо песка тертый сыр со специями и перцем, а вместо гравия леденцы и печенье. Кирпич разных размеров, который подносили в корзинах и бочках, был из хлеба и сухарей. Когда выстроили стены, показалось, что они сложены и выведены мастерами каменных дел не очень хорошо, и порешили, что лучше разрушить их и разломать. А так как они были сделаны из пирожных, жареной печенки и других подобных вещей, поднесенных подмастерьями, их съели. Когда же подмастерья принесли большую колонну, украшенную ломтями жареной телятины, и она развалилась, оказалось, что она начинена вареной телятиной, каплунами и тому подобным. Съели и ее с базой из пармского сыра и капителью, чудесно украшенной вырезкой из жареных каплунов и ломтями телятины, а наверху языками. Однако, к чему же это я так подробно обо всем рассказываю? За колонной ввезли на тачке фрагмент весьма искусно выполненного архитрава с фризом и карнизом, сделанного таким же образом и так же хорошо из самых разнообразных съедобных материалов. Но если рассказывать обо всем, получится слишком длинно, и достаточно сказать, что, когда пришло время кончать, загремел сильный гром и полил искусственный дождь, все бросили свою работу и разбежались по домам.
В другой же раз, когда в том же сообществе хозяином был Маттео да Панцано, пиршество было устроено такой манерой. Туда, где собрались члены сообщества Кастрюли, вошла Церера, ищущая свою дочь Прозерпину, похищенную Плутоном. Она предстала перед хозяином и спросила, не хочет ли кто сопровождать ее в ад. После продолжительного обсуждения ответили согласием все и отправились вслед за ней, вошли в полутемное помещение и увидели там вместо двери огромнейшую пасть змея, голова которого занимала всю стену. Когда же все подошли к такой двери при лае Цербера, Церера задала вопрос: «Там ли моя пропавшая дочь?» И получив утвердительный ответ, она сказала, что хочет ее вернуть. На это Плутон заявил, что не отдаст ее обратно, и пригласил ее со всем сообществом на готовившуюся свадьбу. И все вошли через зубчатую пасть, которая, пропуская каждую пару, открывалась и затем захлопывалась снова. Так наконец все очутились в большой круглой комнате, освещавшейся так слабо, весьма малым светильником, спускавшимся с середины потолка, что с трудом один мог различить другого. Омерзительнейший дьявол, стоявший среди комнаты с вилами, пригласил сесть за стол, накрытый черным, а Плутон объявил, что в честь свадьбы, на время пребывания гостей, прекращаются адские муки. В помещении этом были изображены все круги царства грешных, когда же был подожжен фитиль, с быстротой молнии зажглись остальные светильники перед каждым кругом, так что по росписям стало видно, каким мучениям подвергаются находящиеся в кругах грешники. Кушанья на этом адском пиру имели вид самых отвратительных и уродливых по виду животных. Однако же внутри устрашающей формы и оболочки была начинка вкуснейшая и весьма разнообразная. Корка, как я сказал, и весь внешний вид напоминали змей, гадюк, ящериц, тарантулов, жаб, лягушек, скорпионов, нетопырей и подобных им животных, внутри же были отличнейшие кушанья. Все это подавалось на лопатах и ставилось на стол перед каждым, и по указанию черта, стоявшего посредине, помощник его из стеклянного рога, грязного и противного на взгляд, разливал тончайшие вина по тиглям для плавки стекла, служившим стаканами. За этим первым блюдом, более похожим на закуску, в знак окончания ужина (который только-только начался) вместо сладостей и фруктов по всему столу рассыпались человеческие кости, но были они из сахара. После чего Плутон объявил, что удаляется с Прозерпиной на отдых, и приказал возобновить мучения грешников, и тогда поднялся ветер, мгновенно потушивший все упомянутые светильники, и поднялся шум и крик бесконечный, ужасные и страшные стоны, и во тьме появилось освещенное изображение бомбардира Байи, который, как было сказано, входил в число присутствующих: Плутон осудил его на адские муки за то, что содержанием его потешных огней и иллюминаций постоянно были семь смертных грехов и адские муки. Среди подобного вида и различных жалобных стонов все печальное и загробное вдруг исчезло, зажглись огни, и появилось настоящее весьма богатое убранство с почтительными слугами, подававшими кушанья на ужин богатый и великолепный. В заключение выплывал корабль, нагруженный разнообразными сладостями, которые сгружались матросами, как товары, и затем гости были приглашены один за другим в верхние помещения, где на сцене в богатейшей обстановке была разыграна при величайшем одобрении комедия, озаглавленная Филогения. Кончилось все это на рассвете, и все разошлись по домам в наилучшем расположении духа.

   По прошествии двух лет, когда после многих празднеств и представлений пришлось быть хозяину тому же, он, чтобы отметить тех членов сообщества, кто потратился излишне на праздники и пиры (когда угощались, как говорится, вдоволь), устроил прием у себя. Прежде всего на наружных дверях помещения, в котором обычно происходили собрания, были написаны фигуры, какие обыкновенно изображаются на фасадах и дверях богаделен, а именно преисполненный милосердия начальник, встречающий и приглашающий войти странников и нищих. Роспись эта была раскрыта в день праздника поздно вечером, перед тем как начали собираться члены сообщества. Дверь после стука им открывал начальник богадельни, который проводил их в обширное помещение, обставленное, как в больницах, стоявшими вдоль стен кроватями и другим тому подобным. А посреди вокруг огня в виде бездельников, тунеядцев и попрошаек сидели Бьентина, Баттиста дель Оттонайо, Барлакки, Байя и другие подобные им весельчаки, которые, притворяясь, что не видят входящих их окружающих, судачили о членах сообщества, причем поносили последними словами тех, кто расточал свои деньги, тратя на праздники и пиры гораздо более того, чем им надлежало. Болтовня эта кончилась после того, как собрались все приглашенные, и когда появился св. Андрей, покровитель сообщества, и пригласил всех в соседнюю комнату, великолепно обставленную, где все уселись за стол и поужинали весело. По окончании трапезы святой посоветовал дружески, дабы не входить в излишние расходы и не попасть в богадельню, устраивать главное и торжественное празднество один раз в год, после чего удалился. Совету его последовали, и в течение многих лет устраивали ежегодно лишь один пир с представлением. Тогда и были представлены в разное время, как об этом рассказано в жизнеописании Аристотеле да Сангалло, «Каландра» мессера кардинала Бернардо Бибиены, «Подмененные» и «Кассария» Ариосто, «Клития» и «Мандрагора» Макиавелли и многие другие.
Франческо и Доменико Руччелаи на празднике, когда они были хозяевами, поставили один раз «Гарпии» Финея, а в другой раз устроили философский спор о Троице, на котором св. Андрей указал на небо, раскрывшееся с сонмами ангелов, и вещь эта была поистине редкостной. А Джованни Гадди с помощью Якопо Сансовино, Андреа дель Сарто и Джованфранческо Рустичи показал Тантала в аду, подававшего кушанья всем членам сообщества, наряженным в одежды разных богов, а потом и весь миф с разнообразными причудливыми выдумками был представлен в райских садах с потешными огнями и другими вымыслами, подробный рассказ о которых затянул бы наше повествование излишне.
Весьма прекрасной была также выдумка Луиджи Мартелли: будучи хозяином праздника, он устроил его в доме Джулиано Скали, что у ворот Пинти, где был показан жестокий Марс, весь забрызганный кровью, в комнате, где были разбросаны окровавленные части человеческого тела, а в другом помещении Марс и Венера лежали голые в постели, а рядом стоял Вулкан, поймавший их в сети и призывавший всех богов взглянуть на срам, причиненный ему Марсом и негодной женой.
Однако после отступления, которое кое-кому показалось, возможно, чересчур обширным, мне же по многим причинам кажется не совсем излишним, пора возвратиться и к жизнеописанию Рустичи. После изгнания Медичи в 1528 году жизнь во Флоренции перестала удовлетворять Джованфранческо, и, передав все свои дела Никколо Буони, он вместе с учеником своим Лоренцо Вальбини, прозванным Гуацетто, отправился во Францию. Он был представлен королю находившимся там в то время Джованбаттистой делла Палла и недавно туда приехавшим своим близким другом Франческо ди Пеллегрино. Он был принят очень благосклонно, и королем ему было положено содержание в пятьсот скудо в год, и Джованфранческо выполнил для короля кое-что, о чем подробных сведений мы не имеем. В конце же концов ему было поручено выполнить бронзового коня, вдвое превышающего естественный рост, на котором должна была восседать фигура короля. Он приступил к работе, и несколько выполненных им моделей королю очень понравились. Продолжая работу, он изготовил большую модель и форму для литья в большом дворце, переданном королем на его благоусмотрение. Однако по тем или иным причинам до окончания работ король скончался. А так как в начале царствования короля Генриха содержание у многих было отнято, а придворные расходы сокращены, говорят, что и Джованфранческо, который был уже старым и чувствовал себя неважно, лишился всяких доходов, кроме платы, какую получал от сдачи внаймы большого дворца, которым мог пользоваться благодаря щедрости короля Франциска.
Однако фортуна, весьма покровительствовавшая ранее сему человеку, недовольная, от него отвернулась и нанесла ему помимо прочих еще один весьма тяжкий удар: король Генрих передал упоминавшийся дворец синьору Пьеро Строцци, и Джованфранческо очутился бы в положении самом ужасном, если бы не сострадание названного синьора, которого судьба Рустичи, ставшая ему известной, весьма огорчила. И синьор Пьеро помог ему вовремя в большой его беде, устроив в какой-то монастырь или другое подобное место монахом и, не забывая о несчастной старости Джованфранческо, его поддерживал и о нем заботился, как того заслуживали его большие достоинства, до конца его жизни.
Скончался Джованфранческо восьмидесяти лет, и большая часть его работ осталась у названного синьора Пьеро Строцци. Не умолчу и о том, что стало мне известным, а именно о том, что, когда Антонио Мини, ученик Буонарроти, приехал во Францию, Джованфранческо любезно принял его, и в руки Рустичи попали некоторые картины, рисунки и модели, выполненные рукой Микеланджело, часть которых затем заполучил скульптор Бенвенуто Челлини во время пребывания своего во Франции и увез их во Флоренцию.
Был Джованфранческо, как уже говорилось, не только несравненным в литье, но и человеком величайшей доброты, высоконравственным и охотно помогавшим бедным. Потому и не удивительно, что с такой щедростью поддержал его в большой беде и деньгами и всем другим названный синьор Пьеро, ибо свыше всякой истины истинно, что и в этой еще жизни тысячекратно вознаграждается содеянное ближнему ради Господа Бога. Рисовал Рустичи превосходно, о чем можно судить и по нашей Книге и по книге рисунков высокочтимого дон Винченцо Боргини.
Упомянутый выше Лоренцо Нальдини, прозванный Гуацетто, ученик Рустичи, отлично выполнил во Франции много скульптурных работ. Но он не знал некоторых частностей, как и его учитель, проживший столько лет во Франции в полной почти праздности, занимаясь лишь постоянно своим упоминавшимся конем. У названного Лоренцо было несколько домов в предместье за воротами Сангалло, которых он лишился во время осады Флоренции, когда они были разрушены народом вместе с другими постройками. Это огорчило его настолько, что, возвращаясь на родину в 1540 году, не доехав четверти мили до Флоренции, он нахлобучил на голову капюшон своего плаща, дабы закрыть глаза и не видеть разрушенное предместье, с его домом по въезде через названные ворота. Увидев его таким закутанным, стража у ворот захотела узнать, что это значит, когда же узнали, почему он так закрывается, его подняли насмех. Прожив несколько месяцев во Флоренции, он возвратился во Францию, куда увез и свою матушку и где и теперь он живет и работает.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРА ДЖОВАНН’АНЬОЛО МОНТОРСОЛИ СКУЛЬПТОРА

   Когда у некоего Микеле д’Аньоло из Поджибонси в поместье, носящем название Монторсоли, что на Болонской дороге, на расстоянии трех миль от Флоренции, где владения его были весьма обширными и плодородными, родился младенец мужского пола, ему было дано имя деда, то есть Аньоло. Когда мальчик этот, подрастая, проявил заметную склонность к рисованию, отец по совету друзей отдал его в обучение к мастерам каменного дела, работавшим в каменоломнях Фьезоле, что почти насупротив Монторсоли. Продолжая у них работать вместе с Франческой дель Тадда, который тогда был еще юношей, и с другими, Аньоло спустя немного месяцев отлично научился владеть резцами и, пользуясь ими, выполнил немало работ. А потом через дель Тадду свел он дружбу с фьезоланским скульптором мастером Андреа, которому талант юноши угодил настолько, что, полюбив его, он начал его обучать и не отпускал его от себя целых три года. Когда же по прошествии этого времени умер его отец Микеле, Аньоло отправился вместе с другими молодыми резчиками по камню в Рим, где, поступив на строительство св. Петра, высек там несколько розеток главного карниза, обходящего внутри храм, что принесло ему и большую пользу и немалую выгоду.
Уехав затем по неизвестной мне причине из Рима, он устроился в Перудже у одного каменных дел мастера, который по прошествии года передал ему все свои работы. Но Аньоло, понимая, что пребывание в Перудже не давало ему ничего и что он там ничему не мог научиться, при первой представившейся ему возможности оттуда уехал и переселился в Вольтерру, где работал над гробницей мессера Рафаэлло Маффеи, по прозванию Вольтеррано, где, поскольку она сооружалась из мрамора, он высек кое-что, показавшее, что талант его даст со временем добрые плоды.
Закончив это произведение и услышав, что Микеланджело Буонарроти дает работу всем лучшим резчикам и каменотесам на строительстве сакристии и библиотеки Сан Лоренцо, он направился во Флоренцию, где начал работать, и Микеланджело, судя уже по первым его вещам и по некоторым орнаментам, понял, что юноша этот обладает прекраснейшим талантом и решительностью и что в один день он сможет сделать столько, сколько более опытные и старые мастера не сделают и в два, и потому он назначил ему, который был еще мальчиком, такое же содержание, какое получали эти пожилые люди. Когда же в 1527 году по случаю чумы и по другим причинам строительство это прекратилось, Аньоло, не зная, чем бы ему еще заняться, отправился в Поджибонси, откуда были родом и отец и дед его, где он и прожил некоторое время у своего дяди мессера Джованни Норкьяти, человека набожного и хорошо образованного, ничем другим не занимаясь, кроме рисунка и науки.
Видя же, какая сумятица творится в мире, он вскоре пожелал предаться религии для спокойствия и спасения души своей и отправился к отшельникам в Камальдоли, где, однако, не задержался, так как, испытав их жизнь, не вынес ее лишений, постов и воздержания. Тем не менее все то время, которое он провел там, тамошним отцам он был весьма приятен, ибо поведение его было отменным и время он проводил там, вырезывая головы людей и различных животных с прекрасными и причудливыми выдумками, как набалдашники на дубинах или попросту палках, на которые святые отцы опираются, когда идут из Камальдоли в пустынь, или же гуляют по лесу, когда им потребна тишина. Покинув обитель с разрешения и благословения старшего, он направился в Вернию, так как все-таки еще испытывал тягу к монашеской жизни, где он провел некоторое время, участвуя в хоре и беседуя с тамошними отцами. Однако и тамошняя жизнь его не удовлетворила, и, наслышавшись, как живут разные монахи во Флоренции и в Ареццо, он отправился туда, покинув Вернию, но и там ни в одном монастыре не мог он устроиться так, чтобы удобно было ему заниматься и рисованием и спасением души, и в конце концов стал братом у инджезуатов во Флоренции, что за Порта Пинти, где он был принят весьма радушно, а так как они занимались витражами, то надеялись, что он окажет им в этом и помощь и пользу. Но поскольку отцы эти по своему образу жизни и правилу сами мессу не служили, они держали на этот случай священника, служившего каждое утро, капелланом же у них тогда был некий фра Мартино из ордена сервитов, лицо весьма разумное и добронравное. И вот, обратив внимание на способности молодого человека и рассудив, что он, находясь у тамошних отцов, едва ли мог чем-нибудь их проявить, ибо монахи эти только и делают, что читают молитвы, изготовляют витражи, кипятят воду и возделывают огороды и тому подобное и не занимаются ни наукой, ни словесностью, ему удалось словами и делами своими добиться того, что молодой человек, покинув инджезуатов, постригся 7 октября 1530 года у братьев-сервитов во флорентийской Нунциате под именем фра Джованн’Аньоло.

А в 1531 году, усвоив за это время обряды и службы сего ордена, а также изучив произведения Андреа дель Сарто, там находящиеся, он, как у них говорится, принял на себя обет. А в следующем году, к полному удовлетворению тамошних отцов и к удовольствию своих ближних, он отслужил весьма торжественно и чинно свою первую мессу. Поскольку же некие молодые люди, проявившие больше глупости, чем доблести, при изгнании Медичи попортили восковые портреты Льва, Климента и других представителей этого благороднейшего семейства, помещенные там по обету, братья постановили восстановить их, и фра Джованн’Аньоло с помощью некоторых из них, занимавшихся изображениями подобного рода, обновил кое-какие портреты, обветшавшие и поврежденные временем, и заново сделал пап Льва и Климента, которых и ныне там можно видеть, а вскоре и короля Боснии, а также старого владельца Пьомбино, и в работах этих фра Джованн’Аньоло преуспел изрядно.
В это время в Риме находился Микеланджело, которого папа Климент, задумавший продолжать работы в Сан Лоренцо, по этому случаю туда и вызвал. Его Святейшество попросил его указать ему молодого человека, который мог бы восстановить попорченные древние статуи в Бельведере. Вспомнив тогда о фра Джованн’Аньоло, Буонарроти и предложил его папе, а Его Святейшество особым указом затребовал его у генерала ордена сервитов, которому, хотя и с неохотой, пришлось того уступить, ибо иначе поступить он не мог.
И вот, прибыв в Рим, Аньоло в помещениях Бельведера, предоставленных ему папою для проживания и работы, приделал находящимся там Аполлону отсутствовавшую у него левую руку, Лаокоону же правую и равным образом распоряжался и починкой Геркулеса. А так как папа почти каждое утро совершал прогулку в Бельведер для своего развлечения, а также для богослужения, Аньоло высек его из мрамора так отменно, что получил за работу эту большое одобрение. Папа оказывал ему величайшую благосклонность главным образом и за то, что видел, какую огромную старательность проявлял он в области искусства, рисуя целыми ночами напролет, дабы можно было каждое утро показать что-либо новое папе, которому это весьма нравилось.
Между тем, так как освободилась должность каноника во флорентийской церкви Сан Лоренцо, сооруженной семейством Медичи и получившей от них пожертвования, фра Джованн’Аньоло, облеченный уже в монашеское одеяние, исхлопотал эту должность для своего дяди мессера Джованни Норкьяти, который в церкви этой был капелланом.
В конце концов Климент решил вызвать Буонарроти во Флоренцию для завершения работ в сакристии и библиотеке Сан Лоренцо, и так как там не хватало многих статуй, то, как об этом будет рассказано в жизнеописании самого Микеланджело, он приказал ему воспользоваться самыми искусными мастерами, каких только можно было найти, и в особенности услугами Аньоло, действуя таким же образом, как действовал Сангалло для завершения работ по Мадонне в Лорето. Поэтому, захватив Аньоло с собой во Флоренцию, Микеланджело, работая над статуями герцога Лоренцо и Джулиано, во многом пользовался помощью Аньоло при их очистке и преодолении всякого рода трудностей в работе над сквозной и глубокой их подрезкой. Благодаря этому Аньоло многому научился у сего поистине божественного мужа, наблюдая внимательно за тем, как он работает, и подмечая всякую мельчайшую подробность. Между тем, поскольку среди недосдававшего для завершения этой работы были и статуи святых Косьмы и Дамиана, которые должны были стоять по обе стороны Богоматери, Микеланджело поручил св. Дамиана Рафаэлю Монтелупо, а св. Косьму – Аньоло, предложив ему работать в том же помещении, где он и сам работал и продолжал работать. И вот, приступив к работе с величайшим рвением, Аньоло сделал большую модель этой фигуры, которую Микеланджело во многих ее частях подправил так, что даже собственноручно вылепил из глины голову и руки, хранимые ныне Вазари в Ареццо среди самых дорогих для него вещей в память о таком человеке. Однако нашлось немало завистников, которые хулили работу Микеланджело, заявляя, что он необдуманно поместил эту статую и сделал плохой выбор. После обнаружилось, как об этом будет рассказано, что и суждение Микеланджело было безупречным и что Аньоло был человеком стоящим.
После того же, как Микеланджело закончил с помощью Аньоло и поставил статуи герцога Лоренцо и Джулиано, он был вызван папой, который решил приступить к мраморному фасаду Сан Лоренцо и уехал в Рим, но оставался там недолго, так как папа Климент скончался, и все так и осталось незавершенным. А во Флоренции вместе с другими произведениями была открыта и статуя Аньоло, которая, несмотря на незавершенность, получила оценку самую высокую. И сказать правду, благодаря либо его старательности и прилежанию, либо помощи Микеланджело, фигура эта вышла отменной и самой лучшей из всех когда-либо выполненных им за всю его жизнь, почему она поистине и оказалась достойной того места, где она была поставлена.
Освободившись после смерти папы от обязательств по Сан Лоренцо, Буонарроти задумал разделаться с обязательствами и по гробнице папы Юлия И, и, так как нуждался для этого в помощниках, он послал за Аньоло, который, однако, отправился в Рим лишь после того, как совсем закончил изображение герцога Алессандро в Нунциате, которое он выполнил очень красиво и не так, как другие, таким образом, что мы видим синьора этого в латах, стоящим на коленях на бургундском шлеме и прижимающим одну руку к груди в знак посвящения себя тамошней Мадонне.
Покончив же с этим изображением и отправившись в Рим, он оказал большую помощь Микеланджело в работе над упоминавшейся уже гробницей Юлия II. Между тем, когда кардинал Ипполито деи Медичи прослышал о том, что кардинал Турнонский собирается взять с собой во Францию на королевскую службу какого-нибудь скульптора, он предложил ему фра Джованн’Аньоло, который и отправился с названным кардиналом в Париж, убежденный красноречивыми доводами Микеланджело. По прибытии туда он был представлен королю, который принял его весьма благосклонно и вскоре же назначил ему новое содержание с условием выполнить четыре большие статуи. Но не успел Аньоло закончить даже их модели, как в отсутствие короля, занятого на границах государства войной с англичанами, начались несправедливости со стороны казначеев, которые и содержание ему не выплачивали, и не выдавали ничего из обещанного ему королем. Разгневавшись на это, поскольку он увидел, что в той же мере, в какой их великодушный король уважал доблести и доблестных людей, его слуги ими пренебрегали и их презирали, он уехал, несмотря на то, что казначеи, приметив расстроенность его чувств, выплатили ему за истекшее время все его содержание до последнего кватрина. Нужно, однако, сказать, что перед отъездом он сообщил о своем намерении уехать письмами как королю, так и кардиналу.
Итак, из Парижа он уехал в Лион, откуда через Прованс в Геную, где надолго не задержался, отправившись в обществе нескольких друзей в Венецию, Падую, Верону и Мантую и осматривая с большим для себя удовольствием, а то и зарисовывая произведения архитектуры, скульптуры и живописи. Но превыше всего понравились ему в Мантуе живописные работы Джулио Романе, и некоторые из них он тщательно срисовал. Прослышав в Ферраре затем и в Болонье, что его братья-сервиты строили свой главный капитул в Будрионе, он отправился туда, дабы навестить многочисленных своих друзей, и в особенности мастера Заккерию-флорентийца, ближайшего своего друга, по просьбе которого он в течение одних суток вылепил из глины две фигуры в натуральную величину, а именно Веру и Любовь, отделанные под белый мрамор для устроенного им искусственного фонтана с большой медной чашей, в котором била вода весь день напролет, пока происходили выборы генерала этого ордена, и все это было сделано к великой чести его и славе.
Вернувшись с названным мастером Заккерией из Будрионе во Флоренцию в свой монастырь сервитов, он вылепил равным образом из глины две фигуры Моисея и св. Павла больше натуральной величины, получившие большое одобрение и поставленные в две ниши в капитуле. После этого он был послан в Ареццо мастером Дионисием, который тогда был генералом сервитов, позднее же, при папе Павле III, стал кардиналом и который был весьма многим обязан аретинскому генералу Анджело, воспитавшему и обучавшему его словесности. И вот фра Джованн’Аньоло соорудил названному аретинскому генералу прекрасное надгробие из мачиньо в Сан Пьеро того города, украсив его щедро резьбой и несколькими статуями, на гробнице же названный генерал Анджело изображен им с натуры, и там же им поставлены два голых круглоскульптурных путта, которые, плача, погашают факелы человеческой жизни; благодаря этим и другим украшениям работа эта получилась очень красивой. Он ее не совсем еще кончил, когда пришлось ему вернуться во Флоренцию, куда он был вызван руководителем убранства, которое в то время устраивалось герцогом Алессандро по случаю прибытия в этот город императора Карла V, возвращавшегося с победой из Туниса. Итак, вернувшись во Флоренцию, он соорудил на мосту Санта Тринита на большом цоколе лежащую фигуру в восемь локтей, изображавшую реку Арно, которая вместе с Рейном, Дунаем, Баградой и Ибером, сделанными другими, как бы радовалась прибытию Его Величества, и Арно эта, говорю я, была фигурой очень красивой и хорошо сделанной. И на Канто де’Карнесекки он же сделал фигуру в двенадцать локтей – Язона, предводителя аргонавтов, однако из-за несообразных ее размеров, из-за спешки при выполнении она по совершенству своему несравнима с первой, как и фигура августейшей Веселости, поставленная им на Канто алла Кукулия. Но, поскольку принималась во внимание быстрота, с которой он выполнял эти работы, они способствовали и великой его чести и известности как вообще, так и в среде художников. Закончив после этого Аретинскую работу и прослышав, что Джироламо Дженга собирается производить какие-то мраморные работы в Урбино, Аньоло туда поехал, чтобы там с ним встретиться. Однако, ни о чем там не договорившись, он направил стопы свои в Рим, где задержался ненадолго и отправился в Неаполь с надеждой получить заказ на гробницу Якопо Саннадзаро, неаполитанского дворянина и поэта поистине редкостного и в своем роде единственного. Дело в том, что Саннадзаро построил в Маргольино, местности с очень красивым видом и весьма приятной, в конце Кьяйи на морском берегу великолепное и весьма удобное местожительство, которым он наслаждался при жизни, а перед смертью поместье это, напоминавшее монастырь с красивой церковкой, он завещал ордену братьев-сервитов и, назначив своими душеприказчиками синьора Чезаре Мормерио и синьора графа ди Лиф, приказал, чтобы в названной церковке, им самим выстроенной, которая должна была перейти к названным отцам, была сооружена его гробница. Решая вопрос с ее сооружением, братья предложили названным душеприказчикам фра Джованн’Аньоло, которому в конце концов по прибытии его в Неаполь, как об этом уже говорилось, названная гробница и была заказана за тысячу скудо, ибо его модели были признаны значительно превосходящими по качеству многие другие, выполнявшиеся разными скульпторами. Получив хороший задаток, он послал за мрамором Франческо дель Тадду из Фьезоле, превосходного резчика по камню, которому он поручил все входившие туда каменотесные и резные работы, дабы поскорее покончить дело.

 Пока брат собирался приступить к названной гробнице, в Апулию вторглось турецкое войско, и так как пребывание в Неаполе было небезопасным, приказано было укрепить город, для наблюдения над чем были назначены четыре выдающихся и мудрейших мужа, которые, используя понимающих в этом деле зодчих, вспомнили и об Аньоло, он же, кое-что об этом прослышав и полагая, что ему, как духовному лицу, не пристало заниматься военными делами, известил названных душеприказчиков, что предполагавшуюся работу он выполнит либо в Карраре, либо во Флоренции, что она будет выполнена в назначенное время и поставлена на отведенное для нее место.
Но как только он таким образом из Неаполя вернулся во Флоренцию, тотчас же синьора донна Мария, мать герцога Козимо, приказала ему закончить св. Косьму, начатого им ранее по указаниям Буонарроти для гробницы старшего Лоренцо Великолепного. Поэтому он приступил к работе и довел ее до конца, после чего герцог, уже закончивший большую часть водопроводов для большого фонтана своей виллы Кастелло, нуждался для завершения фонтана в Геркулесе, который, стоя наверху, должен был душить Антея, испускавшего вместо дыхания изо рта струю воды, бьющую вверх, и потому Аньоло и получил заказ на очень большую модель этих статуй, которая понравилась Его Превосходительству, поручившему ему ее осуществить и поехать в Каррару за мрамором. Аньоло отправился туда весьма охотно, дабы воспользоваться случаем и начать также и названную гробницу Саннадзаро, а в частности и еще одну историю с полурельефными фигурами.
Но вот во время пребывания Аньоло в Карраре кардинал Дориа написал из Генуи кардиналу Чибо, находившемуся в Карраре, что Бандинелли так и не кончил статую князя Дориа и не собирается ее кончать и что единственный путь ее закончить – это достать для него какого-нибудь стоящего скульптора, который мог бы это сделать, ибо ему было поручено поторопиться с выполнением этой работы. Получив это письмо, Чибо, давно уже знакомый с Аньоло, приложил все усилия отправить последнего в Геную. Но тот постоянно отговаривался, заявляя, что он не может и не хочет быть чем-либо полезным наипочтеннейшей синьоре, пока не выполнит обязательств и обещаний, данных герцогу Козимо.
А так как, пока суд да дело, была далеко продвинута и гробница Саннадзаро и вырублен мрамор для Геркулеса, он с этим мрамором возвратился во Флоренцию, где с большой быстротой и рвением довел его до такого вида, что не составило бы больших затруднений и совсем его закончить, так как слышались голоса, утверждавшие, что из мрамора то совершенство, какое было в модели, совсем не получается и что Аньоло не сможет справиться с ногами Геркулеса, которые не соответствуют торсу, мессер Пьерфранческо Риччо, домоуправитель, который выплачивал Аньоло его содержание, начал плакаться более того, чем подобает человеку серьезному, и сильно задерживал выплаты, слишком доверяя Бандинелли, который всеми силами действовал против Аньоло в отместку за оскорбление, якобы нанесенное ему тем, что тот согласился выполнить статую Дориа вопреки воле дожа. Говорили также, что и милость, в какую вошел Триболо, выполняя украшения в Кастелло, не пошла на пользу Аньоло. Как бы то ни было, обиженный Риччо, человеком вздорным и злобным, он уехал в Геную, где кардиналом Дориа и дожем ему была заказана статуя этого дожа, которую собирались поставить на Пьяцца Дориа, и, приступив к работе, не забрасывая, однако, совсем и гробницу Саннадзаро, для которой Тадда заканчивал в Карраре резные и каменотесные работы, он довел статую до завершения, к большому удовлетворению дожа и генуэзцев. И хотя названная статуя предназначалась для установки на Пьяцца Дориа, генуэзцы тем не менее, к огорчению Аньоло, добились того, что ее поставили на площади Синьории, невзирая на его заявления, что раз она сделана так, чтобы стоять на постаменте и отдельно, стоя около стены, она не могла ни хорошо быть поставлена, ни иметь надлежащего вида.
И, говоря по правде, ничего не может быть хуже, когда работу, предназначенную для одного места, помещают в другое, ибо художник, работая, имеет в виду и как она освещена, и как смотрится, приспособляя скульптурную либо живописную работу к своему, подходящему ей месту.
Когда же после этого генуэзцы увидели истории и другие фигуры, выполненные для гробницы Саннадзаро, они им очень понравились, и они пожелали, чтобы Аньоло сделал для их собора св. Иоанна Евангелиста; в законченном виде он нравился им так, что приводил в восхищение.
Когда фра Джованн’Аньоло уехал наконец из Генуи, он отправился в Неаполь, где в упоминавшемся уже месте установил названную гробницу Саннадзаро, имеющую такой вид. Внизу по углам поставлено два пьедестала, на каждом из которых высечен герб Саннадзаро, а между ними помещен камень в полтора локтя, на котором высечена поддерживаемая двумя маленькими путтами эпитафия, сочиненная самим Якопо. А на каждом из названных пьедесталов помещено по круглой мраморной сидящей статуе высотой в четыре локтя, именно Минервы и Аполлона, между ними же на двух боковых консолях находится история в два с половиной локтя шириной и высотой, на которой высечены барельефные фавны, сатиры, нимфы и другие поющие и играющие на инструментах фигуры вроде тех, что сей превосходнейший муж описывал пасторальными стихами в ученейшей своей «Аркадии». Над этой историей – сама гробница, очень красиво закругленная, вся покрытая резьбой и весьма украшенная, в которой покоится прах сего поэта, а еще выше, посредине на цоколе стоит его бюст, выполненный с натуры, со следующими словами внизу: «Actus sincerus», в сопровождении двух крылатых путтов наподобие амуров, окруженных всякими книгами. А в двух нишах по бокам в стенах капеллы на двух постаментах стоят две мраморные круглые фигуры в три с лишним локтя каждая: св. апостола Иакова и св. Назария. Когда все произведение было установлено описанным образом, весьма оказались удовлетворены и упоминавшиеся синьоры – душеприказчики и весь Неаполь.
После этого, помня обещание, данное дожу Дориа, вернуться в Геную для сооружения его гробницы в Сан Маттео и отделки всей этой церкви, Аньоло, не задерживаясь долго в Неаполе, отправился в Геную. Приехав туда, он сделал модели работы, обещанной названному синьору, которые последнему чрезвычайно понравились, и приступил к их осуществлению с достаточным денежным содержанием и достаточным числом мастеров. Проживая таким образом в Генуе, Аньоло завел много дружеских связей с синьорами и людьми талантливыми, и в особенности с несколькими врачами, которые оказались весьма ему полезными, ибо они помогали друг другу. Проводя множество вскрытий человеческих тел, занимаясь, кроме того, архитектурой и перспективой, фра Джованн’Аньоло достиг высокого совершенства. Помимо же этого вошел он в величайшую милость и к герцогу, который часто посещал место его работы и любил с ним беседовать. В это же время из двух его племянников, оставленных им на попечение мастера Заккерии, к Аньоло прислали того, которого звали Анджело и который был юношей, отличавшимся прекрасными способностями и благоприличием. Вскоре был прислан к нему и другой молодой человек, по имени Мартино, сын некоего портного Бартоломео. И к обоим юношам Аньоло относился как к сыновьям, обучая их, а также пользуясь их помощью в выполнявшейся им работе, которую наконец закончил, разметив по своим местам капеллу, гробницу и другие украшения, предназначенные для этой церкви, которая, образуя одно средокрестие в конце первого среднего нефа и три других внизу по длинной стороне, имеет свободно стоящий главный алтарь и посередине и в головной своей части.
По углам же капеллу несут четыре больших столба, поддерживающие также обходящий кругом большой карниз, на котором лежат четыре полукруглые арки заподлицо со столбами; из них три в среднем проеме украшены небольшими окнами. А выше этих арок проходит кругом карниз, образующий по сторонам четыре угла между арками, а еще выше находится купол в виде чаши. Аньоло весьма нарядно отделал алтарь со всех сторон мрамором, а на алтаре поставил очень богатый мраморный сосуд для таинства святейшего причастия с двумя также мраморными ангелами в человеческий рост по сторонам. Кругом все отделано камнем в прекрасном и разнообразном сочетании с пестрым мрамором и редкими камнями, такими, как серпентин, порфир и яшма. Такими же пестрыми мраморами и камнями, но иначе распределенными, отделал он торец и переднюю стену капеллы от уровня пола до верха алтаря, служащего основанием для четырех мраморных пилястров, которые образуют три проема. В среднем, более широком проеме стоит гробница какого-то святого, в боковых же две мраморные статуи евангелистов. Над этим ордером расположен карниз, а над карнизом еще четыре пилястра меньших размеров, несущие второй карниз, вследствие чего образуются три прямоугольника, соответствующие нижним проемам. В среднем прямоугольнике на главном карнизе стоит мраморный воскресший Христос, круглоскульптурный и размером превышающий натуральный. На боковых стенах повторяется тот же порядок и над названной гробницей в среднем проеме находится полурельефная Богоматерь с мертвым Христом, а по обе стороны этой Мадонны с одной стороны царь Давид и св. Иоанн Креститель, а с другой св. Андрей и пророк Иеремия. Полукружия арок, что над главным карнизом и где находятся два окна, сделаны из стука, окна же украшены окружающими их путтами. Четыре сивиллы по углам под куполом также из стука, которым отделан и весь свод, украшенный в разных манерах гротесками.

  Под капеллой этой устроено подземное помещение, в которое опускаются по мраморной лестнице и в торце которого стоит мраморный гроб с двумя путтами на нем; в этом гробе и должно было быть погребено, как я полагаю, после смерти тело того самого синьора Андреа Дориа, а насупротив гроба на алтаре в прекраснейшем бронзовом сосуде, который, кто бы его ни отливал, сделан и отполирован божественно, хранится обломок дерева Святейшего Креста, на котором был распят благословенный Иисус Христос, обломок же этот был принесен в дар дожу Дориа герцогом Савойским. Стены названного склепа инкрустированы мрамором, свод же украшен стуком и золотом со многими историями славных деяний Дориа, тогда как пол вымощен пестрыми камнями в соответствии со сводом.
Кроме того, наверху у стен средокрестия нефа стоят две мраморные гробницы с двумя полурельефными досками: в одной погребен граф Филиппино Дориа, а в другой синьор Джанеттино из того же семейства. Две прекраснейшие кафедры для проповедников утверждены на столбах в начале среднего нефа, у стен же боковых нефов расположены несколько капелл прекрасной архитектуры с колоннами и многими другими украшениями, благодаря которым церковь эта стала произведением поистине великолепным и роскошным.
Покончив с названной церковью, тот же дож Дориа занялся своим дворцом, где под руководством Аньоло возводились новые пристройки и разбивались прекраснейшие сады, а после всего он же устроил перед названным дворцом садок, для которого он высек из мрамора кругло-скульптурное морское чудище, обильно извергающее воду в названный водоем, где плавали рыбы. Еще одно подобное чудище он сделал для тех же синьоров, а они отослали его кардиналу Гранвелле в Испанию. Он же сделал большого Нептуна из стука, поставленного на пьедестале в саду дожа. Сделал он из мрамора также два бюста того же дожа и два бюста Карла V, увезенные Ковесом в Испанию.
Большими друзьями фра Аньоло во время пребывания его в Генуе стали мессер Чиприано Паллавичино, весьма разбиравшийся в наших искусствах и всегда охотно водившийся с наиболее выдающимися художниками, которым всячески покровительствовал, а также синьор аббат Негро, мессер Джованни да Монте Пульчано и синьор приор Сан Маттео, и вообще все первейшие дворяне и синьоры этого города, в котором Аньоло приобрел и славу и богатство.
Когда же фра Джованн’Аньоло закончил вышеназванные работы, он уехал из Генуи в Рим повидаться с Буонарроти, которого он не видел уже много лет, и разведать, не удалось ли ему каким-либо путем снова установить связи с герцогом флорентийским, чтобы возвратиться к работе над Геркулесом, которого он оставил незавершенным. Однако когда он приехал в Рим, где купил себе орден св. Петра, он узнал из писем, полученных из Флоренции, что Бандинелли, которому будто бы понадобился мрамор и который уверял, что мрамор названного Геркулеса испорчен, разбил его на куски при попущении домоуправителя Риччо и употребил их на обломы для гробницы синьора Джованни, над которой он тогда работал. И это так рассердило Аньоло, что он вовсе не захотел возвращаться во Флоренцию, считая, что там чересчур потакали чванству, дерзости и нахальству этого человека.
Пока Аньоло находился в Риме, мессинцы, вынесшие постановление соорудить на соборной площади фонтан, богато украшенный статуями, послали своих людей в Рим за хорошим скульптором. Люди эти хотя и договорились уже с Рафаэлло да Монтелупо, но так как последний занемог, когда только было собрался ехать с ними в Мессину, они изменили свое решение и обратились к фра Аньоло, которому любыми средствами и всякими путями хотелось заполучить эту работу. И вот, устроив у одного деревообделочника в Риме племянника своего Анджело, который оказался человеком менее способным, чем он предполагал, он отправился в путь вместе с Мартино, и прибыли они в Мессину в сентябре месяце 1547 года. Устроившись с жильем, Аньоло принялся там за водопровод, который надо было вести издалека, выписал мрамор из Каррары и с помощью многочисленных каменных дел мастеров и резчиков весьма быстро соорудил фонтан, который устроен так.
Фонтан этот, нужно сказать, имеет восемь сторон, а именно четыре большие главные и четыре меньших размеров; две большие стороны выступают наружу, образуя в середине угол, другие же две входят вовнутрь до остальных четырех гладких сторон, а всех же их восемь. Четыре угловые стороны, выдвинутые наружу, образуют выступ, оставляя место для четырех гладких, входящих вовнутрь. В середине же в весьма большой водоем обильно поступает вода из четырех мраморных рек, окружающих всю чашу фонтана по всем названным его восьми сторонам. Весь фонтан утвержден на четырехступенном основании с двенадцатью сторонами, из которых восемь больших образуют углы, у четырех же меньших находятся водоемы. А под четырьмя реками находятся ограды в пять пальм высотой, а каждый из углов, образуемых всеми двадцатью сторонами, украшен гермой. Окружность первой восьми сторонней чаши равна ста двум пальмам, а диаметр тридцати четырем, и на каждой из упомянутых двадцати сторон высечено по небольшой мраморной барельефной истории на поэтические темы, связанные с водой и источниками, как, например, с конем Пегасом, образующим Кастальский источник, Европой, переплывающей море, летящим Икаром, низвергающимся в море, Аретузой, превращающейся в источник, Язоном, плывущим по морю с золотым руном, Нарциссом, превращающимся в источник, Дианой у источника, превращающей Актеона в оленя, и тому подобными другими. По восьми углам, между выступами ступеней фонтана, причем две ступени поднимаются к водоемам и рекам, а четыре к угловым стенкам, расположены восемь морских чудищ разного вида, возлежащих на пьедесталах выставив вперед лапы, опирающиеся на большие маски, которые изливают воду в чаши. Реки, расположенные по краям и утвержденные на пьедесталах, такой высоты, что кажется, будто они восседают на воде: это Нил с семью детьми, Тибр, окруженный множеством пальм и трофеев, Ибер с многочисленными победами Карла V и река Кумано, что в окрестностях Мессины, откуда берутся воды этого фонтана, с несколькими хорошо задуманными историями и нимфами. До уровня этой площадки в десять пальм бьют шестнадцать сильнейших водометов: восемь из названных больших масок, четыре от Рек и четыре из рыб высотой в семь пальм каждая, которые стоймя выпрямились в чашах и, высунув головы наружу, извергают воду с самой большой стороны. В середине восьми сторон на пьедестале высотой в четыре пальмы на каждом углу находится по сирене без рук, но с крыльями, и под каждой из них, сплетающихся посредине, – четыре тритона, высотой в восемь пальм каждый, также сплетенные хвостами, руками же несущие большую чашу, в которую изливается вода из четырех масок, превосходно высеченных. Посредине этой чаши поднимается круглая подставка, поддерживающая две отвратительные маски, изображающие Сциллу и Харибду и попираемые тремя нагими нимфами высотой в шесть пальм каждая, над которыми расположена последняя чаша, которую они поддерживают руками. Основанием этой чаши служат четыре дельфина с опущенными головами и поднятыми вверх хвостами, которые поддерживают шар, из которого четырьмя струями бьет вверх вода, а также из дельфинов, на которых сидят верхом четыре голых путта. Наконец, на самом верху, фигура в доспехах изображает Ориона, ставшего небесным созвездием, с гербом Мессины на щите, ибо, по преданию, или же, скорее, согласно мифам, он был основателем города.
Вот как устроен названный мессинский фонтан, который легче было бы нарисовать, чем описать словами. И он так понравился мессинцам, что они заказали Аньоло другой фонтан на набережной, там, где таможня. Он вышел также и красивым и очень нарядным, но хотя и он восьмисторонний, тем не менее от описанного выше отличен, ибо к этому поднимаются лестницы с четырех сторон тремя ступенями, с остальных четырех сторон полукруглые лестницы меньших размеров, а выше, как я сказал, расположен восьмисторонний фонтан. Парапеты большого нижнего фонтана имеют на каждом углу равный им по высоте резной пьедестал, а перед четырьмя его передними парапетами другой пьедестал на середине каждого из четырех парапетов. С той же стороны, где круглые лестницы, находится овальная мраморная чаша, куда из двух масок, вделанных в края резных парапетов, обильно бьет вода, в середине же водоема этого фонтана находится пьедестал, соразмерный его высоте, с гербом Карла V внизу, а на каждом из углов названного пьедестала – по морскому коню, из-под ног которого брызжет вверх вода, а на его фризе, что под верхним карнизом, восемь больших масок изливают сверху вниз восемь струй воды; на самом же верху – Нептун, размером в пять локтей, с трезубцем в руке, ставит правую ногу возле дельфина. А по сторонам на двух других пьедесталах Сцилла и Харибда в виде двух чудовищ, выполненных отменно, с собачьими головами и окружающими их фуриями.
Когда произведение это было закончено, оно также весьма понравилось мессинцам, которые, найдя человека по своему вкусу, принялись после завершения фонтанов за фасад собора, несколько продвинув вперед строительство; после чего они заказали ему же внутри двенадцать капелл коринфского ордера, а именно по шести с каждой стороны, с двенадцатью мраморными апостолами, в пять локтей каждый; из них Аньоло целиком закончил только четыре и там же собственноручно выполнил две большие и очень хорошие фигуры святых Петра и Павла. Он должен был выполнить также в торце главной капеллы мраморного Христа в окружении пышнейшего орнамента, а под каждой из статуй апостолов по барельефной истории, но тогда он ничего другого не сделал.
А на той же соборной площади он выстроил, заслужив больших похвал, прекрасный по архитектуре храм Сан Лоренцо. На берегу моря по его указаниям была сооружена башня маяка, и пока велись все эти работы, он воздвиг в Сан Доменико для капитана Чикала капеллу, для которой высек из мрамора Богоматерь в человеческий рост, во дворе той же церкви для капеллы синьора Аньоло Борса он выполнил мраморную барельефную историю, признанную отличной, весьма тщательно отделанной. Он провел также воду для фонтана к стенам Сант Аньоло и собственноручно высек из мрамора большого путта, льющего воду в весьма нарядную и очень удобно устроенную чашу, почитавшуюся произведением отменным, и еще один фонтан устроил он у стен Верджине, где собственноручно выполнил деву, льющую воду в водоем. Для фонтана же перед дворцом синьора дон Филиппе Ларока он выполнил фигуру мальчика, превышающую естественные размеры, из особого камня, применяемого в Мессине; и мальчик этот в окружении разных чудовищ и других вещей, относящихся к морю, изливает воду в чашу. Он сделал и еще одну мраморную статую размерами в четыре локтя, а именно прекраснейшую св. мученицу Екатерину, которая была отослана в Таормину, местность, расположенную в двадцати четырех милях от Мессины.
Во время пребывания фра Джованн’Аньоло в Мессине подружился он с названным синьором дон Филиппе Ларока и с дон Франческо из того же семейства, а также с мессером Барди Кореи, с Джованфранческо Скали и с мессером Лоренцо Барлини (все эти три дворянина были флорентийцами, находящимися тогда в Мессине); а также с Серафино да Фермо и с синьором великим магистром родосского ордена, который неоднократно приглашал его на Мальту, где он мог бы стать рыцарем, но фра Аньоло отвечал ему отказом, не желая отправляться в ссылку на этот остров. Тем не менее сознавая, что не годится ему не носить одеяний своего ордена, он иной раз и думал о том, чтобы возвратиться восвояси. И мне известно достоверно, что если бы только его к этому так или иначе не принуждали, он бы решился надеть снова рясу и воротиться к образу жизни, подобающему доброму духовному лицу.

И в самом деле, когда во времена папы Павла IV, в 1557 году, всем отступникам и расстригам предписано было под страхом строжайших наказаний вернуться в их ордена, фра Джованн’Аньоло бросил незаконченные работы, оставив за себя помощника своего Мартино, и уехал в мае месяце из Мессины в Неаполь, с тем чтобы воротиться во Флоренцию в свой орден сервитов. Но прежде всех своих дел, дабы целиком предаться Господу, он задумался над тем, куда бы разместить приличествующим образом все большие свои заработки. И после того как он выдал замуж несколько своих неимущих племянниц и других девушек из родных его мест и из Монторсоли, он приказал и племяннику своему Анджело, о котором упоминалось выше, выдать в Риме тысячу скудо и приобрести ему орден Лилии. Двум неаполитанским больницам он пожертвовал добрую денежную сумму каждой; монастырю своему сервитов он оставил тысячу скудо на покупку земли, а также участка, принадлежавшего его предкам в Монторсоли, с тем условием, чтобы двум его племянникам, братьям того же ордена, выплачивалось пожизненно ежегодно по двадцать пять скудо каждому, а также и с другими обязательствами, о которых будет рассказано ниже. Покончив со всеми этими делами, он приехал в Рим, где возложил на себя рясу, к великому своему и своей братии удовлетворению, и в особенности мастера Заккерии.
Затем он отправился во Флоренцию, где был встречен друзьями и родственниками радушно, с радостью неописуемой. Однако, хотя Аньоло и пришел к решению остаток своей жизни провести в служении Господу Богу нашему и собственной душе, живя спокойно и мирно и наслаждаясь рыцарством, которое он себе приберег, все это удалось ему не так скоро. Дело было в том, что настоятельно начал звать его в Болонью мастер Джулио Бовио, дядя епископа Бовио, чтобы он соорудил в церкви сервитов отдельно стоящий главный алтарь целиком из мрамора, а кроме того, гробницу с фигурами и богатыми украшениями из разноцветных камней и мраморных инкрустаций, и отказать он не мог главным образом потому, что работы эти предназначались для церкви его ордена. И потому отправился он в Болонью, где, приступив к работам, закончил их в двадцать восемь месяцев до столба хоров братии, целиком из мрамора внутри и снаружи, с обнаженными Христом в два с половиной локтя посредине и другими статуями по бокам. Архитектура этой работы поистине прекрасна, удачно расчленена, задумана и слажена так, что лучше и не сделаешь. Прекрасно расчленен узор пола, под которым погребен Бовио, и мраморные канделябры, и небольшие истории, и мелкие фигуры, очень хорошо расставленные, и все обильно покрыто резьбой; впрочем, фигуры не только мелки из-за того, что крупные куски мрамора доставлять в Болонью затруднительно, они и по качеству уступают архитектуре и большой похвалы не заслуживают.
В то время как фра Джованн’Аньоло был занят в Болонье этими работами, он, не придя еще к окончательному решению, все размышлял о том, в каком именно монастыре своего ордена удобнее всего было бы ему провести свои последние годы. Тогда-то мастер Заккерия, ближайший его друг, который тогда был приором флорентийской Нунциаты, замыслил заманить его к себе и там и оставить: он завел о нем разговор с герцогом Козимо, напомнив о добродетелях монаха, и попросил соизволения пригласить его на герцогскую службу. А так как герцог отнесся к этому благосклонно, изъявив согласие принять брата на службу по возвращении его из Болоньи, мастер Заккерия обо всем этом ему написал, послав вдогонку и письмо кардинала Джованни деи Медичи, в котором этот синьор увещевал Аньоло воротиться на родину, дабы подарить ей ту или иную работу, отмеченную его рукой. Получив эти письма, Аньоло, вспомнив о том, что мессер Пьер Франческо Риччо умер сумасшедшим, в каковом состоянии он прожил много лет, что не было больше и Бандинелли, который тоже, как видно, не очень-то ему благоволил, отписал, что не замедлит возвратиться как можно скорее на службу Его Сиятельнейшего Превосходительства, дабы на службе у него творить произведения не светские, а какие-либо духовные, ибо всей душой своей обратился он к служению Богу и святым его.
И вот возвратился он наконец в 1561 году во Флоренцию, откуда отправился с мастером Заккерией в Пизу, где пребывали синьор герцог и кардинал, дабы выразить светлейшим синьорам свое почтение; будучи названными синьорами благосклонно принят и обласкан и получив от герцога обещание по возвращении фра Аньоло во Флоренцию передать ему заказ большого значения, он вернулся во Флоренцию. Когда же он через мастера Заккерию получил от братии Нунциаты разрешение на выполнение заказа, он сделал в монастырском капитуле, где много лет тому назад выполнил из стука Моисея и св. Павла, о чем говорилось выше, очень красивую гробницу и для себя и для всех мастеров рисунка, живописцев, ваятелей и зодчих, не имевших своих собственных могил, дабы, как было сказано в договоре, тамошняя братия за оставленное им по завещанию обязана была в определенные праздничные и будние дни служить мессу в этом капитуле, а ежегодно, в день Пресвятой Троицы, устраивать торжественнейшее празднество и на следующий день служить заупокойную обедню по душам всех тех, кто будет там похоронен.
И вот в таких своих намерениях фра Джованн’Аньоло и мастер Заккерия открылись Джорджо Вазари, с которым были в самых дружеских отношениях, и совместно обсудили дела сообщества Рисунка, созданного во времена Джотто и помещавшегося во флорентийской Санта Мариа Нуова, о чем напоминает сохранившаяся с тех времен и до наших дней надпись на главном алтаре больницы, и решили по этому случаю оживить и обновить это сообщество. А так как оно из вышеназванного главного алтаря было переведено (о чем говорится в жизнеописании Якопо ди Казентино) под своды самой больницы, что на углу Виа делла Пергола, откуда оно в конце концов было изгнано отобравшим помещение начальником этой больницы дон Изидоро Мантагути, оно почти что совсем распалось и больше не собиралось.
И вот, говорю я, после того как Аньоло, мастер Заккерия и Джорджо провели долгую беседу о положении сообщества и поскольку Аньоло говорил об этом в первую голову с Бронзино, Франческо Сангалло, Амманати, Винченцо де’Росси, Микеле ди Ридольфо и многими другими скульпторами и живописцами, которым он раскрыл свое намерение, лишь только наступило утро святейшей Пресвятой Троицы, все самые благородные и превосходные художники искусства рисунка, числом сорок восемь, собрались в названном капитуле и устроили пышнейшее празднество там, где названная гробница была уже закончена, алтарь же продвинут настолько, что ему недоставало лишь нескольких предназначенных для него мраморных фигур. Была отслужена торжественнейшая обедня, и один из тамошних отцов произнес прекрасную речь, восхваляющую фра Джованн’Аньоло за его великолепную щедрость, какую он проявил по отношению к названному сообществу, пожертвовав ей этот капитул, эту гробницу и эту капеллу. В заключение он сказал, что, дабы вступить во владение, было уже постановлено, чтобы прах Понтормо, погребенный в склепе первого малого двора Нунциаты, был в первую очередь перенесен в названную гробницу. По окончании обедни и речи все отправились в церковь, где покоились останки названного Понтормо, и каждый со свечой, а некоторые и с факелами, возложили гроб на плечи самых юных и обойдя кругом площадь, отнесли его в названный капитул, который раньше был убран золотой парчой, а теперь, как оказалось, был весьма черный и полный написанными мертвецами и подобными вещами: так названный Понтормо был помещен в новой усыпальнице.
Собравшиеся разошлись после назначения на следующее воскресенье первого заседания для установления не только основного состава сообщества, но и для избрания наиболее достойных; так было положено начало Академии, при содействии которой незнающие учились бы, а знающие, побуждаемые достойным и похвальным соревнованием, приобретали бы много нового. А Джорджо тем временем поговорил об этом с герцогом и попросил его быть столь же благосклонным к изучению сих благородных искусств, каким он проявил себя к изучению литературы, открыв вновь университет в Пизе, создав коллегию ученых и основав флорентийскую Академию. И он обнаружил в нем такое расположение к помощи и покровительству сего начинания, о каком не мог и мечтать. После чего более здравомыслящие братья-сервиты вынесли решение и довели его до сведения сообщества, что им было нежелательно, чтобы названный капитул служил для других целей, кроме праздничных служб, совершения обрядов и похорон и что они ни в коем случае не могут допустить, чтобы собрания и заседания происходили в их монастыре. Джордже поговорил об этом с герцогом и обратился к нему с просьбой о помещении, на что Его Превосходительство ответил, что уже думал о том, где бы им устроиться так, чтобы сообщество не только собиралось, но имело бы широкое поле показать в трудах свои доблести. Вскоре после этого он составил письмо, переданное через мессера Лелио Торелли настоятелю и монахам дельи Анджели, дабы они поместили названное сообщество в храме, который начал строить в их монастыре Филиппе Сколари, прозванный Спано. Братия повиновалась, и сообществу было отведено несколько помещений, в которых многократно происходили собрания с благословения тамошних отцов, которые не раз весьма любезно предоставляли и собственный свой капитул. Однако позднее синьору герцогу было сообщено, что иные из названных монахов были не совсем довольны тем, что у них собиралось сообщество и монастырь нес подобную повинность, а названный храм, который они обещали своими трудами отделать, оставался таким, как был. Его Превосходительство довел до сведения членов Академии, начавшей уже свое существование и уже отпраздновавшей день святого Луки, что, поскольку монахи, как он слышал, не совсем охотно их у себя терпят, он не преминет предоставить им другое помещение. Помимо же этого названный синьор герцог, как государь поистине великодушный, сообщил, что ему желательно не только постоянно покровительствовать названной Академии, но стать ее главой, руководителем и защитником, в связи с чем он из года в год будет назначать себе заместителя, присутствующего вместо него на всех заседаниях, и во исполнение сего он первым избрал достопочтенного дон Винченцио Боргини, начальника Воспитательного дома. За благодеяние и милость, оказанные синьором герцогом вновь созданной им Академии, ему была принесена благодарность десятью старшими и превосходнейшими ее членами.

Больше об этом я здесь говорить, однако, не буду, поскольку о преобразовании сообщества и уставе Академии подробно излагается в статьях, составленных лицами, для сего назначенными и избранными всем составом в качестве ее преобразователей, а именно фра Джованн’Аньоло, Франческо да Сангалло, Аньоло Бронзино, Джорджо Вазари, Микеле ди Ридольфо и Пьер Франческо ди Якопо ди Сандро, с участием названного заместителя и с утверждением Его Превосходительства. Расскажу все же о том, что, так как многим не нравились старые печать и герб, точнее же говоря, эмблема сообщества в виде лежащего крылатого быка, животного Евангелиста Луки, было постановлено, чтобы каждый свое мнение высказал или показал рисунком, и так появились самые причудливые и необыкновенные выдумки, лучше которых и вообразить невозможно. Впрочем, какую из них принять, так окончательно и не решили.

А в это время воротился из Мессины во Флоренцию Мартино, ученик Аньоло, и прошло всего немного дней, как он умер и был похоронен в названной гробнице, созданной его учителем, а по прошествии недолгого времени, в 1564 году, в ней же после почетнейшей заупокойной службы был погребен и сам фра Джованн’Аньоло, который как превосходный скульптор был публично прославлен весьма уважаемым и ученейшим мастером Микеланджело в храме Нунциаты в прекраснейшей речи. И поистине искусства наши по многим причинам весьма обязаны фра Джованн’Аньоло, ибо их, а также и художников, любил он бесконечно, какую же пользу получила и получает от него Академия, вышеописанным образом как бы им и основанная, которая находится ныне под покровительством синьора герцога Козимо и по его распоряжению собирается в Сан Лоренцо в Новой сакристии, где столько скульптур Микеланджело, то об этой пользе могут свидетельствовать не только похороны названного Буонарроти, которые трудами наших художников и с помощью государя были не только великолепными, но чуть не царскими, о чем будет рассказано в его жизнеописании, но также и многие другие дивные вещи, созданные в соревнованиях тех же академиков, достойных так называться, и в особенности по случаю бракосочетания светлейшего синьора, государя Флоренции и Сиены, синьора дон Франческо Медичи и светлейшей королевы Иоанны Австрийской, о чем другими рассказано полностью и по порядку и что будет и мною вновь подробно изложено в более подходящем для этого месте.
А так как не только на примере сего доброго отца, но и на примере других, о которых говорилось выше, видели мы и видим постоянно, что добрые духовные лица (не менее, чем в словесности, чем в общественных занятиях и чем на духовных соборах) помогают миру и приносят пользу искусствам и занятиям самым благородным, и что им в этом деле не приходится краснеть перед другими, то можно сказать, что, пожалуй и не совсем правдиво то, что слишком часто утверждают о них иные побуждаемые скорее гневом и какой-либо личной обидой, чем истиной и рассудком, а именно, что они потому обращаются к такой жизни, что по малодушию не способны достичь земных благ подобно другим людям. Впрочем, да простит им это Господь.
Прожил фра Джованн’Аньоло пятьдесят шесть лет и скончался в последний день августа 1563 года.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРАНЧЕСКО, ПО ПРОЗВАНИЮ ДЕИ САЛЬВИАТИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Отцом Франческо Сальвиати, жизнь которого мы в настоящее время и описываем и который родился в 1510 году, был некий добрый человек по имени Микеланджело деи Росси, промышлявший тканьем бархата. Имел он не только этого сына, но и многих других детей мужского и женского пола, и потому, нуждаясь в поддержке, он твердо решил, чтобы и Франческо во что бы то ни стало посвятил себя отцовскому ремеслу. Однако мальчик, душа которого тянулась к другому и которому занятия этим ремеслом вовсе не нравились, хотя им издревле и промышляли многие, не скажу чтобы благородные, но обеспеченные и богатые люди, лишь весьма неохотно подчинялся в этом воле своего отца. Мало того, обнаружилось, что Франческо, общаясь на улице деи Серви, с детьми своего соседа и именитого гражданина Доменико Нальдини, где у того был собственный дом, всецело усвоил себе дворянские и светские нравы и проявлял большую склонность к рисованию. В последнем ему некоторое время немалую помощь оказывал его двоюродный брат, по прозванию Диаччето, ювелир и молодой человек, очень хорошо владевший рисунком. В самом деле, он не только обучал его тому немногому, что он сам умел, но и снабжал его множеством рисунков разных мастеров, над которыми Франческо тайком от отца просиживал дни и ночи, упражняясь в рисунке с невероятным старанием.
Однако Доменико Нальдини, заметив это и хорошо приглядевшись к мальчику, добился у его отца Микеланджело того, чтобы тот поместил его для обучения ювелирному искусству в мастерскую его дяди, где Франческо благодаря приобретенным им навыкам в рисунке сделал в течение немногих месяцев такие успехи, что все этому поражались. А так как он в это время водился с компанией молодых ювелиров и живописцев, вместе с которыми он иногда, по праздничным дням, отправлялся зарисовывать по всей Флоренции самые прославленные произведения, то никто из них не работал с большим рвением и с большей любовью, чем это делал Франческо. Молодые же люди, входившие в эту компанию, были: Нанни ди Просперо делле Корниуоле, Франческо – сын Джироламо даль Прато, ювелир, Нанноччо да Сан Джорджо и многие другие юноши, из которых впоследствии получились отличные мастера своего дела.
В это же время Франческо и Джорджо Вазари, бывшие оба тоже еще мальчиками, сделались самыми близкими друзьями при следующих обстоятельствах. Когда в 1523 году кортонский кардинал Сильвио Пассерини находился проездом в Ареццо в качестве легата папы Климента VII, его родственник Антонио Вазари привел своего старшего сына Джорджо на поклон к кардиналу. Увидев, что мальчик, которому в то время еще не исполнилось девяти лет, настолько благодаря заботам мессера Антонио Сакконе и превосходного аретинского поэта мессера Джованни Полластры овладел началами словесности, что знал на память большую часть Энеиды Вергилия, кардинал пожелал послушать его чтение, а услыхав, что он научился рисовать у французского живописца Гульельмо да Марцилла, он приказал Антонио самому привезти мальчика во Флоренцию. Так Джорджо и поселили в доме родосского рыцаря мессера Никколо Веспуччи, проживавшего у входа на мост Понте Веккьо, как раз над церковью Сеполькро, и пристроили к Микеланджело Буонарроти. Об этом узнал Франческо, который в это время жил в проулке, проходившем через владения мессера Бевильяно, где его отец нанимал большой дом, выходивший на Ваккеречу, и содержал много рабочих. И вот, поскольку каждый, кто подобен другому, любит свое подобие, Франческо подружился с Джорджо через посредство мессера Марко из Лоди, дворянина из свиты названного кортонского кардинала, показавшего Джорджо весьма понравившийся ему портрет, написанный рукой этого самого Франческо, который недолго до этого поступил в живописцы к Джулиано Буджардини.
Между тем Вазари не бросал своих литературных занятий, ежедневно по два часа по распоряжению кардинала пребывая в обществе Ипполито и Алессандро деи Медичи под наблюдением Пиерио, их учителя и знатока своего дела. Так, эта дружба, как говорилось выше, между Вазари и Франческо, была такова, что оказалась вечной, хотя многие и придерживались иного мнения, ссылаясь на их соперничество и на несколько высокомерный способ выражаться, свойственный названному Франческо. Вазари же, проведя несколько месяцев под началом Микеланджело, был им же пристроен к Андреа дель Сарто перед его отъездом в Рим, куда папа Климент вызвал сего отменного мужа для того, чтобы приказать ему немедленно приступить к постройке библиотеки Сан Лоренцо. Занимаясь рисованием под руководством Андреа, Джорджо тайком от него постоянно снабжал рисунками своего учителя друга своего Франческо, который ни о чем так не мечтал, как получать эти рисунки и их изучать, что он и делал денно и нощно.
Позднее же, после того как великолепный Ипполито познакомил Джорджо с Баччо Бандинелли, которому было приятно иметь этого юношу при себе и его обучать, Джорджо добился того, что привлек туда и Франческо с превеликой пользой как для одного, так и для другого из них, ибо они за один месяц, находясь бок о бок, большему научились и сделали большие успехи, чем за те два года, что они рисовали самостоятельно, и это же произошло с другим молодым человеком, который в то время, так же как и они, состоял при Бандинелли, а именно с Нанноччо делла Коста Сан Джорджо, о котором говорилось несколько выше
Когда после этого, в 1527 году, Медичи были изгнаны из Флоренции, то во время осады дворца Синьории на тех, кто штурмовал дверь, была сверху сброшена скамья, которая, однако, по велению судьбы, упала на руку стоящего окруженным оградой рядом с дверью мраморного Давида Буонарроти и разбила ее на три куска. А так как эти куски целых три дня валялись на земле и никто их не подбирал, Франческо отправился к Понте Веккьо за Джорджо и, после того как он поведал ему свое намерение, оба они, как и подобало мальчикам их возраста, пошли на площадь, где, не помышляя ни о какой опасности, подобрали среди сторожевых солдат обломки этой руки и, добравшись до проулка мессера Бевильяно, отнесли их в дом Микеланджело, отца Франческо, откуда герцог Козимо их потом получил и со временем приказал прикрепить медными штырями каждый обломок на своем месте.
Потом, когда Медичи еще отсутствовали, а вместе с ними и названный кортонский кардинал, Антонио Вазари отвез своего сына обратно в Ареццо, к немалому огорчению как Джорджо, так и Франческо, любивших друг друга как родные братья. Разлука их, однако, длилась не долго, так как от чумы, разразившейся в августе, у Джорджо умер и отец, и лучшие представители его семьи, и сам он, побуждаемый письмами Франческо, который тоже чуть не умер от чумы, вернулся во Флоренцию, где оба они, гонимые нуждой и жаждой познания, за два года с невероятным упорством добились поразительных успехов, работая втроем вместе с названным Нанноччо да Сан Джорджо в мастерской живописца Раффаэлло дель Бреша, под началом которого Франческо, больше других нуждавшийся в средствах к существованию, написал много небольших картин.
Когда же наступил 1529 год и Франческо показалось, что пребывание в мастерской Бреша его не удовлетворяет, он вместе с Нанноччо перешел к Андреа дель Сарто, у которого они оставались все время, пока длилась осада, терпя, однако, неприятности, заставившие их пожалеть о том, что не последовали примеру Джорджо, который вместе с ювелиром Манно провел этот год в Пизе, перебиваясь тем, что в течение четырех месяцев занимался ювелирным делом. А когда после этого Вазари отправился в Болонью, где в это время Климент VII венчал императора Карла V, Франческо, оставшийся во Флоренции, на небольшой дощечке, выполняя обет, данный одним солдатом, изобразил, как на него во время осады напали другие солдаты, собиравшиеся его убить, когда он лежал в постели, и хотя задача эта была не из возвышенных, он изучал и разрешил ее в совершенстве. Этот живописный обет несколько лет тому назад попал в руки Джорджо Вазари, подарившего его досточтимому мессеру Винченцио Боргини, настоятелю приюта Инноченти, который им весьма дорожит.
Для аббатства Черных Монахов в табернакле Св. Даров, исполненном резчиком Тассо в виде триумфальной арки, он написал три небольшие истории, из которых одна изображает жертвоприношение Авраама, вторая – манну небесную, а третья – евреев, вкушающих пасхального агнца перед исходом из Египта. Вещь эта была исполнена им так, что послужила образцом его будущих достижений. Засим для Франческо Сертини, посылавшего ее во Францию, он написал картину, изображавшую Далилу, которая остригает волосы Самсона, а в глубине – как он, обняв столбы храма, обрушивает его на филистимлян. Картина эта показала Франческо как самого лучшего из всех молодых живописцев, работавших в то время во Флоренции.

Вскоре после этого, когда кардинал Сальвиати-старший обратился к находившемуся в то время в Риме ювелирному мастеру Бенвенуто делла Вольпайя с просьбой назвать ему молодого живописца, который состоял бы при нем и писал бы для его удовольствия кое-какие картины, Бенвенуто предложил ему Франческо, который был его другом и которого он знал как самого подходящего из всех знакомых ему молодых живописцев, и сделал это тем более охотно, что кардинал обещал предоставить ему любые условия и любую помощь, которые обеспечили бы ему возможность учиться. И вот, поскольку достоинства предлагаемого ему юноши кардиналу понравились, он попросил Бенвенуто за ним послать и дал ему на это денег. Когда же Франческо прибыл в Рим, все его поведение, его нрав и его манеры понравились кардиналу, который распорядился отвести ему помещение в старом Борго, ежемесячно выплачивать ему четыре скудо и обеспечить ему прибор за дворянским столом. Первые работы, исполненные Франческо (который считал, что ему очень повезло) для кардинала, были: картина с изображением Богоматери, которую признали отличной, и написанный на холсте французский синьор, преследующий лань, которая, убегая от него, спасается в храме Дианы. Собственноручный его рисунок к этому произведению хранится мною в нашей Книге как память о нем. Когда холст этот был закончен, кардинал приказал ему изобразить на великолепнейшей картине с Богоматерью одну из своих племянниц, замужем за синьором Каньино Гонзага, а также и этого синьора.
Между тем Франческо жил себе в Риме, не имея большего желания, как увидеть в этом городе своего друга Джорджо Вазари, и судьба в этом отношении пошла навстречу его желаниям, но еще до того больше сам Вазари. Действительно, когда кардинал Ипполито расстался с папой Климентом, разгневавшись на него по тем причинам, о которых тогда говорили, и вскоре после этого возвращался в Рим в сопровождении Баччо Валори, он, проездом через Ареццо, навестил Джорджо, который потерял отца и перебивался как только мог. Поэтому кардинал, желая, чтобы он как-нибудь преуспел в искусстве, и решив устроить его при своей особе, приказал тамошнему своему уполномоченному, Томмазо де’Нерли, отправить его в Рим как только он закончит капеллу, которую он в этом городе расписывал фреской для монахов св. Бернарда ордена Монте Оливето, каковое поручение Нерли незамедлительно и выполнил.
И вот, прибыв в Рим, Джорджо тотчас же разыскал Франческо, который, вне себя от радости, рассказал ему, какой он пользовался милостью у своего синьора, кардинала, и насколько занимаемое им место отвечало его желанию учиться, добавив: «Я не только наслаждаюсь настоящим, но и надеюсь на лучшее, ибо, помимо того, что я вижу в Риме тебя, с которым как с лучшим молодым другом я смогу изучать и обсуждать творения искусства, я к тому же надеюсь пойти на службу к кардиналу Ипполито деи Медичи, от щедрот которого и от милости папы я смогу рассчитывать на большее, чем то, что я имею сейчас, и я, конечно, это получу, если только не приедет некий юноша, который, находясь вдалеке, этого ждет». Джорджо, хотя и знал, что ожидаемый юноша был не кто другой, как он сам, и что место это предназначалось ему, все же не захотел раскрываться, так как в душу его закралось некоторое сомнение, не подвернулся ли кардиналу кто-нибудь еще, и так как он побоялся сказать такое, что потом могло обернуться совсем по-другому. Джорджо привез с собой письмо от названного уполномоченного Нерли к кардиналу, которое он за те пять дней, что уже был в Риме, так и не удосужился передать. Наконец, Джорджо и Франческо пошли во дворец и там, в том самом месте, где ныне помещается королевский зал, встретили мессера Марко из Лоди, который, как говорилось выше, состоял раньше при особе кортонского кардинала, а в то время служил у Медичи. Подойдя к нему, Джорджо сказал ему, что у него есть для кардинала письмо от аретинского уполномоченного и что он покорнейше просит его передать это письмо кардиналу. Но как раз в то время, когда мессер Марко ему обещает, что он незамедлительно это сделает, входит сам кардинал. Тогда Джорджо, подойдя к нему, приложившись к руке и передав письмо, удостоился самого радушного приема, вскоре после чего домоуправителю Якопоне да Бибиена было поручено обеспечить его жильем и предоставить ему место за пажеским столом. Франческо показалось странным, что Джорджо в этом деле с ним не посоветовался, тем не менее он решил, что тот это сделал с добрыми намерениями и к лучшему.
И вот, после того как вышеупомянутый Якопоне отвел Джорджо несколько комнат позади церкви Сан Спирито и по соседству с Франческо, оба они всю эту зиму сообща и с большой для себя пользой занялись изучением предметов искусства, не пропустив ни во дворце, ни в какой-либо другой части Рима ни одного примечательного произведения, которое бы они не зарисовали. А так как они не могли свободно рисовать во дворце, когда папа там находился, то, стоило только Его Святейшеству, как он это часто делал, выехать верхом к себе в Мальяну, как они при помощи друзей проникали в названные покои, чтобы порисовать, и оставались там с утра и до вечера, довольствуясь коркой хлеба и коченея от холода.
Когда же кардинал Сальвиати заказал Франческо написать фреской несколько историй из жития св. Иоанна Крестителя в своей дворцовой капелле, в которой он каждое утро слушал мессу, то Франческо, а вместе с ним и Джорджо стали изучать обнаженное тело, рисуя натурщиков в соседней бане, а затем на кладбище анатомировали трупы. Весной кардинал Ипполито был послан папой в Венгрию и приказал отправить Джорджо во Флоренцию для написания им там нескольких картин и портретов, которые он должен был пересылать в Рим.
Однако уже в июле, отчасти от переутомления за минувшую зиму, отчасти же от летнего зноя, Джорджо заболел и был на носилках перенесен в Ареццо, к великому огорчению Франческо, который тоже захворал и чуть не умер.
Однако, как только он выздоровел, Франческо, через посредство мастера резьбы по дереву Антонио Лабакко получил от магистра Филиппо из Сиены заказ на фреску с изображением Христа, беседующего со св. Филиппом, и с изображениями Мадонны и благовествующего ангела по углам в нише, расположенной над задней дверью церкви Санта Мариа делла Паче. Росписи эти очень понравились магистру Филиппо, что послужило поводом к тому, что Франческо в той же церкви на одной из восьми еще незаписанной ее грани изобразил Успение Богоматери. И вот, приняв во внимание, что ему предстоит написать эту вещь в месте не только общественном, но и таком, где были росписи редкостнейших мужей, как Рафаэль Урбинский, Россо, Бальдассаре сиенца и других, Франческо и вложил в нее все свое усердие, написав ее маслом по стене, почему ему и удалось создать прекрасное и весьма хваленое произведение живописи. В числе других фигур особенно удачной считается включенный им в историю портрет названного магистра Филиппо с молитвенно сложенными руками. Поскольку же, как говорилось, Франческо состоял при кардинале Сальвиати и был известен в качестве его питомца, его и стали величать и признавать не иначе, как называя его Чеккино Сальвиати, каковое прозвище он и сохранил до конца своей жизни.
После смерти папы Климента VII и избрания Павла III мессер Биндо Альтовити поручил Франческо написать на фасаде его дома, что у моста Св. Ангела, герб названного нового папы с несколькими большими и обнаженными фигурами, которые всем очень понравились. В это же время Франческо изобразил названного мессера Биндо, и получилась отличная фигура и прекрасный портрет, который, однако, был вскоре отправлен на его виллу в Сан Мидзано в Вальдарно, где он находится и посейчас. Засим в церкви Сан Франческо а Рипа он написал маслом на дереве великолепнейшее Благовещение, исполненное им с величайшей тщательностью.
По случаю прибытия Карла V в Рим в 1535 году он для Антонио Сангалло написал светотенью несколько историй, которые были помещены на триумфальную арку, воздвигнутую против церкви Сан Марко; картины эти, как уже говорилось в другом месте, оказались лучшими из всех, написанных для этого торжества.
Когда же после этого синьор Пьер Луиджи Фарнезе, сделавшийся к тому времени владетелем города Непа, пожелал украсить этот город новыми стенами и картинами, он взял к себе на службу Франческо и отвел ему помещение в Бельведере, где тот написал для него на больших холстах гуашью несколько историй подвигов Александра Великого, которые впоследствии были вытканы во Фландрии на шпалерах. Для того же владетеля Непа он отделал большую и великолепную баню многими, написанными фреской, историями и фигурами. Засим, когда тот же Пьер Луиджи стал герцогом Кастро и впервые вступил в свои владения, весь город был украшен великолепнейшим и богатым праздничным убранством по проекту Франческо, а у городских ворот была сооружена арка, сплошь покрытая историями, фигурами и статуями, весьма толково исполненными мастерами своего дела, в частности сетиньянским скульптором Алессандро, по прозванию Скерано. Другая арка в виде целого фасада была воздвигнута у «Большого камня» и еще одна – на площади. Что же касается деревянных частей, все они были выполнены Баттистой Боттичелли, и, помимо всего прочего, Франческо построил для этих торжеств красивую сцену и перспективу для комедии, которая была на ней представлена.
В это же время Джулио Камилло, находившийся тогда в Риме и составивший из своих сочинений книгу, которую он собирался послать французскому королю Франциску, поручил все ее украшение Франческо Сальвиати, вложившему в это дело старательность большую, чем в такого рода работу возможно вложить. Кардинал Сальвиати, пожелавший иметь картину из многоцветного набора, то есть из интарсии, работы фра Домиано из Бергамо, послушника доминиканского монастыря в Болонье, послал ему рисунок, который, следуя его замыслу, Франческо выполнил красным карандашом. Рисунок этот, изображавший царя Давида, принимающего помазание от Самуила, был самым лучшим и редкостнейшим произведением, когда-либо нарисованным рукой Чеккино Сальвиати. Засим, после того как Джованни из Чапарелло и Баттиста да Сангалло «Горбун» поручили флорентийцу Якопоне дель Конте, живописцу в то время еще молодому, написать в здании флорентийского сообщества Мизерикордии имени обезглавленного св. Иоанна Крестителя, расположенном под римским Капитолием, то есть во второй церкви, где происходят собрания этого сообщества, поручили, говорю я, написать историю из жития названного св. Иоанна Крестителя, а именно явление ангела Захарии во храме, они же заказали Франческо написать под этой историей другую из жития того же святого, а именно посещение Богородицей Елизаветы. Роспись эту, законченную им в 1538 году, Франческо написал фреской так, что она по замыслу, по композиции изображенной истории, по той строгости и стройности, с какой фигуры сокращаются в соответствии со всеми правилами, по тому, как переданы перспектива и архитектура околичностей, обнаженные тела, одежды, выражения лиц, – словом, во всех отношениях написал ее так, что она должна быть причислена к самым прелестным и лучше всего продуманным живописным произведениям, когда-либо созданным рукою Франческо. Почему и не удивительно, что весь Рим не переставал ею восхищаться. Вокруг одного из окон он написал под мрамор разные причудливые декоративные выдумки, а также несколько небольших историй, удивительно изящных. А так как Франческо никогда не терял времени, он, работая над этим произведением, сделал много других вещей и рисунков и написал красками Фаэтона с конями Солнца по рисунку Микеланджело.

 Все это Сальвиати показал Джорджо, который после смерти герцога Алессандро на два месяца приезжал в Рим, и обещал ему, что, как только он закончит картину, которая изображает св. Иоанна в образе мальчика и которую он пишет для своего хозяина, кардинала Сальвиати, Страсти Христовы на холсте, которые он должен отослать в Испанию, и, наконец, картину с Богоматерью, которую он пишет для Раффаэлло Аччайуоли, он собирается вернуться во Флоренцию, чтобы повидать отечество, родных и друзей, тем более что еще живы и отец его и мать, которым он всегда оказывал величайшую поддержку в особенности тем, что пристроил двух своих сестер, из которых одна замужем, а другая иночествует в монастыре Монте Домини.
Итак, приехав во Флоренцию, где его радостно встретили родные и друзья, он попал в этот город как раз в то время, когда его украшали по случаю бракосочетания герцога Козимо с синьорой доньей Леонорой Толедской. Когда ему в связи с этим поручили одну из упоминавшихся выше историй, которые предназначались для убранства двора, он весьма охотно на это согласился. История же эта была та, на которой надо было изобразить императора, возлагающего герцогскую корону на главу герцога Козимо. Однако еще до того, как он ее закончил, ему захотелось съездить в Венецию и он передал ее Карло Портелли из Лоро, который ее дописал по рисунку Франческо. Рисунок этот вместе со многими другими его рисунками хранится в нашей Книге.
Покинув Флоренцию и остановившись в Болонье, Франческо встретил там Джорджо Вазари, который уже два дня до того вернулся из Камальдоли, где он закончил те два образа, которые находятся на алтарной преграде тамошней церкви, и начал писать образ главного алтаря, а также собирался написать два больших образа для трапезной святых отцов монастыря Сан Микеле ин Боско. Он уговорил Франческо провести с ним еще два дня, а за это время кое-кто из его друзей добился того, что Франческо заказали образ, который должны были у себя иметь люди, обслуживающие госпиталь делла Морте. Однако, хотя Сальвиати сделал для этого заказа великолепнейший рисунок, люди эти, которые мало в чем разбирались, не сумели понять, что наконец представился случай, ниспосланный им самим мессером Господом Богом и сулящий Болонье возможность обладать произведением, написанным мастером своего дела. Поэтому-то Франческо, вроде как рассердившись, уехал и оставил в руках Джироламо Фаджиуоли несколько очень хороших рисунков с тем, чтобы тот их выгравировал на меди и отдал в печать. Приехав в Венецию, он был радушно принят патриархом Гримани и его братом, мессером Ветторе, которые всячески его обласкали. Несколько дней спустя он для этого патриарха на восьмиугольном подрамнике размером в четыре локтя написал прекраснейшую Психею, которой, как богине, подносят за ее красоту благовония и посвященные ей дары. Восьмиугольник этот был помещен в доме этого синьора в одну из его гостиных, где есть потолок, середина которого была обрамлена гирляндами, написанными Камилло Мантуанцем – живописцем, отлично изображавшим пейзажи, цветы, листья, плоды и другие подобные вещи. Так вот я и говорю, что этот восьмиугольник был помещен в середине потолка, по углам которого были четыре картины в два с половиной локтя каждая, изображавшие истории про ту же Психею, написанные, как уже было сказано в жизнеописании Дженги, рукой Франческо из Форли. Восьмиугольник же этот не только без всякого сравнения красивее названных картин, но и самое прекрасное живописное произведение во всей Венеции. После этого в одной из комнат, где было много всякой лепнины работы Джованни Рикаматоре из Удине, Франческо написал фреской несколько очень изящных обнаженных и одетых фигур. Равным образом на доске, расписанной им для монахинь Тела Господня в Венеции, он с необыкновенной тщательностью изобразил мертвого Христа с Мариями и летящим ангелом, который держит в руках символы Страстей Господних. Написал он также портрет мессера Пьетро Аретино, который, как произведение редкостное, был этим поэтом послан королю Франциску с приложением стихов в честь того, кто написал этот портрет. Для камальдульских монахинь Св. Христины в Болонье тот же Сальвиати, по просьбе их исповедника дона Джованфранческо из Баньо, написал на дереве поистине великолепнейшую картину, находящуюся в церкви этого монастыря.
А так как Франческо, вспоминавшему свое римское житие, наскучило жить в Венеции и так как ему казалось, что Венеция не место для рисовальщика, он оттуда уехал, направившись в Рим. Завернув по дороге в Верону и в Мантую, чтобы посмотреть в первой множество всяких древностей, в ней находящихся, а во второй – творения Джулио Романо, он через Романью вернулся в Рим и прибыл туда в 1541 году.
Там, несколько передохнув, он первым делом написал портреты своих ближайших друзей мессера Джованни Гадди и мессера Аннибале Каро. Закончив их, он для капеллы камеральных клириков в папском дворце написал на дереве очень красивый алтарный образ, в церкви же немецкой колонии для одного купца этой нации начал расписывать фреской капеллу, изобразив наверху, в своде, Сошествие св. Духа на апостолов, а ниже, на половине высоты, в прямоугольнике – Воскресение Христово с солдатами, уснувшими вокруг гроба и изображенными в ракурсе в смелой и очень хорошей манере. В двух нишах он изобразил с одной стороны св. Стефана, а с другой св. Георгия, внизу же – св. Иоанна Милостивого, подающего милостыню голому бедняку, и рядом с ними фигуру Милосердия, и с другой стороны св. Альберта, кармелитского монаха, между фигурами Логики и Мудрости. Наконец, на большом алтарном образе он написал фреской мертвого Христа с Мариями.
Подружившись с флорентийским ювелиром Пьеро ди Марконе и покумившись с ним, Франческо подарил своей куме, жене этого Пьеро, после ее родов, прекраснейший рисунок для росписи одного из тех круглых блюд, на которых роженицам подносят угощение. На этом рисунке в прямоугольной раме, заполненной клеймами и украшенной сверху и снизу очень красивыми фигурами, была изображена вся жизнь человека, то есть все возрасты человеческой жизни, причем каждое клеймо подпиралось разными гирляндами, соответствовавшими каждому возрасту и времени года, в это своеобразное заполнение были в двух удлиненных овалах включены фигуры Солнца и Луны, а в середине – фигура, олицетворявшая египетский город Саис и молившая о даровании ей мудрости перед храмом богини Паллады, словно автор хотел этим сказать, что для новорожденных младенцев следует прежде всего молиться о даровании им мудрости и доброты. С тех пор Пьеро всегда дорожил этим рисунком как прекраснейшей драгоценностью, каковой он, впрочем, и был.
Некоторое время спустя, после того как названный Пьеро и другие друзья написали Франческо, что хорошо было бы ему вернуться на родину, так как, мол, твердо известно, что синьор герцог Козимо наверняка найдет для него применение, не имея в своем окружении иных мастеров, кроме медлительных и нерешительных, Франческо (который также весьма рассчитывал на милости мессера Аламанно, брата кардинала и дяди герцога) в конце концов решил вернуться во Флоренцию. И вот, приехав туда, прежде чем что-либо предпринимать, он написал для мессера Аламанно великолепнейшую картину с Богоматерью, исполненную им в помещении, которое в попечительстве собора Санта Мариа дель Фьоре занимал Франческо даль Прато, превратившийся в то время из ювелира и мастера интарсии в скульптора, отливавшего бронзовые фигурки, и в живописца, с великой для себя пользой и честью. Так вот я и говорю, что в том самом помещении, где тот проживал в качестве должностного лица, ведавшего столярными и плотничьими работами попечительства, Франческо написал портреты своего приятеля Пьеро ди Марконе и Авведуто дель Чеджа, скорняка и близкого своего друга. Этот Авведуто дель Чеджа помимо многих других вещей, исполненных рукой Франческо, обладает также и его портретом, собственноручно написанным им маслом и очень похожим. Когда же вышеназванная картина с Богоматерью была им закончена и находилась в мастерской Тассо, резчика по дереву и тогдашнего дворцового архитектора, многие ее видели и без конца ее расхваливали.
Однако особую ценность придало ей то обстоятельство, что Тассо, который обычно почти что все порицал, на этот раз безмерно ее хвалил, более того, сказал герцогскому домоуправителю мессеру Пьерфранческо, что было бы лучше всего, если бы герцог предоставил Франческо возможность поработать над каким-нибудь значительным произведением. Этот мессер Пьерфранческо, а также Кристофано Риньери, которые были наушниками герцога, устроили дело так, что мессер Аламанно, беседуя с Его Превосходительством, сказал ему, что Франческо мечтает о том, чтобы ему дали расписать гостиную, которая перед приемной и против капеллы герцогского дворца, и что об оплате он не беспокоится, и Его Превосходительство соблаговолило ему это предоставить. Поэтому, нарисовав небольшие наброски триумфа Фурия Камилла и многих других историй его подвигов, Франческо приступил к разбивке своих композиций по стенам этой гостиницы, учитывая возможные разрывы, обусловленные размещением оконных и дверных проемов, которые были то выше, то ниже, и немалых трудов стоило ему осуществить такую разбивку, которая, обладая стройностью, в то же время не вредила бы историям. На той стене, где дверь, через которую входишь в гостиную, оставались два больших простенка по обе стороны от этой двери, а на противоположной стене с тремя окнами, выходящими на площадь, оставалось их четыре, но шире трех локтей каждый, на торцовой же стене направо от входа, где было три окна, тоже выходящих на площадь, но с другой ее стороны, было три таких же простенка, то есть приблизительно в три локтя каждый. Наконец, в противоположной торцовой стене налево от входа, в которой была мраморная дверь, ведущая в капеллу, и окно с бронзовой решеткой, оставался только один простенок, достаточно большой для того, чтобы можно было поместить в нем что-нибудь значительное. И вот на этой стене, примыкавшей к капелле, Франческо написал две истории, обрамив их коринфскими пилястрами, поддерживающими архитрав, с нижней поверхности которого, изображенной в ракурсе, свисают две роскошнейшие гирлянды и две кисти, состоящие из различных, весьма правдоподобно изображенных плодов, и на котором восседает обнаженный путт, держащий герцогский герб, то есть гербы Медичи и Толедо. Справа он изобразил Камилла, который приказывает отдать пресловутого школьного учителя во власть ребят, его учеников, а слева – его же, наносящего поражение галлам, причем видны и сражающееся войско, и огонь, пожирающий заграждения и палатки лагеря; рядом же, в обрамлении того же ордена пилястров, он изобразил в человеческий рост фигуру Случая, схватившего Фортуну за волосы, а также множество всяких узоров, написанных с удивительным искусством. На большой стене, в двух широких простенках по сторонам от главного входа, он написал две крупные и великолепнейшие истории. На первой изображены галлы, которые, взвешивая золото выкупа, добавляют к нему меч, чтобы увеличить его вес, разгневанный же Камилл силой оружия освобождает себя от выкупа; эта прекраснейшая история изобилует фигурами, пейзажами, древностями и сосудами, которые очень хорошо и по-разному написаны под золото и под серебро. Рядом, в другой истории, показан Камилл на триумфальной колеснице, влекомой четырьмя лошадьми, а над ним венчающая его фигура Славы; перед колесницей жрецы в богатейшем облачении несут статую богини Юноны, сосуды и всякие красивейшие трофеи и захваченные доспехи; вокруг колесницы – бесчисленное множество пленников, а позади нее – отряд вооруженных солдат, в числе которых Франческо изобразил самого себя настолько хорошо, что он кажется живым; вдали, там, где проходит триумф, стоит очень красивая фигура Рима, а фигура Мира, написанная светотенью и обнимающая ворох оружия, стоит на воротах с несколькими пленниками. Все это было написано Франческо с таким старанием и знанием дела, что более прекрасного произведения и не увидишь. На другой стене, обращенной на запад, посередине и в более широких простенках, он изобразил вооруженного Марса в нише, под ним – обнаженную фигуру, изображающую галла, у которого на голове колпак, как у настоящих галлов, и еще в одной нише – Диану, подпоясанную шкурой и вынимающую из колчана стрелу, а рядом с ней собаку. По углам, около двух других прилегающих стен, изображены две фигуры Времени, из которых одна выравнивает грузы на чашах весов, а другая смешивает жидкость, переливая их из одного сосуда в другой. На последней стене, против капеллы, обращенной на север, с одной стороны, по правую руку – фигура Солнца, изображенная так, что… (Пропуск в печатных изданиях) египтяне его показывают, с другой – фигура Луны, изображенной таким же образом, а посередине – фигура Удачи в виде обнаженного юноши на вершине колеса, вращающегося между фигурами Зависти, Ненависти и Злоязычия – с одной стороны и Чести и Наслаждения – с другой, да и все прочие фигуры, описанные Лукианом. Над окнами проходит фриз, полный прекраснейших обнаженных фигур в натуральную величину, разнообразных по форме и по положениям, наряду с рядом историй, равным образом посвященных подвигам Камилла, а против фигуры Мира, сжигающей оружие, изображена фигура реки Арно, которая, держа в одной руке переполненный рог изобилия, приподнимает другой рукой занавес, за которым открывается фигура Флоренции и все величие ее первосвященников и героев дома Медичи. Кроме того, он написал цоколь, проходящий под всеми этими историями и нишами, изобразив на нем ряд женских герм, держащих гирлянды, посередине же этого цоколя помещены овалы с историями о том, как народы поклоняются Сфинксу и реке Арно. Франческо вложил в эту роспись все усердие и все старания, какие только можно вообразить, и благополучно довел ее до конца, несмотря на многие препятствия, мешавшие ему оставить своей родине произведение, достойное его и столь великого государя.

  Франческо был от природы человеком угрюмым и чаще всего, когда работал, не терпел около себя никого, тем не менее, только что приступив к этой росписи, он, как бы насилуя собственную природу и притворяясь, что у него широкая натура, совсем запросто позволял Тассо и другим своим друзьям, оказавшим ему какую-нибудь услугу, смотреть, как он работает, и старался, как мог, всячески их обласкать. Когда же он со временем, как говорят, обжился при дворе и ему казалось, что он в милости, он, снова поддавшись своему гневливому и язвительному нраву, вовсе перестал с ними считаться; хуже того, чужие произведения он расценивал и хулил обычно в самых обидных выражениях, вознося свои, да и самого себя, до небес (что и служило оправданием для его недругов). Эти повадки, которые не нравились большинству, а равным образом и некоторым художникам, возбудили против него такую ненависть, что Тассо и многие другие стали из его друзей его противниками и начали причинять ему немало хлопот и неприятностей. В самом деле, хотя они и признавали то превосходство, которым он обладал в искусстве, и ту легкость и быстроту, с которыми он в совершенстве и отличнейшим образом выполнял свои работы, они, с другой стороны, всегда находили повод для порицания, а поскольку им так никогда и не удалось бы его опорочить и ему навредить, если бы они только позволили ему укрепиться в своем положении и наладить свои дела, то они заблаговременно и стали под него подкапываться и ему досаждать. Поэтому многие живописцы, да и другие, объединившись и вступив в заговор, начали в более высоких кругах сеять слухи о том, что из работы в гостиной якобы ничего не получается и что Франческо, мол, набив себе руку, не изучает того, что делает. Этим они жестоко и поистине всуе на него клеветали, ибо, если даже он и не пытался писать именно так, как писали они, это все же вовсе не значило, что он ничего не изучает, что вещи его не обладают выдумкой и бесконечной прелестью и что они не отлично исполнены. Однако, так как названные его противники никак не могли своими произведениями посрамить его таланта, они хотели его доконать такими словами и попреками. Но в конце концов сила таланта и истина берут свое.
Сначала Франческо только посмеивался над этими слухами, но, видя, что они разрастаются, переходя за грани пристойности, он не раз жаловался на это герцогу. Заметив же, что этот сеньор явно не оказывает ему тех милостей, на которые он рассчитывал, и не обращает внимания на его жалобы, он стал уже падать духом настолько, что супостаты его, обнаглев, распустили слух, будто его истории, написанные им в этой гостиной, подлежат уничтожению, никому не нравятся и не имеют в себе ничего хорошего. Все эти удары, наносимые ему завистью и злословием его противников, довели Франческо до того, что, не будь участия, оказанного ему мессером Лелио Торелли и мессером Пасквино Буртини, а также другими его друзьями, он, конечно, уехал бы, отступив перед своими противниками, которые этого-то как раз и добивались.
Однако вышеупомянутые друзья, уговаривавшие его во что бы то ни стало закончить роспись гостиной и другие начатые им вещи, его удержали, как это, впрочем, сделали и многие другие его друзья, находившиеся за пределами Флоренции, которым он написал о том, как его преследуют. В числе прочих и Джорджо Вазари, в ответ на письмо Сальвиати того же содержания, убеждал его потерпеть, говоря, что преследуемая добродетель закаляется как золото на огне, и добавляя, что должно наступить время, когда его доблесть и его талант будут признаны, и что ему остается сетовать только на самого себя, раз он не знал ни нравов, ни особенностей, свойственных людям и художникам его отечества. Итак, невзирая на все неприятности и преследования, которые на себе испытал бедный Франческо, он все же закончил эту гостиную, то есть те фрески, которые он взялся написать на ее стенах, ибо на потолке, вернее кессонах, ему писать было нечего, так как этот плафон, сплошь позолоченный, покрыт настолько богатой резьбой, что такой, как она есть, лучшей работы и не увидишь. В довершение всего герцог заказал два новых оконных витража с эмблемами и гербами его самого и Карла V. В этом роде работ ничего лучшего сделать невозможно, ибо витражи эти были исполнены аретинским живописцем Баттистой дель Борро, редкостным мастером этого дела.
После этой гостиной Франческо расписал темперой для Его Превосходительства плафон зимней столовой, изобразив на нем множество всяких эмблем и фигурок, и отделал великолепнейший кабинет, находящийся как раз над зеленой комнатой. Написал он также портреты некоторых из детей герцога, а в один из карнавалов, справлявшихся ежегодно, соорудил в большом зале сцену и перспективу для комедии, которая была там поставлена, и сделал это так красиво и в манере столь отличной от того, как это до него делалось во Флоренции, что постановка эта была признана лучшей из всех. Впрочем, удивляться этому не приходится, так как ни малейшему сомнению не подлежит, что Франческо во всех своих произведениях всегда отличался большим вкусом, многообразной манерой, чем кто-либо другой из тогдашних художников Флоренции, проявляя в своем обращении с красками и опыт большого мастера, и очарование колорита. Написал он также лицо, иначе говоря, портрет синьора Джованни деи Медичи, отца герцога Козимо, отменнейшее произведение, находящееся ныне в гардеробной названного синьора герцога.
Для своего ближайшего друга, Кристофано Риньери, он написал прекраснейшую Богоматерь, на картине, находящейся ныне в приемной Совета Десяти, для Ридольфо Ланди – картину с фигурой Любви, лучше которой и быть не может, а для Симоне Кореи опять-таки картину с Богоматерью, получившую очень высокую оценку. Для мессера Донато Аччайуоли, родосского рыцаря, с которым он всегда был особенно близок, он написал несколько очень красивых небольших картин. Равным образом им же был написан на дереве Христос, показывающий св. Фоме, который не верит, что он только что воскрес, раны и увечья, нанесенные ему евреями; доску эту вывез во Францию Томмазо Гваданьи и поместил ее в капелле флорентийцев в одной из церквей города Лиона. По просьбе же названного Кристофана Риньери и фламандского ковровых дел мастера Джованни Роста, Франческо изобразил всю историю Тарквиния и римлянки Лукреции на многих картонах, из которых получилось дивное произведение, после того как картины эти были осуществлены на коврах, вытканных золотом, шелком и начесом. Герцог, по заказу которого названный мастер Джованни как раз в это время изготовлял во Флоренции тоже аррасские ковры из золота и шелка для Залы Двухсот и который, как уже говорилось, поручил Бронзино и Понтормо нарисовать для них картоны с историями Иосифа иудейского, пожелал, чтобы и Франческо сделал один картон, а именно толкование сна о семи тучных и тощих коровах. В этом картоне, говорю я, Франческо постарался как можно более тщательно соблюсти все необходимое для такого рода работ и все, что только требуется для тканого изображения: смелые выдумки и разнообразные композиции должны иметь такие фигуры, которые друг от друга определенно отличались бы рельефностью, живостью цвета и богатством одеяний и нарядов. А так как и этот ковер и другие получились удачно, Его Превосходительство решил обосновать это ремесло во Флоренции и велел обучить ему нескольких мальчиков, которые теперь подросли и изготовляют отличнейшие вещи для этого герцога.
Франческо написал опять-таки маслом прекраснейшую картину с Богоматерью, находящуюся ныне в спальне мессера Алессандро, сына мессера Оттавиано Медичи. Для названного же мессера Пасквино Бертини он написал на холсте другую Богоматерь с младенцем Христом и св. Иоанном, смеющимся над попугаем, которого он держит в руках, вещь смелую и очень привлекательную. Для него же он сделал прекраснейший рисунок Распятия, вышиной почти что в локоть, с Магдалиной у ног его и в такой необычной и прелестной манере, что прямо чудо. С этого рисунка, который мессер Сильвестро Бертини передал своему ближайшему другу Джироламо Рацци, ныне дону Сильвано, два цветных распятия написал Карло из Лоро, сделавший после этого много других распятий, рассеянных по всей Флоренции.

Джованни и Пьеро, сыновья Агостино Дини, построившие в церкви Санта Кроче по правую руку от среднего входа очень богатую капеллу из мачиньо и в ней гробницу для Агостино и других членов их семейства, поручили образ для этой капеллы написать Франческо, изобразившему на нем Христа, которого снимают с креста Иосиф Аримафейский и Никодим, а у ног его лишившуюся чувств Богоматерь рядом с Марией Магдалиной, св. Иоанном и другими Мариями. Образ этот Франческо написал на дереве с таким искусством и с таким старанием, что необыкновенно прекрасен не только обнаженный Христос, но и все остальные фигуры, отлично расставленные и написанные с большой силой и очень рельефно. И хотя сначала образ этот и был хулим противниками Франческо, он тем не менее повсеместно заслужил ему громкую славу, и никто из тех, кто после этого хотел с ним соперничать, так его и не превзошел.
Перед своим отъездом из Флоренции он же написал портрет вышеупомянутого мессера Лелио Торелли и несколько других малозначительных вещей, о которых я подробнее ничего не знаю. Однако в числе прочего он закончил лист с Обращением св. Павла, который был нарисован им гораздо раньше, еще в Риме, который очень красив и который он отдал гравировать на меди во Флоренцию Энею Вико из Пармы, герцог же соблаговолил выплачивать ему во Флоренции обычное содержание и жалованье вплоть до окончания этой работы. А так как в это время, а это было в 1548 году, Джорджо Вазари находился в Римини, работая фреской и маслом над теми вещами, о которых говорилось в другом месте, Франческо написал ему длинное письмо, в точности сообщая ему обо всем, и о том, как идут его дела во Флоренции, в частности же, что он сделал рисунок для главной капеллы церкви Сан Лоренцо, которую по приказу герцога предстояло расписать, но что в связи с этим ему перед Его Превосходительством оказали весьма дурную услугу и что, помимо всего прочего, он почти наверняка уверен в том, что герцогский домоуправитель мессер Пьерфранческо его рисунка и не показывал, почему работа эта уже заказана Понтормо, и что, наконец, он по этой причине возвращается в Рим с самым дурным мнением о людях и художниках своего отечества.
Итак, вернувшись в Рим, где он купил себе дом около дворца кардинала Фарнезе и пробавлялся мелкими заказами, он вдруг через посредство мессера Аннибале Каро и дона Джулио Кловио получил от названного кардинала предложение расписать капеллу во дворце Сан Джорджо, в которой он сделал прекраснейшие лепные членения и написал прелестную фреску на ее своде, изобразив в ней множество фигур и истории из жития св. Лаврентия, а на каменной плите написал маслом Рождество Христово, включив в эту прекраснейшую картину портрет названного кардинала. Засим, когда ему была заказана другая работа в упоминавшемся выше сообществе Милосердия, где Якопо дель Конте написал Проповедь и Крещение св. Иоанна, в которых он если и не превзошел Франческо, то проявил себя с лучшей стороны и где несколько других вещей были сделаны Франко-венецианцем и Пирро Лигорио, Франческо изобразил как раз рядом с другой написанной им же историей Посещения, Рождество того же св. Иоанна, историю, которая, хотя и отлично им написанная, все же несравнима с первой. Равным образом и на торцовой стене здания этого сообщества он для мессера Бартоломео Буссотти написал фреской две фигуры, а именно св. апостолов Андрея и Варфоломея, которые очень хороши и между которыми находится алтарный образ с изображением Снятия со креста работы названного Якопо дель Конте, превосходнейшая живопись и лучшее из всего, что было им до того написано.
В 1550 году, когда первосвященником был избран Юлий III, Франческо, участвуя в убранстве по случаю коронации, написал для арки, воздвигнутой на лестнице перед собором Св. Петра, несколько прекраснейших историй светотенью. После этого, но в том же году, когда сообщество Св. Даров соорудило в церкви Минервы усыпальницу со многими ступенями и колонными ордерами, Франческо сделал на ней несколько одноцветных историй и фигур, которые были признаны очень красивыми. В одной из капелл церкви Сан Лоренцо ин Дамазо он написал фреской двух ангелов, поддерживающих полог, рисунок к одному из которых находится в нашей Книге. Фреской же он написал на главном фасаде трапезной монастыря Сан Сальваторе дель Лауро а Монте Джордано свадьбу в Кане Галилейской, когда Иисус Христос превратил воду в вино, со множеством фигур, а по бокам нескольких святых, папу Евгения IV, принадлежавшего к этому ордену, и других его основателей, внутри же над дверью этой трапезной, на картине, написанной маслом, изобразил св. Георгия, убивающего змия, произведение, завершенное им с большим знанием дела, тонкостью и прелестью колорита. Почти что в это же самое время он послал мессеру Аламанно Сальвиати во Флоренцию большую картину, на которой написаны Адам и Ева, вкушающие от запретного плода, стоя около дерева жизни, и это – прекраснейшая вещь.
Для синьора Рануччо, кардинала Сант Аньоло из дома Фарнезе, в гостиной против главного зала дворца Фарнезе, Франческо расписал две стены с великолепнейшей выдумкой. На одной из них он изобразил синьора Рануччо Фарнезе-старшего, получающего от Евгения IV жезл военачальника св. церкви в присутствии нескольких фигур, олицетворяющих Добродетели, а на другой – папу Павла III Фарнезе, вручающего этот жезл синьору Пьер Луиджи, а вдали – императора Карла V, приближающегося к зрителю в сопровождении Алессандро, кардинала Фарнезе, и других синьоров, написанных им с натуры. И на этой фреске помимо названных и многих других подробностей он написал Славу и другие фигуры, которые очень хорошо сделаны. Правда, работа эта была закончена им не целиком, но дописана Таддео Дзуккеро из Сант Аньоло, как о том будет сказано в своем месте. Он придал должную соразмерность и законченность той капелле в церкви дель Пополо, которая была в свое время начата венецианцем братом Себастиано для Агостино Киджи, но так как она была не закончена, Франческо ее закончил, как уже говорилось в связи с братом Бастиано в его жизнеописании.
Для кардинала Риччо из Монтепульчано он в его дворце на улице Джулиа расписал великолепнейшую залу, изобразив в ней фреской много историй про Давида, в том числе Вирсавию, моющуюся в купальне вместе со многими другими женщинами в то время, как Давид ее разглядывает. История эта отлично скомпонована, изящна и настолько богата выдумкой, что другой такой и не увидишь. На другой фреске – смерть Урии, а еще на одной – ковчег, перед которым шествуют много музыкантов, минуя же еще несколько, мы увидим отлично скомпонованное сражение Давида с его врагами. Коротко говоря, роспись этой залы вся полна изящества, прекраснейших фантазий и многих смелых и затейливых вымыслов. Членения ее сделаны весьма обдуманно, а колорит в высшей степени привлекательный. Да и, говоря по правде, Франческо, чувствуя себя в полной силе и богатым на выдумку и имея руку, послушную таланту, всегда охотно взялся бы за большую и отнюдь не рядовую работу, не будь его странное отношение к друзьям, выразившееся не в чем ином, как в том, что ему, как человеку переменчивому и кое в чем непостоянному, сегодня нравилось то, что назавтра готов был возненавидеть, да и мало было у него значительных заказов, из-за которых он в конце концов не вступил бы в пререкания из-за цены. Вот почему многие его и избегали.
После этих работ, когда Андреа Тассини должен был послать какого-нибудь живописца королю Франции и он в 1554 году безуспешно уговаривал Вазари, ответившего, что он ни за какие деньги, обещания и надежды, как бы велики они ни были, не собирается покинуть службу у герцога Козимо, своего господина, Тассини в конце концов договорился с Франческо и увез его во Францию, обязуясь, если он не расплатится с ним во Франции, расплатиться с ним в Риме. Однако, перед тем как уехать из Рима, Франческо, думая, что ему никогда уже больше не придется вернуться, продал дом, имущество и все прочее, кроме должностей, которые он занимал. Но дело обернулось не так, как он это предполагал, ибо, когда он приехал в Париж, где он был ласково и с большим почетом принят королевским живописцем и архитектором аббатом Сан Мартино мессером Франческо Приматиччо, его, судя по тому, что говорят, сразу же раскусили и поняли, что это был за человек. Действительно, не было произведения ни Россо, ни каких-либо других мастеров, которые он с первого же взгляда не осудил бы совершенно открыто и уж очень развязно. Поэтому, так как каждый ожидал от него нечто по меньшей мере великое, кардинал Лотарингии, его пригласивший, поручил ему заняться росписями в его дворце в Дампьери. Сделав множество рисунков, Франческо наконец приступил к работе и написал фреской несколько историй на карнизах каминов и сплошь расписал историями один кабинет, что, как говорят, получилось у него на диво. Однако по той или иной причине, но работы эти большой похвалы ему не заслужили. К тому же его там невзлюбили, так как природа его в корне противоречила природе жителей этой страны. В самом деле, насколько там ценят и любят людей веселых, общительных, живущих на широкую ногу, охотно проводящих время в компаниях на пирах, настолько там, я не скажу чтоб избегают, но недолюбливают и не жалуют тех, кто, подобно Франческо, от природы угрюмы, трезвы, хворы и неуживчивы. Правда, кое-что и можно было бы ему простить, однако, хотя здоровье его и не позволяло ему засиживаться за трапезами и злоупотреблять едой и питьем, все же он мог бы быть более мягким в обращении, но, что хуже всего, в то время как он обязан был, согласно обычаям этой страны и тамошних дворов, быть на виду и обхаживать других, ему хотелось и он считал заслуженным, чтобы все как один обхаживали его. В конце концов, так как король, а равным образом и кардинал, были заняты всякими войнами и так как ни жалованья, ни прочих обещанных ему благ и в помине не было, Франческо, пробыв там целых двенадцать месяцев, решил возвратиться в Италию.
Итак, заехав в Милан (где кавалер Леоне, аретинец, его приветливо принял в своем доме, который он себе построил с большой роскошью, наполнив его античными и современными статуями и гипсовыми слепками с редких произведений, как об этом будет сказано в другом месте), пробыв там пятнадцать дней и отдохнув, он прибыл во Флоренцию. Посетив там Джорджо Вазари и сказав ему, насколько тот хорошо сделал, что не поехал во Францию, он рассказал ему такое, что у кого бы то ни было пропало бы всякое, даже самое сильное желание там побывать. Перебравшись из Флоренции в Рим, он затеял дело против тех, кто якобы по его доверенности присвоил себе его жалованье, поступавшее ему от кардинала Лотарингии, и заставил их выплатить ему все сполна. Получив эти деньги, он купил себе, помимо тех, что у него были раньше, еще несколько должностей, твердо решив обеспечить себе существование, памятуя о своих недугах и о полной расшатанности своего здоровья. Однако, несмотря на это, ему все же хотелось быть связанным крупными заказами, но, поскольку ему не так-то скоро удавалось их получить, он некоторое время пробавлялся писанием картин и портретов.

После смерти Павла IV и избрания Пия, также четвертого, который, сильно увлекаясь строительством, пользовался в архитектуре услугами Пирро Лигорио, Его Святейшество приказал кардиналам Фарнезе и Эмулио поручить завершение большой залы, под названием Королевской, Даниелло из Вольтерры, которым эта зала в свое время была начата. Названный досточтимейший Фарнезе приложил все свои усилия к тому, чтобы Франческо получил половину этого заказа, однако, так как по поводу этого возникло длительное препирательство между Даниелло и Франческо и так как Микеланджело Буонарроти особенно старался в пользу Даниелло, долгое время так и не могли договориться.
Между тем вместе с кардиналом деи Медичи, сыном герцога Козимо, в Рим приехал и Вазари, и когда Франческо рассказал ему о всех своих злоключениях, и в частности о тех, которые по вышеназванным причинам постигли его именно сейчас, Джорджо, сильно полюбивший талант этого человека, доказал ему, что он до сих пор очень плохо управлялся со своими делами, и посоветовал впредь предоставить это ему, так как он, мол, во всяком случае добьется того, что именно ему, Франческо, достанется роспись половины названной Королевской залы, с которой Даниелло сам справиться никак не сможет, будучи человеком медлительным и нерешительным и, пожалуй, не настолько большим мастером своего дела и не столь же разносторонним, как Франческо. Так обстояли дела, и пока что ничего не предпринималось, как вдруг через несколько дней папа попросил Вазари расписать часть названной залы. На что Вазари не побоялся ответить, что ему во дворце своего синьора, герцога Козимо, предстояло расписать залу втрое больших размеров, а к тому же и то, что, мол, дурно с ним обошелся папа Юлий III, для которого он столько потрудился над его виллой в Монте, и что он, с другой стороны, больше уж и не знает, на что надеяться от некоторых людей, добавив, что не угодно ли будет Его Святейшеству распорядиться, чтобы ему был возвращен или оплачен тот алтарный образ, который был им безвозмездно написан в его дворце и на котором был изображен Христос, призывающий от сетей Петра и Андрея у Тивериадского моря (образ этот был изъят Павлом IV из капеллы, построенной Юлием III над коридором Бельведера, и должен был быть послан в Милан). Отвечая на все это, папа сказал, что он об этом образе (неважно, правда это была или неправда) ничего не знает и хочет на него взглянуть. И вот, приказав его принести и посмотрев на него при плохом свете, Его Святейшество соблаговолило возвратить его Вазари. После чего, возобновив разговор о зале, Джорджо без всяких обиняков заявил папе, что Франческо – первый и лучший живописец Рима, что он должен на него положиться, так как никто другой лучше, чем Франческо, обслужить его не сможет и что хотя Буонарроти и кардинал Карпи и поддерживают Даниелло, они делают это скорее из дружеского расположения и, быть может, из пристрастия, чем из-за чего-либо другого. Возвратимся, однако, к самому образу; не успел Джорджо уйти от папы, как тот сейчас же послал образ на дом к Франческо, который после этого перевез его для Джорджо из Рима в Ареццо, где, как мы об этом уже говорили в другом месте, Вазари поместил его в приходскую церковь этого города, не поскупившись для этого на щедрые и достойные расходы.
Вопрос о росписи Королевской залы находился в том положении, о каком говорилось выше, когда Вазари, сопровождавший герцога Козимо до Сиены, откуда Его Превосходительство собиралось направиться в Рим, перед его отъездом горячо рекомендовал ему Сальвиати с просьбой замолвить о нем слово перед папой, Франческо же он написал о том, как себя вести по приезде герцога в Рим. И в этом Франческо ни на йоту не отступил от совета, преподанного ему Джорджо: действительно, когда он явился на поклон к герцогу, последний при виде его выразил на лице своем величайшее благоволение и вскоре столь успешно хлопотал за него перед Его Святейшеством, что половина названного зала была ему заказана. Приступая к этой работе, Франческо первым долгом сбил одну из историй, начатую Даниелло, что впоследствии и вызвало между ними немало столкновений. Как уже говорилось, этот первосвященник пользовался в архитектуре услугами Пирро Лигорио, который поначалу всячески благоволил Франческо и так бы и продолжал, если бы только Франческо, однажды приступив к работе, не перестал считаться ни с Пирро, ни с кем-либо другим, вследствие чего он для него из друга превратился вроде как в противника, что вскоре и обнаружилось по многим весьма очевидным признакам. В самом деле, Пирро стал говорить папе, что в Риме много молодых и дельных живописцев и что хорошо было бы, чтобы отделаться от этой залы, заказать каждому из них по истории и посмотреть, что из этого в конце концов получится. Такое поведение Пирро, с которым папа, видимо, соглашался, настолько не понравилось Франческо, что он, глубоко возмущенный, бросил и работу и борьбу, считая, что его не сумели оценить. И вот, сев на коня и никому не сказав ни слова, он появился во Флоренции, где в том же состоянии, не считаясь с друзьями, остановился в гостинице, словно он не у себя на родине и нет у него там ни знакомого, ни человека, который так или иначе мог бы ему помочь. Засим, приложившись к руке герцога, он был так им обласкан, что можно было на многое надеяться, будь Франческо от природы иным и последуй он совету Джорджо, уговаривавшего его продать все должности, которые у него были в Риме, и вернуться во Флоренцию, дабы спокойно наслаждаться родиной и друзьями и избежать опасности потерять вместе с жизнью все плоды, добытые им в поте лица и ценой невыносимых страданий. Вместо этого Франческо, которым руководили алчность, гнев и жажда мести, решил во что бы то ни стало и в ближайшие же дни вернуться в Рим.
Между тем, покинув гостиницу, он, по настоянию друзей, перебрался в дом к мессеру Марко Финале, настоятелю церкви Санто Апостоло, где, как бы коротая время, он для мессера Якопо Сальвиати написал красками на серебряной ткани Богоматерь и других Марий – прекраснейшую вещь; освежил также тондо с герцогским гербом, которое было им когда-то написано и повешено над дверью дворца мессера Аламанно, а для названного мессера Якопо составил прекраснейшую книгу с изображениями причудливых маскарадных костюмов и разного убранства людей и лошадей, так как он всегда бывал обласкан бесчисленными любезностями этого синьора, которого искренне огорчала сумасбродная и чудная натура Франческо и которому на этот раз так и не удалось, как раньше, заполучить его к себе в дом. Наконец, когда Франческо уже собрался ехать в Рим, Джорджо, как друг, напомнил ему, что он богат, в летах, что здоровье у него неважное и выносливость уже не та и что потому пора бы ему подумать о спокойной жизни и отказаться от всяких склок и препирательств, тем более что он уже давно с легкостью мог бы всего этого достигнуть, обладая достаточной обеспеченностью и почетом, не будь он таким скупым и падким до наживы. К тому же он побуждал его продать большую часть имевшихся у него должностей и устроить свои дела так, чтобы при любых обстоятельствах, будь то нужда или неожиданно стрясшаяся беда, он мог вспомнить о друзьях и о тех, кто и раньше служил ему верой и правдой. Франческо обещал вести себя хорошо и в поступках своих и в словах и признал, что Джорджо прав, однако, как это и бывает с большинством людей, которые все откладывают на завтрашний день, он так ничего и не сделал.
Когда Франческо прибыл в Рим, он обнаружил, что кардинал Эмулио уже заказал истории для залы, а именно передал одну из них Таддео Дзуккеро из Сант Аньоло, одну – Ливио из Форли, одну – Орацио из Болоньи, еще одну – Джироламо Сермонте и другие другим. Сообщив об этом Джорджо и спросив его, следует ли ему продолжать ту, что он начал, Франческо получил от него ответ, что хорошо было бы, если бы одну историю он закончил после стольких сделанных им маленьких рисунков и больших картонов, невзирая на то, что большая часть росписи заказана стольким художникам, значительно худшим, чем он, и что пусть он приложит все свои усилия к тому, чтобы в своей работе как можно больше приблизиться к росписям Буонарроти на стене и своде Сикстинской капеллы, а также в капелле Паолине, ибо, как только увидят его историю, все остальные, мол, будут тотчас же сбиты и вся роспись будет, к великой его славе, целиком заказана ему, и пусть он помнит, что не следует считаться ни с выгодой, ни с деньгами, ни с неприятностями, которые может причинить заказчик, ибо честь куда важнее, чем что бы то ни было. Копии и оригиналы всех этих писем, предложений и ответов находятся в числе прочих писем, которые мы храним в память такого человека, нашего ближайшего друга, а также в числе тех, написанных нашей рукой, которые, вероятно, были обнаружены среди его вещей
После всего этого Франческо, пребывая в состоянии раздражения, неуверенности, что ему делать дальше, душевной подавленности, телесного недомогания и общей слабости от постоянного лечения, он в конце концов заболел смертельной болезнью, которая в короткий срок свела его в могилу, не оставив ему времени полностью распорядиться своим имуществом. Одному из своих учеников, по имени Аннибале, сыну Нанни сына Баччо Биджо, он оставил шестьдесят скудо, ежегодно выплачиваемых в банке Монте делле Фарине, четырнадцать картин, все рисунки и другие предметы, относящиеся к искусству. Остальные свои вещи он завещал монашке, сестре Габриелле, своей сиделке, хотя я слышал, что она, как говорится, осталась несолоно хлебавши. Все же в ее руки должна была попасть картина, написанная им на серебряной ткани и обрамленная шитьем не то для португальского, не то для польского короля, но завещанная ей, чтобы она хранила ее в память о нем. Все прочее, а именно те должности, которые он покупал после нестерпимых лишений, начисто пропало.
Франческо умер в день св. Мартина, 11 ноября 1563 года, и был похоронен в Сан Джеронимо, церкви, находящейся поблизости от того дома, где он жил.
Смерть Франческо нанесла искусству величайший вред и тяжелую утрату, ибо хотя он и достиг возраста пятидесяти четырех лет и был слабого здоровья, но, во всяком случае, он неустанно продолжал учиться и творить, а под конец занялся мозаичными работами, и по всему было видно, что он сохранил смелость воображения и охотно взялся бы еще за многое. И если бы нашелся государь, который понял бы его нрав и дал бы ему работать, как ему вздумается, он создал бы чудесные вещи, ибо, как мы уже говорили, он обладал богатством и неисчерпаемым изобилием в измышлении чего бы то ни было и разносторонностью во всех областях живописи. Он придавал своим лицам, в какой бы манере он их ни писал, обаятельнейшую красоту и владел обнаженным телом так же хорошо, как любой другой из современных ему живописцев. В изображении одежд он пользовался прелестнейшей и мягкой манерой, располагая их таким образом, что тело всегда просвечивало там, где это было уместно, и, одевая фигуры всегда по-новому, он проявлял смелость и разнообразие в прическах, обуви и любых других видах украшений. С масляными, темперными и фресковыми красками обращался он так, что можно смело утверждать, что он был одним из самых сильных, смелых и проникновенных художников нашей эпохи, да и мы, общавшиеся с ним в течение стольких лет, можем достоверно это засвидетельствовать. И хотя благодаря свойственному хорошим художникам стремлению друг друга превзойти между нами всегда существовало своего рода честное соперничество, однако никогда наша привязанность и наша взаимная любовь от этого не страдали, если это хоть сколько-нибудь затрагивало дружбу, хотя, повторяю, каждый из нас друг с другом и состязался, работая во всех самых знаменитых городах Италии, в чем можно убедиться по бесчисленному множеству писем, хранящихся, как я уже говорил, у меня и написанных рукою Франческо.

Сальвиати был от природы человеком добрым, но подозрительным, легковерным, острым, тонким и проницательным, и когда он заводил речь о некоторых представителях наших искусств, будь то в шутку или всерьез, он часто обижал, а иной раз глубоко задевал за живое. Он любил общаться с людьми образованными и великими мира сего и всегда ненавидел художников плебеев, если даже они в чем-либо и проявляли свое мастерство. Он всегда избегал тех, что постоянно злословят, и, когда о них заходила речь, он их беспощадно клеймил, но больше всего не любил он мошенничества, которыми иной раз занимаются художники и о которых он уже здорово умел поговорить, после того как побывал во Франции и о некоторых из них наслышался. Иногда, чтобы меньше поддаваться меланхолии, он, бывало, встретится с друзьями, принуждая себя к веселью. Но ведь, в конце концов, эта его нерешительная, подозрительная и неуживчивая натура не вредила никому, кроме него.
Величайшим другом его был работавший в Риме флорентийский ювелир Манно, человек редкостный в своем деле и безупречный по поведению и по доброте, так как он был обременен большим семейством, Франческо завещал бы этому хорошему человеку и отличному художнику большую часть своего имущества, если бы мог им распоряжаться, и не потратил все свои труды на приобретение должностей только для того, чтобы после его смерти они вернулись к папе. Ближайшим его другом был равным образом и вышеназванный скорняк Авведуто дель Авведуто, который был самым любящим и самым преданным из всех друзей, когда-либо бывших у Франческо, и будь он в Риме, когда умирал Франческо, последний кое в чем распорядился бы, пожалуй, более разумно, чем он это сделал. Его же питомец был испанец Ровиале, который многое написал совместно с Франческо, самостоятельно же исполнил образ с Обращением св. Павла для римской церкви Санто Спирито.
Очень любил Сальвиати и Франческо, сына Джироламо из Прато, в обществе которого он, как говорилось выше, еще в детстве занимался рисованием. Этот Франческо обладал прекраснейшим талантом и рисовал лучше, чем любой другой ювелир в его время, да и не уступал своему отцу Джироламо, работавшему по листовому серебру лучше, чем кто бы то ни было из равных ему мастеров. И, как говорят, ему все легко удавалось: в самом деле, выровняв серебряный лист разными колотушками и положив его на болванку, он подкладывал под него не слишком твердую и не слишком мягкую смесь из воска, сала и смолы, на которую через лист при помощи железок нажимал то глубже, то легче, получая таким образом то, что ему хотелось, – головы, туловища, руки, ноги, спины, – словом, все, что ему вздумается и что от него требовали те, кто приносил обет, подвешивая эти части тела к святым образам, находящимся в той или иной обители, где они удостоились божеской милости или где молитвы их были услышаны. И так этот Франческо занимался не только изготовлением обетных фигурок, как это делал его отец, работал также и в интарсии, и в дамасской чеканке по стали, золоту и по серебру, делая листья, плитки, фигуры и, по желанию, всякие другие вещи. Таким способом он изготовил полные доспехи пехотинца для Алессандро деи Медичи. И в числе многих, им же отчеканенных медалей, есть некоторые, очень красивые, с головой названного герцога Алессандро, которые были брошены в фундамент при закладке крепостных ворот в Фаэнце вместе с другими медалями, имевшими на одной стороне голову папы Климента VII, а на обороте обнаженную фигуру Христа с орудиями его страстей. Франческо увлекался также и скульптурой и отлил несколько изящнейших бронзовых фигурок, приобретенных герцогом Алессандро. Он же отполировал и довел до большого совершенства четыре схожих друг с другом фигуры: Леду, Венеру, Геркулеса и Аполлона, которые были сделаны Баччо Бандинелли и подарены тому же герцогу.
Итак, разочаровавшись в ювелирном искусстве и не имея возможности заниматься скульптурой, которая требует слишком многого, Франческо, который хорошо владел рисунком, обратился к живописи, но, так как он был человеком не очень деятельным и не особенно заботился о том, чтобы его занятия живописью получили огласку, он многое писал исключительно для себя. Между тем когда (как я уже говорил в начале этого жизнеописания) Франческо Сальвиати приехал во Флоренцию и в помещении, которое он занимал в попечительстве собора Санта Мариа дель Фьоре, писал картину для мессера Аламанно, Франческо дель Прато, видя, как работает Сальвиати, стал по этому случаю заниматься живописью с гораздо большим рвением, чем он это делал раньше, и написал прекраснейшую картину, изображавшую обращение св. Павла и находящуюся ныне у Гуильельмо дель Товалья, а затем на подрамнике того же размера изобразил змей, падающих с неба на еврейский народ, а еще на одном – Иисуса Христа, вызволяющего праотцов из ада. Последние две картины очень хороши и находятся ныне во владении дворянина Филиппо Спини, большого любителя наших искусств. Не говоря о многих других мелких вещах, что Франческо дель Прато рисовал много и хорошо, можно видеть и по некоторым его рисункам, хранящимся в нашей Книге. Умер он в 1562 году, и смерть его глубоко опечалила всю Академию, так как он был не только мастером своего дела в искусстве, но и таким хорошим человеком, каких еще не бывало.
Учеником Франческо Сальвиати был Джузеппе Порта из Кастельнуово делла Парфаньяна, которого в честь его учителя называли Джузеппе Сальвиати. Привезенный в Рим в 1535 году своим дядей, секретарем пизанского архиепископа монсиньора Онофрио Бартолини, он смолоду познакомился с Сальвиати и, состоя при нем, в короткое время научился не только отлично рисовать, но и превосходнейшим образом писать красками. Позднее, отправившись со своим учителем в Венецию, он настолько сблизился со знатью этого города, что, оставшись там после того, как тот уехал, объявил, что считает Венецию своим отечеством, а женившись, он навсегда там поселился и за малыми исключениями нигде не работал, кроме как в Венеции. На площади церкви Сан Стефано он расписал фасад дома семейства Лорендани цветными фресками, очень красивыми и выполненными в хорошей манере. Равным образом в приходе Сан Поло он расписал дом семейства Бернарди и еще один за церковью Сан Рокко – отличнейшую вещь. Светотенью же и большим количеством историй он расписал три очень больших фасада: один в приходе Сан Моизе, второй в приходе Сан Кассиано и третий в приходе Санта Мариа Дзебенико. Равным образом фреской расписал он внутри и снаружи дворец семейства Приули, богатую и обширную постройку в местечке, именуемом Тревилле и расположенном неподалеку от Тревизи. Об этой постройке будет подробно рассказано в жизнеописании Сансовино. В Пьеве ди Сакко он сделал очень красивый фасад, а в Баньоло в обители венецианских монахов св. Духа, он написал маслом алтарный образ и для тех же святых отцов он в их венецианской обители расписал потолок, иначе говоря, плафон трапезной, разбив его на множество отдельных картин, а на главной торцовой стене этой трапезной – великолепнейшую Тайную вечерю. Во дворце св. Марка, в зале дожа, он написал Сивилл, Пророков, главные Добродетели и Христа с Мариями, за что удостоился бесконечных похвал, а в упоминавшейся выше Библиотеке св. Марка он сделал две большие истории, соревнуясь с другими живописцами Венеции, о которых уже говорилось.
Вызванный в Рим кардиналом Эмулио, он после смерти Франческо закончил одну из самых больших историй в вышеназванной Королевской зале и начал другую, затем, после смерти папы Пия IV, он вернулся в Венецию, где Синьория заказала ему расписать во дворце, в верхнем конце Новой лестницы, на одном из плафонов несколько масляных картин. Он же написал маслом на дереве шесть очень красивых алтарных образов: первый за алтарем Мадонны в церкви Сан Франческо делла Винья, второй в церкви сервитов, за главным ее алтарем, третий в церкви братьев миноритов, четвертый в церкви Мадонна дель Орто, пятый в церкви Сан Дзаккария и шестой в церкви Сан Моизе, а еще два образа он написал в Мурано, которые хороши и выполнены весьма старательно и в отличной манере.
Об этом Джузеппе, который еще жив и из которого получается отличнейший мастер, я пока что больше не скажу ничего, кроме того, что он помимо живописи весьма усердно занимается и геометрией и что его рукой вычерчена ионийская волюта, которая появилась в печати и показывает, как ее надлежит заворачивать, следуя античной мере, и, наконец, что в скором времени должно выйти в свет сочинение, составленное им о геометрии.
Учеником Франческо был также некий Доменико-римлянин, который оказал ему великую помощь в работе над залой, каковую он расписывал во Флоренции, а также в других произведениях и который в 1550 году поступил к синьору Джулиано Чезарино и самостоятельно не работает.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДАНИЕЛЛО РИЧЧАРЕЛЛИ ИЗ ВОЛЬТЕРРЫ ЖИВОПИСЦА И СКУЛЬПТОРА

   Смолоду научившись немного рисовать у Джованни Антонио Содомы, посетившего Вольтерру для выполнения некоторых работ, Даниелло после его отъезда сделал значительно большие и лучшие успехи под руководством Бальдассаре Перуцци, чем прежде, когда он состоял при Содоме. При всем этом, однако, он за это время многого, по правде говоря, и не достиг, и это потому, что, чем больше он старался и усердствовал, движимый великим желанием научиться, тем меньше повиновались ему и голова и руки. Недаром в первых вещах, исполненных им в Вольтерре, чувствуется величайшее, даже непомерное усилие, а отнюдь не начало хорошей и широкой манеры, отнюдь не обаяние, не непосредственность и не находчивость, столь рано наблюдавшиеся у многих природных живописцев, которые уже на самых первых порах обнаруживали легкость, смелость и признаки той или иной, но хорошей манеры. Более того, его ранние вещи, полные напряжения и написанные с огромной затратой терпения и времени, кажутся делом рук настоящего меланхолика. Перейдем, однако, к его произведениям, оставляя в стороне те из них, с которыми считаться не приходится. В молодости своей он в Вольтерре расписал фреской светотенью фасад дома мессера Марио Маффеи, чем завоевал себе доброе имя и всеобщее доверие. Закончив эту работу и видя, что в этом городе он лишен соперничества, которое заставило бы его стремиться к достижению более высокой степени живописного качества, и что в нем нет ни античных, ни современных произведений, на которых он мог бы многому научиться, он решил во что бы то ни стало поехать в Рим, где, как он слышал, мало кто занимался живописью, за исключением Перино дель Ваги. Однако перед тем, как отправиться в путь, он подумал о том, чтобы взять с собой какую-нибудь законченную вещь, по которой можно было бы о нем судить. И вот, написав маслом на холсте Христа, бичуемого у столба, со многими другими фигурами и вложив в эту работу все усердие, на какое он был способен, используя при этом модели и портреты с натуры, он увез эту картину с собой. Прибыв в Рим, он вскоре через посредство друзей смог показать ее кардиналу Тривульци, которому она настолько понравилась, что он не только ее купил, но и крепко полюбил самого Даниелло и вскоре послал его на работу в свое деревенское поместье, в окрестностях Рима, которое он превратил в обширную резиденцию под названием Салоне и украсил фонтанами, лепниной и живописью и в котором как раз в это время Джанмария из Милана и другие художники отделывали некоторые помещения лепниной и гротесками. И вот Даниелло, воодушевляемый соперничеством и желая угодить этому синьору, от которого он мог ожидать для себя много чести и пользы, тотчас же по приезде туда выполнил в сотрудничестве с этими художниками разные росписи во многих комнатах и лоджиях, и в частности написал там множество гротесков с различными женскими фигурками. Но удачнее всех оказалась история Фаэтона, целиком написанная фреской, с большими фигурами в натуральную величину и с огромнейшим речным богом, отличнейшей фигурой, написанной самим Даниелло. Все эти росписи, на которые кардинал часто приезжал полюбоваться, привозя с собой то одного, то другого кардинала, послужили причиной тому, что Даниелло вступил со многими из них в дружеские и деловые связи.

  Засим, так как Перино дель Вага, расписывавший в то время капеллу мессера Аньоло де’Массими в церкви Тринита, нуждался в молодом помощнике, Даниелло, мечтая продвинуться и польстившись на обещания Перино, пошел к нему под начало и помог ему в работе над капеллой, закончив некоторые ее части с большим старанием. А поскольку еще до разгрома Рима Перино, как было сказано выше, успел написать на своде капеллы Распятия в церкви Сан Марчелло Сотворение Адама и Евы в натуральную величину и еще более крупных двух евангелистов, а именно св. Иоанна и св. Марка, но полностью их не закончил, ибо у св. Иоанна еще не хватало верхней половины, участники его бригады решили, после того как в Риме все успокоилось, добиться того, чтобы тот же Перино довел эту работу до конца. Но так как Перино был занят другим, он сделал к ней картоны и передал их Даниелло, который дописал незаконченного св. Иоанна и двух недостававших евангелистов, именно св. Луку и св. Матфея, а на середине свода написал двух путтов, держащих светильник, под аркой же оконной стены – двух летящих ангелов, которые, паря на распростертых крыльях, держат символы страстей Иисуса Христа, самую же арку богато украсил гротесками и очень красивыми обнаженными фигурами. В общем же он во всей этой работе показал себя с наилучшей стороны, хотя и потратил на нее очень много времени. А после этого, когда тот же Перино поручил ему целый фриз в зале дворца мессера Аньоло Массими с обильными лепными членениями и другими украшениями, в том числе историями о подвигах Фабия Максима, он так себя показал, что синьора Елена Орсини, увидев эту работу и услышав множество похвальных отзывов о таланте Даниелло, поручила ему роспись своей капеллы в римской церкви Тринита, находящейся на том холме, где обитают монахи ордена св. Франциска ди Паоло. Даниелло же, приложив по сему случаю все свои усилия и заботы к тому, чтобы оставить после себя произведение редкостное, которое могло бы создать ему имя выдающегося живописца, не поскупился потратить на эту работу труды многих лет.
А так как синьорой капелле этой было присвоено название Животворящего Креста Господня, Даниелло и заимствовал содержание своей росписи из жития св. Елены. Так, изобразив на главном алтарном образе Иисуса Христа, которого снимают со креста Иосиф, Никодим и другие ученики, и лишившуюся чувств Деву Марию, которую поддерживают Магдалина и другие Марии, Даниелло уже в этом показал себя человеком незаурядным и обладающим большим вкусом. В самом деле, не говоря о композиции фигур, которая очень богата, особенно хороша фигура самого Христа, изображенная в великолепнейшем ракурсе, с ногами, выдвинутыми вперед, в то время как все остальное уходит вглубь. Не менее трудны, но и не менее удачны ракурсы тех фигур, которые, сняв тело Спасителя с гвоздей, держат его на полотенцах, сами же стоят на стремянках, показывая в некоторых местах с большой грацией написанные куски обнаженного тела. Окружил же он этот образ великолепнейшим лепным обрамлением со всякой резьбой и с двумя фигурами, на головы которых опирается фронтон и которые одной рукой держат капитель, а другой как бы стараются поставить колонну так, чтобы она поддерживала эту капитель и упиралась на базу, расположенную под ней по отвесу, и все это сделано с невероятной тщательностью. В люнете над образом он написал фреской двух сивилл – самые лучшие фигуры в этом произведении, и между ними – окно, расположенное над образом по его оси и освещающее всю капеллу. Свод же капеллы разделен на четыре части при помощи причудливых, разнообразных и красивых членений, состоящих из лепнины и из гротесков, в обрамлении которых написаны четыре истории о Св. Кресте и о св. Елене, матери Константина. В первой из них изображено, как накануне казни Спасителя сколачивают три креста, во второй – как св. Елена приказывает евреям показать ей местонахождение этих крестов, в третьей – как, после того как они отказались это сделать, она приказывает опустить в колодец того, кто об этом знал, а в четвертой – как этот человек указывает то место, где были закопаны все три креста. Все четыре истории до невероятности прекрасны и выполнены с большим знанием. На боковых стенах написаны еще четыре истории, а именно по две на каждой стене, разделенные карнизами импостов, на которые опираются арки, поддерживающие крестовый свод названной капеллы. Одна из этих историй изображает, как св. Елена приказывает выкопать из ямы Св. Крест и два других креста, а вторая – как крест, на котором был распят Спаситель, исцеляет больного. Внизу на правой стене названная святая узнает крест Христа по тому, что он воскрешает покойника, на которого его возложили. В изображение обнаженного тела этого мертвеца Даниелло вложил невероятные усилия, стремясь разобраться во всех мышцах и правильно передать весь человеческий состав, что ему также удалось в изображении тех, кто возлагает на него крест, и всех окружающих, пораженных при виде такого чуда, к тому же весьма искусно изображены странные носилки, покоящиеся в объятиях скелета, написанного с прекрасной выдумкой и большим старанием. В другой истории, с противоположной стороны, он написал императора Ираклия, который босиком, в одной рубашке принес Св. Крест к воротам Рима, а вокруг него – поклоняющихся ему коленопреклоненных женщин, мужчин и детей, а также многих его баронов, не говоря о стремянном, который держит его коня. Внизу же под каждой историей в качестве подножия написаны светотенью под мрамор по две очень красивые женщины, которые их как будто поддерживают. А под первой аркой с лицевой стороны он изобразил в натуральную величину две стоящие фигуры – св. Франциска ди Паоло, основателя ордена, справляющего службу в этой церкви, и св. Иеронима в кардинальском облачении. Обе фигуры очень хороши, как, впрочем, и все остальные в этой росписи, которую Даниелло осуществил за семь лет, потратив на нее неоценимое количество труда и знаний. Однако поскольку вообще живопись, создаваемая таким путем, везде отличается некоей жесткостью и затрудненностью, так и этому произведению недостает той очаровательной легкости, которая обычно доставляет много радости.
Недаром сам Даниелло, признавая, каких трудов это ему стоило, и опасаясь того, что с ним и должно было случиться, то есть что его за это осудят, сделал из озорства и как бы для самозащиты под ногами у этих двух святых две маленькие барельефные лепные истории, в которых ему захотелось показать, что хотя он, дружа с Микеланджело Буонарроти и с братом Бастиано дель Пьомбо (чьим творениям он всегда подражал и чьим заветам он всегда следовал), работал медленно и с усилием, но что тем не менее одного подражания этим мужам уже достаточно, чтобы защитить его от укусов завистников и злопыхателей, злая природа которых, даже если они сами этого не замечают, всегда по необходимости выступает наружу. И вот, говорю я, в одной из этих небольших историй он изобразил группу сатиров, которые кладут на весы ноги, руки и прочие части фигуры, чтобы отобрать те из них, в которых правильный вес и которые отвечают своему назначению, передавая бракованные Микеланджело и брату Бастиано, тут же их обсуждающим. На другой изображен Микеланджело, смотрящий на себя в зеркало. Смысл же всего этого достаточно ясен. Наконец, по углам наружной люнеты он написал светотенью двух обнаженных ангелов того же высокого качества, как и другие фигуры этой росписи, которая, когда ее после столь долгого времени наконец открыли, была всячески расхвалена и признана работой прекраснейшей и сложнейшей, а создатель ее – отличнейшим мастером. После этой капеллы кардинал Алессандро Фарнезе в одной из комнат своего дворца, а именно в угловой, и под одним из роскошнейших потолков, сделанных в трех смежных залах по проекту мастера Антонио да Сангалло, заказал ему великолепнейший живописный фриз с фигурными историями, по одной на каждой стене, как то: Триумф Бахуса, Охота и тому подобное, историями, которыми он всячески угодил этому кардиналу, поручившему ему, помимо всего этого, включить в этот фриз, где только можно, различные изображения единорога на коленях у девы, что служило эмблемой этого светлейшего семейства. Работы эти были таковы, что синьор этот, который всегда был другом людей выдающихся и талантливых, неизменно ему благоволил и сделал бы для него и больше, если бы Даниелло был не столь медлителен в работе. Однако Даниелло был в этом не виноват, ибо таково уж было свойство его натуры и его дарования, и он предпочитал делать мало, но хорошо, чем много и не так хорошо. И вот, помимо того расположения, которое питал к нему этот кардинал, также и синьор Аннибале Каро так заступался за него перед своими синьорами Фарнезе, что они всегда помогали Даниелло. Для «мадамы» же Маргариты Австрийской, дочери Карла V, в Навоне, во дворце Медичи, о кабинете которого уже говорилось в жизнеописании Индако, Даниелло в четырех пролетах написал четыре небольших истории о подвигах и прославленных деяниях названного императора Карла V, столь тщательно и столь добротно, что лучшего в таком же роде, пожалуй, и не сделаешь.
Когда же в 1547 году умер Перино дель Вага, не успев закончить отделку Королевской залы, которая, как уже говорилось, находится в папском дворце перед Сикстинской и Паолинской капеллами, то благодаря ходатайствам многих друзей и синьоров, и в частности Микеланджело Буонарроти, папа Павел III назначил на его место Даниелло, с тем же окладом, какой получал Перино, и с обязательством приступить к украшению стен, которые предстояло отделать лепниной со многими совершенно круглыми обнаженными фигурами над некоторыми из фронтонов. А так как в этой зале шесть больших дверей из мискио, по три с каждой стороны, а одна из стен остается сплошной, Даниелло сделал над каждой дверью из лепнины нечто вроде красивейшего табернакля, в каждом из которых он предполагал написать одного из королей, защищавших апостольскую церковь, а на стенах развернуть истории тех королей, которые своими подношениями или своими победами облагодетельствовали церковь. Всего получалось шесть историй и шесть ниш. После этих ниш, вернее табернаклей, Даниелло с помощью многих других завершил все остальные роскошнейшие лепные украшения, которые можно видеть в этой зале, одновременно работая над картонами ко всему тому, что он в этой зале предполагал отвести под живопись. Закончив картоны, он приступил к одной из историй, но написал в ней не больше двух локтей, сделав двух королей для лепных табернаклей над дверьми, хотя и папа и кардинал Фарнезе его торопили. Но он, не думая о том, что смерть часто губит многие начинания, настолько затянул работу, что, когда в 1549 году умер папа, сделано было лишь то, о чем только что было сказано. А так как в этой зале, полной лесов и подмостьев, должен был заседать конклав, пришлось все это убрать и раскрыть работы. Когда же все их увидели, то лепнина получила, как она того и заслуживала, бесконечные похвалы, которых обе росписи ни в коей мере не удостоились, ибо казалось, что по качеству своему они никак не могут равняться с его работами в церкви Тринита и что сам он, при всех тех благах и почетных наградах, которыми он обеспечен, пошел скорее назад, чем вперед.

Но когда в 1550 году первосвященником был избран Юлий III, Даниелло пустил в ход своих друзей и все свои связи, чтобы получить тот же оклад и продолжать работу в этой зале, однако папа, не обращая на это внимания, пропускал все мимо ушей, более того, вызвав к себе Вазари, которого он держал у себя на службе до того, как сделался первосвященником и был еще спонтинским архиепископом, пользовался его услугами во всем, что касалось искусства рисунка. Тем не менее, когда Его Святейшество решил поставить фонтан в торцовой части бельведерской галереи и ему не понравился рисунок Микеланджело, на котором был изображен Моисей, высекающий воду из скалы, так как он считал, что выполнение такого замысла потребует слишком много времени, поскольку Микеланджело хотел осуществить его в мраморе, тогда, по совету Джорджо, утверждавшего, что к этому месту подойдет Клеопатра, божественная фигура, созданная греками, это и было, благодаря поддержке Микеланджело, поручено Даниелло, и ему было приказано создать в этом месте грот из лепнины, чтобы поставить в нем названную Клеопатру. И вот Даниелло взялся за это дело, однако, сколько его ни торопили, работал настолько медленно, что только успел закончить отделку этого помещения лепниной и живописью, многое же другое, о чем мечтал папа, который, видя, что работа затягивается больше, чем он думал, потерял к ней всякую охоту, так и не было закончено, оставаясь в том состоянии, в каком мы его видим ныне.
В одной из капелл церкви Сант Агостино Даниелло написал фреской с фигурами в натуральную величину св. Елену, разыскивающую Крест, а по сторонам этой фрески, в двух нишах – св. Цецилию и св. Лучию, причем роспись эта была частично написана им самим, частично же по его рисункам состоявшей при нем молодежью, почему она и не достигла совершенства его других произведений.
В это же самое время синьора Лукреция делла Ровере заказала ему в церкви Тринита роспись капеллы, расположенной насупротив капеллы Елены Орсини, в которой он, расчленив свод лепными тягами, поручил Марко из Сиены и Пеллегрино из Болоньи написать на нем, по его картонам, истории из жития Девы Марии, испанцу же Биццера он поручил написать на одной из стен Рождество Богородицы, а своему ученику Джован Паоло Россетти из Вольтерры Сретение Иисуса Христа Симеоном – на другой стене, и ему же под верхними арками еще две истории – Благовещение и Рождество Христово. Снаружи, по углам он написал две большие фигуры, а ниже на столбах – двух пророков. На стене против алтаря Даниелло собственноручно изобразил Богородицу, поднимающуюся по ступеням храма, а на главной стене – ее же, возносимую на небеса на крыльях прекраснейших ангелов в обличье младенцев, а внизу – двенадцать апостолов, взирающих на ее вознесение. А так как отведенное ему место не могло вместить столько фигур, ему пришлось, ввиду этого, прибегнуть к необычному решению: он построил все изображение на том, будто алтарь капеллы и есть сама гробница, и расставив апостолов так, что они стоят на том уровне, откуда поднимается алтарь. Такой прием некоторым понравился, но другим, составлявшим большую и лучшую часть зрителей, – нисколько. Однако хотя Даниелло и потрудился над этой росписью целых четырнадцать лет, она нисколько не лучше первой.
Другую стену, которая оставалась в этой капелле еще не расписанной и на которой нужно было изобразить избиение младенцев, он, изготовив для нее картоны, целиком перепоручил своему ученику флорентинцу Микеле Альберти. Когда же монсиньор мессер Джованни делла Каза, флорентинец и человек ученейший (как это доказывают его изящные и ученые сочинения, как латинские, так и итальянские), начал писать трактат о живописи и захотел получить от профессионалов разъяснения некоторых тонкостей и частностей, он попросил Даниелло сделать для него со всей доступной ему тщательностью законченную глиняную модель фигуры Давида, а затем попросил его написать, то есть изобразить на картине, этого же Давида, действительно прекрасного, показав его со всех сторон, а именно спереди и сзади, из чего получилось нечто весьма своеобразное. Картина эта находится ныне у мессера Аннибале Ручеллаи. Для того же мессера Джованни он написал мертвого Христа с Мариями, а на холсте, для отправки его во Францию – Энея, который, снимая одежды перед тем, как возлечь с Дидоной, и застигнутый Меркурием, явно произносит те слова, которые мы читаем в стихах Вергилия. Для него же он написал еще одну картину, тоже маслом, на которой изобразил во весь рост великолепнейшего кающегося св. Иоанна, которым синьор этот всю свою жизнь очень дорожил; равным же образом и удивительно прекрасного св. Иеронима.
После того как умер Юлий III и первосвященником был избран Павел IV, кардинал ди Карпи стал добиваться от папы, чтобы Его Святейшество поручило Даниелло окончание вышеназванной Королевской залы, однако папа, не любивший живописи, отвечал, что гораздо лучше укреплять Рим, чем тратить деньги на живописание. И вот, распорядившись, чтобы приступили к сооружению портала замка по проекту своего архитектора Саллустио, сына Бальдассаре Перуцци, сиенца, папа решил поставить пять статуй, в четыре с половиной локтя каждая, в нишах этого портала, воздвигавшегося целиком из травертина и наподобие великолепной и роскошной триумфальной арки. Даниелло же получил заказ на статую архангела Михаила, так как остальные были поручены другим.
Между тем монтепульчанский кардинал, монсиньор Джованни Риччо решил построить капеллу в церкви Сан Пьеро а Монторио, как раз против той, что была сооружена Юлием III по проекту Джорджо Вазари, и заказал Даниелло предусмотренные в этой капелле запрестольный образ, фресковые истории и мраморные статуи. Даниелло, совсем было уже решивший бросить живопись и заняться скульптурой, отправился в Каррару добывать мрамор как для св. Михаила, так и для статуй, которые ему предстояло сделать в капелле Монторио. Придравшись к этому случаю, он заехал во Флоренцию, чтобы посмотреть на город и на те произведения, которые Вазари создавал во дворце герцога Козимо, а также и на другие сокровища Флоренции, и был бесконечно обласкан многочисленными своими друзьями и, в частности, тем же Вазари, которому Буонарроти его рекомендовал в своих письмах. И вот, проживая себе во Флоренции и видя, насколько синьор герцог увлекается всеми искусствами рисунка, он исполнился желанием устроиться на службу к Его Светлейшему Превосходительству. Так оно и случилось, ибо он положил на то много усилий, а синьор герцог отвечал тем, кто его рекомендовал, что пусть его представит Вазари. Так и было сделано. И когда он предложил услуги Его Превосходительству, тот ласково ему ответил, что очень охотно его принимает и с удовольствием увидит его на новом месте, однако лишь после того, как он выполнит те обязательства, которыми он связан в Риме
Даниелло провел все это лето во Флоренции, где Джорджо устроил его в доме своего ближайшего друга Симона Ботти. Там он за это время отлил почти что все мраморные фигуры Микеланджело, находящиеся в новой сакристии церкви Сан Лоренцо, а для фламандца Михаила Фуггера сделал прекраснейшую фигуру Леды. После чего, отправившись в Каррару и послав оттуда тот мрамор, который он собирался направить в Рим, он снова для этого вернулся во Флоренцию.
Когда же он первый раз приехал из Рима во Флоренцию, он привез с собой, в качестве товарища, одного близкого ему юношу по имени Орацио Пьянетти, талантливого и очень ему (по той или иной причине) милого, который, не успев приехать во Флоренцию, там же и умер. Испытывая безграничное горе и досаду, Даниелло, горячо любивший этого молодого человека за его качества и не имея возможности как-либо иначе проявить свои добрые чувства, сделал, сейчас же после своего второго приезда во Флоренцию, его бюст из мрамора, отличнейшим образом передав его черты, скопированные им с его посмертной маски. Закончив этот бюст, он вместе с надгробной надписью поместил его в церковь Сан Микеле Бертольди, что на площади Антинори. В этом по-настоящему любовном поступке Даниелло показал себя человеком редкой доброты и другом своих друзей, не в пример тому, как это ныне обычно делается, ибо мало можно найти таких, которые ценили бы в дружбе что-либо, кроме собственной выгоды и собственных удобств.
После всего этого он, прежде чем вернуться в Рим, отправился к себе на родину, в Вольтерру, где он очень давно не бывал и где был всячески обласкан друзьями и родными, а так как его попросили оставить в своем городе что-нибудь на память о себе, он на маленькой мелкофигурной картине изобразил историю об избиении младенцев, в которой все признали отличнейшее произведение и которую он поставил в церковь Сан Пьеро. Засим, полагая, что уже никогда больше туда не вернется, он продал то немногое имущество, что у него там оставалось, своему племяннику Лионардо Риччарелли, который, находившись раньше при нем в Риме, отлично научился у него владеть лепниной и который после отъезда своего дяди прослужил три года у Джорджо Вазари, участвуя вместе со многими другими в работах, производившихся в это время в герцогском дворце.
Когда же Даниелло наконец вернулся в Рим и когда папа Павел IV собрался соскоблить Страшный суд Микеланджело из-за обнаженных фигур, которые, как он полагал, слишком уж бесстыдно казали свои срамные части, кардиналы и знатоки заявили, что слишком жалко уничтожать эту фреску, и нашли способ поручить Даниелло, чтобы он написал поверх этих фигур легкие ткани, которые прикрывали бы наготу, что он и закончил еще при Пие IV, переписав к тому же св. Екатерину и св. Власия, которые также казались недостаточно пристойными. За это время он начал статуи для капеллы названного кардинала монтепульчанского, а также фигуру св. Михаила для портала Замка, однако, так как мысль его все время переходила от одного решения к другому и ни на одном из них не могла остановиться, он отнюдь не соблюдал тех сроков, какие он мог и должен был соблюдать.
Между тем, когда после смерти французского короля Генриха, погибшего на турнире, в Италию и в Рим приехал синьор Руберто Строцци, королева Екатерина Медичи, ставшая регентшей этого королевства и пожелавшая достойно почтить память своего покойного супруга, поручила названному Руберто встретиться с Буонарроти и добиться от него осуществления ее желания. И вот, приехав в Рим, Руберто имел об этом долгую беседу с Микеланджело; последний, по старости лет не будучи в силах за это браться, посоветовал ему обратиться к Даниелло, которому он, мол, никогда по мере сил своих не откажет ни в помощи, ни в совете. Весьма считаясь с этим предложением, Строцци за него ухватился, и, после зрелого обсуждения всех возможностей, было решено, что Даниелло сделает бронзового коня из одного куска, высотой в двадцать пальм от головы до ног и около сорока в длину, а засим водрузит на него также бронзовую статую короля Генриха в полном вооружении. И вот, сделав по совету и с благословения Микеланджело небольшую глиняную модель, очень понравившуюся синьору Руберто, обо всем отписали во Францию, и Руберто и Даниелло окончательно договорились о том, как проводить эту работу, о сроках, о цене и о всем прочем. И вот, принявшись с большим рвением за коня, он вылепил его из глины, ничем другим не занимаясь, согласно уговору. Засим, сделав форму, он собирался уже приступить к литью и, ввиду столь ответственной задачи, советовался со многими литейщиками о том, какого придерживаться способа для получения хорошего отлива, как вдруг Пий IV, избранный первосвященником после смерти Павла, довел до сведения Даниелло, что он хочет, как о том уже говорилось в жизнеописании Сальвиати, чтобы работы в Королевском зале были закончены, и потому приказывает ему отложить всякое иное попечение в сторону. На что Даниелло ответил, что он, мол, очень занят и связан обязательством с королевой Франции, но что картоны для залы он сделает, поручив все дальнейшее своим помощникам, и что, помимо этого, сделает все, что от него зависит. Ответ этот папе не понравился, и он стал уже подумывать о том, не передать ли все это Сальвиати. Услыхав об этом, Даниелло заревновал и через кардинала ди Карпи и через Микеланджело добился того, что половина росписи этой залы была поручена ему, другая же половина, как мы уже говорили, – Сальвиати, хотя Даниелло и предпринимал все возможное, чтобы получить всю залу и чтобы таким образом спокойно себе работать без соперничества и вольготно. Однако, в конце концов, дело обернулось так, что Даниелло ничего там и не сделал, кроме того, что им было сделано гораздо раньше, Сальвиати же не закончил и то немногое, что было им начато, более того, даже и это было кое-кем злобно уничтожено. В конце концов, после четырех лет, которые были ему на это отведены, Даниелло давно бы уже отлил вышеназванного коня, но вынужден был отложить это на долгие месяцы, поскольку синьор Руберто задерживал возложенную на него доставку железа, бронзы и прочих материалов. Когда же все это было наконец заготовлено, Даниелло зарыл форму, оказавшуюся огромной махиной, между двух печей в весьма подходящем для этого помещении, которое он занимал в Монтекавалло. Когда же расплавленная масса потекла через печные каналы, металл поначалу ложился очень хорошо, однако под конец его тяжесть пробила форму коня и вся масса пошла по другому пути, отчего Даниелло сразу же растерялся. Однако, обдумав все, что произошло, он сразу же нашел выход из этого столь трудного положения. Итак, за два месяца вторично отлив коня, он своим талантом одолел превратности судьбы, и бронзовая пленка этого коня (превышающего на одну шестую или даже больше размеры того, что стоит на Капитолии) получилась целиком и равномерно гладкой и тонкой, и удивительно только то, что столь огромная масса весит не больше двадцати тысяч фунтов. Однако таковы были огорчения и труды, затраченные на это Даниелло, который и без того был человеком хилым и меланхоликом, что его вскоре одолело жесточайшее воспаление, оказавшееся для него роковым. А в довершение всего, вместо того чтобы радоваться, как ему, казалось бы, и надлежало, на редкость удавшемуся литью после бесконечных, преодоленных им трудностей, он, как видно, уже никогда больше ничему не радовался, какие бы удачи с ним ни случались, и не прошло много времени, как названное воспаление за два дня свело его в могилу четвертого апреля 1566 года. Однако, предвидя свою смерть, он заблаговременно и благочестивейшим образом исповедался и приобщился всех церковных таинств, а засим, составив завещание, распорядился, чтобы останки его были похоронены в новой церкви для картезианских монахов, построенной Пием IV около Терм, и чтобы там же над его усыпальницей стояла статуя ангела, которая в свое время была им начата для портала замка. И все это он поручил, назначив исполнителями своего завещания, флорентинцу Микеле дельи Альберти и Феличано из Сан Вито, что в окрестностях Рима, оставив им для этого двести скудо. Оба они любовно и обстоятельно исполнили его последнюю волю, соорудив ему достойную гробницу в назначенном им месте. Им же завещал он все свои вещи, относящиеся к искусству, как то: гипсовые формы, модели, рисунки и все прочие материалы и предметы, которыми он пользовался в работе, почему они предложили французскому послу в определенный срок полностью завершить работу над конем и фигурой сидящего на нем короля. И действительно, мы вправе от них ожидать любого крупного достижения, поскольку оба они в течение долгих лет работали под руководством и под наблюдением Даниелло.

Учениками Даниелло были также пистоец Бьяджо Кирильяно и Джовампаоло Россети из Вольтерры, человек весьма деятельный и прекрасно одаренный, который давно удалившись в Вольтерру, создавал и создает похвальнейшие произведения. С Даниелло же работал, и притом весьма успешно, Марко из Сиены, который, переехав в Неаполь, избрал этот город своей родиной и постоянно там живет и работает.
Его же питомцем был Джулио Маццони из Пьяченцы, который первоосновам своего искусства обучался у Джорджо Вазари, когда тот писал запрестольный образ для мессера Бьяджо Меи, посланный им в Лукку и поставленный в церковь Сан Пьетро Чиголи, и когда тот же Вазари в неаполитанском монастыре ордена Монтеоливето писал образ главного алтаря, выполняя крупную работу в трапезной, и расписывал ризницу и дверцы органа в епископстве, не говоря о многих других образах и росписях. Этот же Джулио, научившись у Даниелло также и лепнине и сравнявшись в этом со своим учителем, собственноручно украсил все внутренние помещения дворца кардинала Каподиферро и создал там удивительные произведения, состоящие не только из лепнины, но и из историй, написанных фреской и маслом, за которые его, да и по заслугам, бесконечно хвалили. Он же сделал с натуры мраморный бюст Франческо дель Неро, причем настолько хорошо, что лучшего, думается мне, и не сделать. Вот почему можно надеяться, что ему еще предстоят большие успехи и что он достигнет в этих наших искусствах наивысшего и наилучшего доступного нам совершенства.
Человеком был Даниелло порядочным и добрым и настолько поглощенным своим искусством, что в остальном никогда о своей жизни особенно и не заботился, и был он человеком меланхоличным и весьма уединенным. Умер он лет пятидесяти семи. Его портрет я попросил у тех из его учеников, которые сделали его из гипса, и когда я в прошлом году был в Риме, они мне это обещали, однако, сколько я им после этого ни писал запросов и посланий, они так и не пожелали этого сделать, показав, сколь мала была их любовь к покойному своему учителю. Однако я решил не обращать внимания на их неблагодарность и, так как Даниелло был моим другом, поместил настоящий портрет, который хотя и мало похож, пусть извинят как мою настойчивость, так и недостаток внимания и привязанности, проявленный его учениками Микеле дельи Альберти и Феличано из Сан Вито.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ТАДДЕО ДЗУККЕРО ИЗ САНТ’АНЬОЛО ИН ВАДО ЖИВОПИСЦА

   Когда Франческо Мариа был герцогом Урбинским, в городке Сант Аньоло ин Вадо, расположенном в этом государстве, первого сентября 1529 года у живописца Оттавиано Дзуккеро родился младенец мужеского пола, которого он назвал Таддео. А так как мальчик уже десяти лет научился толково читать и писать, отец взял его к себе и стал понемногу обучать рисунку. Убедившись, однако, что сын его обладает прекраснейшим дарованием и мог бы как живописец оказаться совсем не тем человеком, каким он ему казался попервоначалу, он поместил его к некоему Помпео из Фано, своему ближайшему другу, живописцу же весьма заурядному. Работы последнего, равно как и его обхождение, пришлись Таддео не по нраву, поэтому, вернувшись в Сант Аньоло, он стал, в меру своих возможностей и своего умения, помогать отцу в родном городе и в других местах. В конце концов, после того как он подрос и поумнел и увидел, что уже не многое сумел приобрести от отца, обремененного семью сыновьями и женой и к тому же едва ли способного помочь ему своими скудными познаниями, Таддео четырнадцати лет от роду совсем один отправился в Рим, где ему, никому не известному и никого не знавшему, пришлось первое время многое перетерпеть, тем более что те, с кем он знакомился, обходились с ним еще хуже, чем остальные. Так, обратившись к некоему Франческо, по фамилии Сант Аньоло, который поденно выполнял гротески у Перино дель Ваги, он смиренно представился ему с покорнейшей просьбой оказать ему содействие в качестве родственника. Однако он так и ушел ни с чем, поскольку Франческо, поступив так, как сплошь да рядом поступали некоторые родственники, не только не помог ему ни словом, ни делом, но обругал и грубо его отверг. Тем не менее бедный юноша, не отчаявшись и не сробев, в течение долгих месяцев проживал, вернее сказать, кое-как перебивался в Риме, за гроши растирал краски то в одной, то в другой мастерской, а то и рисуя что-нибудь как только мог лучше. И хотя он в конце концов и поступил подмастерьем к некоему Джовампьеро Калабрезе, особой пользы это ему не принесло, так как этот человек заодно с женой своей, несносной женщиной, не только заставляли его день и ночь растирать краски, но лишали его всего, даже хлеба, который, чтобы Таддео не мог наесться им вволю и вовремя, они держали в корзине, прикрепленной к котелку и обвешанной колокольчиками, звеневшими от малейшего прикосновения к корзине и выдававшими похитителя. Однако Таддео и с этим готов был примириться, если бы он только имел возможность срисовывать те листы с собственноручными рисунками Рафаэля Урбинского, которыми обладал его, с позволения сказать, учитель.
Из-за этих и многих других его чудачеств расставшись с Джовампьеро, Таддео решил жить самостоятельно и искать себе пропитание по мастерским города Рима, где его уже знали, тратя одну часть недели на сдельную работу для прожития, а другую – на срисовывание творений Рафаэля, которые находились в доме Агостино Киджи и других частях Рима. А так как часто с наступлением вечера ему некуда было приткнуться, он провел не одну ночь под аркадами дома названного Киджи и в других подобных местах. Все эти невзгоды отчасти подорвали его здоровье и, если бы не его молодость, совсем бы его прикончили. Наконец, расхворавшись и не получая от Франческо Сант Аньоло, своего родственника, большей помощи, чем ту, которую он однажды уже получил, он вернулся в Сант Аньоло, в отчий дом, чтобы не доживать свой век в нужде, в какую он попал.
Однако дабы не терять времени по пустому и удовольствовавшись тем, что доказал ценой каких трудов и каких лишений приходится чего-либо добиваться, Таддео, говорю я, в конце концов выздоровел и, вернувшись в Рим, снова принялся за свои обычные занятия (правда, с большей осмотрительностью, чем раньше) и, под руководством некоего Якопоне, он столькому научился, что завоевал себе известное положение, так что его родственник, означенный Франческо, который так безбожно с ним поступил, видя, что он встал на ноги, и рассчитывая на его услуги, с ним помирился, и оба стали работать сообща, поскольку Таддео, который по природе своей был человеком добрым, забыл о всех обидах. Так они и зажили, принося друг другу взаимную пользу, причем Таддео делал рисунки, а вдвоем они писали фреской множество всяких фризов во внутренних помещениях и в лоджиях. Между тем живописец Даниелло из Пармы, который ранее много лет состоял при Антонио да Корреджо, а также работал вместе с Франческо Маццуоли из Пармы, подрядился расписать церковь в Витто, что за рекой Сораи, на границе Абруци, взял себе в помощники Таддео и увез его с собой в Витто. И хотя Даниелло отнюдь не был лучшим живописцем на свете, тем не менее и по возрасту своему и потому, что ему приходилось видеть, как работали Корреджо и Пармиджанино, и с какой мягкостью они выписывали свои вещи, он приобрел такой опыт в этом деле, что Таддео, которому он многое показывал и объяснял, извлек из его слов величайшую пользу, не меньшую той, которую иной извлек бы из самой работы. В этой росписи Таддео написал на крестовом своде четырех евангелистов, двух сивилл, двух пророков и четыре небольшие истории из жизни Иисуса Христа и Богоматери.

 Когда он после этого вернулся в Рим, некий римский дворянин мессер Якопо Маттеи, пожелавший заказать одноцветную роспись светотенью на фасаде своего дома, стал обсуждать этот заказ с Франческо Сант Аньоло, который рекомендовал ему для этой работы Таддео. Однако так как Таддео показался этому дворянину слишком молодым, то Франческо посоветовал ему испробовать его силы на двух историях, которые можно будет сбить, если они у него не получатся, а если получатся, то заказать ему и все остальное. И вот, после того как Таддео приступил к работе, первые две истории получились у него так, что мессер Якопо был ими поражен, а не только остался ими доволен. Недаром, после того как вся эта роспись была закончена в 1548 году, весь Рим удостоил ее похвал наивысших, да и с полным основанием, ибо после Полидоро, Матурино, Винченцио из Сан Джиминьяно и Бальдассаре из Сиены не было никого, кто в такого рода работах достиг бы того, что сделал Таддео, который в то время был восемнадцатилетним юношей. Истории этой росписи можно понять из тех надписей, которые помещены под каждой из них и которые перечисляют подвиги Фурия Камилла.
Первая гласит: Tusculani pace Constantivim Romanam arcent.
Вторая – М. F. С. Signiferum Secum in hostem rapit.
Третья – M. F. С. auctore incense urbs restitutur.
Четвертая – M. F. C. Pactionibus turbatic praelium gallis nunciat.
Пятая – M. F. C. proditorem vinctum Falerio reducendum tradit.
Шестая – Matronalis auri Collatione votum Apollini solvitur.
Седьмая – M. F. С. Iunoni reginaf templum in Aventino dedicat.
Восьмая – Signum Iunonis reginale a veiis Roman Transvertur.
Девятая – M. F. C…(M)anlius dict. Decern… socios capit.
(Латинские надписи приводятся Вазари неполностью и неточно. Прим. А.Габричевского.)
С этого времени и вплоть до 1550 года, когда был избран папа Юлий III, Таддео пробавлялся работами не слишком значительными, но все же достаточно прибыльными. А в самый 1550 год, год юбилейный, Оттавиано, отец Таддео, его мать и другой их сын отправились в Рим, дабы приобщиться святейшего юбилея и отчасти чтобы повидаться со старшим сыном. Пробыв там несколько недель у Таддео, они на прощание оставили у него упомянутого мальчика, которого они привезли с собой, по имени Федериго, для обучения словесности. Однако, решив, что он скорее способен к живописи – и это впоследствии оправдали выдающиеся удачи Федериго в этой области, – Таддео начал, едва только мальчик усвоил начатки грамоты, обучать его рисунку, обеспечив ему лучшую долю и более твердую опору, чем он сам в свое время получал.
Между тем Таддео написал фреской на стене главного алтаря церкви миланцев Сант Амброджо четыре небольшие истории из жития св. Амвросия, обрамленные фризом из детских и женских фигур в виде герм и превосходно написанные. По окончании чего фасад дома около церкви Санта Лучия делла Тинта, неподалеку от «Медведя», был им целиком расписан историями из жизни Александра Великого, начиная от его рождения, и далее в пяти сценах, посвященных наиболее значительным подвигам этого прославленного мужа, и заслужил ему много похвал, несмотря на невыгодное для сравнения соседство другого фасада, выполненного рукой Полидоро.
В это время Гвидобальдо, герцог Урбинский, до ушей которого уже дошла молва об этом юноше, его подданном, и который возымел желание довести до конца стенную роспись капеллы в урбинском соборе, где, как уже говорилось, купол был расписан фресками Баттистой Франко, вызвал Таддео в Урбино, куда тот и переправился, поручив кое-кому в Риме заботиться о Федериго и наблюдать за его занятиями, а также присматривать за другим его братом, которого он при содействии своих друзей определил к ювелиру. По прибытии в Урбино он был всячески обласкан герцогом и получил от него распоряжение, касавшееся рисунков, которые он должен был заготовить для капеллы и других зданий. Между тем, однако, герцог, который в качестве военачальника венецианской Синьории должен был посетить Верону и обследовать и другие укрепления республики, взял с собой Таддео, который выполнил для него копию с картины Рафаэля, находящейся, как мы уже говорили об этом в другом месте, в доме синьоров графов Каносса. После этого Таддео, также для Его Превосходительства, начал огромный холст с изображением обращения св. Павла, который в незаконченном виде по сю пору находится в Сант Аньоло у его отца Оттавиано.
Вернувшись в Урбино, он некоторое время продолжал заниматься рисунками для упомянутой капеллы, которые были посвящены событиям из жизни Богоматери, как это видно по некоторым из них, хранящимся у его брата Федериго и выполненным пером и светотенью. Однако то ли оттого, что герцог никак не мог решиться и Таддео казался ему слишком молодым, то ли по какой другой причине, но Таддео провел при нем целых два года, не создав ничего другого, кроме нескольких картин для его рабочего кабинета в Пезаро, большого герба, написанного фреской на стене дворца, и портрета самого герцога на полотне и в натуральную величину, – и все эти вещи были превосходными. В конце концов, так как герцог должен был отправиться в Рим для получения из рук папы Юлия III жезла военачальника Святой Церкви, он завещал Таддео продолжение росписи означенной капеллы и заверил его, что все для этого необходимое им якобы предусмотрено. Однако из-за герцогских министров, поступивших с Таддео так, как поступают большинство подобного рода людей, создающих волокиту из любого дела, он, потеряв два года, вынужден был вернуться в Рим, где, разыскав герцога, нашел всему искусное объяснение, никого не осуждая и обещав все закончить, как только ему позволит время.
В следующем 1551 году Стефано Вельтрони из Монте Сансовино, получив распоряжение от папы и от Вазари обеспечить росписью гротесками помещения на принадлежавшем до того кардиналу Поджо винограднике на холме за воротами дель Пополо, вызвал Таддео и заказал ему написать центральную картину с изображением Случая, который, схватив Фортуну, собирается отрезать ножницами прядь ее волос, то есть с изображением девиза этого папы. И в этой вещи Таддео показал себя с наилучшей стороны. Далее, после того как Вазари первым представил проект расположенных за вновь выстроенным дворцом двора и нимфея, в разработке которого в дальнейшем участвовали Виньола и Амманати, а строил же их Баронино, Просперо Фонтана, выполнивший, как будет сказано ниже, много росписи в этих постройках, широко использовал помощь Таддео в целом ряде работ, которые оказались для последнего в высшей степени выгодными; поскольку его манера пришлась по вкусу папе, он заказал ему и цветные фигуры, образующие фриз в нескольких помещениях, расположенных над ведущим в Бельведер коридором. Там же в открытой лоджии, позади тех лоджий, которые обращены к Риму, Таддео написал светотенью и с фигурами в натуральную величину все подвиги Геркулеса, которые во времена папы Павла IV были уничтожены при постройке в этом месте других помещений и закладке капеллы.
На вилле же папы Юлия, а именно в нижних покоях дворца, он написал красками на середине свода ряд историй, в частности гору Парнас, а во дворе перед дворцом по обе стороны главного мраморного портала, при входе в лоджию, через которую спускаешься к нимфею, снабжаемому водой из водопровода Акве Верджине, им были написаны светотенью две сцены из истории сабинянок. Все эти произведения заслужили всяческую похвалу и всеобщее одобрение. А так как Федериго, когда Таддео вместе с герцогом находился в Вероне, возвратился в Урбино и все время проводил там, а также в Пезаро, Таддео после упомянутых только что работ вызвал его к себе в Рим, дабы воспользоваться его помощью при выполнении большого фриза в зале и других фризов в других комнатах в доме Джамбеккари, на площади Сант Апостоло, а также других фризов со множеством фигур, которые он написал в домах мессера Антонио Портаторе, расположенных около обелиска Сан Мауро, не говоря о других вещах, признанных отличными. Когда же Маттиуло, который был начальником почты во времена папы Юлия, купил участок на Марсовом поле и построил себе на нем очень удобный домик, он заказал Таддео расписать светотенью один из его фасадов, и наш Таддео изобразил на нем три очень красивые истории про Меркурия – вестника богов, остальные же он поручил написать другим по собственноручным своим рисункам.
Между тем, после того как мессер Якопо Маттеи построил капеллу в церкви Консолационе, что у подножия Капитолия, он поручил ее роспись Таддео, так как уже знал ему цену. Тот охотно согласился и запросил недорого, желая показать, что он владеет также и цветом, тем, кто распускал слухи, будто он ничего другого не умеет делать, кроме одноцветных фасадов и других работ светотенью. И вот, взявшись за эту роспись, Таддео работал над ней лишь тогда, когда ему хотелось и когда он чувствовал себя в ударе, тратя остальное время на другие заказы, менее ответственные и не задевавшие его чести. Итак, работая вольготно, он закончил всю роспись в четыре года. На своде он написал фреской четыре истории Страстей Господних, небольших по размеру, с великолепнейшими выдумками и выполненных по замыслу, рисунку и колориту настолько хорошо, что превзошел он самого себя. Истории же эти следующие: Тайная Вечеря с апостолами, Омовение ног, Моление о чаше и Пленение Христа с поцелуем Иуды. На одной из боковых стен он изобразил с фигурами в натуральную величину Бичевание Христа, а на другой – Пилата, показывающего его иудеям, со словами: «Се человек». Сверху же в арке – того же Пилата, умывающего руки, а в другой арке насупротив – Христа перед Анной. На алтарной сцене он написал Распятие с Мариями и поникшей Богоматерью и двумя пророками по сторонам, сверху же в арке над лепной тягой – двух сивилл, причем последние четыре фигуры имеют прямое отношение к Страстям Господним. На своде – четыре великолепные полуфигуры евангелистов, обрамленные лепным орнаментом. Эта роспись, открытая для обозрения в 1556 году, когда Таддео еще не исполнилось и двадцати шести лет, была признана и до сих пор признается произведением исключительным, самого же Таддео художники тогда же оценили как живописца выдающегося.

По окончании этой работы мессер Марио Франджипани заказал ему в церкви Сан Марчелло роспись своей капеллы. В ней, как и во многих других своих работах, Таддео пользовался помощью молодых иностранцев, которых всегда можно видеть в Риме, работающими поденно ради учебы и заработка. И все же он в то время этой капеллы целиком так и не дописал. Во времена папы Павла IV он расписал фрескою в папском дворце несколько комнат, в которых жил кардинал Караффа, а именно в башне над кордегардией копейщиков, маслом же он выполнил на холсте несколько небольших картин, в том числе Рождество Христово и Бегство Марии и Иосифа в Египет. Обе эти вещи были отправлены в Португалию послом тамошнего короля. Когда же кардинал мантуанский пожелал в кратчайший срок расписать все помещения своего дворца, что около Португальской арки, он за сходную цену предложил эту работу Таддео, и Таддео, принявшись за нее при участии достаточного числа помощников, быстро ее закончил, проявив величайшую рассудительность в умении согласовать столько различных мозгов в работе над таким обширным заданием и учитывать разные манеры с таким расчетом, чтобы все произведение в целом казалось выполненным одной рукой. Словом, этой своей работой Таддео с великой для себя пользой ублажил означенного кардинала, да и всякого ее видевшего, опровергнув мнение тех, кто не мог поверить, что ему удастся развернуть работу такого размаха. Равным образом для мессера Алессандро Маттеи в комнатах его дворца, расположенного в квартале «темных лавок», он написал фреской несколько картин с фигурными историями, а ряд других он поручил выполнить своему брату Федериго, чтобы приучить его к работе. Федериго же, набравшись смелости, после этого уже самостоятельно написал гору Парнас в филенке свода для некоего римского дворянина по имени Стефано Мафгани в его доме, расположенном над лестницей Арачели.
И вот Таддео, видя, что означенный Федериго уверен в себе и может работать самостоятельно по собственным рисункам и без чужой излишней помощи, устроил ему заказ на роспись капеллы у членов римского братства Санта Мариа дель Орто а Рипа, заявив, что он выполнит его сам, так как одному Федериго, ввиду его юного возраста, этого никогда бы не поручили. И вот, чтобы удовлетворить этих заказчиков, он написал там Рождество Христово, все же остальное после него выполнил Федериго, показав ясно начатки того мастерства, которое в нем обнаружилось ныне.
В это самое время герцог Гиз, находившийся тогда в Риме, намеревался увезти с собой опытного живописца и честного человека, который расписал бы во Франции его дворец. Ему рекомендовали Таддео, и он, посмотрев его вещи и одобрив его манеру, согласился выплачивать ему годовое содержание в шестьсот скудо, с тем чтобы Таддео, закончив свою текущую работу, отправился во Францию к нему на службу. И Таддео так и поступил бы, тем более что подъемные деньги были для него уже положены в банк, если бы не войны, начавшиеся в то время во Франции, а вскоре и не смерть самого герцога.
Поэтому Таддео снова вернулся к своей работе в Сан Марчелло для Франджипани, рассчитывая ее закончить. Однако недолго удалось ему поработать без всяких помех, так как по случаю смерти императора Карла V и последовавшего за ней распоряжения об устройстве торжественнейших похорон его, как римского императора, в Риме, Таддео были заказаны (с тем чтобы он все выполнил в течение двадцати пяти дней) множество историй из деяний этого императора, а также множество трофеев и иных украшений, которые были выполнены им на картоне с большим блеском и с честью для него. За труды его самого, Федериго и других живописцев, ему помогавших, он выручил шестьдесят скудо золотом.
Вскоре после этого он расписал в Браччано для синьора Паоло Джордано Орсини две большие великолепнейшие комнаты, богато украшенные лепниной и золотом, а именно в одной из них он изобразил историю Амура и Психеи, а в другой, которая раньше была уже начата другими, – несколько историй из жизни Александра Великого; остававшиеся же им недописанные истории с продолжением подвигов того же Александра он поручил своему брату Федериго, который показал себя в этом с наилучшей стороны. Засим он написал фреской для мессера Стефано дель Буфало в его садах, около Фонтана Треви, муз, окружающих Кастальский источник, а также гору Парнас; и то и другое было признано отличными работами.
Когда же попечители собора в Орвието, как об этом уже говорилось в жизнеописании Симоне Моски, построили в его кораблях несколько капелл с мраморными и лепными украшениями, а также заказали для них несколько алтарных образов Джироламо Мошано из Бреши, они, наслышавшись о его славе и через посредство его друзей, привлекли и Таддео, который, отправившись в Орвието, взял с собой своего брата Федериго. Там, приступив к работе, он выполнил на стене одной из этих капелл две колоссальные фигуры, из которых одна олицетворяла деятельную жизнь, а другая – созерцательную. Фигуры эти были им нарисованы очень уверенной рукой и в размашистой манере, применявшейся им в тех вещах, которые предварительно не были им достаточно изучены. В то время, пока Таддео над ними работал, Федериго написал в нише той же капеллы три небольшие истории из жития св. Павла. По окончании этих работ оба они заболели и уехали, обещая вернуться в сентябре. Таддео вернулся в Рим, Федериго же, которого все еще лихорадило, – в Сант Аньоло, а через два месяца, когда лихорадка у него уже прошла, он тоже вернулся в Рим. Там, в здании флорентийского братства св. Агаты, расположенном позади Банки, они перед страстной неделей вдвоем за четыре дня написали светотенью все Страсти Господни, нескольких пророков и другие картины, украшавшие свод и нишу этого оратория в качестве богатой временной декорации, которая простояла страстной четверг и страстную пятницу и которая поразила всех, кто ее видел.

Далее, после того как Александр, кардинал Фарнезе, благополучно завершил строительство своего дворца в Капрароле по архитектурному проекту Виньолы, о котором речь будет несколько ниже, он всю роспись поручил Таддео на нижеследующих условиях: не желая лишать себя других своих работ в Риме, Таддео обязуется представить все рисунки, картоны, шаблоны ордеров и членений для живописных и лепных работ, которые должны быть выполнены в этом месте; исполнители этих работ должны находиться в распоряжении Таддео, но оплачиваются кардиналом; Таддео обязуется самолично работать на месте в течение двух или трех месяцев в году, посещать место работы по мере необходимости наблюдения за ее ходом и исправления допущенных искажений его замысла. За все эти его труды кардинал назначил ему двести скудо годового содержания. Ради столь справедливых условий и покровительства такого синьора Таддео решил остепениться и не гоняться, как он это делал до того, по всему Риму за любым, даже самым ничтожным заказом, но главное, ради того, чтобы избежать упрека, который ему делали многие товарищи по искусству, говорившие, что его жадная алчность заставляет его хвататься за любую работу и зарабатывать чужими руками то, что для многих составило бы приличный заработок, дающий возможность учиться, как он это и сам испытал на себе в ранней молодости. Таддео защищался от этого упрека, говоря, что он это делает ради Федериго и другого брата, которые были у него на плечах, и ради того, чтобы помочь им учиться.
Итак, решив поступить на службу к Фарнезе и закончить капеллу в Сан Марчелло, он устроил для Федериго у мессера Тацио из Сполето, домоуправителя упомянутого кардинала, заказ на роспись фасада его дома на таможенной площади поблизости от церкви Сант Еустаккио. Для Федериго же это было бесценным даром, ибо он ни о чем так не мечтал, как о том, чтобы получить какую-либо работу для себя одного. И вот он изобразил в цвете на одном из фасадов историю из жития св. Евстафия, когда он принимает крещение вместе с матерью и сыновьями, – вещь, оказавшуюся отличной, на среднем же фасаде – того же святого, который на охоте видит на голове оленя между рогами распятого Христа. Однако так как Федериго, когда он писал эту вещь, было не больше двадцати восьми лет, то Таддео, который все же полагал, что произведение это, находясь в общественном месте, является для Федериго делом чести, не только нет-нет да и присматривал за ним во время работы, но иногда кое-что охотно и переписывал или подправлял. Неудивительно, что Федериго, который некоторое время все это терпел, как-то раз, наконец желая работать самостоятельно, вышел из себя, в ярости схватил молоток и сбил уже не помню что, написанное Таддео, и с досады несколько дней не возвращался домой. Услыхав об этом, общие друзья добились их примирения, состоявшегося на том условии, что Таддео имеет право по своему усмотрению исправлять своей рукой рисунки и картоны Федериго, но никогда не смеет касаться произведения, выполняемого им фреской, маслом или каким-либо иным способом. Закончив работы на этом доме, Федериго заслужил всеобщее одобрение и приобрел имя отличного живописца.
А когда Таддео получил заказ на восстановление в зале конюшенных тех апостолов, которые в свое время были написаны светотенью Рафаэлем и сбиты Павлом IV, он, написав одного из них, поручил всех остальных своему брату Федериго, который отлично с этим справился. А затем они уже вместе написали фреской и в цвете фриз в одном зале дворца Арачели. В то время когда оба они работали в Арачели и когда шли переговоры о том, чтобы дочь Урбинского герцога Гвидобальдо, синьору Вирджинию, выдать замуж за синьора Федериго Борромео, Таддео был послан в Урбино для написания ее портрета, что и было им выполнено наилучшим образом. Прежде чем покинуть Урбино, он сделал все рисунки для буфета, который впоследствии был по распоряжению герцога выполнен из терракоты в Кастель Дуранте для посылки его испанскому королю Филиппу. По возвращении в Рим Таддео преподнес портрет папе, которому он очень понравился. Но уж такова была милость этого первосвященника или его министров, что бедному живописцу, не говоря о прочем, не были даже возмещены расходы.
Когда в 1560 году папа ожидал приезда в Рим синьора герцога Козимо и его супруги синьоры герцогини Леоноры и предполагал поместить Их Превосходительства в тех покоях, которые в свое время были построены Иннокентием VIII и выходят в первый двор дворца и во двор св. Петра, а спереди имеют лоджии, обращенные ко двору, где папа благословляет народ, Таддео было поручено выполнить в них живописные работы и некоторые намеченные там фризы, а также позолотить новые потолки, изготовленные взамен старых, прогнивших от времени. В этой работе, которая действительно была обширной и значительной, очень хорошо проявил себя Федериго, которому его брат Таддео вроде как целиком ее перепоручил, однако ему же на беду, так как, расписывая гротесками означенные лоджии, он чуть не погиб, упав с подмостей.
Не прошло много времени, как кардинал Эмулио по поручению папы заказал многим молодым живописцам (для скорейшего ее завершения) роспись павильона, который находится в садах Бельведера и который вместе с великолепнейшим фонтаном и расстановкой многих античных статуй был начат во времена папы Павла IV по архитектурному проекту и рисункам Пирро Лигорио. Этими молодыми людьми, почитавшими работу в этом месте для себя большой честью, были многообещающий молодой Федериго Бароччи из Урбино, а также Лионардо Кунджи и Дуранте дель Неро, которые оба были родом из Борго сан Сеполькро; они-то и расписали комнаты первого этажа. Первую комнату, выходящую на вершину винтовой лестницы, расписал флорентийский живописец Санти Тито, прекрасно справившийся со своей задачей, а большую, рядом с ней, – упоминавшийся выше Федериго Дзуккеро, брат Таддео, другую же, следующую за этой, комнату – далматинец Джованни дель Карто, большой мастер гротесков.

 Однако хотя каждый из этих молодых людей и показал себя с наилучшей стороны, но Федериго превзошел всех в нескольких написанных им там историй из жизни Христа, как-то: Преображение, Брак в Кане Галилейской и Коленопреклоненный сотник, из двух же недоставших историй одну выполнил болонский живописец Орацио Саммаккини, а другую – мантуанец Лоренцо Коста. Тот же Федериго Дзуккеро расписал в этом месте лоджетту, выходящую на водоем, а затем в главном зале Бельведера, куда поднимаются по винтовой лестнице, он выполнил поистине прекрасный фриз с историями про Моисея и фараона. Не так давно тот же Федериго подарил собственноручный рисунок к этой вещи, выполненный и покрашенный им на великолепнейшем листе, досточтимому дону Винченцо Боргини, который им очень дорожит как рисунком руки выдающегося живописца. В этом же месте он написал ангела, убивающего египетских первенцев, воспользовавшись, ради быстроты, помощью многих своих молодых подручных. Однако при оценке этих произведений труды Федериго и других не нашли себе должного признания со стороны некоторых людей, так как среди наших художников в Риме, во Флоренции, да и повсюду, немало недоброжелателей, которые, ослепленные страстями и завистью, не признают и не желают признавать ни чужих похвальных достижений, ни собственных недостатков. Такие-то люди сплошь да рядом и являются причиной того, что прекрасные молодые дарования падают духом и охладевают к учению и к работе.
После этих работ Федериго написал в помещении судебной коллегии Руота две огромные фигуры по обе стороны герба папы Пия IV, а именно Правосудие и Справедливость, получившие всеобщее одобрение, в то время как Таддео занялся работами в Капрароле и в капелле Сан Марчелло.
Между тем Его Святейшество, желая во что бы то ни стало закончить Королевскую залу, после бесконечных споров между Даниелло и Сальвиати, о которых уже говорилось, распорядился, чтобы форлийскому епископу была в этом деле предоставлена полная свобода действий. Он-то третьего сентября 1561 года и написал Вазари, что папа, желая довести до конца работы в Королевской зале, поручил ему найти людей, которые навсегда с этим покончили бы, что сам он во имя их старинной дружбы, а также и по другим причинам просит Вазари соблаговолить приехать в Рим, чтобы выполнить эту работу, заручившись благоволением своего хозяина-герцога и получив от него отпуск, так как этим Вазари ублажит Его Святейшество с величайшей для себя честью и пользой, и что он ждет от него ответа при первой же оказии. В ответ на это письмо Вазари заявил, что он отлично чувствует себя на службе у герцога, имея за свои труды вознаграждение не в пример тому, которое он получал от прежних первосвященников, а потому намерен продолжать свою службу у Его Превосходительства, для которого ему как раз в это время предстоит начать роспись залы куда больших размеров, чем Королевская, и что в Риме нет недостатка в людях, которыми можно было бы воспользоваться для этой работы.
После того как упомянутый епископ получил такой ответ от Вазари и все обсудил с Его Святейшеством, кардинал Эмулио, которому папа только что поручил завершение этой залы, распределил, как о том уже было сказано, всю работу между многими молодыми художниками, частично проживавшими в Риме и частично выписанными из других мест. Более крупные истории в росписи этой залы получил Джузеппе Порта из Кастельнуово делла Гарфаньяна – ученик Сальвиати, одну из крупных и одну из мелких – Джироламо Сиччоланте из Сермонеты и по одной мелкой – Орацио Саммаккини из Болоньи, Ливио из Форли и Джованбаттиста Фьорини из Болоньи. Таддео же, услыхав об этом и видя, что его обошли, поскольку означенному кардиналу Эмулио на него, видимо, наговорили, будто он человек, который больше печется о заработке, чем о славе и о добросовестной работе, стал всячески добиваться от кардинала Фарнезе, чтобы и его допустили до участия в этом задании. Однако кардинал, не желая в это вмешиваться, отвечал ему, что с него хватит работы в Капрароле и что он, по его мнению, не вправе пренебрегать работами, которые он для него выполняет, ради соперничества и склоки с другими художниками, добавляя к тому же, что при хорошем исполнении человек красит место, а не место человека. Тем не менее, невзирая на это, Таддео иными путями добился у Эмулио того, что ему в конце концов отвели одну из мелких историй над дверью, хотя ему ни просьбами, ни иными средствами так и не удалось получить заказа хотя бы на одну из крупных историй. Впрочем, утверждают, что в действительности Эмулио затягивал это дело, надеясь на то, что Джузеппе Сальвиати всех обставит, и решил передать ему все остальное с тем, чтобы затем, чего доброго, сбить все фрески, уже написанные другими.
Но вот, после того как все вышеназванные художники благополучно завершили свои произведения, папа пожелал на все это посмотреть, и, когда каждая до единой вещи оказались на виду, он признал (и такого же мнения придерживались все кардиналы и все лучшие художники), что Таддео превзошел всех остальных, хотя все они и оказались на должной высоте. Поэтому Его Святейшество приказал синьору Агабрио, чтобы тот предложил кардиналу Эмулио заказать Таддео еще одну из крупных историй, которому, таким образом, была поручена роспись всей торцовой стены, где находится дверь, ведущая в капеллу Паолина. Таддео начал работу, но не продолжил из-за смерти папы и из-за того, что перед конклавом должны были быть сняты все леса, хотя многие из этих историй еще не были закончены. Что же касается истории, начатой Таддео в этом месте, то собственноручный его рисунок к ней он нам прислал и мы его храним в нашей Книге рисунков.
В это же самое время помимо нескольких других вещей Таддео написал картину с великолепнейшим изображением Христа, которая должна была быть отправлена кардиналу Фарнезе в Капраролу, но которая ныне находится у брата Таддео – Федериго, заявившего, что он хочет пожизненно хранить ее у себя. Картина эта освещается светом факелов в руках у плачущих ангелов. Однако я пока что этим ограничусь, поскольку о вещах, выполненных Таддео в Капрароле, будет сказано несколько ниже, когда речь пойдет о Виньоле.
Федериго же между тем, вызванный в Венецию, договорился с патриархом Гримани об окончании для него росписи капеллы в Сан Франческо делла Винья, которая, как уже говорилось, оставалась незавершенной за смертью Баттисты Франко венецианца. Однако, еще до того как он приступил к росписи этой капеллы, он для означенного патриарха украсил лестницу его венецианского дворца небольшими фигурами, весьма изящно размещенными в лепных обрамлениях. А затем уже он выполнил фреской в упомянутой капелле две истории о Лазаре и об обращении Магдалины, собственноручный рисунок его к которым находится в той же нашей Книге. Далее, на алтарном образе этой капеллы Федериго изобразил маслом историю волхвов. А затем в вилле мессера Джованни Баттисты Пеллегрини, которая расположена между Кьоджей и Монселиче и в которой много вещей, написанных Андреа Скьявоне и фламандцами Ламберто и Гуальтиери, он в одной из лоджий выполнил несколько картин, получивших большое одобрение.
Из-за отъезда же Федериго Таддео все это лето напролет продолжал расписывать фресками капеллу в Сан Марчелло. Для нее же он, в завершение всего, написал маслом алтарный образ с изображением обращения св. Павла, на котором мы видим написанного в прекрасной манере самого святого, упавшего с лошади, ослепленного сиянием и оглушенного голосом Иисуса Христа, представленного в сонме ангелов и как бы изрекающим слова: «Савл, Савл, почто преследуешь меня?» Да и все те, кто его окружает, обезумели и остолбенели от ужаса. А на своде в обрамлении всякой лепнины он написал фреской три истории из жития того же святого. Первая из них изображает, как св. Павел, которого под стражей ведут в римское судилище, высаживается по пути на острове Мальта и как из разведенного костра к нему подползает гадюка, готовая ужалить его в руку, в то время как лодку обступили полуобнаженные моряки в разных положениях; вторая – как юношу, упавшего из окна, подносят к св. Павлу, который именем Господа его воскрешает, а третья – усекновение главы и смерть этого святого. На стенах внизу он, тоже фреской, написал две большие истории, изобразив на одной из них св. Павла, исцеляющего человека с искалеченными ногами, а на другой – его спор с волшебником, которого он ослепляет. И та и другая – великолепны. Однако так как роспись эта оставалась им незаконченной из-за его смерти, ее в этом году дописал брат его Федериго, заслуживший себе всеобщие похвалы во время ее открытия. Во время работы над Этой росписью Таддео написал также несколько картин маслом, которые были отправлены во Францию послом тамошнего короля.
После смерти Сальвиати большая зала дворца Фарнезе осталась им не дописанной, а именно не хватало двух историй у входа против большого окна, и кардинал Сант Аньоло Фарнезе заказал их Таддео, который благополучно и закончил их. Однако он не превзошел Сальвиати и даже не приблизился к работам, которые Сальвиати написал в той же зале, вопреки тем слухам, которые распускали по всему Риму всякие недоброжелатели и завистники, пытавшиеся своей лживой клеветой умалить славу Сальвиати. Правда, Таддео защищался, говоря, что он все перепоручил своим помощникам и что, кроме рисунка и немногих мелочей, он сам к этой вещи и не прикасался, и все же его оправдания никого не убедили. Да и в самом деле, всякий, кто хочет кого-нибудь победить в соревновании, никогда не должен передоверять силу своего мастерства, полагаясь на слабых исполнителей, ибо это верный путь к неудаче. Как бы то ни было, кардинал Сант Аньоло, человек поистине обладавший во всех областях безупречным суждением и столь же безупречной честностью, убедился в том, сколько он потерял после смерти Сальвиати. Действительно, хотя Сальвиати и был гордым, заносчивым и по природе своей человеком нехорошим, все же в делах живописи он был величиной, поистине исключительно выдающейся. И все же, поскольку самые выдающиеся мастера в Риме уже перевелись, синьор этот, за неимением другого, решил, скрепя сердце, поручить роспись большой залы этого дворца Таддео, который охотно за нее взялся в надежде, что ему удастся, приложив к этому все свои силы, показать весь свой талант и все свое умение.
В свое время флорентинец Лоренцо Пуччи, он же – кардинал Четырех святых, построил в церкви Тринита капеллу и заказал Перино дель Ваге роспись всего ее свода, а снаружи нескольких пророков с двумя путтами, держащими герб этого кардинала. Однако, так как роспись эта оставалась недоделанной и не были расписаны еще целых три стены, настоятели этой церкви после смерти кардинала, не считаясь ни с честью, ни с законом, продали означенную капеллу архиепископу Корфу, поручившему ее роспись Таддео. Конечно, хорошо, что по тем или иным причинам и из тех или иных соображений церковного порядка все же нашелся способ завершить роспись этой капеллы, однако нельзя же было допустить, по крайней мере в той части, которая была уже расписана, чтобы герб кардинала был заменен гербом упомянутого архиепископа, который ведь можно же было поместить и в другом месте и не наносить столь явного оскорбления доброй памяти этого кардинала.

Поскольку же, таким образом, Таддео имел на руках такое количество заказов, Федериго каждый день напрасно порывался вернуться в Венецию. Дело в том, что этот самый Федериго, закончив патриаршую капеллу, должен был приняться за роспись главной стены Большой залы Совета, расписанной в свое время Антонио Венециано. Однако склока и козни, которые ему строили венецианские живописцы, оказались причиной тому, что ни они со всеми их связями, ни он этого заказа не получили.
Таддео между тем возымел желание повидать Флоренцию и те многочисленные работы, которые, как он слышал, были выполнены и продолжали выполняться по велению герцога Козимо, а также начало работ в Большой зале, производившихся его другом Вазари, и однажды, появившись для виду в Капрароле по долгу своей тамошней службы, он в один прекрасный, к тому же Иоаннов, день появился во Флоренции вместе с Тиберио Кальканьи, молодым флорентийским скульптором и архитектором. Там, помимо самого города, ему бесконечно понравились творения бесчисленного множества скульпторов и живописцев, как древних, так и современных. И не будь у него на руках стольких обязательств и стольких работ, он охотно задержался бы там на несколько месяцев. И вот, осмотрев заготовки Вазари для означенной залы, а именно сорок четыре больших холста по четыре, шесть, семь и десять локтей каждый, на которых он работал над фигурами величиной по большей части в шесть или восемь локтей, с помощью всего-навсего двух своих учеников фламандца Джованни Стради и Якопо Дзукки, а также некоего Баттисты Нальдини, и увидев, что все это было выполнено меньше чем в год, Таддео испытал при виде всего величайшее удовольствие и почувствовал прилив творческих сил. Поэтому по возвращении в Рим он и принялся за роспись капеллы в церкви Тринита, твердо решив превзойти самого себя в историях Богоматери, о которых будет сказано несколько дальше.
Федериго же, хотя ему и не терпелось поскорее выбраться из Венеции, не мог, однако, не провести карнавал в этом городе вместе с архитектором Андреа Палладио, который, соорудив для синьоров общества «Кальца» деревянный полуамфитеатр по образцу Колизея, в котором должна была быть исполнена трагедия, поручил Федериго заготовить двенадцать квадратных больших историй размером в семь с половиной футов каждая и множество других вещей, посвященных подвигам Гиркана, царя Иерусалимского, в соответствии с сюжетом трагедии. Качеством этой работы и быстротой, с которой он ее завершил, Федериго завоевал себе большой почет. После чего Палладио отправился в область Фриули для строительства дворца в Чивитале, модель которого была им уже изготовлена, и Федериго присоединился к нему, чтобы повидать этот край, где он и зарисовал многое из того, что ему понравилось. Затем, повидав многое в Вероне и других городах Ломбардии, он в конце концов попал во Флоренцию как раз в то время, когда там воздвигались богатейшие и удивительные сооружения ко дню встречи австрийской королевы Иоанны. По прибытии во Флоренцию он по желанию синьора герцога написал красками на огромном холсте, занимавшем всю стену в торце залы, великолепнейшую и занимательную «Охоту», а для арки – несколько историй, которые всем бесконечно понравились.
Заехав из Флоренции в Сант Аньоло, чтобы снова увидеться с друзьями и родными, он в конце концов добрался до Рима шестнадцатого января следующего года. Однако он не мог в это время оказать большой помощи брату Таддео, так как смерть папы Пия IV, а затем и кардинала Сант Аньоло прервали работы в Королевской зале, а также и во дворце Фарнезе. Поэтому Таддео, закончивший еще одни апартаменты в Капрароле и почти что завершивший роспись в капелле церкви Сан Марчелло, спокойно продолжал свою работу в церкви Тринита и не спеша трудился над Успением Богоматери, возлежащей на смертном одре в окружении апостолов. А так как он в это же самое время взял для Федериго заказ на фресковую роспись одной из капелл в церкви реформированных священнослужителей иезуитского ордена, расположенной около обелиска Сан Мауро, этот самый Федериго тотчас же приступил к работе. Таддео же, притворяясь, что он на него сердится за то, что Федериго никак не удосуживался вернуться домой, делал вид, что он и возвращение его не особенно близко принимает к сердцу. В действительности же он дорожил им превыше всего на свете, и недаром, как это впоследствии и обнаружилось в самом деле, хотя за это время Таддео очень тяготился хлопотами по домашнему хозяйству, которые обычно Федериго брал на себя, и заботами о другом брате, обучавшемся ювелирному делу, тем не менее они по возвращении Федериго уладили все разногласия настолько, что смогли приступить к работе со спокойной душой.
Между тем друзья Таддео все старались его поженить, но, как человек, дороживший своей свободой и боявшийся вместе с женой впустить к себе в дом тысячу докучливых забот и дрязг, он так и не смог на это решиться и, как ни в чем не бывало, погрузившись в свою работу в капелле Тринита, рисовал себе картон для алтарной стены, на которой должно было быть изображено Успение Богоматери. А Федериго в это время написал для синьора герцога Урбинского картину с изображением св. Петра в узилище, другую, для посылки ее в Милан, с Богоматерью, возносимой на небеса в окружении нескольких апостолов, и, наконец, еще одну с олицетворением Случая, которая была отправлена им в Феррару.
Феррарский же кардинал, который держал при себе немалое число живописцев и лепщиков для работы в роскошнейшей своей вилле, расположенной в Тиволи, в конце концов послал туда и Федериго, поручив ему роспись двух комнат, одна из которых была посвящена Благородству, а другая – Славе, с чем Федериго отлично и справился, проявив большую изобретательность в красивых и смелых выдумках. Закончив эту работу, он вернулся в Рим и занялся росписью вышеупомянутой капеллы, которую он и довел до конца, изобразив сонм ангелов и разного рода сияния, а также Бога Отца, ниспосылающего Святого Духа на Мадонну, которая принимает благовестие от архангела Гавриила в окружении шести пророков, изображенных крупнее натуры и отлично написанных.
Между тем Таддео продолжал в церкви Тринита фреску с изображением Успения Богородицы, и казалось, что сама природа толкает его к тому, чтобы в этом произведении, которому суждено было быть последним, он достиг пределов данных ему возможностей. И в самом деле, оно оказалось последним, так как, схватив недуг, который был вызван великим зноем, стоявшим в то лето, и который на первых порах казался очень легким, но напоследок превратился в тягчайшее заболевание, Таддео скончался в сентябре месяце 1566 года, предварительно, как добрый христианин, приобщившись святых тайн, повидав большую часть своих друзей и оставив вместо себя брата своего Федериго, который в то время тоже был болен. Так, за короткий срок покинув этот мир, Буонарроти, Сальвиати, Даниелло и Таддео нанесли величайший урон нашим искусствам, особенно же искусству живописи.
В вещах своих Таддео был очень смел, но манера у него была весьма мягкая и пастозная и совершенно чуждая какой бы то ни было сухости. Он владел множеством композиционных приемов, а головы, руки и обнаженные тела он делал очень красивыми, избегая в них всех тех жесткостей, которые иные живописцы вымучивают из себя, теряя всякое чувство меры и желая показать свое знание искусства и анатомии. Так это и случилось с тем, кто, пытаясь в разговоре своем казаться большим афинянином, чем сами афиняне, не был признан афинянином простой афинской женщиной. Писал же красками Таддео весьма изящно и в легкой манере, ибо много, а порой и слишком много, помогала ему природа. Он был так склонен хвататься за все, что долгое время не гнушался любой работой ради заработка, но в общей сложности создал много, вернее, бесчисленное множество весьма похвальных произведений. Он содержал большое количество помощников для выполнения заказов, так как без этого обойтись невозможно. Был он человеком живым, вспыльчивым и очень раздражительным, к тому же и преданным любовным наслаждениям. Тем не менее, хотя он и обладал такими от природы склонностями, он был человеком умеренным и умел делать свои дела с какой-то благопристойной стыдливостью и очень скрытно. Своих товарищей он любил и по мере сил всегда старался им помочь.
После его смерти леса еще не были сняты с его фресок в церкви и не были закончены ни большая зала во дворце Фарнезе, ни его работы в Капрароле. Тем не менее все это осталось в руках его брата Федериго, которому заказчики согласны доверить завершение этих работ, что он, конечно, и сделает, и, действительно, Федериго будет наследником не только таланта Таддео, но и его имущества. Федериго похоронил Таддео в римской Ротонде, недалеко от табернакля, под которым находится усыпальница Рафаэля Урбинского, подданного того же государства. И поистине они хорошо подходят друг к другу, ибо, подобно тому как Рафаэль умер тридцати семи лет и в день своего рождения, то есть в Страстную пятницу, так и Таддео родился первого сентября 1529 года, а умер второго числа того же месяца в 1566 году.
Федериго же, если только он получит на это разрешение, собирается воздвигнуть и другой табернакль в той же Ротонде и как-нибудь еще в этом же месте увековечить память о своем любимом брате, которому он признает себя бесконечно обязанным.
А теперь, поскольку выше упоминалось о Якопо Бароцци да Виньола и о том, что по его архитектурному проекту именитейший кардинал Фарнезе построил свою богатейшую и царственную летнюю резиденцию в Капрароле, я скажу, что болонский живописец и архитектор Якопо Бароцци да Виньола, которому ныне исполнилось сорок восемь лет, был в детстве и юности своей отдан в Болонье в обучение искусству живописи. Однако в этом он не много преуспел, не будучи с самого начала хорошо направлен, а также, по правде говоря, и потому, что он от природы обладал гораздо большей склонностью к предметам архитектуры, чем живописи, как это уже и тогда ясно было видно по его рисункам и немногим живописным произведениям, в которых всегда было нечто от архитектуры и от перспективы. И эта природная склонность была в нем настолько сильна и могущественна, что он, можно сказать, почти самостоятельно, отлично и в короткое время усвоил и первые начала и самые большие трудности в этих науках. Поэтому-то уже тогда, когда он был почти что еще никому не известен, можно было видеть много всяких его рисунков, полных прекрасной и смелой выдумки, сделанных им по большей части по просьбе мессера Франческо Гвиччардини, тогдашнего губернатора Болоньи, и некоторых других его друзей. Впоследствии рисунки эти были выполнены в наборной работе из разноцветного дерева наподобие интарсии монахом болонского ордена св. Доминика, фра Дамиано из Бергамо.

 Позднее, отправившись в Рим, чтобы заняться живописью и этим добыть средства для поддержания своей бедной семьи, Виньола сначала попал в Бельведер к архитектору папы Павла III, феррарцу Якопо Мелигини, для которого он выполнил кое-какие архитектурные рисунки. Затем, однако, так как в то время существовала некая академия в составе благороднейших дворян и синьоров, занимавшихся чтением Витрувия, в числе которых были будущий папа мессер Марчелло Червини, монсиньор Маффеи, мессер Алессандро Манцуоли, а также и другие, Виньола пошел к ним на службу, производя полные обмеры всех древностей города Рима и выполняя разные задания по их усмотрению. Работы эти принесли ему величайшую пользу как в отношении учения, так равным образом и в отношении заработка. Когда же в Риме появился болонский живописец Франческо Приматиччо, о котором будет сказано в другом месте, он много пользовался услугами Виньолы в формовании значительной части римских древностей для перевозки этих форм во Францию и отливки из них бронзовых статуй, подобных античным. Выполнив эту задачу, Приматиччо, отправляясь во Францию, взял с собой Виньолу, чтобы использовать его в делах архитектурных, а также для того, чтобы тот ему помог при отливке в бронзе означенных статуй, которые были ими сформованы. И то и другое было им выполнено с большим умением и вкусом.
По прошествии двух лет, согласно обещанию, данному им графу Филиппе Пеполи, Виньола вернулся в Болонью для участия в строительстве Сан Петронио. Там он провел несколько лет в беседах и препирательствах с теми, кто соревновался с ним в этом деле, и не сделав ничего другого, кроме проводки и строительства канала, по которому суда входят в самую Болонью, тогда как раньше они не доходили до нее ближе, чем на расстояние трех миль. Более полезной и лучшей работы этого рода никогда еще не бывало, хотя Виньола, изобретатель столь нужного и похвального сооружения, и получил за него лишь самое ничтожное вознаграждение.
После избрания папы Юлия III в 1550 году Виньола, при посредничестве Вазари, был устроен на должность архитектора Его Святейшества и получил особое назначение по надзору над водопроводом Аква Верджине и по руководству строительством виллы самого папы Юлия, который охотно взял Виньолу на свою личную службу, так как он знавал его еще в те времена, когда был папским легатом в Болонье. На строительство этой виллы, а также на другие работы, выполнявшиеся им для этого первосвященника, Виньола потратил немало труда, но опять-таки за ничтожное вознаграждение.
Наконец лишь после того, как Алессандро, кардинал Фарнезе, убедился в таланте Виньолы и уже всегда и всячески ему покровительствовал, он решил, чтобы в строительстве Капраролы и в самом дворце все без исключения было порождением фантазии Виньолы и осуществлялось согласно его проекту и замыслу. И действительно, рассудительность этого синьора, остановившего свой выбор на столь выдающемся архитекторе, нисколько не уступала величию его духа, побудившего его взяться за постройку столь величественного и знатного сооружения, которое, хотя оно и находится в малодоступном месте, не позволяющем полностью насладиться его общим видом, остается тем не менее произведением удивительным по своему расположению и весьма подходящим для того, кто при случае пожелает удалиться от городских забот и городского шума.
Итак, здание это имеет форму пятиугольника и разбито на четыре апартамента, не считая передней части, в которой находится главный вход и в которой имеется лоджия шириной в сорок пальм и длиной в восемьдесят. В одном из углов этого пятиугольника выведена круглая винтовая лестница, имеющая десять пальм в пролете марша и двадцать пальм в среднем пролете, освещающем всю лестницу, которая поднимается от земли вплоть до высоты третьего, самого верхнего апартамента. Лестница эта на всем своем протяжении поддерживается спаренными колоннами с карнизом, заворачивающимся одновременно с самой лестницей, богатой и разнообразной, так как она начинается в дорическом ордере, продолжается в ионическом и заканчивается в сложном, будучи украшена богатыми балясинами, нишами и иными фантазиями, придающими ей вид необычный и в высшей степени привлекательный. Насупротив этой лестницы, то есть в другом из двух углов, между которыми расположена входная лоджия, находятся апартаменты, состоящие из круглого помещения того же диаметра, что и лестница, выходящая в большую залу, расположенную на уровне земли, имеющую восемьдесят пальм в длину и сорок в ширину. Зала эта украшена лепниной и расписана историями про Юпитера, а именно про его рождение и кормление козой Амальтеей и про увенчание Амальтеи, с двумя другими историями по обе стороны, на одной из которых изображен прием Амальтеи в число сорока восьми небесных созвездий, а на другой – другая подобная история про ту же козу, намекающая, как и все прочие, на слово «Капрарола». На стенах этой залы изображены архитектурные перспективы, которые, построенные Виньолой и написанные в краске одним из его родственников, очень хороши, создавая впечатление более просторной комнаты. Рядом с этой залой – другая, небольшая, в сорок пальм, расположенная как раз в следующем углу пятиугольника. В ней помимо лепнины – росписи с изображением всего, что относится к Весне. Из этой малой залы, следуя по направлению к следующему углу, то есть к тому ребру пятигранника, где начата постройка башни, попадаешь в три комнаты в сорок на тридцать пальм каждая. В первой из них лепниной и живописью со всякими выдумками представлено Лето, которому эта первая комната и посвящена; в следующей, обработанной таким же способом, изображена Осень, а в последней, служащей укрытием от северного ветра, – Зима.
До сих пор, однако, мы описывали (оставаясь на уровне, расположенном над комнатами подвального этажа, которые высечены в туфовой породе и в которых размещены людские, кухни, кладовые и винные погреба) только половину этого пятиугольного сооружения, а именно его правую сторону, насупротив которой слева – столько же помещений точно такого же размера, как и справа. В пятиугольник Виньола вписал круглый двор, в который выходят двери всех апартаментов здания, другими словами, все эти двери выходят в круглые лоджии, со всех сторон окружающие двор и имеющие ширину в восемь пальм, так что на диаметр самого двора остается девяносто пять пальм и пять унций. Каждая из этих лоджий, облегченная нишами, поддерживающими арки и своды, имеет двадцать спаренных опор с нишей между каждой их парой, причем ширина каждой опоры имеет пятнадцать пальм и равна ширине пролета арки. Вокруг лоджий, в пространствах между окружностью и углами пятиугольника, помещаются четыре винтовые лестницы, проходящие от основания дворца до его вершины для удобства всего дворца и отдельных его комнат и снабженные колодцами, которые принимают дождевые воды, стекающие в середине в огромнейшую и великолепнейшую цистерну. Все это, не говоря уже о световых проемах и множестве всяких других удобств, придает этой постройке вид необычного и великолепного сооружения, каковым она в действительности и является. В самом деле, мало того что она имеет форму и расположение крепости, к ней снаружи подводит овальная лестница, а кругом она опоясана рвами, через которые перекинуты подъемные мосты, построенные с отличной выдумкой и по новому способу и ведущие в сады, полные богатых и причудливых фонтанов, прелестно раскинувшихся зеленых массивов, словом, всего того, что требуется от загородной резиденции, поистине царственной.
Итак, если подняться по большой винтовой лестнице от уровня двора в следующие верхние апартаменты, мы увидим, что апартаменты эти, расположенные над той частью здания, о которой уже говорилось, содержат ровно такое же количество комнат, а также круглую капеллу, находящуюся как раз против упомянутой главной лестницы в этом этаже. Зала же, которая находится как раз над Залой Юпитера, имея те же размеры, что и она, расписана Таддео и его молодежью изображениями деяний прославленных мужей из дома Фарнезе, изображениями, написанными в богатейших и великолепнейших лепных обрамлениях.
По своду распределены шесть историй, а именно четыре прямоугольные и две круглые по кругу вдоль карниза этой залы, а посередине свода находятся три овала и рядом с ними, по продольной оси, два прямоугольника меньших размеров, на одном из которых изображена Молва, а на другом – Беллона. В первом овале – Мир, в среднем – старый герб рода Фарнезе со шлемом, увенчанным единорогом, а в третьем – Религия. В первой из шести историй, в круглой, изображен Гвидо Фарнезе в окружении многих отлично написанных фигур, а под ней нижеследующая подпись: «Guido Famesis Urbis Veretis principatum civibus ipsis deferentibus adeptus, laboranti intestines discordiis civitati, seditiosa factione ejcta, pacem et tranguillitatem restituit, anno 1323». (Латинские фразы даны в тексте в косвенном переводе. Прим. ред.)
В следующем, лежачем, прямоугольнике – Пьетро Никколо, Шарнезе, освобождающий Болонью, а внизу надпись: «Petrus Nicolaus sedis romanae potentissimus hostibus memorabilia praelio superatis, imminenti obsidionis periculo Bononiam liberat, anno salutis l361».
Рядом, в следующей картине, мы видим Пьетро Фарнезе, возглавляющего флорентийские войска, со следующей подписью: «Petrus Farnesius, reip. Florentinae imperator magnis Pisanorum copiis… urbem Florentiam triumphans ingreditur, anno 1362».
В другом тондо, насупротив вышеупомянутого, – другой Пьетро Фарнезе, обращающий в бегство врагов Святой Церкви в битве при Орбателло, с соответствующей подписью. В одном из двух других, равных по размеру, прямоугольников – синьор Раньери Фарнезе, избираемый флорентийским военачальником на место своего брата, упомянутого выше синьора Пьетро, с нижеследующей надписью: «Rainerius Farnesius a Florentinis difficili reip. Tempore, in Petri fratris mortui locum, copiarum omnium dux deligitur, anno 1362». А во втором прямоугольнике – Рануччо Фарнезе, которого папа Евгений IV назначает военачальником церковных войск, с нижеследующей подписью: «Ranutius Farnesius, Pauli tertii papae avus, Eugenio IV P.M. rosae aurae munere insignitus pontificii exercitus imperator constituitur, anno 1435».
Одним словом, свод этот содержит бесчисленное множество великолепнейших фигур, всякой лепнины и иных золоченых украшений. На стенах написаны восемь историй, по две на каждой: первая, направо от входа, изображает папу Юлия III, вводящего герцога Оттавио и его сына, князя Фарнезе, во владение Пармой и Пьяченцой в присутствии его брата, кардинала Сант’Аньоло Фарнезе, камерлинга Санта Фьоре Сальвиати Старшего, а также кардиналов Кьети Карли, Поло и Мороне, причем все они написаны с натуры, внизу же подпись, гласящая: Julius III P.M. Alexandra Farnesio auctire Octavio Famesio eius fratri Parmam amissam restituit, anno salutis 1550».
Во второй истории представлено прибытие кардинала Фарнезе в Вормсе к императору Карлу V в качестве папского посла, и навстречу ему выходят Его Величество и наследный принц в сопровождении бесчисленного множества баронов, в числе которых находится и римский король; внизу – соответствующая надпись. На стене слева от входа первая история изображает войну Германии с лютеранами, на которой в 1546 году в качестве папского посла присутствовал герцог Оттавио Фарнезе, о чем гласит и соответствующая подпись. Во второй истории представлены упомянутый кардинал Фарнезе и император с двумя сыновьями, причем все четверо – под балдахином, который несут разные люди, все до одного написанные с натуры, в том числе сам Таддео, автор этого произведения, в окружении многих синьоров.

  На одной из торцовых стен – две истории и между ними овальный портрет короля Филиппа со следующей подписью: «Philippo Hispaniarum regi maxima ob eximia in domum Famesiam merita».
На одной из этих двух историй – бракосочетание герцога Оттавио с Маргаритой Австрийской, и между ними папа Павел III, а также портреты: кардинала Фарнезе в молодости, кардинала ди Карпи, герцога Пьер Луиджи, мессера Дуранте, Эвриала из Чинголи, мессера Джованни Риччо из Монтепульчано, епископа Комо, синьоры Ливии Колонны, Клавдии Манчини, Септимии и донны Марии ди Мендоцца. На другой – бракосочетание герцога Орацио с дочерью французского короля Генриха и следующая подпись: «Henricus II Valesius Galliae rex Horatio Farnesio Castri Duci Dianam filiam in malrimonium collocat, anno salutis 1552». (Латинские фразы даны в тексте в косвенном переводе. Прим. ред.)
В этой истории помимо портретов самой Дианы в королевской мантии и герцога Орацио, ее супруга, изображены Екатерина Медичи, королева Франции, Маргарита, сестра короля, король Наваррский, коннетабль, герцог Гиз, герцог Немурский, адмирал принц Конде и кардинал Лотарингский Гиз, в молодости, когда он еще не был кардиналом, синьор Пьеро Строцци, мадам де Монпансье и мадемуазель де Роан.
На другой противоположной торцовой стене также написаны две истории и между ними овальный портрет Генриха, короля Франции, с нижеследующей подписью: «Henrico Francorum regi max. familiae Farnesiae conserva tori». На одной из этих двух историй, а именно на той, которая справа, изображен папа Павел III, облачающий в церковное облачение коленопреклоненного герцога Орацио, которого он возводит в должность префекта города Рима в присутствии герцога Пьер Луиджи и в окружении других синьоров, с нижеследующей подписью: «Paulus III P. М. Horatium Farnesium nepotem summae spei adolescentem praefectum urbis creat, anno sal. 1549».
Портреты же в этой истории следующие: кардинал парижский, Визео, Мороне, Бадиа, Тренто, Сфондрато и Ардингелли. Рядом, в другой истории изображен тот же папа, вручающий генеральские жезлы Пьер Луиджи и его сыновьям, которые еще не были кардиналами, причем изображены там сам папа, Пьер Луиджи Фарнезе, камерлинг герцог Оттавио, Орацио, кардинал Капуи, Симонетты, Якобаччо, Сан Якопо из Феррары, синьор Рануччо Фарнезе в юности, Джовио, Мольца, будущий папа Марчелло Червини, маркиз Мариньяно, синьор Джован Баттиста Кастальдо, синьор Алессандро Вителли и, наконец, синьор Джован Баттиста Савелли.
Переходя теперь в малую залу, находящуюся рядом с этой залой, которая расположена над комнатой Весны, мы видим, что на своде, украшенном обильнейшим и богатым членением из лепнины и золота, в центральном углублении находится изображение венчания папы Павла III, с четырьмя крестообразно расположенными полями для надписи, гласящей: «Paulus III Farnesius pontifex maximus, Deo et hominibus approbantibus, Sacra tiara solenmi ritu corinatur, anno salutis 1534 iij Non. Hovemb». Далее на своде же над карнизом расположены четыре истории, а именно по одной над каждой стеной. В первой из них папа благословляет галеры перед отправкой их из Чивиттавеккиа в берберийский Тунис в 1535 году, во второй же он отлучает от церкви английского короля в 1537 году, о чем гласит соответствующая надпись, в третьей изображен флот, снаряжаемый императором и венецианцами против турка с благословения и при поддержке этого же первосвященника в 1538 году. В четвертой видно, как восставшие против церкви в 1540 году перуджинцы молят о пощаде. На стенах этой малой залы – четыре большие истории, а именно по одной на каждой из стен с их дверными и оконными проемами. На одной из этих больших историй изображено, как император Карл V, вернувшийся с победой из Туниса, целует ногу папе Павлу Фарнезе в 1535 году, на второй, что слева над дверью, – заключение мира в Буссето между императором Карлом V и французским королем Франциском I, состоявшееся при посредничестве папы в 1538 году, с нижеследующими портретами: Бурбона Старшего, короля Франциска, короля Генриха Лоренцо Старшего, Турнона, Лоренцо-младшего, Бурбона-младшего и двух сыновей короля Франциска. На третьей истории изображено, как тот же папа назначает легатом на Тридентский собор кардинала ди Монте, там же – множество портретов. На последней, помещающейся между двух окон, опять-таки он же, готовясь к собору, посвящает многих кардиналов, в том числе четверых, которые после него поочередно занимали папский престол: Юлия III, Марчелло Червини, Павла IV и Пия IV. Коротко говоря, эта малая зала обильно украшена всем тем, что подобает такому месту. В следующей за ней комнате, посвященной одежде и точно так же богато обработанной лепниной и позолотой, в середине изображено жертвоприношение с тремя обнаженными фигурами, в числе которых – Александр Великий в доспехах, бросающий в огонь кожаные одежды. В находящихся там же многочисленных других историях показано изобретение одежд из травы и прочих диких материалов, однако всего не перечислить.
Из этой комнаты дверь ведет во вторую, посвященную Сну. Когда Таддео была поручена ее роспись, он по поручению кардинала получил описание требуемых сюжетов от сочинителя похвальных слов – Аннибале Каро. Для того чтобы лучше во всем этом разобраться, мы дословно приводим здесь наставление Каро, гласящее:
«Недостаточно, если я только на словах перескажу вам те сюжеты, которые кардинал поручил мне передать вам для росписи во дворце Капраролы, ибо помимо самой выдумки вам надлежит иметь в виду также и размещение и постановку фигур, их окраску и многие другие подобного рода соображения согласно найденным мною описаниям тех предметов, которые мне кажутся подходящими. Поэтому я изложу на бумаге все то, что мне в этом отношении приходит на ум, и притом как можно короче и как можно яснее.
Итак, во-первых, что касается комнаты с плоским сводом (ведь для других он мне пока никаких поручений не давал), я полагаю, что, поскольку она предназначается для ложа собственной особы Его Светлости, в ней должны быть изображены предметы, к этому месту подходящие и в то же время необычные в отношении как выдумки, так и выполнения. Однако, дабы с первых же слов высказать свое общее представление, я хотел бы, чтобы здесь была изображена Ночь, ибо помимо того, что она отвечает состоянию сна, изображение ее, не будучи особенно ходовым, отличило бы эту комнату от других и дало бы вам повод создать прекрасные и редкостные образцы вашего искусства, тем более что свойственные ночи сочетания яркого света и глубокой тени обычно придают фигурам особую прелесть и выпуклость. К тому же я выбрал бы предрассветное время ночи, чтобы изображаемые предметы получили более правдоподобную видимость. Однако, чтобы перейти к частностям и к их размещению, нам необходимо прежде всего договориться о расположении и о членении этой комнаты.
Итак, допустим, что она делится (а она и в действительности такова) на свод и стены, которые мы условимся называть фасадами, и что самый свод делится на центральный углубленный овал и на четыре больших паруса по углам, которые, постепенно суживаясь вдоль фасадов, обнимают собой этот овал. Стен – четыре, и они между парусами образуют четыре люнеты. А дабы именовать каждую из этих частей в соответствии с предполагаемым нами членением всей комнаты в целом, мы выберем особое название для частей каждой из ее сторон.
Итак, разделим все пространство комнаты на пять возможных в нем положений. Первое будет находиться «в головах», и я предполагаю, что оно будет обращено к Саду. Второе – противоположное первому, мы будем считать находящимся «в ногах». Третье, находящееся по правую руку для стоящего «в головах», мы будем называть «правым». Четвертое, по левую руку, – «левым». Пятое же, находящееся между всеми предыдущими, мы назовем «средним». Именуя, таким образом, любую из частей, мы скажем, например: люнета «в головах», фасад «в ногах», левое углубление, правый «рог» и так далее, по мере того как возникнет необходимость именования той или иной части. Паруса же, которые находятся по углам, каждый между двумя из названных положений, мы будем именовать и тем и другим названием. Таким же способом мы обозначим внизу на полу и местоположение ложа, которое, по моему мнению, должно стоять вдоль фасада «в ногах» с изголовьем, обращенным к левому фасаду. А теперь, после того как все части нами именованы, обратимся к оформлению всех частей в целом, а затем и каждой в отдельности.
Во-первых, углубление в своде, или, вернее, его овал (и это было тщательно обдумано самим кардиналом), будет целиком занято изображением неба. Остальная часть свода, а именно четыре паруса вместе с той тягой, которая, как мы уже говорили, опоясывает собою весь овал, будет казаться не прорывом в стенах комнаты, а их нагрузкой, выраженной каким-нибудь красивым архитектурным ордером по вашему вкусу. Мне хотелось бы, чтобы, подобно овалу, также и четыре люнеты казались углубленными, и если овал будет изображать небо, чтобы они изображали небо, сушу и море, видимые за пределами комнаты, в зависимости от тех фигур и историй, которые будут на них изображены. Однако так как вследствие приплюснутости свода люнеты настолько низки, что не вмещают больших фигур, я каждую люнету разбил бы в длину на три части и, оставив боковые части заподлицо с поверхностью парусов, я заглубил бы среднюю так, чтобы она казалась большим высоким окном, через которое виднелись бы за пределами комнаты истории и фигуры, соразмерные другим росписям. Два конца люнеты, остающиеся по обе стороны этого окна и образующие как бы «рога» («рогами» же мы и впредь их будем именовать), остаются низкими и постепенно поднимающимися заподлицо стены лишь настолько, чтобы вместить сидящую или лежащую фигуру, которую вы, по желанию, можете изобразить находящейся либо по сю, либо по ту сторону стены. И то, что сказано о каждой люнете в отдельности, относится и ко всем четырем. Оглядываясь после всего этого на внутренний вид комнаты в целом, мне казалось бы, что она вся как таковая должна быть погружена в темноту, помимо углублений верхнего овала и боковых окон, которые должны были бы как бы освещать ее частично изображением неба и небесных светил, частично же источниками света, которые будут изображены на земле и о которых речь впереди. Другими словами, мне кажется желательным, чтобы комната в нижней ее половине, по мере приближения к той части ее, которая «в ногах» и где будет изображение самой Ночи, становилась все темней и темней и точно так же чтобы она становилась все светлей и светлей в верхней своей половине, по мере приближения к ее «головной» части, где будет изображена Аврора. Так, разместив все в целом, перейдем к распределению сюжетов для каждой части в отдельности.
В овале свода, а именно в его «головах», следует, как уже говорилось, представить Аврору. Я нахожу в первоисточниках, что это можно сделать разными способами, из которых, однако, я выбираю тот, который, как мне кажется, легче всего может быть выполнен живописью. Итак, следует изобразить девицу, обладающую той красотой, которую поэты изощряются выразить в словах, сочетая розы, золото, пурпур, росу и подобного же рода прелести, и все это в отношении цвета вообще и цвета тела в частности. Что касается ее одежды, то если мы, сочетая многие возможности, будем пытаться получить из них одну-единственную, которая нам покажется наиболее подходящей, мы должны будем при этом иметь в виду, что, подобно тому как она имеет три различных сочетания и три различных цвета, она соответственно имеет и три различных имени: Белая, Алая и Оранжевая. Поэтому я сделал бы на ней белый тонкий и как бы прозрачный хитон до пояса, от пояса и до колен – тунику алого цвета с завитками и вырезами, передающими ее отсветы на облаках, когда она алеет, а от колен до ступени ног туника должна переходить в золотой цвет, чтобы изобразить ее оранжевый оттенок, причем надо иметь в виду, чтобы эта туника имела разрез, начиная от бедер, для показа ее обнаженных ног. Как хитон, так и туника должны развеваться по ветру, складываясь и раздуваясь. Руки также должны быть обнажены и также иметь розовый оттенок кожи. У нее за плечами следует изобразить разноцветные крылья, на голове – венок из роз, а в руках – горящую лампаду или светильник, а также можно выпустить впереди нее Амура, несущего факел, и сзади нее другого, который будит Тифона, освещая его другим факелом. Пусть восседает она на золоченом кресле, установленном на золоченой же колеснице, влекомой либо крылатым Пегасом, ибо двумя конями – ведь в живописи встречается и то, и другое. Один из коней должен быть сияющего белого цвета, а другой – сияющего алого, чтобы оправдать имена Лампа и Фетонта, данные им Гомером. Пусть поднимается она над морским простором, сияющим, блестящим и покрытым рябью.

Под ней на заднем фасаде, в правом «роге» люнеты, следует поместить ее супруга Тифона, а в левом – влюбленного в нее Кефала. Тифона должно изобразить совсем седым старцем, возлежащим на ветхом ложе или даже в колыбели, по примеру тех, кто изображает его впавшим в детство от непомерной дряхлости. Судя по его телодвижениям, он либо пытается ее удержать, либо мечтает о ней, либо по ней воздыхает, как бы сокрушаясь об ее исчезновении. Кефал – прекраснейший юноша, в туго подпоясанном камзоле, в коротких сапожках, держащий в руке дротик с золотым наконечником, готовый в сопровождении охотничьего пса углубиться в лесную чащу и словно пренебрегающий Авророй ради любви, которую он питает к своей Прокриде. Между Тифоном и Кефалом, за Авророй, в проеме изображенного окна нужно написать несколько пробивающихся солнечных лучей, более ярких, чем сияние Авроры, но затеняемых большой женской фигурой. Фигура эта будет олицетворять Бдительность, и ее следует написать так, чтобы казалось, что она освещена со спины восходящим солнцем и что она врывается в комнату через описанное выше окно, чтобы предупредить о его восходе. Ей следует Придать облик высокой, цветущей и сильной женщины с широко раскрытыми глазами, с румяными здоровыми чертами лица, в прозрачной одежде, спускающейся до пят и подпоясанной на чреслах. Одной рукой она должна опираться на копье, а другой поддерживать полу своего платья. Твердо опираясь на правую ногу и держа левую на весу, она должна выражать, с одной стороны, устойчивость своего положения, а с другой – готовность устремиться вперед. Пусть она с поднятой головой взирает на Аврору и как бы негодует, что та поднялась раньше нее. На ней должен быть шлем, увенчанный петухом, который машет крыльями и поет. И все это происходит как бы позади Авроры. А перед ней на фоне неба я изобразил бы маленькие детские фигуры, которые, следуя одна за другой и будучи освещены в большей или меньшей степени в зависимости от большей или меньшей их близости к сиянию Авроры, олицетворяют Часы, возвещающие восход Солнца и приближение Авроры.
Часы эти должны быть изображены крылатыми, в одеждах, гирляндах и прическах, свойственных девственницам, и с полными цветов пригоршнями, которые они как будто разбрасывают. С противоположной стороны, «в ногах» овала, должна находиться Ночь, которая заходит подобно тому, как Аврора восходит. Аврора обращена к зрителю лицом, Ночь же спиной. Аврора выходит из спокойного и гладкого моря, Ночь погружается в море, которое должно казаться туманным и мрачным. Кони Авроры несутся грудью вперед, кони Ночи удаляются, видимые со спины. Равным образом и облик самой Ночи должен во всем отличаться от облика Авроры. Цвет лица ее должен быть черным, черной – мантия, черными – волосы, черными – крылья, последние должны быть расправлены как для полета. Руки должны быть у нее подняты, и в одной из них – спящий белый младенец, олицетворяющий собою Сон, а в другой – черный, как будто только уснувший, олицетворяющий собою Смерть, ибо она слывет матерью и того, и другого. Она должна склоняться головой вперед и вглядываться в сгущающийся сумрак, а небо вокруг нее должно быть окрашено в более густую лазурь и усеяно многими звездами. И пусть она будет на бронзовой колеснице, колеса которой должны иметь по четыре спицы, с намеком на число ночных страж.
Далее, на противоположном фасаде, иначе говоря «в ногах», по обе стороны Ночи следует поместить Океана и Атланта, точно так же как мы Аврору изобразили между Тифоном и Кефалом. Океан будет справа в виде бородатого мужлана с мокрыми и всклокоченными бородой и волосами, из которых то здесь, то там выглядывают головы дельфинов. Он должен быть изображен полулежащим на колеснице, влекомой китами, впереди – трубящие тритоны, кругом – нимфы, а позади – разные морские чудовища, – и если не со всеми этими подробностями, то хотя бы с некоторыми из них, в зависимости от отведенного вам места, которого, думается мне, не хватит для столь обильного материала. Что касается Атланта, то слева от него надо написать гору, а самого его – с грудью, руками и туловищем силача, бородатого и мускулистого, поддерживающего небесную твердь, как его обычно изображают. Ниже Ночи и насупротив Бдительности, которую мы на противоположной стороне поместили под Авророй, хорошо было бы изобразить Сон, но так как я по некоторым причинам предпочел бы фигуру, возлежащую на ложе, мы заменим его Покоем. Я нашел, правда, в источниках, что Покою поклонялись и что ему был воздвигнут храм, но так и не нашел, как его изображали, разве только что он имел то же обличье, что и Безмятежность. Однако я этого не думаю, так как Безмятежность есть состояние душевное, а Покой – телесное. Итак, изобразим наше олицетворение Покоя следующим образом. Молодая женщина приятной наружности, усталая, не возлежит, а сидит и спит, подперев голову левой рукой. Она должна иметь копье, прислоненное к ее плечу и упирающееся нижним своим концом в землю. Рука ее, свисая, ниспадает на это копье, а одна нога ее закинута на другую, выражая этим не столько лень, сколько отдохновение от усталости. Она должна держать венок из маков, а около нее в стороне должен быть положен скипетр, однако так, чтобы казалось, что она в любое мгновение снова сможет его схватить. В то время как на голове у Бдительности был поющий петух, эта фигура может иметь при себе курицу, сидящую на яйцах, в знак того, что она производит свойственные ей действия даже в состоянии покоя. В пределах же самого овала справа будет изображена Луна в обличье девицы лет восемнадцати, рослой, с девственным выражением лица, похожей на Аполлона, с длинными густыми и слегка вьющимися кудрями. На голове у нее шапка, книзу широкая, а кверху с острым и загнутым концом, наподобие «рога» дожей, с двумя крылами, свисающими по бокам лба и закрывающими уши и двумя торчащими рожками как у молодого месяца, также, если следовать Апулею, она должна иметь посреди лба плоский, гладкий и как зеркало блестящий круг с несколькими змеями по обе его стороны и несколькими колосьями над ним. Кроме того, она должна быть увенчана венком либо из диктама, как у греков, либо из разных цветов, по Марциалу, либо из бессмертника, как полагают другие. Одежду на этой фигуре кто представляет себе длинной, до самых пят, а кто – короткой до колен, перевязанной под грудями и ниже пупка, как у нимф, с маленьким плащом на плечах, закрепленным пряжкой у правого предплечья, и с узорчатыми сапожками. Павсаний, имея, как мне кажется, в виду Диану, надевает на нее оленью шкуру. Апулей же, принимая ее, быть может, за Изиду, одевает ее в тончайшую разноцветную бело-желто-алую ткань и в совершенно черный, но прозрачный и блестящий плащ, усеянный множеством звезд вокруг луны и обшитый бахромой с узором из цветом и плодов, свисающих наподобие кистей. Выбирайте любой из этих нарядов, какой вам придется по вкусу. Руки же ее пусть будут у вас обнаженные, а рукава – широки. В правой она будет держать зажженный факел, а левой – спущенный лук, роговой, по свидетельству Клавдиана, и золотой, по свидетельству Овидия. Выбирайте любой, но за плечами повесьте ей колчан. По Павсанию, у нее в левой руке – змеи, а по Апулею – золоченый сосуд с ручкой в виде змеи, словно налившейся ядом, и с ножкой, украшенной пальметками. Однако мне кажется, что он этими атрибутами хотел обозначить Изиду, поэтому я соглашаюсь на то, чтобы вы изобразили лук, как было сказано выше. Ехать же ей подобает на колеснице, запряженной парой коней, серым и вороным, или, если вам хочется разнообразия, мулом, как это сказано у Феста Помпея, или, наконец, по Клавдиану и Авзонию, телицами. Если изображать телиц, то с очень короткими рогами и с белым пятном на боку. Поза Луны должна быть такова, словно она из небесных просторов, изображенных на овале, обращает свой взор на «рог» фасада, обращенного в сад, именно туда, где следует поместить Эндимиона, в нее влюбленного, и словно она наклоняется из колесницы, чтобы его поцеловать, но так как ей мешает это сделать тяга, обрамляющая овал, она о нем тоскует и освещает его своим сиянием. Для Эндимиона надо написать красивого молодого пастушка, уснувшего у подножия горы Ламии.
В «роге» с другой стороны следует поместить Пана, пастушеского бога, также в нее влюбленного. Облик его достаточно известен. На шее у него должна висеть свирель, и он должен обеими руками протягивать Луне шерстяную белую пряжу, чем он якобы добился ее любви, поэтому он должен иметь вид, словно он этим подношением уговаривает ее снизойти к нему.
В оставшейся части того же самого оконного пролета следует написать историю, и пусть это будет жертвоприношение лемурам, которое обычно совершалось по ночам, чтобы выгонять злых духов из дома. Обряд этот заключался в том, чтобы ходить взад и вперед на босу ногу с поднятыми руками и сыпать предварительно разжеванную черную чечевицу и затем бросать ее через плечо; другие в это время шумят, ударяя в тарелки и другие медные инструменты. Слева от овала нужно будет изобразить Меркурия в обычном для него виде – в крылатой шапочке, в сандалиях, с кадуцеем в левой руке и мошной в правой, обнаженным с ног до головы, кроме маленького плаща за плечами, красивейшим юношей, но красоты естественной, лишенной малейшего притворства, с веселым лицом, с живым взглядом, безбородым или только с пробивающимся пушком, с узкими плечами и с рыжеватой растительностью. Некоторые помещают ему крылья над ушами и вставляют ему в волоса золотые перья. Позу дайте ему любую, какую вам вздумается, только бы было видно, что он спускается с неба, чтобы навевать сон, и что он, обратившись к изголовью ложа, собирается коснуться своим жезлом до балдахина над кроватью.
На левом фасаде, в «роге», обращенном к фасаду, расположенному «в ногах», можно было бы изобразить его детей, богов Ларов, гениев домашнего очага, а именно двух отроков, одетых в песьи шкуры, в коротких плащах, наброшенных на левое плечо и пропущенных под правое, чтобы показать их проворство и готовность охранять дом. Посадить их надо рядом, каждый из них должен держать в правой руке копье, между ними должен быть пес, а над ними – маленькая голова Вулкана в шапочке, и около нее кузнечные клещи.

В другом «роге», обращенном к «головному» фасаду, я изобразил бы Бафа, обращенного в скалу за то, что он выдал кражу коров. Он должен иметь обличье старого сидящего пастуха, который, сидя, правым указательным пальцем показывает место, где коровы были спрятаны, а левой опирается на пастуший жезл или посох, а нижняя часть его тела должна иметь вид черной скалы, обозначающей ту, в которую он был обращен. Остающаяся же часть изображенного проема должна быть историей, представляющей жертву, приносившуюся древними Меркурию с молением о том, чтобы сон ничем не прерывался. Для этого следует изобразить алтарь, а на нем его изваяние, перед алтарем – костер, а вокруг него – люди, подбрасывающие в него дрова, а также возливающие или пьющие вино из чаш, которые они держат в руках. В середине овала для заполнения всего небесного свода, на нем изображенного, я написал бы фигуру, которая олицетворяет Сумерки и является как бы посредницей между Авророй и Ночью. С этой целью я считаю, что надо представить обнаженного юношу, крылатого, а то и бескрылого, с двумя зажженными светочами, из которых один он зажигает о факел Авроры, а другой протягивает Ночи. Некоторые изображают этого юношу держащего те же самые факелы, но сидящего верхом на коне Солнца или Авроры. Однако такая композиция не отвечала бы нашим намерениям, поэтому мы и сделаем его таким, каким мы его описали выше и притом обращенным лицом к Ночи, а сзади, между ног его, изобразим большую звезду, а именно звезду Венеры, так как Венера, Фосфор, Геспер и Крепускул служат, по-видимому, названиями одной и той же звезды. И сделайте так, чтобы кроме этой звезды все остальные звезды по направлению к Авроре уже погасли.
До сих пор мы заполнили все то, что находится как бы за пределами самой комнаты, как наверху – в овале, так и по сторонам – на фасадах; остается нам перейти к тому, что находится внутри ее, а именно к четырем парусам свода. Начиная с того паруса, который приходится над ложем и между левым фасадом, и тем, который расположен «в ногах», мы изобразим на нем Сон, а для этого надо прежде всего показать его жилище. Овидий помещает его в Лемносе и у киммерийцев, Гомер – в Эгейском море, Стаций – около Эфиопов, Ариост – в Аравии. Но где бы оно ни было, достаточно представить гору, но такую, где всегда темно и никогда не бывает солнца. У подножия горы – глубокая пещера, через которую протекает вода, имеющая вид мертвой, чтобы показать, что она не журчит, и темной, ибо предполагается, что это приток Леты. В пещере должно стоять ложе, черное, чтобы видно было, что оно сделано из эбенового дерева, и покрытое черными тканями. На нем должен возлежать Сон – юноша совершенной красоты, ибо все представляют его себе в высшей степени прекрасным и безмятежным. По мнению некоторых, он должен быть обнаженным, а по мнению других – одетым в две одежды: одну белую – верхнюю и другую черную – нижнюю, с крыльями за плечами, а по Стацию – и на макушке. Под мышкой же должен держать рог изобилия, из которого на ложе вытекает бесцветная жидкость, обозначающая Забвение, правда, некоторые наполняют этот рог плодами. Пусть в одной руке он держит прут, в другой – три головки мака. Он спит как больной: голова и все части тела поникли, скованные сном. Вокруг его ложа мы должны видеть Морфея, Икала, Фантасоса и целый сонм Сновидений, так как все они – его дети. Сновидения должны иметь вид небольших фигур, одни – красивые, другие – безобразные, ибо они то услаждают нас, то пугают. Пусть и они будут крылатыми, но ноги их должны быть кривыми, так как они неустойчивы и неверны. Пусть они порхают и кружатся вокруг него, словно разыгрывая какое-то представление, принимая возможные и самые невозможные обличья. Овидий называет Морфея создателем и ваятелем образов, и потому я изобразил бы его лепящим маски, изображающие всякие рожи, и складывающим их к своим ногам. Про Икала говорят, что он сам принимает самые различные обличья, и его я изобразил бы так, чтобы в целом он казался человеком, но имел при этом отдельные звериные, птичьи или змеиные части, как это описано у того же Овидия. Фантасос же, по их мнению, принимает самые бессмысленные формы, а это можно изобразить, опять-таки следуя словам Овидия, представив его состоящим частично из камня, частично из воды и частично из дерева. Нужно сделать так, чтобы в этом помещении были две двери: одна из слоновой кости, откуда вылетают обманчивые сны, а другая из рога, откуда проникают вещие сны. И пусть вещие сны будут окрашены так, чтобы они казались более отчетливыми, более яркими и более стройными, а сны обманчивые – неопределенными, темными и ущербными. В другом парусе, а именно между фасадом «в ногах» и правым фасадом, вы напишите фигуру вещей богини Бриццы, толковательницы сновидений. Одежды ее я нигде не нашел, но изобразил бы ее в виде Сивиллы, сидящей под тем вязом, который описан у Вергилия, под листвой которого он помещает бесконечное множество всяких образов, желая этим показать, что, подобно тому как осыпаются его листья, подобно этому вокруг нее порхают эти образы, принимающие ту форму, которую мы сами им придаем, и, как мы уже говорили, одни из них светлее, другие темнее, иные отчетливые, а иные смутные, а то и совсем растворившиеся в ничто, ибо таковы сны, видения, оракулы, фантазмы и те призраки, которые представляются нам во сне и которые Макробий, видимо, и делит на эти пять типов. Сама же богиня должна быть изображена как бы в состоянии исступления, необходимом для их истолкования. А вокруг нее должны толпиться люди, которые подносят ей корзины, полные всякой снеди, кроме персиков. Далее, в парусе между правым и «головным» фасадами уместно будет изобразить Гарпократа, бога молчания, так как, бросаясь с первого же взгляда в глаза входящим из соседней «расписной» комнаты, он будет их предупреждать, чтобы они не шумели. Облик его – юноши или отрока, скорее всего, черного цвета, так как он бог египетский, с перстом, приложенным к устам и призывающим этим к молчанию. В руках у него должна быть ветка укропа или, если угодно, гирлянда из его листьев. Сказания о нем гласят, что он родился слабым на ноги и что, будучи убитым, был воскрешен своей матерью Изидой. Поэтому другие изображают его распростертым на земле, а иные – на лоне матери со связанными ногами. Но, в соответствии с другими, я все же изобразил бы его стоящим на ногах, но к чему-либо прислонившимся, или же, в конце концов, сидящим, как тот, который хранится у светлейшего кардинала Сант Аньоло и который также крылатый и держит рог изобилия. Окружающие его люди, как это было принято, должны подносить ему первенцы фасоли и вышеупомянутого укропа. Другие же изображали того же бога в виде фигуры без лица, с шапочкой на голове, с волчьей шкурой на плечах и с туловищем, сплошь покрытым глазами и ушами. Выбирайте из них любого. В последнем парусе, между «головным» фасадом и левым, хорошо бы поместить Ангерону, богиню Скрытности, которая, находясь над самой дверью, будет напоминать выходящим, чтобы они хранили в тайне все, что ими было услышано и увидено, как и подобает людям, желающим услужить синьорам. Она должна иметь образ женщины, стоящей на алтаре, с завязанными и запечатанными устами. Не знаю, какую для нее посоветовать одежду, но я завернул бы ее в длинную ткань, покрывающую ее целиком, и показал бы, что она съежилась в плечах. Ее нужно окружить жрецами, приносящими ей жертву перед дверью Курии, так как никому не разрешалось разглашать в ущерб государству что-либо там происходящее.
После того как изнутри заполнены все паруса, остается только сказать, что, по моему мнению, вокруг всего этого произведения в целом следовало бы протянуть фриз, опоясывающий его со всех сторон. В этом фризе я сделал бы либо гротески, либо маленькие мелкофигурные истории с сюжетами, соответствующими тем, которые были даны нами выше и с ними соседствующими. Если это будут истории, то я хотел бы, чтобы они изображали действия людей и животных, совершаемые ими в выбранный нами час. Так, начиная от «головы», я изобразил бы на фризе «головного» фасада все относящееся к Авроре, а именно: художников, рабочих и вообще разного рода людей, возвращающихся поутру к своим занятиям и к своему труду, как-то: кузнецов в кузницу, людей ученых к книгам, охотников к природе, погонщиков мулов на большую дорогу. А главное, мне хотелось бы увидеть ту старушку Петрарки, которая поднялась с постели, чтобы приняться за свою пряжу, и разжигает огонь еще простоволосая и босая. А если угодно будет остановиться на гротесках со всяким зверьем, то напишите поющих птиц, пасущихся гусей, петухов, возвещающих появление дня, и тому подобные побасенки. На фризе же фасада «в ногах» я сделал бы, в соответствии с царящим там сумраком, людей, совершающих свои темные дела под покровом ночи, как то: соглядатаев, прелюбодеев, грабителей, залезающих в окна, и им подобных, а при гротесках – ежей, дикобразов, барсуков, павлина, распустившего хвост колесом, что обозначает звездную ночь, сов, хорьков, нетопырей и тому подобное.
Во фризе правого фасада, по соседству с Луной, – ночных рыболовов, мореплавателей с компасом, некромантов, ведьм и прочее, в качестве же гротесков – далекий факел, пылающий в ночи, сети, бредни с несколькими рыбами и раков, ползающих при лунном свете, а если хватит места, то и слонов, коленопреклоненных перед Луной.
И, наконец, во фризе левого фасада – математиков с измерительными приборами, воров, фальшивомонетчиков, кладоискателей, пастухов со стадами, еще толпящимися вокруг костра, и тому подобное. Что же касается всякого зверья, я изобразил бы волков, лисиц, обезьян, собачек и всяких других зверушек, столь же хитрых и столь же коварных, если таковые найдутся.
Я упомянул все эти фантазии наугад, чтобы только показать, какого рода выдумки здесь уместны. Но так как все это не нуждается в описании, я предоставляю вам самому воображать себе все, что вам вздумается, зная, насколько живописцы от природы богаты и щедры в изобретении таких затей.
Итак, мы заполнили все части этого целого, как изнутри, так и снаружи комнаты, и нам ничего другого не остается вам сказать, кроме разве того, чтобы вы обо всем посоветовались со светлейшим синьором и произвели, согласно его вкусу, необходимые добавления или сокращения, стремясь и со своей стороны оправдать его доверие.
Будьте здоровы».
Однако хотя все эти прекрасные выдумки, предложенные Каро, и отличались остроумием и находчивостью и были весьма похвальны, тем не менее Таддео смог осуществить только те их них, которые могли там поместиться, правда, это оказалась большая их часть. Но то, что он сделал, было им выполнено с большой легкостью и в прекраснейшей манере.
В соседней же комнате, то есть в последней из трех нами упомянутых и посвященной Одиночеству, Таддео написал, с помощью своих людей, Христа, проповедующего апостолам в пустыне и в лесах, и справа от него великолепно исполненного св. Иоанна. Насупротив, в другой истории, изображено множество фигур, пребывающих в лесах, чтобы избегнуть общения с другими людьми, некоторые из которых пытаются нарушать их покой, побивая их камнями, в то время как другие выкалывают себе глаза, чтобы этого не видеть. Там же изображен император Карл V, написанный с натуры, с нижеследующей подписью: «Post innumeros labores ociosam quietamque vitam traduxit». Против Карла – портрет последнего Великого Султана, который был большим любителем одиночества, и следующая подпись: «Animum a negocio ad ocium revocavit». Рядом – Аристотель, а под ним надписано: «Anima fit sedendo et quiescendo pru dentior». Насупротив, под другой фигурой, написанной Таддео, надпись гласит: «Quemadmo-dum negocii, sic et ocii ratio habenda». А еще под одной можно прочесть: «Ocium cum dignitate, negocium sine periculo». Насупротив, под другой фигурой, еще такое изречение: «Virtutis et liberae vitae magistra optima solutudo». А под другой: «Plus agunt qui nihil agere videntur». И, наконец: «Qui agit plurima, pluhmum peccat». (В труде, отредактированном А. Габричевским, перевод латинских фраз не дается. Прим. ред.)

 Говоря коротко, комната эта великолепно украшена красивыми фигурами и имеет, наподобие других, богатейшее убранство из лепнины и золота.
Возвращаясь же еще раз к Виньоле, нужно добавить, что, помимо его удивительных построек, те произведения, которые он написал и обнародовал, а также те, которые он продолжает писать, в полной мере свидетельствуют о его превосходстве во всем, что касается архитектуры. Поэтому мы еще скажем по этому поводу все необходимое в жизнеописании Микеланджело, Таддео же, кроме перечисленных выше произведений, создал еще много других, о которых упоминать не стоит, в том числе, например, капеллу в церкви ювелиров на Страда Джулиа, фасад, расписанный светотенью около Сан Джеронимо, и капеллу главного алтаря в церкви Санта Сабина. Брат же его Федериго в настоящее время в Сан Лоренцо ин Дамазо, а именно там, где находится капелла Св. Лаврентия, сплошь украшенная лепниной, пишет на дереве алтарный образ с изображением этого святого на жаровне и райского видения в разверзшихся небесах. Ожидается, что из картины этой получится прекраснейшее произведение. А дабы не пропустить чего-либо, что могло бы принести пользу и доставить удовольствие читателю настоящего нашего труда, я добавлю еще и нижеследующее.
В то самое время, когда Таддео, как уже говорилось, работал на вилле папы Юлия и над фасадом дома Маттиоло, начальника почты, он одновременно написал две небольшие картины на холсте для монсиньора Инноченцио, светлейшего и досточтимейшего кардинала ди Монте. Одна из этих картин, и притом превосходная, находится ныне в гардеробной этого кардинала (подарившего кому-то другую) вместе со множеством поистине редчайших античных и современных произведений, в числе которых я не могу умолчать об одной, написанной на холсте, картине в высшей степени хитроумной, не в пример любому другому произведению, до сих пор нами упоминавшемуся. На этой картине, говорю я, если смотреть на нее по правилам перспективы и с обычной точки зрения, не видно ничего, кроме букв на алом фоне, а посредине – луны, которая по мере движения глаза вдоль строк постепенно то прибывает, то убывает. Однако если подойти к картине снизу и посмотреть на некое выпуклое зеркало, помещенное над картиной, как нечто вроде маленького балдахина, то в этом самом зеркале, в котором отражается картина, можно увидеть живописный и в высшей степени натуральный портрет французского короля Генриха II, несколько больше натуры и окруженного следующей надписью: «Henry II Roy de France». Тот же портрет можно увидеть также и опустив картину, опершись лбом на верхний край рамы и глядя вниз. Правда, смотрящий на него с этой точки, видит его в обратном виде по сравнению с его изображением в зеркале. Итак, повторяю, портрет этот видим только в том случае, если смотреть на него так, как сказано было выше, и это происходит оттого, что он написан на двадцати восьми тончайших невидимых уступах, расположенных между строками написанных слов, в которых помимо их обычного значения можно, если смотреть на начало и на конец каждой строки, прочитать и другие буквы, несколько более крупные, чем остальные, находящиеся между ними и составляющие следующую фразу: «Henricus Valesius Dei gratia Gallorum rex invictissimus». Правда, мессер Алессандро Таддео и римлянин и секретарь означенного кардинала, а также мой ближайший друг Сильвано Рацци, обратившие мое внимание на эту картину и на многое другое, не знают, кем она написана, и знают только то, что она была подарена этим самым королем Генрихом кардиналу Караффа, когда последний был во Франции, а кардиналом – вышеупомянутому светлейшему ди Монте, который хранил ее как редчайшее сокровище, каковым она и в самом деле является. Слова же, написанные на этой картине и видимые только тому, кто смотрит на нее обычным способом, так, как смотрят и на другие живописные произведения, таковы:
«HEvs ta quid viDes nil ut reoR
Nisi lunam crEscentem et E
Regione positam que e X
Intervallo GRadatim ut I
Crescit nos Admonet ut i V
Vna spe fide eT charitate tV
Simul et ego IlluminatI
Verbo dei grescAmus doneC
Ab einsdem Gratia haT
Lux in nobis Amplissima qul
ESt aetemus iLLe dator luc iS
In quo a qvO mortales omneS
Veram lucem Recipere SI
Speramus in vanVM nan sperabi. M VS».
В той же гардеробной хранится великолепнейший автопортрет синьоры Софонизбы Ангуишолы, подаренный ею папе Юлию III, а также, и это особенно ценно, стариннейшая книга, содержащая Буколики, Георгики и Энеиду Вергилия и написанная столь древними буквами, что, по мнению многих ученых мужей в Риме и в других местах, написание ее относится ко времени Цезаря Августа или лишь немногим позднее. Поэтому и не удивительно, что означенный кардинал хранит ее с величайшим почетом.
Пусть на этом и закончится жизнеописание живописца Таддео Дзуккеро.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.