Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев ваятелей и зодчих. (Продолжение IV).

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕРО ДИ КОЗИМО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   В то время как Джорджоне и Корреджо величайшими почестями и славой возвеличивали Ломбардскую область, не скудела еще и Тоскана талантами, среди которых не последним был Пьеро, сын некоего Лоренцо, золотых дел мастера, и ученик Козимо Росселли, почему и звали его постоянно и не иначе как Пьеро ди Козимо. Ибо поистине не меньшим обязаны мы тому и не меньше должны почитать настоящим отцом того, кто обучает нас мастерству и обеспечивает нам благополучное бытие, чем родившего нас и просто давшего нам бытие.
Отцом, усмотревшим в сыне живой ум и склонность к рисованию, он был отдан на попечение Козимо, принявшего его весьма охотно. И, видя, как с годами растет и талант его, он выделял его из всех учеников, любя как сына, каковым всегда и почитал. Юноша этот обладал от природы духом весьма возвышенным, но весьма отвлеченным, и отличался от других молодых людей, обучавшихся у Козимо тому же искусству, богатым и непостоянным воображением: он порой так погружался в работу, что если при этом, как это бывает, с кем-либо беседовал, то в конце беседы приходилось рассказывать ему обо всем сначала, так как мысли его были уже увлечены какой-нибудь новой его фантазией. И в то же время он так любил уединение, что единственным было для него удовольствием бродить задумчиво в одиночестве, мечтая и строя воздушные замки. Тем не менее он пользовался большой любовью своего учителя Козимо, которому он так много помогал в его работе, что тот очень часто поручал ему многие важные вещи, так как знал, что и манера, и вкус у Пьеро были лучше, чем у него самого.
Потому-то он и взял его с собой в Рим, куда был приглашен папой Сикстом для росписи папской капеллы историями, на одной из которых Пьеро, как говорилось в жизнеописании Козимо, написал прекраснейший пейзаж. А так как он отличнейшим образом писал и с натуры, он выполнил в Риме много портретов знатных лиц и, в частности, портреты Верджинио Орсино и Руберто Сансеверино, поместив их в название истории. Кроме того, он написал портрет герцога Валентино, сына папы Александра VI; портрет этот, насколько мне известно, утерян, но сохранился выполненный Пьеро картон, который находится у досточтимого и ученого мессера Козимо Бартоли, настоятеля Сан Джованни.
Во Флоренции много картин, написанных им для разных граждан, рассеяно по их домам; среди них я видел много хороших, а для многих других лиц делал он и другие вещи. В новициате Сан Марко находится написанная маслом на полотне стоящая Богоматерь с младенцем на руках, а в церкви Санто Спирито во Флоренции написал он в капелле Джино Каппони образ с изображением Посещения Богоматери со св. Николаем и св. Антонием, читающим с очками на носу и написанным очень бойко. Он изобразил там немного истрепанную книгу из пергамента, совсем как настоящую, а также блестящие шары в руках св. Николая с такими бликами на них, что отсветы и блеск одного шара отражаются на другом, в чем уже тогда сказались странности его ума и его стремление к трудностям во что бы то ни стало.
Но еще яснее обнаружилось это после смерти Козимо, так как он постоянно жил взаперти, не позволяя никому смотреть, как он работает, и вел жизнь скорее скотскую, чем человеческую. Он не позволял подметать в своих комнатах, ел лишь тогда, когда заставлял его голод, не позволял окапывать и подрезать плодовые деревья, мало того, давал винограду разрастаться так, что лозы стелились по земле, а фиги и другие деревья никогда не подстригались. Словом, он предпочитал видеть все таким же диким, каким он сам был от природы, заявляя, что вещи, созданные природой, следует оставлять на ее собственное попечение, не изменяя их по-своему. Он часто ходил наблюдать животных или растения, или другие какие-либо вещи, какие природа нередко создает странно и случайно, и это доставляло ему такое удовольствие и такое удовлетворение, что он выходил из себя от восторга и столько раз повторял об этом в своих разговорах, что подчас, хотя слушать его было приятно, в конце концов всем надоедал. Иногда он долго рассматривал стенку, в течение продолжительного времени заплеванную больными, и извлекал оттуда конные сражения и невиданные фантастические города и обширные пейзажи; подобным же образом разглядывал он и облака на небе. Начал писать он и маслом, после того как увидел некоторые произведения Леонардо, подернутые дымкой и отделанные с той предельной тщательностью, которая была свойственна Леонардо, когда он хотел показать свое искусство. И вот, так как Пьеро этот способ понравился, он пытался подражать ему, хотя впоследствии он далеко ушел и от Леонардо, и от других особо необычных манер, так что можно сказать, что свою манеру он менял почти во всем, за что только брался. И если бы Пьеро не витал так в облаках и в жизни следил за собой больше, чем он это делал, он сумел бы показать тот огромный талант, которым он был одарен, и удостоился бы поклонения. А вместо этого его за дикость скорее считали безумцем, хотя в конце концов он никому ничего дурного не сделал, кроме как самому себе, творениями же своими принес искусству и благодеяние, и пользу. И посему каждому доброму таланту и каждому превосходному художнику, извлекшему из этих примеров назидание, надлежит быть целеустремленным.
Не упущу случая упомянуть и о том, что в юности своей Пьеро, выдумщик необыкновенный и прихотливый, был нарасхват во время масленичных маскарадов, а благородные молодые флорентинцы его обожали, так как в это их времяпровождение он внес много улучшений выдумкой, украшениями, пышностью и блеском. И говорят, что он был одним из первых изобретателей маскарадов в виде триумфов; во всяком случае, он внес в них большие улучшения, обогащая вымышленную историю не только музыкой и словами, приличествующими ее содержанию, но и сопровождая ее необычайно пышными шествиями людей пеших и конных, соответственно одетых и наряженных. Все это выходило и красиво, и богато, и во всем было своего рода величие и в то же время особая изобретательность. И в самом деле, до чего же были красивы ночью двадцать пять или тридцать пар коней в богатейших попонах, с всадниками, переодетыми соответственно содержанию представления, а при каждой от шести до восьми стремянных, с факелами в руке, одинаково одетых, так что иной раз проходило больше четырехсот, за ними же триумфальная колесница, вся покрытая украшениями, трофеями или иными причудливыми выдумками: подобного рода вещи изощряют таланты, а народу доставляют удовлетворение и великое удовольствие.
Из подобного рода многочисленных и богатых на выдумки представлений хочется мне коснуться кратко одного. Это была одна из главных затей Пьеро уже в зрелые годы, и понравилась она не своей приятностью, как большинство других, а наоборот, как затея странная, страшная и неожиданная, чем и доставила она народу немалое удовлетворение. Подобно тому как в некоторых кушаньях люди смакуют иногда горькие приправы, так и в развлечениях подобного рода им удивительно по вкусу страшные вещи, если только сделаны они с толком и искусно – это же самое мы испытываем и при исполнении трагедий.
Речь идет о колеснице Смерти, самым тайным образом сооруженной им в Папской зале так, что никто и не подозревал об этом, но потом все сразу все увидели и обо всем узнали. Была это огромнейшая триумфальная колесница, влекомая буйволами, вся черная и расписанная мертвыми костями и белыми крестами. А наверху колесницы стояла огромнейшая Смерть с косой в руке, кругом же на колеснице стояло много гробов с крышками, и повсюду, где триумф останавливался для песен, они открывались и из них выходили обряженные в черную холстину, на которой были намалеваны белым по черному все кости скелета на руках, на груди, на бедрах и на ногах, и когда издали появлялись эти факельщики с масками в виде черепов, закрывавшими спереди и сзади не только голову, но и шею, то это не только выглядело весьма естественно, но вид этого наводил страх и ужас, когда сами же мертвецы при звуке приглушенных труб, звучавших мертвенно и хрипло, наполовину приподнимались из гробов, садились на них и начинали петь под музыку, полную унылости, весьма известную ныне песню:
Скорбь и плач и покаянье
и т. д.
А перед колесницей и позади нее множество конных мертвецов ехали на лошадях, отобранных с величайшей тщательностью из самых худых и изможденных, каких только можно было разыскать, покрытых черными попонами с белыми крестами, и при каждом ехало по четыре стремянных, переодетых мертвецами, с черными факелами, один же из них вез большое черное знамя с крестами, костями и черепами. За триумфом плелись еще десять человек с черными знаменами, и во время шествия вся эта компания пела дрожащими голосами в унисон Miserere, псалом Давида.
Это страшное зрелище было, как уже сказано, и новым, и ужасным, и потому оно и устрашило, и в то же время и удивило весь город: и хотя сперва и показалось, что такие вещи для масленицы не подходят, тем не менее всем это пришлось по душе, так как это было как-никак новостью и отлично все было слажено. А Пьеро, автора и изобретателя подобных вещей, хвалили и превозносили превыше небес. И по этой причине и дальше постепенно вошло в обычай устраивать вещи занимательные и с хитроумной выдумкой; и поистине в таких представлениях и в устройстве подобных празднеств город этот никогда не имел соперника, а старики, которые их видели, до сих пор живо их помнят и не устают прославлять замысловатые эти выдумки.
Слышал я от Андреа ди Козимо, который вместе с Пьеро готовил это представление, и от Андреа дель Сарто, который был его учеником и также при этом присутствовал, что тогда полагали, будто выдумано это было в виде предзнаменования возвращения во Флоренцию двенадцати членов семейства Медичи, ибо во время этого триумфа они были еще изгнанниками и как бы мертвецами, которым вскоре предстояло воскреснуть: так и толковали слова песни
Мы мертвы, а вы живете,
Ты живой, а я мертвец –
Как и мы, и вы умрете,
Всех нас ждет один конец
и т. д.

 с намеком на их возвращение домой, подобное воскресению от смерти к жизни и на изгнание и унижение их противников. Однако возможно, что такое толкование появилось уже как следствие возвращения во Флоренцию сего превосходнейшего рода, ибо свойственно умам человеческим относить слова и всякого рода действия, происходящие раньше, к тому, что следует позднее. Достоверно же лишь то, что так думали тогда многие и много об этом говорилось.
Возвратимся же к искусству и деяниям Пьеро. Ему был заказан образ в капелле Тебальди, церкви братьев-сервитов, в той, где они хранят одежду и подушку св. Филиппа, который был из их братства. Там Пьеро написал стоящую Богоматерь без младенца, но с книгою в руке, и приподнята она от земли на пьедестал с воздетым к небу лицом, а над ней Дух Святой ее освещает. Задумано это так, что нет другого источника света, кроме сияния, исходящего из голубя и освещающего и ее, и окружающие ее фигуры, а именно св. Маргариту и св. Екатерину, молящихся ей на коленях и взирающих на нее стоя св. Петра и св. Иоанна Евангелиста и вместе с ними св. Филиппа, брата-сервита и св. Антония, архиепископа флорентийского. А сверх этого он написал там странный пейзаж с невиданными деревьями и какими-то гротами. И, говоря по правде, отдельные части написаны там прекрасно, как, например, некоторые лица, являющие и рисунок, и изящество, не говоря уже о весьма выдержанном колорите, и нет сомнения в том, что Пьеро отлично владел масляной живописью. К этому образу он написал и пределлу с несколькими небольшими историями, отменно выполненными. Между прочим, там показано, как св. Маргарита выходит из брюха змеи, и животное это изображено таким уродливым и мерзким, изрыгающим яд, пламя и смерть, с видом поистине устрашающим, что, как я полагаю, ничего лучшего в этом роде увидеть невозможно. Я уверен, что подобных вещей никто лучше его давно уже не делал и не придумывал. Доказательством этого может служить морское чудовище, созданное и подаренное им великолепному Джулиано деи Медичи, ибо безобразие его столь необыкновенно, причудливо и фантастично, что кажется невероятным, чтобы природа могла вложить в свои творения подобное безобразие и подобную странность. Чудовище это находится ныне в гардеробной герцога Козимо деи Медичи. В таком же роде и выполненные в книге рукой Пьеро животные подобного же вида, прекрасные и странные, выведенные пером с величайшей тщательностью и невыразимым терпением. Книга эта была ему дана мессером Козимо Бартоли, настоятелем Сан Джованни, ближайшим моим другом и другом всех наших художников, человеком, который всегда был и до сих пор продолжает быть ценителем таких вещей.
Равным образом расписал он в доме Франческо дель Пульезе целиком одну из комнат разнообразными мелкофигурными историями и всякого рода фантазиями, которыми он любит заполнять свои истории и которые настолько разнообразны, что это не поддается описанию. Там были и постройки, и животные, и различные одежды, и инструменты, и другие причуды, какие только пришли ему в голову для мифологических историй. Истории эти после смерти Франческо дель Пульезе и его сыновей исчезли, и куда они делись – не знаю. То же самое случилось и с картиной, где Марс и Венера со своими амурами, а также Вулкан были выполнены с большим искусством и терпением невероятным.
Для Филиппо Строцци-старшего Пьеро написал мелкофигурную картину, на которой Персей освобождает от чудовища Андромеду и в которой отдельные части отменно хороши, ныне же она находится в доме первого камергера герцога Козимо синьора Сфорца Альмени, которому она была подарена мессером Джованни Баттистой, сыном Лоренцо Строцци, поскольку этот синьор большой любитель живописи и скульптуры. И действительно, ценит он их очень высоко, ибо более красивой и более законченной живописи Пьеро не выполнял больше никогда. В самом деле, более странного и более причудливого морского чудовища, чем то, которое придумал написать Пьеро, увидеть невозможно. Персей, который, паря в воздухе, смелым движением поражает его своим мечом, прикованная к скале Андромеда, лицом прекраснейшая, которая колеблется между страхом и надеждой, и множество людей на первом плане, которые в различных странных одеждах поют и играют, и среди них многие смеются и радуются освобождению Андромеды, поистине божественны. Отменно прекрасен пейзаж, мягок и прелестен колорит, и насколько только возможно объединив цвета при помощи дымчатых переходов между ними, Пьеро выполнил эту вещь с предельной тщательностью.
Написал он и еще одну картину, на которой обнаженная Венера с Марсом, спящим, скинув подобным же образом одежды, на цветущем лугу; кругом же разные амуры туда и сюда таскают шлем, нарукавники и другие доспехи Марса. Там и миртовая роща, и Купидон, испугавшийся кролика, там и голубки Венеры и другие любовные вещи. Картина эта находится во Флоренции в доме Джорджо Вазари, хранящего ее в память о Пьеро, ибо всегда ему нравились причуды этого мастера.
Большим другом Пьеро был начальник Воспитательного дома; когда он захотел поместить образ у входа в церковь по левую руку около капеллы дель Пульезе, он заказал его Пьеро, который, не торопясь, выполнил его с совершенством. Но он почти довел начальника до отчаяния, так и не согласившись показать ему работу раньше, чем она будет закончена. Но тому показалось странным, что при их дружбе и при том, что он изо дня в день платил ему деньги, он всякий день напоминает ему о деньгах, сам же он не может увидеть того, что уже сделано. И вот он заявил ему, что не рассчитается с ним окончательно, пока не увидит работы, Пьеро же пригрозил на это, что в таком случае испортит то, что уже сделал. Так заказчик вынужден был расплатиться с ним начисто и, злясь еще больше, терпеливо ждать, когда тот повесит работу на место. И в вещи этой поистине много хорошего.
Для одной из капелл в церкви Сан Пьеро Гаттолини Пьеро взял заказ на образ и написал сидящую Богоматерь с четырьмя фигурами вокруг и двумя венчающими ее ангелами в воздухе. Работа эта была выполнена с такой тщательностью, что заслужил он ею честь и славу, но так как церковь эта разрушена, она находится ныне в церкви Сан Фриано. Небольшой образ Зачатия он написал для трансепта церкви Сан Франческо во Фьезоле; вещица эта отменная, хотя фигура в ней и не велика.
Для младшего Веспуччи, проживавшего насупротив церкви Сан Микеле, что на Виа деи Серви, ныне Виа Пьер Сальвиати, он расписал одно из помещений несколькими историями с вакханалиями, изобразив там фавнов, сатиров и сильванов, а также путтов и вакханок столь необычайных, что даешься диву, видя различие мехов и одежд и разнообразие козлиных морд, изображенных изящно и весьма правдиво. На одной из историй есть Силен верхом на осле, окруженный детьми, которым он дает выпить, и веселье показано очень живо и с большим талантом.
И поистине, судя по тому, что после него осталось, мы видим, что он обладал и духом весьма своеобразным и отличным от других, тонко исследующим тонкости природы, в которые он проникал, не жалея ни времени, ни трудов, а только лишь для своего удовольствия и ради самого искусства. Иначе и быть не могло, ибо так он был в него влюблен, что о своих удобствах и не думал и довольствовался тем, что ел одни крутые яйца, а чтобы сберечь топливо, варил их тогда, когда кипятил себе клей, и не по шесть и не по восемь, а до пяти десятков сразу; держал он их в корзине и потреблял постепенно. И подобный образ жизни так ему нравился, что всякий другой по сравнению с ним казался ему рабством. Его раздражали плач детей, кашель людей, звон колоколов, пение монахов, а когда начинался ливень, он любил смотреть, как вода отвесно низвергается с крыш и разливается по земле. Молнии он страшно боялся и при сильном громе закутывался в плащ, запирал окна и дверь комнаты и забивался в угол, пока гроза не стихнет. Собеседником он был необычным и своеобразным и говаривал, бывало, такие чудные вещи, что люди лопались от смеха. Но в старости, ближе к восьмому десятку, появилось в нем столько странностей и причуд, что выносить их стало невозможно. Подмастерьям своим он не позволял находиться при нем, благодаря чему он при своей нелюдимости лишился всякой помощи. Ему, бывало, захочется поработать, а руки у него трясутся, и он приходит от этого в такую ярость, что совладать с ними и остановить их он уже не может, и все что-то бормочет, а тем временем роняет то муштабель, а то роняет даже и кисти, и жалость берет на него смотреть.
Сердился он и на мух, которые докучали ему, пока не стемнеет. И вот его, одряхлевшего от старости, все-таки нет-нет да и навещал кто-нибудь из друзей и уговаривал его свести счеты с Господом Богом, но ему казалось, что ему до смерти еще далеко, и он со дня на день все откладывал это дело. И не то что он был человеком нехорошим или неверующим; набожным он был донельзя, хотя и жил по-скотски.
Порой он рассуждал о тех муках, которыми недуги изнуряют нашу плоть, и о том, сколько приходится претерпеть тому, кто изнывает душой, умирая медленной смертью, и о том, какое это великое несчастие. Недобрыми словами обзывал он врачей, аптекарей и тех, кто ходят за больными и морят их голодом, не говоря о мучениях, причиняемых настойками, лекарствами и клистирами, и о других пытках, как, например, когда хочется спать, а спать не дают, когда сочиняешь завещание, когда видишь плачущих родственников или когда лежишь в темноте. Зато он восхищался Божьим правосудием и тем, как хорошо идти навстречу смерти, видя перед собой такие просторы и такие сонмы людей, и в ожидании того, что тебя утешат сладостями и добрыми словами, что при тебе будет священник и люди, которые за тебя помолятся, и что ты вкупе с ангелами войдешь в рай, и говорил, что в жизни больше всего повезет тому, кто расстанется с ней во мгновение ока. Так, проводя свою странную жизнь в столь странных фантазиях, он довел себя до того, что в одно прекрасное утро 1521 года его нашли мертвым под лестницей и похоронили в церкви Сан Пьеро Маджоре.
Много было у него учеников, и в том числе Андреа дель Сарто, который один стоил многих. Портрет его был получен нами от Франческо да Сангалло, написавшего его с Пьеро, своего друга и близкого ему человека, когда тот был уже стариком. Этот же Франческо имеет к тому же исполненную рукой Пьеро великолепнейшую голову Клеопатры с обвивающим ее шею аспидом (вещь, которой я не должен был пропустить), а также два портрета: один – его отца Джулиано, другой – его деда Франческо Джамберти, оба как живые.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БРАМАНТЕ ИЗ УРБИНО АРХИТЕКТОРА

   Пользу, поистине величайшую, принесло архитектуре творчество Филиппо Брунеллеско, который, работая по-новому, воспроизводил и спустя многие века извлекал из тьмы забвения отменные творения самых ученых и самых удивительных зодчих древности. Но не менее полезен был для нашего века и Браманте тем, что, следуя по стопам Филиппо, он открыл и другим, следовавшим за ним, верный путь архитектурной науке, так как он при своей смелости, умении, таланте и знаниях был в этом искусстве не только теоретиком, но и практиком, овладевшим величайшим опытом. Природа не могла создать таланта более гибкого, который владел бы искусством с большей изобретательностью, с таким же чувством меры и с такой же основательностью, как он. Однако помимо всего этого она в то же время должна была создать и Юлия И, первосвященника дерзостного и обуянного мечтой о том, чтобы увековечить свою память; и было удачей и для Браманте, и для нас, что он обрел такого князя – а это редко удается большим талантам, – на средства которого он получил возможность проявить всю силу своего таланта и показать те трудности, которые он столь искусно умел преодолевать в архитектуре. Умение же это распространилось не только на целые здания, им построенные, но и на обломы карнизов, на стволы колонн, на изящество капителей, баз, консолей, углов, сводов, лестниц, ризалитов, словом, на любые архитектурные формы, созданные по советам или образцам этого художника и неизменно поражавшие всякого, кто их видел. Вот почему мне и кажется, что талантливые художники, изучающие труды древних мастеров, остаются в вечном долгу не только перед трудами древних, но и перед трудами Браманте. И в самом деле, если изобретателями архитектуры были греки, а римляне – их подражателями, то Браманте поучителен для нас не только потому, что он, подражая им, изобретал новое, но и потому, что безмерно приумножил красоту и трудности этого искусства, которое благодаря ему мы и узрели ныне во всей его красе.

  Родился он в Кастелло Дуранте Урбинского государства, и родителем его был человек бедный, но честный. И в детстве своем он обучался не только читать и писать, но очень прилежно и арифметике. Однако отец, которому нужно было, чтобы он зарабатывал, и который видел его большую любовь к рисованию, посвятил его, еще ребенком, искусству живописи, и мальчик многому научился на вещах фра Бартоломео, иначе – фра Карневале Урбинского, написавшего алтарный образ в церкви Санта Мариа делла Белла в Урбино. Но так как он всегда увлекался архитектурой и перспективой, он уехал из Кастелло Дуранте и, направившись в Ломбардию, ездил из города в город, работая там по способностям, работы эти, однако, не приносили ему ни больших денег, ни высокой чести, так как он не имел еще ни имени, ни положения. И потому, решив взглянуть хотя бы на что-нибудь выдающееся, он поехал в Милан, чтобы посмотреть на собор. Там проживал в то время некий Чезаре Чезариано, почитавшийся хорошим геометром и хорошим архитектором, который толковал Витрувия и который пришел в отчаяние, не получив за это вознаграждение, на которое рассчитывал, впал в такие странности, что бросил работу и, одичав совершенно, умер не по-человечески, а скорее по-скотски. Проживал там и некий Бернардино из Тревильо, миланец, соборный инженер и архитектор и величайший рисовальщик, которого Леонардо да Винчи признавал мастером редкостным, хотя его манера в живописи и была жестковатой и несколько сухой. Его работы в торце монастырского двора делле Грацие – Воскресение Христово с прекраснейшими сокращениями, а в церкви Сан Франческо – капелла, расписанная фреской с изображением кончины святых Петра и Павла. Им написано в Милане много и других вещей; большое число почитающихся ценными выполнил он и в округе. Есть и в нашей книге прекраснейшая женская голова, выполненная углем и свинцовыми белилами и показывающая манеру, которой он придерживался.
Возвратимся же к Браманте. Осмотрев названное сооружение и познакомившись с названными инженерами, он воодушевился так, что решил посвятить себя целиком архитектуре. Поэтому, покинув Милан, он до наступления святого, 1500 года, приехал в Рим, где по знакомству с некоторыми друзьями и с родины, и из Ломбардии он получил заказ написать фреской в церкви Сан Джованни Латерано над святыми дверями, которые открываются в юбилейный год, герб папы Александра VI с ангелами и поддерживающими его фигурами.
Браманте привез из Ломбардии и заработал в Риме кое-какие деньги, которые он тратил с величайшей бережливостью, так как хотел жить независимо и в то же время иметь возможность, без необходимости работать, спокойно обмерять все древние постройки Рима. Приступив к этому, он вел жизнь уединенную и созерцательную, и не прошло много времени, как он обмерил все, какие только были древние постройки в городе и за городом в Кампанье, и то же самое проделал он вплоть до Неаполя и повсюду, где только ему было известно, что находятся какие-нибудь древности. Обмерил он и все сохранившееся в Тиволи и на вилле Адриана, и это, как будет рассказано на своем месте, широко было им использовано. Распознав, глядя на это, намерения Браманте, неаполитанский кардинал стал к нему присматриваться и ему покровительствовать. И вот, пока Браманте продолжал свои изыскания, названный кардинал, возымев желание перестроить для братьев делла Паче монастырский двор из травертина, заказал этот двор Браманте, который, желая заслужить доверие кардинала и ему угодить, принялся за дело со всяческим рвением и прилежанием и закончил его быстро и совершенно. И хотя полной красоты в нем не было, двор принес ему величайшую известность, ибо мало было в Риме архитекторов, работавших с такой любовью, с таким старанием и так быстро, как Браманте.
Сначала Браманте служил помощником архитектора при папе Александре VI, когда строились фонтаны за Тибром и на площади Сан Пьетро. А также, когда известность его возросла, он вместе с другими выдающимися архитекторами выносил решение по поводу большей части дворца Сан Джорджо и церкви Сан Лоренцо ин Дамазо, выстроенных Рафаэлем Риарио, кардиналом Сан Джорджо близ Кампо ди Фьоре. И хотя позднее строили и лучше, дворец этот тем не менее почитался и почитается еще за свою обширность жилищем удобным и великолепным; строителем же этого здания был некий Антонио Монтекавалло. Состоял он и в совете по расширению церкви Сан Якопо дельи Спаньуоли ин Навона, а также при вынесении решения о церкви Санта Мариа дель Анима, постройка которой была поручена одному немецкому архитектору. По его проекту построен и дворец кардинала Андреа да Корнето в Борго Нуово, который строился медленно и в конце концов так и остался незавершенным из-за бегства названного кардинала. Равным образом по его проекту была расширена и главная капелла в Санта Мариа дель Пополо. Работами этими он завоевал в Риме такую известность, что был признан первым архитектором за быстроту решений и исключительную изобретательность, так что во всем городе все знатные люди постоянно приглашали его для самых крупных предприятий. И потому, когда в 1503 году папой был избран Юлий И, он начал служить и ему. Этому первосвященнику пришло в голову благоустроить участок между Бельведером и дворцом так, чтобы он принял форму прямоугольного театра, занимающего всю лощину между старым папским дворцом и каменным зданием, заново воздвигнутым для проживания пап Иннокентием VIII, и так, чтобы по двум коридорам с лоджиями, окаймляющими эту лощину, можно было пройти из Бельведера во дворец и также из дворца в Бельведер и чтобы из лощины по разнообразно расположенным лестницам можно было подняться на площадку Бельведера.
Для того-то Браманте, обладавший в вещах подобного рода величайшей сообразительностью и смелым воображением, сначала и спланировал в самом низу прекраснейшую двухъярусную лоджию, подобную Колизею Савельи, заменив, однако, полуколонны пилястрами и выложив ее целиком из травертина, а над ней вторую, состоявшую из встроенного ионического ордера с проемами, так что комнаты второго этажа папского дворца и помещения Бельведера оказались на одном уровне, а затем выстроил галерею более четырехсот шагов длиной со стороны Рима и подобным же образом и другую со стороны рощи так, что посреди осталась долина, которая, будучи покатой, должна была собирать всю воду, стекающую с Бельведера, для прекраснейшего фонтана.
Из этого проекта Браманте осуществил первый коридор, идущий от дворца до Бельведера со стороны Рима, за исключением последней галереи, которая должна была проходить поверху. А на противолежащей стороне, обращенной к роще, он заложил крепкие фундаменты, но завершить строительство не успел по причине приключившейся смерти Юлия, а затем и самого Браманте. Его замысел был признан столь прекрасным, что, казалось, Рим с самых древних времен не видывал ничего лучшего. Но, как сказано, от второго коридора остались только фундаменты, и над достройкой его бились вплоть до наших дней, когда Пий IV ее почти что завершил.
Построил он и торцовую часть с рядом ниш, которая в Бельведере служит хранилищем древних статуй. В свое время туда поместили Лаокоона, редкостнейшую древнюю статую, а также Аполлона и Венеру, затем Лев X поставил там и остальные статуи, такие, как Тибр, Нил и Клеопатра, а Климент VII еще некоторые. Во времена же Павла III и Юлия III там были произведены с большими затратами многие важные усовершенствования.
Возвратимся, однако, к Браманте. В деле строительства он разбирался чудесно и строил весьма быстро, когда тому не препятствовала алчность его подрядчиков. В Бельведере он строил с величайшей быстротой, и такое было неистовство, охватившее и его, и папу, которому хотелось, чтобы такие здания не строились, а сами вырастали, что рабочие ночью таскали песок и твердый грунт, а днем в присутствии Браманте только строили, так что за закладкой фундамента он не следил. Такое невнимание и послужило причиной того, что все его постройки дали трещины и угрожают обрушиться, как и этот самый коридор, часть которого в восемьдесят локтей при Клименте VII рухнула и была затем восстановлена папой Павлом III, который к тому же переложил и расширил фундамент.
Ему же принадлежат в Бельведере многие другие лестничные спуски, высокие и низкие, в зависимости от своего местоположения. В этом прекраснейшем произведении он применил дорический, ионический и коринфский ордера, и оно отличалось величайшим изяществом. Он сделал для него модель, которая, как говорят, была чудесной, о чем и теперь можно судить и по началу этой работы, оставшейся далеко не завершенной. Помимо этого он выстроил винтовую лестницу на колоннах, по которой можно подняться верхом на лошади и в которой дорический ордер переходит в ионический и далее в коринфский, поднимаясь все выше и выше. Все это было исполнено с величайшим изяществом и, несомненно, в высшей степени искусно, делая ему честь не меньше любой другой вещи, созданной им в этом месте. Выдумка эта была заимствована Браманте из Сан Никколо в Пизе, о чем говорилось в жизнеописании Джованни и Никколо Пизани.
Вздумалось Браманте украсить в Бельведере фриз наружного фасада письменами вроде древних иероглифов, чтобы лишний раз блеснуть своей изобретательностью и чтобы поместить там имя и папы, и свое. Начал он так: Julio II Pont. Maximo, изобразив в профиль голову Юлия Цезаря и двух арочный мост, что и обозначало Julio II Pont, и далее вместо Мах. – обелиск, который стоял в Большом цирке. Папа посмеялся над этим и приказал ему вместо этого написать прописные буквы высотой в локоть, находящиеся там и ныне, поставив ему на вид, что глупость эту он взял из Витербо, где некий архитектор Франческо поместил свое имя над дверью на архитраве, на котором рельефно были высечены св. Франциск, арка, крыша и башня, обозначавшие по-своему: мастер Франческо, архитектор.
Вообще папа всячески ему благоволил, полюбив его за архитектурное мастерство. Недаром названный папа, весьма любивший его и за личные качества, нашел его достойным должности хранителя свинцовой печати, в качестве которого Браманте соорудил прибор для наложения печати на папские буллы, действовавший при помощи очень искусно сделанного винта.

  На службе у этого первосвященника Браманте ездил в Болонью, когда в 1504 году она снова была присоединена к церковному государству, и в продолжение всей войны за Мирандолу он был занят многочисленными весьма важными инженерными работами. Его многочисленные рисунки с планами и постройками были отлично нарисованы, о чем можно судить по нескольким из них, хранящимся в нашей Книге, на которых хорошо показаны все размеры и которые выполнены с величайшим искусством. Многому обучился у него в архитектурном деле Рафаэль Урбинский, для которого он, между прочим, придумал строения, изображенные там в перспективе в папском покое, где он написал гору Парнас; в этом же покое Рафаэль изобразил Браманте измеряющим что-то циркулем.
Папа принял решение разместить в одном месте, а именно на Виа Джулиа, выпрямленной для этой цели Браманте, все государственные и судебные учреждения Рима, дабы удобнее было купцам заключать свои сделки, при которых до того постоянно возникали большие неудобства. Для этого Браманте начал в Сан Бьяджо на Тибре, там, где недостроенный коринфский храм, произведение весьма редкостное, строительство дворца, от которого осталась начатая прекраснейшая рустованная кладка. Очень жалко, что осталось незавершенным столь достойное, полезное и великолепное дело, которое, по отзывам людей той профессии, было наилучшим когда-либо виденным решением такого рода задачи.
В Сан Пьетро ин Монторио он выстроил из травертина в первом дворе также круглый храм, соразмерность, строгость и разнообразие которого и вообразить невозможно, что до его грации, то нельзя представить себе ничего более изящного и придуманного лучше. И он был бы еще красивее, если бы незаконченная постройка двора была осуществлена так, как показано на одном из его рисунков.
В Борго по его проекту был построен дворец, принадлежащий Рафаэлю Урбинскому, из кирпича с гипсовой штукатуркой, с дорическими колоннами и рустом, вещь очень красивая, в которой впервые был применен новоизобретенный способ штукатурки фасада. Он также дал проект распределения всех украшений для церкви Санта Мариа в Лорето, впоследствии продолженных Андреа Сансовино, и сделал бесчисленное множество моделей дворцов и храмов в Риме и по всему церковному государству.
Гений этого чудесного художника был столь неукротимым, что он заново составил грандиознейший проект восстановления и перестройки папского дворца. Видя, что силы и воля папы соответствуют его собственному гению и его собственным желаниям, он настолько воодушевился, что, вняв намерению папы снести церковь св. Петра, с тем чтобы выстроить ее заново, составил бесчисленное множество проектов. Но в числе их был один особенно чудесный, в котором он обнаружил высшее понимание, на какое он только был способен, и на котором были по две колокольни по обе стороны фасадов, как это можно увидеть на монетах, вычеканенных впоследствии Юлием II и Львом X и выполненных превосходнейшим золотых дел мастером Карадоссо, в чеканке не имевшего себе равных; его же можно увидеть и на очень красивой медали Браманте, выполненной им же. И вот после того как папа постановил начать сооружение потрясающе огромного собора св. Петра, Браманте сломал половину старого и приступил к работе с мечтой о том, чтобы новый собор по красоте, искусству, выдумке и стройности, а также по огромности, богатству и украшенности превзошел все сооружения, воздвигнутые в этом городе могуществом государства, а также искусством и талантом стольких доблестных мастеров. С обычной быстротой он заложил фундаменты и до смерти папы и своей собственной равномерно довел строительство до высоты карниза под арками всех четырех столбов и вывел самые арки с величайшими быстротой и искусством. Вывел он также и свод главной капеллы с нишей и в то же время начал строить и капеллу, именуемую капеллой французского короля.
На этом строительстве он придумал выводить арки, применяя деревянные ящики с известковым раствором, в каждом из которых заранее отливается вся порезка фризов и лиственных узоров, и показал также способ, как в сооружениях подобного рода выводятся арки с подвешенных мостков; этой выдумкой, как мы видели, позднее воспользовался и Антонио да Сангалло. В законченной им части можно видеть, как обведенный кругом внутренний карниз вытянут с таким изяществом, что ни одна человеческая рука не могла бы лучше передать все подъемы и спады в рисунке его профиля. А по капителям с листьями олив внутри здания, да и по всему наружному дорическому ордеру, необычайному и прекрасному, можно судить, какой потрясающей силы были дерзания Браманте. И поистине, если бы силы его равнялись таланту, украшавшему его дух, он вне всякого сомнения создал бы вещи еще более неслыханные, чем те, которые создал.
Однако, как об этом на своем месте будет рассказано, творение это после его смерти и поныне искажалось многими архитекторами в такой степени, что от созданного им ничего, можно сказать, не осталось, кроме четырех арок, которые должны были нести купол. Ибо начали изменять его по-своему Рафаэль Урбинский и Джулиано да Сангалло, руководившие строительством после смерти Юлия II, а вместе с ними и фра Джокондо из Вероны. А после их смерти Бальдассаре Перуцци, строивший в средокрестии со стороны кладбища капеллу короля французского, изменил его замысел, при Павле же третьем все переиначил Антонио да Сангалло, и, наконец, Микеланджело Буонарроти отверг все многочисленные предложения и без излишних затрат достиг такой красоты и такого совершенства, о каких никто из тех не мог и помышлять и которые целиком вытекали из его проекта и из его вкуса, хотя он и мне говорил не раз, что он считал себя лишь осуществителем замысла и проекта Браманте, ибо тот, кто спервоначалу заложил большое здание, тот и автор его.
Замысел Браманте оказался в этой постройке превышающим всякую меру, да и начал он ее в огромнейших размерах. И если бы начало столь потрясающего и великолепного сооружения было меньших размеров, то ни Сангалло, ни все другие и даже ни Буонарроти не смогли бы расширить этот проект, а только уменьшили его так, как они это и смогли сделать, ибо Браманте задумал нечто большее. Говорят, что он так торопился со строительством этого сооружения, что разрушил в Сан Пьетро много прекрасных папских гробниц, фресок и мозаик и что потому не осталось памяти о великих людях, многочисленные изображения которых были размещены в этой главнейшей из христианских церквей. Он сохранил там только алтарь св. Петра и старую апсиду, украсив ее кругом прекраснейшим дорическим ордером из пеперина, чтобы в ней мог поместиться папа, когда он совершает в Сан Пьетро богослужение, весь его двор, а также послы христианских государей. Закончить ее до своей смерти он не успел, и после него завершил ее Бальдассаре, сиенец.
Браманте был человеком очень веселым и приятным, всегда охотно помогавшим своим близким. Он был большим другом людей одаренных и покровительствовал им сколько мог, что можно видеть на примере знаменитейшего живописца, обаятельнейшего Рафаэля Урбинского, которого он вызвал в Рим. Он всегда жил в величайшем почете и вел роскошнейший образ жизни, и на той высоте, на какую он был вознесен своими заслугами, все, что он мог пожелать, было ничем по сравнению с тем, сколько он мог бы на это истратить. Он любил поэзию и с удовольствием слушал импровизации под лиру. Импровизировал и сам и сложил несколько сонетов, если и не таких тонких, как это сейчас принято, но все же довольно строгих и погрешностей не имеющих. Его очень высоко ценила духовная знать, и он был представлен бесчисленному множеству синьоров, которые с ним знались. Величайшей славой пользовался он при жизни и еще большей после смерти, так как строительство Сан Пьетро затянулось на долгие годы. Прожил Браманте семьдесят лет, и гроб его с величайшими почестями несли в Риме и папские придворные, и все что ни на есть скульпторы, архитекторы и живописцы. Погребен он был в Сан Пьетро в 1314 году.
Смерть Браманте была для архитектуры потерей величайшей, ибо он обогатил ее многими хорошими приемами, им испытанными; таков, например, изобретенный им способ выведения сводов на растворе и применения штукатурки, и то и другое, известное древним, но утерянное со времени падения древнего мира и вплоть до его времени. Те же, кто занимается обмером архитектурных памятников древности, находят, что в архитектуре Браманте не меньше, чем во всех этих древностях, вложено и знания рисунка, и искусства. И потому он и может быть признан всеми людьми, сведущими в этом деле, одним из тех редкостных гениев, которые прославили наш век.
Остался после него друг его и помощник Джулиано Лено, знавший большой толк в строительстве своего времени. Но он больше занимался надзором за выполнением чужих проектов, согласно воле их авторов, чем самостоятельными работами, хотя и обладал он и вкусом, и большим опытом.
При жизни Браманте на его постройках работал пистойский плотник Вентура, человек, наделенный прекраснейшими способностями и весьма толковый рисовальщик. Он очень любил, находясь в Риме, обмерять памятники древности, когда же он воротился на родину, в Пистойю, случилось так, что в 1509 году в городе этом Богоматерь, именуемая ныне Ностра Донна делла Умильта, начала творить чудеса, и, так как она получала весьма много приношений, правившая тогда Синьория постановила воздвигнуть храм в ее честь. Воспользовавшись этим обстоятельством, Вентура сделал собственноручно модель восьмигранного храма, шириной в… локтей и высотой в … (Пропуск в подлиннике.) локтей с вестибюлем или портиком, пристроенным снаружи, богато украшенного внутри и поистине прекрасного. Модель эта понравилась Синьории и отцам города, и под руководством Вентуры приступили к строительству. Он заложил фундаменты вестибюля и самого храма и полностью закончил вестибюль, богато украшенный пилястрами, карнизами коринфского ордера и всякой другой резьбой по камню, а вместе с тем были выведены и все своды здания, состоявшие из профилированных то же каменных кессонов, заполненных розетками. При жизни Вентуры был и сам восьмигранный храм доведен до верхнего карниза, и оставалось только вывести свод купола. А так как для такой большой задачи опыта у него было недостаточно, он, не рассчитав тяжести купола и его крепости, заложил в толще стены, там, где первый и второй ряды окон, обходящий кругом проход. Тем самым он ослабил стену, а так как сооружение не имело внизу контрфорсов, покрывать его сводами было опасно, в особенности по углам, куда ложилась вся тяжесть свода названного купола. Поэтому и после смерти Вентуры не нашлось ни одного архитектора, который решился бы вывести свод, вместо которого туда были наложены большие толстые бревна для сооружения шатровой кровли. Однако такое перекрытие гражданам не понравилось и строить его они не позволили и так все и оставалось непокрытым в течение многих лет, пока в 1561 году попечители этого строительства не обратились к герцогу Козимо с прошением о том, чтобы его превосходительство соизволил разрешить им завершение купола. Государь сей оказал им милость и приказал Джорджо Вазари туда отправиться и изыскать способ возведения купола. Выполняя это, он сделал модель части здания, расположенной выше карниза, до которого дошел Вентура, повысив его на восемь локтей, для принятия распора. Он сузил ширину прохода между стенами и, укрепив подпоры, углы и нижние части проходов, сделанных Вентурой между окон, он перевязал их по углам большими двойными железными затяжками, обеспечив все так, что своды можно было выводить спокойно. После этого его превосходительство соизволил побывать на месте, все одобрил и распорядился приступать к работам. Так и были выполнены все контрфорсы и уже приступили к возведению купола так, что и произведение Вентуры получится богатым, более величественным, нарядным и соразмерным.

Однако, по правде говоря, Вентура и без того заслужил о себе упоминание, ибо произведение это, как вещь современная, самая примечательная постройка в этом городе.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРА БАРТОЛОМЕО ИЗ САН МАРКО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Близ города Прато, расположенного в десяти милях от Флоренции, в деревне Савиньяно родился Бартоломео, которого, как это принято в Тоскане, звали Баччо и который с детства обнаружил к рисованию не только склонность, но и способность. Через посредство Бенедетто да Майано его определили к Козимо Росселли, а устроился он у своих родственников, проживавших у Порта Сан Пьетро Гаттолини. Там прожил он много лет, и потому его звали не иначе как Баччо делла Порта и под другим именем известен он не был. Когда же он ушел от Козимо Росселли, он с великим рвением принялся изучать творения Леонардо да Винчи и в короткое время сделал в колорите такие успехи и так продвинулся вперед, что приобрел известность и стал почитаться одним из лучших среди молодых художников в отношении как колорита, так и рисунка. Работал он в сообществе с Мариотто Альбертинелли, который в короткое время отлично усвоил его манеру, и вместе с ним выполнил много картин с изображением Богоматери, которые рассеяны по всей Флоренции, но говорить о них всех было бы слишком долго. Коснусь, однако, лишь некоторых, выполненных по преимуществу Баччо. Одна из них, находящаяся в доме Филиппо ди Аверардо Сальвиати, который высоко ее ценит и очень ею дорожит, изображает Богоматерь отменно прекрасно. Другая недавно куплена (при распродаже старой утвари) Пьером Мариа делла Поцце, большим любителем живописи, который, поняв красоту ее, денег не пожалел; на ней Богоматерь написана с тщательностью необычайной. У Пьера дель Пульезе была небольшая мраморная Богоматерь, выполненная в очень низком рельефе рукой Донателло. Дабы оказать еще больше почестей редчайшей этой вещи, он заказал для нее деревянный табернакль, где она замыкалась двумя створками. А затем он передал его Баччо делла Порта, который написал на створках изнутри две малые истории, одной из которых было Рождество Христово, другой же – его Обрезание. Их Баччо выполнил с фигурками наподобие как в миниатюрах так, что лучше маслом написать было бы невозможно; на закрытых же названных створках снаружи он написал также маслом, но светотенью Богоматерь, благовествуемую ангелом. Работа эта находится ныне в кабинете герцога Козимо, где он хранит все бронзовые малофигурные древности, медали и другие редкие живописные миниатюры, и почитается его сиятельнейшим превосходительством вещью редкостной, да она и поистине такова.
Во Флоренции Баччо любили за его добродетели, ибо в труде был он усидчив, от природы был спокойным и добрым и весьма богобоязненным; очень любил он спокойную жизнь, избегал предосудительных дел, охотно слушал проповеди и всегда искал общения с людьми учеными и степенными. И в самом деле, редко бывает, чтобы природа объединяла в одном лице и большой талант, и кроткого художника, который в то или иное время не проявил бы свою доброту и смирение. Так это было и с Баччо, который, как сказано будет ниже, достиг того, чего желал, так что молва шла о его доброте столько же, сколько о его способностях, и имя его стало известным настолько, что Джероццо, сын моны Ванны Дини, заказал ему капеллу на кладбище, где погребают останки умерших в больнице Санта Мариа Нуова. Там он начал фреской Страшный суд, выполненный им в той части, которую он успел закончить, с такой тщательностью и в столь прекрасной манере, что завоевал себе величайшую известность сверх той, которую уже имел, и был громко прославлен за то, что он с такой отменнейшей рассудительностью сумел выразить и райскую славу, и Христа с двенадцатью апостолами, судящих представителей двенадцати колен, прекраснейшие одежды которых столь мягко расцвечены. А кроме того, по рисунку незаконченных фигур, низвергаемых в ад, видны отчаяние, скорбь и позор вечной смерти, и подобным же образом удовлетворение и радость тех, которые спасутся, несмотря на то, что работа эта осталась незавершенной, так как к религии склонности у него было больше, чем к живописи.
Дело в том, что как раз в это время в монастыре Сан Марко пребывал Джироламо Савонарола из Феррары, монах ордена проповедников, знаменитейший богослов. Баччо же, благоговея перед ним, постоянно слушал его проповеди, вступил в теснейшие с ним отношения и находился почти безотлучно в монастыре, где завел дружбу и с другими монахами. Между тем случилось так, что брат Джироламо продолжал свои проповеди и каждый день провозглашал с кафедры, что сладострастные картины и музыка, и книги любовного содержания часто склоняют человеческие души к дурным поступкам; он сумел внушить людям, что нехорошо держать в доме, где есть девочки, изображения голых мужчин и женщин. И так как народ взбудоражили его речи, то на следующую же масленицу, когда по городскому обычаю на площади устраивали соломенные или деревянные шалаши, а во вторник вечером по древнему обычаю сжигали их с любострастными танцами, во время которых мужчины с женщинами, взявшись за руки, кружились вокруг костра, распевая разные песни, брат Джироламо добился того, что в этот день снесли туда такое количество картин и скульптур с обнаженными фигурами, многие из которых были выполнены рукой превосходных мастеров, а равным образом и книг, лютней и песенников, что это принесло огромнейший ущерб, в особенности для живописи. Снес туда и Баччо все свои труды, состоявшие из рисунков, сделанных им с обнаженных тел, а его примеру последовали Лоренцо ди Креди и многие другие, прозванные плаксами.
А дальше не прошло много времени, как Баччо по преданности брату Джироламо написал на холсте его портрет, который вышел прекраснейшим и был отослан затем в Феррару, откуда он недавно воротился во Флоренцию в дом Филиппо ди Аламанно Сальвиати, который очень им дорожит, поскольку написан он рукою Баччо. А дальше случилось так, что наступил день, когда партии, противные брату Джироламо, восстали, дабы захватить его и предать в руки правосудия за раздоры, учиненные им в городе. Видя это, сторонники брата собрались со своей стороны в количестве более пятисот и заперлись в Сан Марко, и с ними был и Баччо как ярый приверженец этой партии. Говоря же по правде, был он человеком малодушным, очень робким и даже, пожалуй, трусливым, и так как он чувствовал, что скоро у монастыря начнется драка и кое-кого убьют и ранят, то им овладело сильное сомнение в самом себе, и потому он дал обет, что если избавится от этой напасти, то тотчас же облачится в ризу этого ордена, что затем полностью было им исполнено. И потому, когда шум кончился и монах был захвачен и приговорен к казни, о чем более подробно рассказывают историки, Баччо отправился в Прато и 26 июля 1300 года стал монахом в местном доминиканском монастыре, как это записано в летописях того самого монастыря, где он был пострижен в монахи, к величайшему неудовольствию всех его друзей, огорчившихся бесконечно тем, что его потеряли, и главным образом потому, что предчувствовали, что он замыслил живописью больше не заниматься.
И потому Мариотто Альбертинелли, его друг и напарник, по просьбе Джероццо Дини принял на себя заказы фра Бартоломео – это имя было ему дано настоятелем при пострижении – и довел до конца работу на кладбище при церкви Санта Мариа Нуова, где на боковых стенках он изобразил с натуры стоящими на коленях тогдашнего начальника больницы и некоторых монахов, сведущих в хирургии, а также заказчика Джероццо вместе с супругой. А в одной из сидящих обнаженных фигур он изобразил Джулиано Буджардини, своего ученика, в виде юноши с длинными волосами, по тогдашнему обычаю, и волосы лежат волосок к волоску – так тщательно они расчесаны. Изобразил он там и самого себя, также с длинными волосами, в виде одного из тех, что восстают из гробов. Изображен там среди блаженных также и живописец фра Джованни из Фьезоле, жизнь которого нами уже описана. Работа эта, написанная фра Бартоломео и Мариотто целиком фреской, сохранилась и сохраняется отлично; художники же ее ценят, так как большего в этом роде мало что можно сделать.
Фра Бартоломео провел в Прато много месяцев, а затем был своим начальством назначен конвентуалом во флорентийский монастырь Сан Марко, где за добродетели свои был принят монахами весьма ласково. В те дни Бернардо дель Бьянко выстроил во флорентийском аббатстве по рисунку Бенедетто да Ровеццано капеллу из мачиньо с весьма богатой и красивой резьбой, которая считалась и считается и ныне произведением нарядным и разнообразным. Бенедетто Бульони завершил ее, поставив в нескольких нишах круглые фигуры, а также ангелов из глазурованной терракоты, а фризы были усеяны херувимами и гербами Бьянко. Когда же он пожелал поставить там образ, достойный такого обрамления, ему пришло в голову пригласить для этого фра Бартоломео, и он, обратившись к его друзьям, сделал все возможное, чтобы его к этому склонить. Между тем фра Бартоломео находился в монастыре, не занимаясь ничем, кроме как божественными службами и вопросами, относящимися к уставу, несмотря на многие просьбы настоятеля и самых близких его друзей хотя бы что-нибудь написать; так прошло уже четыре года, а он все не хотел работать. Однако в данном случае Бернардо дель Бьянко в конце концов его уломал, и он принялся за этот образ, изобразив на нем неимущего святого Бернарда, которому является Богоматерь с младенцем на руках, несомая многочисленными, тщательно выписанными им ангелами и путтами, и который, взирая на это видение, так погружен в созерцание, что в нем ясно видно нечто небесное, озаряющее, если внимательно к ней присмотреться, всю эту вещь в целом, куда он вложил одновременно и много стараний, и много любви, как, впрочем, и в написанную им фреской арку, расположенную над ней.
Он написал также несколько картин для кардинала Джованни деи Медичи, а для Аньоло Дони написал необыкновенной красоты Богоматерь, которая служит в капелле его дома алтарным образом.
В это время во Флоренцию обучаться искусству приехал Рафаэль Урбинский, и фра Бартоломео преподал ему правильные начала перспективы. А так как Рафаэлю захотелось писать красками в манере фра Бартоломео и ему нравилось обращаться с красками и смешивать их так, как делал тот, то он и пребывал с ним постоянно. В это время фра Бартоломео написал образ с великим множеством фигур в монастыре Сан Марко во Флоренции; ныне он у французского короля, которому был принесен в дар, в Сан Марко же он был выставлен в течение многих месяцев.
А взамен отосланного во Францию он написал затем там же другой образ с бесчисленным множеством фигур, на котором путты, парящие в воздухе и поддерживающие раскрытый полог, написаны с таким искусством и знанием рисунка и так рельефно, будто отделяются от доски, а тела их, написанные телесным цветом, являют ту добротность и ту красоту, какие всякий стоящий живописец стремится придать своим вещам. Вещь эта и поныне почитается превосходнейшей. Достойны всяческой похвалы в ней и все многочисленные фигуры вокруг Богоматери, изящные, выразительные, непосредственные в своем порыве и живые; написаны же они в смелой манере так, что кажутся выпуклыми. Ибо он хотел показать, что он не только владел рисунком, но и умел придавать фигурам силу и выделять их при помощи теней, что видно по пологу, где путты, его поддерживающие, рея в воздухе, словно отделяются от доски. А кроме того, есть там юноша Христос, обручающийся со святой Екатериной мученицей; при темном колорите, какого он придерживался, более живой вещи создать было бы невозможно. Есть там с одной стороны и группа святых, перспективно уменьшающихся в проеме большой ниши и расставленных в таком порядке, что кажутся живыми; то же и с другой стороны. И по правде говоря, очень ему помогло подражать в таком колорите вещам Леонардо, и главным образом в тенях, где он применял сажу печатников и черный цвет жженой слоновой кости. А теперь образ этот от таких черных красок стал гораздо темнее против того, каким был, когда он его писал, так как краски эти стали еще гуще и еще темнее. Впереди среди главных фигур он написал св. Георгия в латах, с хоругвью в руке, фигуру гордую, стремительную, живую и в прекрасном положении. Есть там и стоящий св. Варфоломей, заслуживающий величайших похвал, с двумя мальчиками, один из которых играет на лютне, другой же на лире. У одного из них нога упирается в инструмент, а рука пробегает по струнам, ухом же он прислушивается к гармонии, а голова с приоткрытыми устами приподнята так, что зритель не может отделаться от чувства, что слышит и голос. Точно так же и другой, стоящий сбоку, припал ухом к лире, будто прислушивается к созвучию лютни с голосом, а так как он исполняет втору, то, опустив глаза к земле и повернувшись ухом к товарищу, который играет и поет, старается не сбиться: все эти наблюдения и оттенки – настоящие находки. Так же чудесно и тщательно написаны многоопытной рукой фра Бартоломео и сидящие фигуры, одетые в покрывала, и все фигуры выделяются рельефно на темном фоне.

 Насупротив этого образа он недолгое время спустя написал и другой, который считается удачным и на котором изображена Богоматерь в окружении святых. Особого одобрения заслужил он за введенный им способ окутывания фигур дымкой, что помимо всего прочего вложенного в них искусства придает им удивительное единство, так что они кажутся рельефными и живыми, выполненными в совершенстве и в лучшей манере.
Когда же он услышал о выдающихся произведениях Микеланджело в Риме, равно как и о созданиях изящного Рафаэля, и побужденный непрерывно доносившейся до него молвой о чудесах, творимых обоими божественными мастерами, он с разрешения приора отправился в Рим. Там он был принят братом Мариано Фетти, хранителем свинцовой печати, в его обители Сан Сильвестро, что на Монтекавалло, и написал там два образа св. Петра и св. Павла. Однако ему в тамошней обстановке не очень-то удавалось добиться того качества в работе, которого он достигал в обстановке флорентийской, ибо среди такого изобилия увиденных им творений древности и современности он растерялся настолько, что, как ему это казалось, он в значительной степени лишился того мастерства и того превосходства, которыми когда-то обладал. Поэтому-то он и решил уехать и предоставил Рафаэлю Урбинскому закончить одну из незаконченных им картин, а именно св. Петра, который и был передан брату Мариано, целиком переписанный рукой чудесного Рафаэля. Итак, он вернулся во Флоренцию, где выслушивал неоднократно колкости за то, что не умел писать обнаженные тела.
И вот он решил подвергнуться испытанию, дабы, приложив усилия, показать, что и он не хуже всякого другого вполне способен к любой превосходной работе в этом роде, и в качестве образца он написал св. Себастьяна в колорите, весьма напоминающем цвет тела, с нежным выражением лица и с соответственной красотой и законченностью всей фигуры, за что он и заслужил бесконечные похвалы среди художников. Говорят, что после того, как эта фигура была выставлена в церкви, монахам стали попадаться на исповедях женщины, согрешившие от одного взгляда на красоту и сладострастное правдоподобие живого тела, переданные в нем мастерством фра Бартоломео. Почему, убрав ее из церкви, и поместили в капитуле, где она оставалась недолго, так как была куплена Джован Батистой дель Палла и переслана в дар французскому королю.
Фра Бартоломео постоянно сердился на столяров, обрамлявших его доски и холсты, за их обычай, существующий и ныне, всегда закрывать выступами карнизов чуть ли не восьмую часть фигур. Потому-то фра Бартоломео и решил придумать способ обходиться без рам и для этого св. Себастьяна и заказал доску с полукруглым завершением, изобразив на ней в перспективе нишу, которая кажется рельефным углублением самой доски и своим написанным карнизом образует таким образом раму для фигуры, стоящей посредине. То же самое сделал он и на нашем св. Викентии и на св. Марке, о котором пойдет речь после св. Викентия.
Св. Викентия он написал для своего ордена над аркой двери, ведущей в ризницу, маслом на дереве, изобразив его проповедующим о Страшном суде, и в его телодвижениях и в особенности в выражении лица тот ужас и тот гнев, какие обычны на лицах проповедников, когда они, угрожая божественным правосудием, особенно стараются возвратить к совершенной жизни людей, упорствующих в грехе. И таким образом эта фигура кажется при внимательном рассмотрении не написанной, а настоящей и живой, настолько рельефно она написана, и жалко, что вся она попортилась и потрескалась, потому что написана свежей краской на свежем клею, как я это говорил и о работах Пьеро Перуджино в монастыре братьев во Христе. А чтобы показать, что он умеет писать и крупные фигуры, он, поскольку о нем говорили, что манера у него мелкая, решил поместить на стене, там, где дверь хора, евангелиста св. Марка – фигуру в пять локтей, написанную на дереве и отличающуюся прекрасным рисунком и отличным исполнением.
Когда же из Неаполя воротился флорентийский купец Сальвадор Билли, он, услыхав о славе фра Бартоломео и посмотрев его произведения, заказал ему образ на дереве с Христом Спасителем, что намекало на его имя, в окружении четырех апостолов, а еще там изображены два путта, поддерживающих земной шар, и нежное и свежее тело их написано так же превосходно, как и вся работа. Изображены там и два пророка, получившие большое одобрение. Образ этот был установлен во флорентийской Нунциате под большим органом, в соответствии с пожеланием Сальвадора. Эта прекрасная вещь отделана братом с большой любовью и с большим мастерством, мраморная же резьба обрамления выполнена рукой Пьеро Росселли.
После этого, когда фра Бартоломео стало необходимо подышать воздухом, приор, которым был тогда один из друзей, отослал его за город в один из их монастырей, во время своего пребывания в котором он на пользу как своей души, так и своей обители смог сочетать работу рук своих с созерцанием своей близкой кончины.
А для церкви Сан Мартино в Лукке он написал образ на дереве, где у ног Богоматери изображен ангелочек, играющий на лютне, а также св. Стефан и св. Иоанн и где он проявил свое мастерство в превосходном рисунке и колорите. Равным образом для церкви Сан Романо он написал образ на холсте, где Богоматерь Милосердная стоит на каменном возвышении и несколько ангелов поддерживают ее мантию, и тут же он изобразил на всех ступеньках людей, сидящих, стоящих и коленопреклоненных, которые взирают на Христа, с высоты ниспосылающего на народы громы и молнии. В работе этой фра Бартоломео бесспорно обнаружил большое владение живописными приемами постепенного облегчения как падающей тени, так и темноты, достигая этим величайшей рельефности и преодолевая таким образом трудности искусства с редкостным и превосходным мастерством колорита, рисунка и выдумки и создав произведение, совершеннее которого он не создавал еще никогда. В той же самой церкви он написал еще один образ, но на холсте, с изображением Христа и св. Екатерины-мученицы, а также и св. Екатерины Сиенской, дух которой восхищается с земли и фигура которой такова, что лучшей в такой же степени создать невозможно.
Вернувшись во Флоренцию, он занялся музыкой, сильно ею увлекся и иной раз для времяпрепровождения упражнялся в пении. В Прато, в церкви, что насупротив церкви Мадонны делле Карчери, он написал образ с Успением, несколько картин с изображением Богоматери для дома Медичи, а также и другие картины для разных лиц, каковы, например, Богоматерь, та, что в комнате Лодовико, сына Лодовико Каппони, а равным образом и другая Дева Мария с младенцем на руках и с двумя головами святых, принадлежащая превосходнейшему мессеру Леллио Торелли, секретарю светлейшего герцога Козимо, который весьма ее ценит как из-за мастерства фра Бартоломео, так и потому, что он любит и поощряет не только представителей этого искусства, но и всякие таланты. В доме Пьеро дель Пульезе, принадлежащем ныне Маттео Ботти, флорентийскому купцу и гражданину, он написал на верхней площадке лестницы св. Георгия на коне и в латах, убивающего змея весьма искусно, как на турнире. Написал он его маслом светотенью, так как он очень любил выполнять все свои вещи, прежде чем писать их красками, именно в виде картонов, пользуясь чернилами или же битумной отмывкой, как это видно по многочисленным его вещам, холстам и доскам, оставшимся после его смерти незаконченными, а также по многочисленным его рисункам, выполненным светотенью, большая часть которых находится в монастыре св. Екатерины Сиенской, что на площади Сан Марко, у одной монахини, занимающейся живописью, о которой будет упомянуто на своем месте. Многие же рисунки, выполненные таким же способом, украшают на память о нем нашу Книгу рисунков, а другие принадлежат превосходнейшему врачу мессеру Франческо дель Гарбо.
Фра Бартоломео считал, что во время работы перед ним должны находиться настоящие вещи, и когда он писал ткани, доспехи и другие тому подобные предметы, он заказывал деревянную модель в натуральную величину со сгибающимися суставами и одевал ее в настоящие ткани. И потому он и создавал прекраснейшие вещи, что он мог по своему усмотрению сохранять в неподвижности расположения этой модели, пока не доведет своей работы до совершенства. Такая модель, хоть и попорченная и истлевшая, как память о нем хранится нами.
В Ареццо, в аббатстве черных монахов, он выполнил светотенью голову Христа, прекраснейшую вещь, а также образ на дереве для братства Созерцающих, хранившийся в доме великолепного мессера Оттавиано деи Медичи, сын которого, мессер Алессандро, сделал для него ныне великолепную раму и перенес его в свою домашнюю часовню, так как он очень его ценит в память о фра Бартоломео и потому, что безмерно любит живопись. Для одной из капелл в новициате Сан Марко он благополучно завершил Введение во храм, выделяющееся рисунком и большой своей красотой. А в Санта Мариа Маддалена, обители названных монахов вне Флоренции, куда он ездил на отдых, он написал Христа и Магдалину, а также кое-что написал фреской для этого же монастыря. Равным образом он расписал фреской арку над гостиницей в Сан Марко, где он изобразил Христа с Клеопой и Лукой, а также брата Никколо делла Манья в молодости, который стал впоследствии архиепископом Капуи и, наконец, кардиналом. В монастыре Сан Галло он начал образ, законченный впоследствии Джулиано Буджардини и находящийся ныне на главном алтаре в церкви Сан Якопо тра и Фосси, что на Канто дельи Альберти. Равным образом написал он и картину «Похищение Дианы», в которой большое одобрение получили замысел и архитектура, ту, что ныне принадлежит мессеру Кристофано Риньери и позднее была дописана названным Джулиано. Пьеро Содерини заказал ему работу на дереве для залы Совета; написанная светотенью, она была выполнена в такой манере, что должна была принести ему величайшую славу. Ныне она, как была незаконченная, с почетом помещена в церкви Сан Лоренцо, в капелле великолепного Оттавиано деи Медичи; на ней изображены все покровители города Флоренции и те святые, которым при жизни их город был обязан своими победами, там же и портрет самого фра Бартоломео, написанный им в зеркало. И приключилось так, что после того как он его начал и весь уже нарисовал, у него от постоянной работы у окна, через которое на него падал свет, вся эта сторона отнялась, и он не смог сдвинуться с места. Тогда ему посоветовали отправиться на воды в Сан Филиппо и, так как врачи ему это прописывали, пробыл он там долго, но лучше стало ему от этого лишь на малую толику.

Очень любил фра Бартоломео фрукты и ел их с большим удовольствием, несмотря на то, что вред они приносили его здоровью огромнейший. И вот как-то утром съел он много винных ягод, после чего, помимо того, что ему и так было уже плохо, на него напала страшнейшая горячка, которая через четверо суток пресекла его жизнь в возрасте сорока восьми лет, и в полном сознании отдал он Богу свою душу. Кончину его оплакивали друзья его, и в особенности монахи, с почестями похоронившие его в своей усыпальнице в Сан Марко 8 октября 1517 года. При жизни своей он был освобожден братией от обязанности присутствовать в хоре при всех богослужениях. Зато вся прибыль от его работ шла монастырю, на руках же у него оставались лишь деньги, потребные на покупку красок и вещей, для живописи необходимых.
После него остались ученики Чеккино дель Фрате, Бенедетто Чанфанини, Габриэль Рустичи и фра Паоло из Пистойи, у которого остались и все его работы. Он по его рисункам после его смерти написал много картин на дереве и на холсте, из которых три находятся в церкви Сан Доменико в Пистойе и одна в церкви Санта Мариа дель Сассо в Казентино. Фра Бартоломео обладал такой прелестью колорита в своих фигурах и придал им такую новизну, что заслуживает за это быть нами названным одним из благодетелей искусства.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАРИОТТО АЛЬБЕРТИНЕЛЛИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Мариотто Альбертинелли, сына Бьяджо ди Биндо Альбертинелли, можно было бы назвать вторым фра Бартоломео, ближайшим и сердечнейшим другом которого он был, и не только за то, что они постоянно вместе и беседовали, и трудились, но и за сходство их манер в те времена, когда Мариотто действительно занимался искусством. Бросив двадцати лет золотобитное ремесло, коим до той поры занимался, первоначальные сведения в живописи он получил в мастерской Козимо Росселли, где так подружился с Баччо делла Порта, что стали они одна душа и одно тело; и братство их было таково, что когда Баччо ушел от Козимо, чтобы заняться искусством самостоятельно, как мастер, то ушел с ним и Мариотто, после чего долгое время оба проживали у Порта Сан Пьеро Гаттолини, выполняя многое совместно. А так как Мариотто не так основательно владел рисунком, как Баччо, он обратился к изучению антиков, находившихся тогда во Флоренции, большая и лучшая часть которых была в доме Медичи. Он много раз срисовывал некоторые из небольших плит, высеченных полурельефом в лоджии сада, выходящего к Сан Лоренцо; на одной из них был прекраснейший Адонис с собакой, на другой – две чудеснейшие обнаженные фигуры, одна из которых сидит с собакой у ног, другая же стоит, скрестив ноги и опираясь на палку; были там и две другие таких же размеров, на одной из которых были два путта с перунами Юпитера, а на другой – обнаженный старец, изображавший Случайность, с крыльями за спиной и на щиколотках и с весами в руках. Помимо этого, сад этот был полон женских и мужских торсов, изучавшихся не только Мариотто, но всеми скульпторами и живописцами того времени; добрая часть этого хранится ныне в гардеробной герцога Козимо, а другая часть осталась на месте, как, например, два торса Марсия, остались на месте бюсты над окнами и бюсты императоров над дверями.
Изучая эти антики, Мариотто сделал большие успехи в рисунке и поступил на службу к мадонне Альфонсине, матери герцога Лоренцо, оказывавшей ему всяческую помощь, чтобы Мариотто имел возможность совершенствоваться. И действительно, чередуя рисование с живописью красками, он приобрел опыт немалый, как это и обнаружилось в нескольких картинах, написанных им для этой синьоры, посланных ею в Рим для Карло и Джордано Орсини и попавших затем в руки Чезаре Борджа. Написал он с натуры мадонну Альфонсину весьма хорошо, и ему казалось, что в этой к ней близости он уже нашел свое счастье. Однако, когда в 1494 году Пьеро деи Медичи был изгнан, Мариотто лишился этой помощи и этого покровительства и переселился обратно к Баччо, где он с еще большим усердием принялся за изготовление глиняных моделей и за изучение и упорное исследование натуры, а также подражал работам Баччо, почему он в немногие годы и сделался мастером прилежным и опытным.
И, видя, что все у него так хорошо получается, он осмелел настолько, подражая манере и повадке товарища, что многие принимали работы Мариотто за работы монаха. Поэтому, когда случилось, что Баччо ушел в монахи, Мариотто, потеряв товарища, был в смятении и как потерянный, и столь странным показалось ему это известие, что впал он в отчаяние и ничто его уже не радовало. И если бы вообще Мариотто не питал такого отвращения к общению с монахами, о которых он всегда очень плохо отзывался, и если бы он не принадлежал к противникам партии брата Джироламо феррарского, то любовь его к Баччо, того гляди, заставила бы и его постричься в одном монастыре с товарищем. Однако Джероццо Дини упросил его закончить заказанный им для кладбища и оставленный Баччо незавершенным Страшный суд, так как манера у обоих была одна и та же. А так как имелся картон, выполненный рукой Баччо, а также и другие рисунки, и так как закончить эту работу просил его и сам фра Бартоломео, который получил за нее деньги и которого мучила совесть за то, что он не выполнил обязательства, Мариотто довел дело до конца с усердием и любовью так, что многие, об этом ничего не знавшие, думали, что все было написано одной рукой, благодаря чему он и приобрел величайший авторитет в своем искусстве.
В капитуле флорентийской Чертозы он написал Распятие с Богоматерью и Магдалиной у подножия креста и с парящими ангелами, которые собирают капли крови Христовой, вещь, исполненную им фреской и выписанную с большим старанием и большой любовью.
Между тем некоторым из обучавшихся у него и помогавших ему мальчиков показались недостаточными харчи, которые отпускались им монахами, и они, без ведома Мариотто, подделали ключи от ставень окошечка, через которое монахам подавалась пища и которое выходило в их комнату, и несколько раз то один из них, то другой тайком выкрадывали себе что-нибудь поесть. Это наделало много шуму среди братьев, которые по части чревоугодия нисколько не уступают всем прочим людям. Однако, так как подмастерья, бывшие у всех на хорошем счету, сделали это с большой ловкостью, они обвинили кое-кого из монахов, которые это якобы сделали, желая насолить друг другу. Когда ж проделки их в один прекрасный день все-таки раскрылись, монахи, чтобы только не задерживать окончание работы, стали выдавать двойную порцию как самому Мариотто, так и его подмастерьям, которые дописали фреску с весельем и с хохотом.
Для монахинь св. Юлиана флорентийского он выполнил на дереве образ главного алтаря, который он писал в своей комнате, что на Гуальфонде, одновременно с другим образом для той же церкви, написанным им маслом на золотом фоне, с Распятием, ангелами и Богом Отцом, изображающими св. Троицу.
Был Мариотто человеком весьма беспокойного нрава, покорствующим своей плоти в делах любовных, и очень веселым в повседневной жизни. И так как он возненавидел все тонкости и мозговые ухищрения, свойственные живописи, и часто попадался на язык живописцам, которые кололи его по привычке, прочно в них укоренившейся и наследственной, он решил заняться делом более низким, но зато менее утомительным и более веселым и, открыв превосходнейшую харчевню за воротами Сан Галло, а у Понте Веккио аль Драго таверну и харчевню, занимался этим делом много месяцев, говоря, что он выбрал искусство, в котором нет ни анатомии, ни ракурсов, ни перспективы и, что самое главное, за которое никто не охаивает, а что в том искусстве, которое он бросил, все как раз наоборот, ибо то изображало мясо и кровь, а это наливало кровью и наращивало мясо; и здесь каждый день слышишь, что тебя за доброе вино хвалят, а там только и слышишь, как тебя ругают.
Однако надоело ему и это и, устыдившись занятия столь недостойного, он снова вернулся к живописи и во Флоренции писал картины и расписывал дома граждан. Так, для Джован Марио Бенинтенди он выполнил собственноручно три небольшие
истории, а в доме Медичи написал маслом по случаю избрания папой Льва X тондо с их гербом и с Верой, Надеждой и Любовью, находившимся долгое время над дверями их палаццо.
А для товарищества Сан Дзаноби, что возле канониката Санта Мариа дель Фьоре, он подрядился написать на доске Благовещение, что с большим усердием и выполнил. Он нарочно для этого приказал пробить окно на предназначенном для образа месте и решил там и писать его, дабы смочь по собственному усмотрению ослаблять и усиливать на нем изображения построек, в зависимости от видимой их на свету высоте и отдаленности.
Ему пришло в голову, что живописные работы, в которых нет рельефа и силы, а в то же время и нежности, ничего не стоят.
А так как он понимал, что они не будут выделяться на плоскости без теней, которые если они будут очень темными, то будут непроницаемы, а если они будут нежными, то в них не будет силы, он мечтал сочетать в них нежность с особым приемом, какой, как ему казалось, искусство до сих пор еще не умело применять так, как ему этого хотелось. И потому, когда ему представился случай применить это в названной работе, он стал с невероятными усилиями этого добиваться, что и видно по фигурам Бога Отца и нескольких путтов, парящих в воздухе, которые сильно выделяются на доске благодаря темному фону написанной им там архитектурной перспективы в виде покрытого резьбой полукруглого свода, который, по мере того как арки уменьшаются, а линии приближаются к точке схода, углубляется так, что кажется объемным, не говоря о том, что там изображены очень изящные ангелы, которые порхают, рассыпая цветы.
Работу эту Мариотто писал и переписывал много раз, пока не довел ее до конца, меняя то более светлый колорит на более темный, то большую его живость и яркость на меньшую. Однако, так как все это его никак не удовлетворяло и так как он считал, что руке все еще недостает замыслов разума, ему захотелось найти белый тон более яркий, чем белила, и он начал их очищать, чтобы высветлять самые светлые места так, как ему этого хотелось. Тем не менее пришлось ему признать, что искусством не выразишь того, что содержат в себе гений и разум человека, и удовольствоваться тем, что сделал, будучи не в силах достигнуть того, чего сделать не мог. От художников же он заслужил за эту работу похвалы и почести, к тому же он надеялся получить от своих хозяев за такие труды гораздо больше того, что он получил, почему между заказчиками и Мариотто и возникли разногласия. Однако Пьетро Перуджино, тогда уже старый, Ридольфо Гирландайо и Франческо Граначчи оценили эту работу и совместно определили ее стоимость.

 В церкви Сан Бранкацио во Флоренции он написал в полутондо Посещение Марией Елизаветы. Равным образом и в церкви Санта Тринита Богоматерь, св. Иеронима и св. Зиновия для Дзаноби дель Маэстро, а в церкви конгрегации священников св. Мартина написал также на дереве получившее большое одобрение другое Посещение.
Он был приглашен в монастырь делла Кверча, что за Витербо, однако только что он успел приняться за очередную доску, как ему вдруг захотелось повидать Рим, и, уехав туда, он стал писать и закончил в тонкой манере маслом на доске св. Доминика, св. Екатерину сиенскую, обручающуюся с Христом, и Богоматерь по заказу брата Мариано Фетти для его капеллы в церкви Сан Сильвестро, что на Монтекавалло.
После этого он воротился в Кверчу, где у него было несколько возлюбленных, с которыми он не мог развлекаться, пока был в Риме, и которым, распалившись от неудовлетворенного желания, он захотел показать свою доблесть в подобного рода турнирах. И вот, сделав последнее усилие, но, будучи уже не очень молодым и не слишком боевым в этом деле, он был вынужден слечь в постель. Приписав это тамошнему воздуху, он приказал перенести себя на носилках во Флоренцию. Однако ни помощь, ни лечение ему не помогли, и по прошествии нескольких дней он скончался от этой хвори в сорокапятилетнем возрасте и был погребен в церкви Сан Пьер Маджоре этого города.
В нашей Книге есть несколько очень хороших собственноручных его рисунков пером и светотенью, в особенности винтовая лестница, хорошо нарисованная им в очень трудной перспективе, так как он отлично в этом разбирался.
У Мариотто было много учеников, среди них флорентинцы, Джулиано Буджардини и Франчабиджо, и Инноченцио из Имолы, о которых будет рассказано на своем месте. Равным образом был его учеником флорентийский живописец Визино, из всех наилучший по рисунку, колориту и прилежанию, а также по наилучшей манере, проявленной им в его работах, выполненных весьма тщательно. И хотя во Флоренции их немного, в доме Джованбаттисты ди Аньоло Дони можно и ныне в этом убедиться по картине, написанной маслом наподобие миниатюры и изображающей сферу с нагими Адамом и Евой, вкушающим от яблока (вещь эта выполнена весьма тщательно), а также по картине с изображением снятия со крестов Христа и разбойников, где отлично изображено пересечение нескольких лестниц. Одни там помогают снять Христа, другие же уносят на плечах разбойника, чтобы его похоронить. Всякие позы, разнообразные и прихотливые, многообразие фигур, соответствующих содержанию, все это свидетельствует о том, что мастер он был отменный.
Некие флорентийские купцы увезли его с собой в Венгрию, где он выполнил много работ и ценился очень высоко. Однако бедняга этот чуть там не погиб, так как от природы он был человеком независимым и несдержанным и не мог вынести назойливости некоторых надоедных венгерцев, которые целый день задуривали ему голову восхвалением всего, что только есть в их стране, будто только и было добра и счастья, что в их печах, в их еде и питье, будто не было иного благородства и величия, кроме как в их короле и его придворных, и будто все остальное в мире – одно дерьмо. А так как он считал, да так оно в самом деле и было, что в том, что есть в Италии – свои благородство, доброта и красота, – однажды, не в силах дольше выносить все эти их глупости и будучи случайно немного навеселе, у него сорвалось с языка, что для него бутылка требианского и сладкий крендель важнее всех ихних королей и королев, взятых вместе. И если бы не случилось так, что дело попало в руки благородного епископа, опытного в мирских делах и (что самое главное) сообразительного, сумевшего и пожелавшего обернуть все в шутку, пришлось бы ему испытать на себе, каковы шутки с дикими зверями. Ибо эти венгерские скоты, не понимая слов, вообразили, что он сказал Бог знает что и чуть ли не покушался на ихнего короля и его владения, и собирались предать его без всякой пощады ярости народа. Однако этому доброму епископу удалось избавить его от всяких неприятностей, ибо, приняв во внимание заслуги этого достойного человека, он повернул все в благоприятную сторону, обратившись к милости короля. Тот вникнул в дело, развеселился и помиловал его, и в дальнейшем талант его весьма в этой стране ценился и почитался. Однако счастье его длилось недолго, ибо не мог он вынести ни тамошних печей, ни тамошних холодов, вредивших его здоровью. Все это вскоре его доконало, хотя его обаяние и его слава остались живыми среди тех, кто знал его при жизни, и тех, кто впоследствии все больше и больше имел возможность видеть его произведения. Деятельность его как живописца относится примерно к 1512 году.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ РАФАЭЛЛИНО ДЕЛЬ ГАРБО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Рафаэль дель Гарбо, ласкательно прозванный в детстве Рафаэллино и так навсегда сохранивший это имя, вначале подавал такие надежды в искусстве, что уже тогда его называли в числе самых выдающихся, что бывает не со многими. Но то, что приключилось с ним позднее, бывает совсем с немногими, а именно, начав как нельзя лучше и не вызывая почти что никаких сомнений в своем будущем, он дошел до самого жалкого конца, тогда как обычно как в природе, так и в искусстве все вещи начинают с малого начала, а затем постепенно разрастаются, достигая предельного совершенства. Однако нет сомнения в том, что причины многого как в искусстве, так и в природе остаются для нас неведомыми, и не во всякой вещи и не всегда соблюдается обычный порядок, отчего человеческое суждение не раз и становится в тупик. Как бы там ни было, но это-то как раз мы и видим в Рафаэллино, ибо обнаружилось, что после того как природа и искусство постарались дать ему начало в какой-то степени необычайное, середина оказалась по меньшей мере посредственной, а конец и вовсе как бы никчемным.
Рисовал он в юности столько, сколько когда-либо упражнялся в рисунке живописец, стремившийся достичь совершенства. Потому-то до сих пор и можно видеть так много его рисунков у нашей братии, сбываемых за бесценок одним из его сыновей: частично это рисунки карандашом, а частично пером и акварелью, но все они на цветной бумаге, подсвеченной белилами, и выполнены уверенно и с удивительным мастерством, каковы многие, хранящиеся в нашей Книге и нарисованные в прекраснейшей манере.
Сверх этого, он научился писать темперой и фреской так хорошо, что, как говорилось выше, уже самые первые его работы выполнены им с невероятным терпением и тщательностью. В церкви Минерва, над гробницей кардинала Караффа, небо на своде написано им так тонко, что кажется работой миниатюристов, что и было высоко оценено художниками. А Филиппо, его учитель, считал его кое в чем лучшим мастером. Рафаэль же так перенял манеру Филиппо, что немногие лишь могли их различить.
Когда же он ушел от учителя, он сильно смягчил свою манеру в изображении тканей, более нежно писал и волосы, и выражение лиц, и художники так много от него ожидали, что, пока он следовал этой манере, его считали первым из юных в искусстве, и потому-то семейство Каппони, выстроившее под церковью Сан Бартоломео, что в Монте Оливето, на горе за воротами в Сан Фриано, капеллу, именуемую Парадизо, пожелало заказать Рафаэлю для нее образ, на котором он и написал маслом Воскресение Христово, где несколько солдат, упавших как мертвые вокруг гроба, написаны весьма живо и прекрасно и головы их так изящны, что лучше и не увидишь. Среди них есть голова юноши, в котором чудесно изображен Никколо Каппони, а также очень хороша и своеобразна фигура кричащего человека, на которого упал надгробный камень. Когда же Каппони увидели, насколько редкостно произведение Рафаэля, они заказали ему резную раму с круглыми колоннами, богато позолоченными на жженом болусе. Но прошло немного лет, как молния ударила в местную колокольню, пробила свод и упала близ этого самого образа. А так как он был написан маслом, то и не пострадал нисколько; там же, где она пролетела около позолоченной рамы, она своим раскаленным паром выжгла все золото, оставив один болус. Мне показалось, что кстати было написать об этом в связи с живописью маслом, чтобы видно было, как важно знать, каким образом можно защититься от подобной напасти, так как это случилось не только с этим произведением, но и со многими другими.
А фреской расписал он на углу дома, принадлежащего ныне Маттео Ботти, между мостами Карайя и Кукулиа, табернакль небольших размеров, внутри которого изображена Богоматерь с сыном на руках и коленопреклоненные святые Екатерина и Варвара, выполненные весьма изящно и тщательно. В поместье Мариньолле, принадлежащем семейству Джиролами, он написал два прекраснейших образа с Богоматерью, святым Зиновием и другими святыми, на пределлах же под ними, изобилующих мелкими фигурами, тщательно изображены истории из жития этих святых. В церкви Сан Джорджо по заказу монахинь он на стене над церковными дверьми изобразил Плач над Христом с Мариями вокруг, а ниже подобным же образом в другой люнете – Богоматерь; работа эта, выполненная в 1504 году, заслуживает большой похвалы.
В церкви Санто Спирито во Флоренции он над образом Филиппа Нерлийского, выполненным его учителем Филиппо, написал Плач над Христом, произведение, почитающееся весьма хорошим и достойным похвалы; другой же образ, изображающий святого Бернарда, менее совершенен. Под дверями ризницы он написал еще две картины на дереве: на одной – обнаженный Христос, источающий кровь из ран, с крестом на плечах, является святому папе Григорию, когда тот служит мессу в сослужении с диаконом и иподиаконом в облачении, с двумя ангелами, кадящими фимиам над телом Христовым. Ниже, в другой капелле, он изобразил также на дереве Богоматерь, св. Иеронима и св. Варфоломея. В обе эти работы он вложил труд немалый, но с каждым днем дело шло все хуже; не знаю, чему и приписать такую его напасть, ибо у бедного Рафаэля достаточно было и знаний, и прилежания, и старания, но помогало это ему мало. Надо думать, что, обремененному семейством и не имевшему достатка, ему приходилось перебиваться на повседневный заработок, а будучи к тому же человеком не слишком предприимчивым и бравшимся работать за бесценок, он поэтому постепенно все больше и больше опускался; тем не менее в его вещах всегда можно увидеть и нечто хорошее.
Для монахов в Честелло он написал в их трапезной фреской на стене большую историю, на которой изобразил чудо Иисуса Христа, насытившего пятью хлебами и двумя рыбами пять тысяч человек. А по заказу аббата деи Паники для церкви Сан Сальви за воротами Порта алла Кроче он написал образ главного алтаря с Богоматерью, св. Иоанном Гуальбертом, св. Сальви и св. Бернардом кардиналом дельи Уберти и со св. Бенедиктом аббатом; а по обеим сторонам этого образа, вставленного в богатую раму, в двух нишах – св. Крестителя, на пределле же – несколько мелкофигурных историй из жития св. Иоанна Гуальберта. В этой работе он показал себя с лучшей стороны, так как аббат этот поддержал его в нужде, пожалев его талант, и Рафаэль изобразил покровителя на пределле этого образа с натуры вместе с тогдашним генералом этого ордена.

 В церкви Сан Пьеро Маджоре он написал картину на дереве по правую руку от входа в церковь, а в церкви Мурате – святого короля Сигизмунда. В церкви Сан
Бранкацио он написал фреской в обрамлении Троицу для надгробия Джироламо Федериги, изобразив его вместе с женой стоящими на коленях. В этой фреске началось его возвращение к мелочной манере. Равным образом написал он в Честелло темперой в капелле св. Себастьяна две фигуры, а именно св. Роха и св. Игнация. При въезде на мост Рубиконте, по пути на мельницу, он написал в маленькой часовенке Богоматерь, св. Лаврентия и еще одного святого.
И в конце концов он дошел до того, что брался за любую ремесленную работу и для монахинь и других женщин, вышивавших в те времена много облачений для церквей, он стал делать за бесценок рисунки светотенью и узоры с изображениями святых и священных историй. Но хотя и стал он работать хуже, все же иногда из-под руки его выходили прекраснейшие рисунки и фантазии, о чем свидетельствуют многочисленные листы, которые продавались в разных местах после смерти тех, кто по ним вышивал; много их в книге синьора начальника приюта, которые показывают, чего он стоил в рисунке. Потому-то и стали изготовлять так много облачений и узорных вышивок для церквей Флоренции и области, а также в Риме для кардиналов и епископов, вышивок, почитающихся очень красивыми. Теперь же этот способ вышивки, который применяли Паголо из Вероны, Галиено флорентинец и другие им подобные, почти позабыт, так как нашли другой способ – широкой строчки; но в нем нет той красоты и не нужна для него такая тщательность, а кроме того, он и гораздо менее прочен. Вот почему за эту свою заслугу Рафаэль, хотя бедность и причиняла ему при жизни столько невзгод и столько лишений, и заслуживает посмертной чести и признания своих талантов.
И по правде говоря, ему в работе так не посчастливилось потому, что он всегда водился с людом бедным и низким, как человек, который, опустившись, сам себя стыдится, так как в юности на него возлагались большие надежды, но потом он и сам убедился, насколько ему далеко до тех столь превосходных вещей, которые он создавал в свои юные годы. Так вот, старея, он настолько отклонился от того хорошего, что было вначале, что работы его стали неузнаваемы и, с каждым днем все больше забывая об искусстве, он дошел до того, что писал уже не только образа и картины, но и самые ничтожные вещи, да и сам чувствовал себя настолько ничтожным, что тяготился решительно всем, но больше всего своим многодетным семейством, так что и вся его искусность превратилась в беспомощность. И вот, отягощенный болезнями и нищетой, он плачевно закончил свое существование в возрасте пятидесяти восьми лет. Погребен он был братством Мизерикордиа в церкви Сан Симоне во Флоренции в 1524 году. Свою опытность он завещал многим. Так, основам искусства с детства обучался у него флорентийский живописец Бронзино, столь успешно себя проявивший под руководством флорентийского живописца Якопо да Понтормо и принесший искусству богатые плоды, как и его учитель Якопо.
Портрет Рафаэля воспроизведен по рисунку, принадлежавшему Бастьяно да Монтекарло, который также был его учеником и опытным мастером, хотя рисунком и не владел.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ТОРРИДЖАНО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

   Величайшую власть имеет гнев над теми, кто, пытаясь высокомерием и надменностью добиться в каком-нибудь занятии признания своего превосходства, неожиданно для себя видит, как в том же искусстве вдруг поднимается прекрасный талант, который не только их догоняет, но с течением времени намного их и опережает. И уж, конечно, для таких людей нет железа, которого они в своей ярости не готовы были разгрызть, и нет такого зла, какого они не совершили бы, если бы только могли. Ибо в своей ненависти к людям они боятся даже и того, что у тех рождаются дети, будто новорожденные так сразу и догонят их в своем мастерстве. Им не ведомо, что можно повседневно видеть, как воля, побуждаемая в незрелые годы прилежанием, упражняется в постоянном труде и бесконечно развивается, в то время как старцы, понуждаемые страхом, гордостью и тщеславием, становятся неразумными и, воображая, что делают лучше, делают хуже, а думая, что они идут вперед, пятятся назад. Ибо завистники эти из-за своего упрямства никогда не поверят совершенствованию молодого в их занятиях, как бы ясно они это ни видели. При проверке же обнаруживается, что когда и они захотят показать свои знания, то, как ни стараются, частенько показывают нам на посмешище самые нелепые вещи. И по правде сказать, если художник перейдет ту грань, когда глаз становится уже неверным и рука трясется, он вполне еще может, если только в чем-либо преуспел, давать советы тем, кто еще работает; ибо искусство живописи и скульптуры требует, чтобы дух был бодрым и дерзким, каким он бывает в том возрасте, когда кипит кровь и когда он полон жгучих желаний и жажды мирских наслаждений, самых главных наших врагов. Кто же в мирских желаниях не воздержан, пусть бежит от занятий любым искусством и любой наукой, ибо такие желания и учение не вполне совместимы. И если такие грузы тянут нас вспять на пути к мастерству, то и не удивительно, что лишь немногие так или иначе доходят до высшей ступени, ибо больше тех, кто в пылу своем с первых же шагов сбивается с пути, чем таких, кто достигает со временем заслуженной награды.
И вот, больше высокомерия, чем искусства, видим мы и во флорентийском скульпторе Торриджано, хотя он и имел много достоинств. Лоренцо-старший Медичи держал его смолоду при саде, который находился на площади Сан Марко во Флоренции и который так заставил этот великолепный гражданин древностями и хорошей скульптурой, что и лоджия, и аллеи, и все помещения были украшены отменными древними мраморными статуями и живописью и другими тому подобными вещами, созданными лучшими мастерами, когда-либо существовавшими в Италии и вне ее. Все эти вещи служили не только великолепным украшением сада, но как бы и школой и академией для молодых живописцев и скульпторов и всех других, занимавшихся рисунком, и в
особенности для благородных юношей, ибо твердой уверенностью названного Лоренцо Великолепного было, что рожденные от благородных кровей могут в любой вещи достичь совершенства легче и скорее, чем в большинстве случаев люди низкого происхождения, в которых обычно не наблюдаются ни то выражение, ни те удивительные способности, какие мы видим у чистокровных, не говоря уже о том, что неблагородным чаще всего приходится бороться с нуждой и бедностью и вследствие этого, будучи вынуждены заниматься любым ремеслом, не имеют они возможности проявить свои способности и достигнуть высших степеней превосходств.
Хорошо сказал ученейший юрист и поэт Альчато о богато одаренных людях, рожденных в бедности, которые не могут подняться до вершин превосходства потому, что бедность тянет их долу с той же непреодолимой силой, с какой крылья их таланта увлекают их ввысь:
Ut me pluma levat, sic grave mergit onus.
(Крылья вздымают вверх, но вниз меня тянет земля).
Итак, Лоренцо Великолепный всегда покровительствовал выдающимся талантам, но в особенности людям благородным, имевшим склонность к этим искусствам, и потому не удивительно, что из этой школы вышел не один, поразивший мир. Еще важнее то, что он не только оказывал поддержку на жизнь и одежду бедным, без чего они не могли бы изучать рисунок, но и одарял особыми наградами тех, кто в том или ином деле работал лучше других. И потому, соревнуясь друг с другом, молодые люди, изучавшие наши искусства, и достигали высшего превосходства, как об этом будет рассказано.
Хранителем этих древностей и руководителем этих юношей был флорентийский скульптор Бертольдо, старый и опытный мастер, бывший ученик Донато, который поэтому и производил их обучение, а равным образом надзирал за сокровищами этого сада и многочисленными собственноручными рисунками, картонами и моделями Донато, Пиппо, Мазаччо, Паоло Учелло, фра Джованни, фра Филиппо и других местных и чужеземных мастеров. И ведь и в самом деле искусствам этим можно обучиться, лишь в долгом учении воспроизводя хорошие вещи и стараясь им подражать, а кто для этого возможностей не имеет, пусть ему даже помогает сама природа, достигнет совершенства не скоро.
Возвратимся, однако, к древностям названного сада. Большая часть их погибла в 1494 году, когда Пьеро, сын названного Лоренцо, был изгнан из Флоренции, ибо все они были проданы с молотка. Тем не менее большая часть была возвращена в 1512 году великолепному Джулиано, когда он и другие из дома Медичи возвратились на родину, ныне же большая часть хранится в гардеробной герцога Козимо. И если этому поистине великолепному примеру Лоренцо всегда будут подражать князья и другие высокопоставленные особы, то это принесет им честь и славу на веки вечные, ибо кто помогает и покровительствует в их высоких начинаниях талантам прекрасным и редкостным, от которых мир получает столько красоты, чести, удобства и пользы, тот заслуживает того, чтобы жить в человеческой памяти, со славой и вечно.
В числе других, изучавших искусство рисунка в этом саду, все нижепоименованные достигли высшего превосходства: Микеланджело, сын Лодовико Буонарроти, Джованфранческо Рустичи, Торриджано Торриджани, Франческо Граначчи, Никколо ди Доменико Соджи, Лоренцо ди Креди и Джулиано Буджардини, а из иногородних Баччо из Монтелупо, Андреа Контуччи из Монте Сансовино и другие, о которых будет упомянуто в своем месте.
Торриджано же, жизнь которого мы сейчас описываем и который вместе с перечисленными выше работал в названном саду, был от природы столь надменным и гневливым, не говоря о его крепком сложении и о его нраве, жестоком и смелом, что всех остальных он постоянно обижал и поступками своими, и словами. Главным его занятием было ваяние, но тем не менее он лепил и из глины очень чисто и в очень красивой и хорошей манере. Но не мог он вынести того, чтобы кто-нибудь превзошел его в работе, и своими руками он портил то, что было сделано руками других и что по своему качеству было недостижимо для его таланта. А если другим это не нравилось, то часто прибегал он не только к словам. Особенно ненавидел он Микеланджело, и не за что другое, как только за то, что тот на его глазах прилежно изучал искусство, к тому же ему было известно, что тот тайком рисовал у себя дома и по ночам, и по праздникам, почему в саду ему все удавалось лучше, чем всем остальным, и за что он и был так обласкан Лоренцо Великолепным. Поэтому, движимый жестокой завистью, он постоянно искал случая оскорбить его делами либо словами. И вот когда однажды дело дошло у них до драки, Торриджано ударил Микеланджело кулаком по носу с такой силой, что переломил его так, что тот так и ходил всю свою жизнь с приплюснутым носом. Это стало известным Великолепному, и тот разгневался так, что если бы Торриджано не бежал из Флоренции, то был бы наверняка строго наказан.

И вот отправился он в Рим, где в то время Александр VI отстраивал башню Борджа, в которой Торриджано вместе с другими мастерами выполнил много лепных работ. После чего на деньги герцога Валентино, воевавшего в Романье, несколько молодых флорентинцев подбили Торриджано к тому, что он мгновенно из скульптора превратился в солдата и показал свою храбрость в этой самой войне. Так же вел он себя и в пизанской войне у Паоло Вителли и участвовал с Пьеро деи Медичи в битве при Гарильяно, где захватил знамя и прослыл доблестным офицером. Но в конце концов, поняв, что никогда начальником не станет, хотя бы он это и заслужил и как бы он к этому ни стремился, и что ничего он на войне не приобрел, более того, что он только напрасно потратил на нее время, он возвратился к скульптуре. Исполнив для нескольких флорентийских купцов кое-какие мелкие работы в виде маленьких мраморных и бронзовых фигур, какие можно видеть во Флоренции в домах разных граждан, а также много рисунков в смелой и хорошей манере, о которых можно судить по нескольким его собственноручным листам, хранящимся в нашей Книге наряду с другими его рисунками, сделанными им в соревновании с Микеланджело, он вышеупомянутыми купцами был отвезен в Англию, где на службе у тамошнего короля выполнил множество работ из мрамора, бронзы и дерева, соревнуясь не с одним из тамошних мастеров, и побеждал их всех, за что получил столько и такие награды, что, не будь он по гордости человеком несдержанным и неосторожным, он спокойно дожил бы до наилучшего конца. Случилось, однако, обратное.
Из Англии он переехал в Испанию, где много его работ, высоко ценившихся, рассеяно по разным местам. Между прочим, сделал он такое глиняное Распятие, что более дивного нет во всей Испании. А за городом Севильей, в монастыре братьев св. Иеронима, он сделал еще одно Распятие и кающегося св. Иеронима со своим львом, и под видом святого он изобразил старого приказчика флорентийских купцов Ботти, торговавших в Испании, а также Богоматерь с Сыном, столь прекрасную, что пришлось ему сделать еще одну такую же для герцога Аркоса, который пообещал за нее Торриджано столько, что тот решил, что на всю жизнь станет богатым. Когда работа была закончена, герцог этот дал ему столько тех монет, которые именуются мараведисами и почти что ничего не стоят, что Торриджано, которому два носильщика принесли эти деньги на дом, еще больше утвердился в своем мнении, что станет очень богатым. Но когда он пересчитал монеты и показал их одному своему флорентийскому другу с просьбой перевести на итальянский счет, оказалось, что общая сумма не достигает и тридцати дукатов. И потому, поняв, что его одурачили, охваченный величайшим гневом, он отправился туда, где находилась статуя, сделанная им для герцога, и всю ее изуродовал. После чего испанец, объявивший себя оскорбленным, обвинил Торриджано в ереси. Посадили его в тюрьму и допрашивали ежедневно, отсылая то к одному инквизитору, то к другому, и в конце концов было признано, что он заслуживает самого тяжкого наказания, которое, однако, не было приведено в исполнение, так как Торриджано из-за всего этого впал в такую мрачность, что не ел много дней и, ослабев вследствие этого до крайности, сам постепенно закончил жизнь свою. Так, воздерживаясь от пищи, спас он себя от позора, которым, как ему казалось, его покрыл вынесенный ему смертный приговор.
Работы его относятся примерно к 1515 году Рождества спасения нашего, умер же он в 1522 году.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ДЖУЛИАНО И АНТОНИО ДА САНГАЛЛО ФЛОРЕНТИЙСКИХ АРХИТЕКТОРОВ

   У Франческо, сына Паоло Джамберти, который был дельным архитектором во времена Козимо деи Медичи и много для него работал, было два сына – Джулиано и Антонио, отданных им в обучение искусству резьбы по дереву. Одного из них, Джулиано, названный Франческо устроил у деревообделочника Франчоне, человека способного, занимавшегося и резьбой по дереву, и перспективой, с которым он очень дружил, так как они вместе выполняли много заказов и по резьбе, и по архитектуре для Лоренцо деи Медичи. И Джулиано так хорошо изучил все, чему его обучал Франчоне, что и теперь, когда так много новых перспективных работ, нельзя не удивляться, глядя на резьбу и на перспективы, которые он позднее самостоятельно выполнил для хора пизанского собора.
И вот, когда Джулиано еще только изучал рисунок, а молодая кровь в нем кипела, войско герцога Калабрийского, синьора, ненавидевшего Лоренцо деи Медичи, осадило Кастеллану, чтобы захватить это владение у флорентийской Синьории, а если удастся, добиться осуществления какого-нибудь и более крупного своего замысла. Поэтому, так как Лоренцо Великолепному необходимо было послать в Кастеллану инженера для возведения валов и бастионов, а также для надзора над артиллерией и для управления ею, что в то время мало кто умел делать, он послал туда Джулиано как человека, наиболее к этому способного, ловкого и расторопного, а также и потому, что он знал его как сына Франческо, преданного слуги дома Медичи. Прибыв в Кастеллану, Джулиано укрепил это место изнутри и снаружи прочными стенами и валами и снабдил всем необходимым для обороны. А затем, когда он увидел, как люди сторонятся артиллерии и лишь с опаской ее передвигают и заряжают и из нее стреляют, он с жаром взялся за это дело и усовершенствовал его так, что с тех пор это уже никому вреда не приносило, в то время как раньше были убиты многие, которые по своему недомыслию не сумели при выстреле оградить себя от отдачи. Когда же Джулиано взял артиллерию в свое ведение, он проявил при обращении с ней и при стрельбе такую разумность, что напугал войска герцога до того, что из-за этого и других затруднений они предпочли пойти на соглашение и оттуда убраться, за что Джулиано удостоился во Флоренции немалых милостей от Лоренцо, который неизменно оказывал ему и привет, и ласку.
Между тем, занявшись и архитектурой, он начал первый двор в монастыре Честелло, выстроив ту часть его, которую мы видим и сейчас, в ионическом ордере, с капителями, венчающими колонны волютами, свисающими своими завитками до шейки, которой заканчивается ствол, и сделав под иониками и бусами фриз, высотой в треть диаметра той же колонны. Капители эти воспроизводили очень древнюю мраморную капитель, найденную в Фьезоле мессером Леонардо Салутати, местным епископом,
хранившим ее одно время вместе с другими древностями в своем доме и саду, где он проживал, насупротив Санта Агата, по дороге в Сан Галло, а теперь эта капитель находится у мессера Джованбаттисты деи Рикасоли, пистойского епископа, и очень ценится за красоту и разнообразие, ибо среди древностей нет другой ей подобной. Двор же этот так и остался недостроенным, так как в то время у монахов не хватило на него средств.
Между тем Лоренцо задумал строительство в Поджо а Кайано, местности между Флоренцией и Пистойей, и заказал несколько моделей Франчоне и другим, а так как Джулиано пользовался все большим его вниманием, он заказал и ему модель, которая отвечала бы его замыслу. И тот сделал ее настолько иной и отличной по виду от других и настолько близкой к выдумке Лоренцо, что тот тотчас же приступил к ее осуществлению, признав ее лучшей из всех, а так как она нравилась ему всех больше, он и средства на нее отпускал ему без задержек. Лоренцо пожелал перекрыть большую залу этого дворца сводом, именуемым нами цилиндрическим, но не верил, что его можно вывести над пролетом такой ширины, и тогда Джулиано, строивший во Флоренции свой собственный дом, устроил в его зале точно такой же свод, чтобы показать, что может выполнить волю Лоренцо Великолепного, после чего он благополучно вывел свод и в Поджо.
Между тем слава его возросла настолько, что по просьбе герцога Калабрийского и при посредничестве Лоренцо Великолепного он сделал модель дворца, который должен был быть выстроен в Неаполе, на что потратил много времени. И когда он над этим работал, начальник замка в Остии, который тогда был епископом делла Ровере, а с течением времени стал папой Юлием II, пожелал достроить и привести в добрый порядок эту крепость, а так как слава Джулиано дошла и до него, он послал за ним во Флоренцию и, назначив ему хорошее содержание, продержал его у себя два года, чтобы он устроил там все необходимые удобства, на какие только способно было его искусство. А для того чтобы модель Калабрийского герцога от этого не пострадала и вовремя была закончена, Джулиано оставил указания брату Антонио, как ее закончить, и тот старательно продолжал работу и завершил ее, так как и он был достаточно и не менее, чем Джулиано, силен в этом искусстве. Но Лоренцо-старший посоветовал Джулиано самому поднести свою модель и рассказать о всех трудностях, которые он в ней преодолел. Поэтому Джулиано отправился в Неаполь и поднес там свою работу и принят он там был с почестями, так как все были не менее поражены отменной вежливостью пославшего его Лоренцо Великолепного, чем удивлены мастерством, с каким была сделана модель, понравившаяся настолько, что спешно приступили к строительству возле Кастельнуово.
Пробыв некоторое время в Неаполе, Джулиано испросил у герцога разрешения возвратиться во Флоренцию, а от короля он получил в подарок коней и одежду и в числе прочего серебряную чашу, наполненную несколькими сотнями дукатов, от которых, однако, он отказался, говоря, что служит господину, не нуждающемуся ни в золоте, ни в серебре, и что если его все же хотят одарить или как-нибудь вознаградить в знак того, что он там побывал, пусть король подарит ему что-нибудь из своих древностей по собственному выбору. На что король из-за любви к Лоренцо Великолепному и за заслуги Джулиано, проявив большую щедрость, соблаговолил на это согласиться и подарил ему голову императора Адриана, ту, что ныне над воротами сада дома Медичи, и следующие круглые мраморы: обнаженную женщину больше натуры и спящего Купидона. Джулиано же отослал их в подарок Лоренцо Великолепному, доставив ему этим безмерную радость, и тот никогда не переставал расхваливать поступок щедрого художника, отказавшегося от золота и серебра ради искусства, на что пошли бы немногие. Ныне Купидон этот находится в гардеробной герцога Козимо.
Когда же Джулиано возвратился во Флоренцию, он был весьма милостиво принят Лоренцо Великолепным, вздумавшим в угоду ученейшему брату Мариано из Гиниццано, ордена братьев-отшельников св. Августина, выстроить для него за воротами Сангалло монастырь на сто монахов, модели для которого были сделаны многими архитекторами, но строить который в конце концов начали по модели Джулиано, почему Лоренцо и стал по этой работе именовать его Джулиано да Сангалло. И вот Джулиано, слыша, что все его называют Сангалло, и говорит как-то в шутку Лоренцо: «Это вы виноваты, что меня называют Сангалло, из-за вас я лишился имени древнего рода. Я-то думал, что его древность выдвинет меня вперед, а вместо этого я пошел назад». На что Лоренцо ответил ему, что, вернее, ему хотелось, чтобы он за свои заслуги начал новый род, не завися от других, чем Джулиано и удовлетворился.

 Между тем продолжалось строительство Сангалло и других построек для Лоренцо, но из-за его смерти закончены они не были, постройка же в Сангалло некоторое время еще простояла. Но уже в 1530 году при осаде Флоренции она была разрушена и сметена с лица земли вместе со всем предместьем, вся площадь которого была завалена обломками прекраснейших сооружений, ныне же от дома, от церкви и от монастыря не осталось ни следа.
В это время приключилась смерть неаполитанского короля, и во Флоренцию возвратился Джулиано Гонди, богатейший флорентийский купец. Напротив Сан Фиренце, там, где держали львов, он заказал выстроить дворец с рустованным фасадом Джулиано, с которым он близко подружился во время пребывания последнего в Неаполе. Дворец этот должен был занимать целый угол площади и выходить на старую Меркатанцию, однако из-за смерти Гонди строительство приостановилось. В этом дворце Джулиано устроил, между прочим, камин, богато украшенный резьбой и отличавшийся таким разнообразием в своей композиции, такой красотой и таким обилием фигур, что подобного ему до той поры и не видывали. Он же выстроил дворец для одного венецианца в Камерате, за воротами в Пинти, а также много домов для частных граждан, упоминать которые не стоит. А когда Лоренцо Великолепный ради общественной пользы и ради украшения государства, а также, дабы увековечить и прославить себя в не меньшей степени, чем ему это удавалось раньше, задумал укрепить Поджо Империале, что под Поджибонси на римской дороге, с тем чтобы выстроить там город, он решил не приступать к его проектированию без совета и проекта Джулиано, а потому именно Джулиано и начал это знаменитейшее строительство, где он создал те замечательные по прочности и по красоте укрепления, которые мы видим и ныне.
Все эти работы так его прославили, что он через Лоренцо был затем приглашен миланским герцогом в Милан, чтобы сделать для него модель дворца. И там Джулиано был осыпан герцогом почестями не меньше, чем был почтен ранее королем, когда был приглашен им в Неаполь. Ибо когда модель от имени Лоренцо была поднесена герцогу, тот пришел в изумление и восторг, увидя порядок и расположение стольких прекрасных его украшений и то, с какими изяществом и искусством они были распределены по своим местам. И по этой причине, после того как все необходимое было заготовлено, тотчас же приступили к строительству. В этом городе вместе находились и Джулиано, и Леонардо да Винчи, оба работавшие у герцога. А так как Леонардо сам рассказывал ему о том, как он собирался отливать своего коня, Джулиано получил точнейшие сведения об этом произведении, которое было разбито на куски после нашествия французов, почему конь и не был закончен, как не мог быть закончен и дворец.
Когда Джулиано возвратился во Флоренцию, он обнаружил, что его брат Антонио, помогавший ему делать модели, стал таким превосходным мастером, что в то время не было никого, кто работал бы и резал бы по дереву лучше его, в особенности
же большие деревянные распятия, о чем свидетельствует то Распятие, что над главным алтарем флорентийской Аннунциаты, а также то, что хранят у себя монахи Сангалло в церкви Сан Якопо тра и Фосси, и то, что находится в сообществе Скальцо, и все они считаются отличнейшими. Но он отвлек его от этого дела и заставил заниматься совместно с ним архитектурой, так как был завален заказами как частными, так и общественными. И вот случилось то, что случается постоянно, а именно, что судьба, враждебная таланту, лишила своей поддержки всех талантливых людей, возлагавших свои надежды на Лоренцо деи Медичи, кончина которого причинила ущерб не только талантливым художникам и его отечеству, но и всей Италии, а вместе с другими одаренными людьми безутешным остался Джулиано и переселился с горя в Прато, близ Флоренции, где построил храм Санта Мариа делле Карчери, так как во Флоренции приостановилось все строительство, как общественное, так и частное. В Прато же он безвыездно прожил три года, справляясь, как мог, с нуждой, невзгодами и горем.
После этого, когда понадобилось сделать новое перекрытие в церкви Богоматери в Лорето, а также возвести над ней купол, в свое время начатый, но незаконченный Джулиано да Майано, те, кому надлежало этим ведать, усомнились, выдержат ли ее слабые столбы такую нагрузку. И потому они написали Джулиано, не приедет ли он взглянуть на эту работу. Он же, как человек решительный и опытный, приехал туда и доказал им, что свод может быть с легкостью выведен и что он смело за это возьмется, и привел им столько доводов и такие, что работы ему и были поручены. Получив этот заказ, он приостановил работы в Прато и с теми же мастерами-строителями и каменщиками переехал в Лорето. А для того чтобы каменная кладка этой постройки обладала должной прочностью и устойчивостью и сохраняла свою форму, а также прочно схватывалась, он послал в Рим за пуццоланой и, замешав с ней всю известь, выложил на ней каждый камень, и так к концу трехлетнего срока работа эта была закончена и после снятия лесов обнаружила свое совершенство.
Затем он отправился в Рим, где для папы Александра VI восстановил пришедшее в ветхость перекрытие церкви Санта Мариа Маджоре и сделал тот потолок, который мы и сейчас там видим. А так как он работал для папского двора, епископ делла Ровере, ставший кардиналом Сан Пьетро ин Винкола и подружившийся с Джулиано еще в бытность свою начальником замка в Остии, заказал ему модель дворца Сан Пьетро ин Винкола, а вскоре после этого пожелал выстроить дворец и у себя на родине в Савоне, равным образом по проекту и в присутствии Джулиано. Но поехать туда тому было затруднительно, поскольку потолок не был еще готов и папа Александр не хотел, чтобы он отлучался. Поэтому он поручил закончить его своему брату Антонио, который, будучи человеком способным и мастером на все руки, а также уже привыкшим работать при папском дворе, поступил на службу к папе, который весьма сильно его полюбил, что и доказал, когда захотел перестроить и укрепить на манер замка мавзолей Адриана, именуемый ныне замком св. Ангела: предприятие же это и было поручено Антонио. Тогда-то и были устроены те нижние бастионы, рвы и другие укрепления, которые мы видим в настоящее время. Работа эта сильно возвысила его в глазах папы и его сына герцога Валентино, и по этой причине он же выстроил и ныне существующую крепость в Чивита Кастеллана. И, таким образом, при жизни этого первосвященника он строил для него беспрерывно и, работая на него, он не только получал от него награды, но и пользовался у него большим уважением.
Джулиано уже сильно продвинул строительство в Савоне, когда кардинал по некоторым своим надобностям собрался обратно в Рим и, оставив многочисленных мастеров кончать постройку по указаниям и проекту Джулиано, увез его с собой в Рим, и тот на эту поездку согласился охотно, так как ему хотелось повидать Антонио и его работы. Они пробыли там несколько месяцев, пока кардинал, навлекший на себя немилость папы, не покинул Рим, чтобы не попасть в тюрьму, а вместе с ним уехал и постоянный его спутник Джулиано. Когда же они приехали в Савону, оказалось, что число мастеров-каменщиков и других художников, участвовавших в строительстве, сильно возросло. Однако слухи о вражде папы и кардинала становились с каждым днем все сильнее, и не прошло и много времени, как последний уехал в Авиньон, где модель дворца, сделанную для него Джулиано, он поднес в подарок королю, а модель эта была чудесной, очень богато украшенной и весьма удобной для размещения всего двора. Когда Джулиано подносил модель, королевский двор находился в Лионе, и она так понравилась королю и он настолько ею дорожил, что щедро его наградил, осыпал безмерными похвалами и много милостей оказал и кардиналу, находившемуся в Авиньоне. В это время они получили сообщение о том, что дворец в Савоне был уже близок к завершению, и потому кардинал пожелал, чтобы Джулиано взглянул на работу. Вот почему Джулиано и отправился в Савону и не пробыл там много времени, как строительство было совершенно закончено. И тогда Джулиано захотелось во Флоренцию, где он долгое время не был, и он отправился в путь вместе с мастерами. Это было, когда французский король вернул свободу Пизе и война флорентинцев с пизанцами еще не окончилась. Джулиано получил для проезда пропуск в Лукке, так как сильно опасался пизанских солдат. И все же, когда они проезжали близ Альтопашо, пизанцы взяли их в плен, пренебрегая и пропуском, и всем остальным, и продержали его в Пизе шесть месяцев, установив за него выкуп в триста дукатов, и только когда они были уплачены, возвратился он во Флоренцию. Антонио прослышал об этом в Риме, и ему захотелось повидать родину и брата, и, получив разрешение, он уехал из Рима и мимоездом составил герцогу Валентино проект крепости в Монтефьясконе. Во Флоренцию он приехал в 1503 году, где братья радостно встретились.

В это время умер папа Александр VI и его наследником стал Пий III, проживший недолго. И тогда первосвященником был избран кардинал Сан Пьетро ин Винкола, получивший имя папы Юлия II. Это очень обрадовало Джулиано, служившего ему долгое время, и потому решил он поехать приложиться к его туфле. По приезде в Рим он был там встречен с радостью и осыпан ласками и тотчас же был назначен исполнителем первых своих построек, воздвигнутых им до приезда Браманте.
Антонио же, оставшийся во Флоренции при гонфалоньере Пьеро Содерини, в отсутствие Джулиано продолжал строительство Поджо Империале, куда отсылались на работы все пизанские пленные, чтобы скорее закончить постройку. А так как во время событий в Ареццо была разрушена старая крепость, то Антонио сделал модель новой по согласованности с Джулиано, который для этого приехал из Рима и тотчас вернулся туда обратно. Работа эта послужила причиной тому, что Антонио был назначен флорентийской коммуной архитектором всех крепостных сооружений.
Когда Джулиано возвратился в Рим, там обсуждали, поручить ли божественному Микеланджело Буонарроти гробницу Юлия. Джулиано поддерживал папу в этом замысле, добавляя, что, по его мнению, для этого сооружения следовало бы выстроить отдельную капеллу, а не помещать его в старом Сан Пьетро, где и места не было, а такая капелла придала бы гробнице еще большее совершенство. Многие архитекторы уже начали делать рисунки, но постепенно этому делу перестали придавать значение и, вместо того чтобы строить капеллу, занялись они строительством нового Сан Пьетро.
Случилось тогда быть в Риме и приехавшему из Ломбардии архитектору Браманте из Кастель Дуранте, который начал действовать, применяя самые необыкновенные способы и ухищрения так, что, имея на своей стороне Бальдассаре Перуцци, Рафаэля Урбинского и других архитекторов, все дело запутал. И тогда после продолжительных обсуждений все строительство было передано ему (так он умел действовать) как обладающему наибольшим вкусом, наилучшими способностями и наибольшей изобретательностью.
Джулиано, рассердившись и чувствуя себя обиженным папой, которому он служил так верно, когда тот занимал менее высокое положение и обещал передать ему и это строительство, подал в отставку. И несмотря на то, что он был назначен помощником Браманте в других постройках, сооружавшихся в Риме, он оттуда уехал и возвратился во Флоренцию со многими папскими дарами. Его возвращению очень обрадовался Пьеро Содерини, который тотчас же предложил ему работу. Но не прошло и полугода, как он получил письмо от мессера Бартоломео делла Ровере, племянника папы и кума Джулиано, в котором тот писал от имени его святейшества, что лучше было бы для него возвратиться в Рим. Но Джулиано невозможно было сломить ни договорами, ни посулами, так как он считал себя оскорбленным папой. Однако после того, как Пьеро Содерини написали, чтобы он во что бы то ни стало прислал Джулиано в Рим, поскольку его святейшество желает укрепить круглую башню, начатую Николаем V, а также укрепить Борго, Бельведер и другие строения, Содерини в конце концов удалось уговорить Джулиано, и тот поехал в Рим, где был принят папой благосклонно и со многими дарами.

  После этого папа отправился в Болонью, откуда были изгнаны Бентивольо, и по совету Джулиано решил заказать Микеланджело Буонарроти бронзовую фигуру папы, что и было сделано, как будет рассказано в жизнеописании Микеланджело. Джулиано сопровождал папу равным образом и в Мирандолу и, после ее взятия, перенеся много невзгод и лишений, вместе с папским двором возвратился в Рим. А так как папа вбил себе в голову изгнать французов из Италии и безумие это его еще не оставляло, он попытался вырвать из рук Пьеро Содерини власть над Флоренцией, так как он был ему немалой помехой в его намерениях. И так как по этим причинам папа отвлекался от строительства, запутавшись в войнах, Джулиано, чувствуя уже усталость, решил просить у папы отставки, видя, что тот занимается строительством одного только Сан Пьетро, да и то еле-еле. Когда же папа гневно ему ответил: «Ты думаешь, не найдутся другие Джулиано да Сангалло?», Джулиано ему возразил, что равных ему по верности и по преданности никогда не найдется, но что он, конечно, найдет князей более твердых в своих обещаниях, чем был по отношению к нему папа. В конце концов, не дав ему отставки, папа сказал, что поговорит об этом в другой раз.
К тому времени Браманте уже вызвал в Рим Рафаэля Урбинского и устроил его расписывать папские апартаменты. Когда же Джулиано увидел, как нравятся эти росписи папе, и прослышал, что папа хочет расписать и потолок капеллы своего дяди Сикста, он заговорил с ним о Микеланджело, добавив, что тот в свое время уже сделал в Болонье его бронзовую статую. Это папе понравилось, и он послал за Микеланджело, а когда тот прибыл в Рим, заказал ему потолок названной капеллы. А когда через некоторое время Джулиано снова явился к папе просить об отставке, его святейшество, видя его твердое решение, милостиво дозволил ему вернуться во Флоренцию. Благословив его, он подарил ему кошелек из красного атласа с пятьюстами скудо, добавив, что теперь он может вернуться на отдых восвояси и что он всегда останется к нему благосклонным.
И вот, приложившись к святой туфле, Джулиано возвратился во Флоренцию как раз в то время, когда Пиза была окружена и осаждена флорентийским войском, и не успел он вернуться, как Пьеро Содерини, приняв его, тотчас же послал его на поле боя к начальникам, которые никак не могли помешать пизанцам переправлять в Пизу продовольствие по течению Арно. Джулиано, решив, что в более подходящее время следует устроить мост на лодках, вернулся во Флоренцию, а когда наступила весна, отправился под Пизу, захватив с собой своего брата Антонио. И там они навели мост, который оказался вещью весьма хитроумной, ибо, опускаясь и поднимаясь, он сам себя защищал от половодья и оставался невредимым, будучи прочно укреплен цепями, и дал возможность начальникам сделать то, чего они добивались, осаждая Пизу и со стороны Арно по пути к морю; и пизанцы, не находя более выхода из своего бедственного положения, принуждены были пойти на соглашение с флорентинцами и сдались. Вскоре после этого тот же самый Пьеро Содерини снова послал Джулиано в Пизу с огромным количеством мастеров, где они с необычайной быстротой выстроили укрепления, те, что и ныне у ворот Сан Марко, да и самые ворота в дорическом ордере.
И в то время как Джулиано занимался этим делом, а было это до 1512 года, Антонио разъезжал по всему государству, осматривая и восстанавливая крепости и другие общественные сооружения. Когда же после этого с согласия того же папы Юлия во Флоренции была восстановлена власть рода Медичи, изгнанного после прихода в Италию французского короля Карла VIII, а Пьеро Содерини из дворца был удален, Медичи признали прежнюю службу Джулиано и Антонио этому славнейшему роду. Когда же вскоре после кончины Юлия II папой стал кардинал Джованни деи Медичи, Джулиано снова пришлось перебираться в Рим, где вскоре после этого умер и Браманте, и надзор за строительством Сан Пьетро намеревались передать Джулиано. Но изнуренный трудами и удрученный старостью и мучившей его каменной болезнью, он с разрешения его святейшества возвратился во Флоренцию, а должность та была передана прелестнейшему Рафаэлю Урбинскому; Джулиано же, прожив еще два года, был своим недугом доведен до того, что умер 74 лет, в 1517 году, оставив имя миру, тело земле, а душу Богу.
Уходя, он оставил в скорби великой нежно любившего его Антонио и сына по имени Франческо, который уже занимался скульптурой, хотя был еще в весьма нежном возрасте.
Франческо этот, благоговейно сохранивший и поныне все, оставшееся от своих стариков, помимо многих других скульптурных и архитектурных работ во Флоренции и других местах исполнил для церкви Орсанмикеле мраморную Мадонну с сыном на руках у святой Анны на коленях. Это произведение, состоящее из круглых фигур и высеченное из цельного камня, считалось и считается прекрасным. Им же изваяна по поручению папы Климента в монастыре Монтекассино гробница Пьеро деи Медичи, а также многие другие работы, о которых не упоминаю, так как названный Франческо еще жив.
Антонио же, чувствуя себя после смерти Джулиано неважно, сделал два больших деревянных распятия, одно из которых было отослано в Испанию, другое же, по распоряжению вице-канцлера, кардиналу Джулио деи Медичи, во Флоренцию. После этого, когда решено было строить крепость в Ливорно, Антонио был послан туда кардиналом деи Медичи для составления проекта, что он и сделал; впрочем, впоследствии проект был осуществлен не полностью и совсем не так, как его Антонио задумал. Далее, когда монтепульчанцы постановили по случаю чудес, совершенных образом Богоматери, соорудить храм, пожертвовав на него огромнейшие деньги, Антонио сделал модель и был назначен начальником строительства, которое и посещал дважды в год. Храм этот мы видим сейчас доведенным до последнего совершенства талантом Антонио, создавшего поистине прекраснейшую и разнообразную композицию. Весь камень там высечен из одной скалы и отливает белым наподобие травертина, а расположено произведение это за воротами Сан Бьяджо, по правую руку, на полпути как подниматься на холм.
Тогда же он начал строить дворец для Антонио ди Монте, кардинала святой Пракседии, в местечке Монте Сан Совино, а другой для него же он выстроил в Монтепульчано, сооружения, выполненные и отделанные с исключительным изяществом. Он выстроил ордерную лоджию со стороны домов братьев-сервитов на их площади по образцу ордера лоджии Инноченти. А в Ареццо он сделал модели нефов для церкви Ностра Донна делле Лакриме, которая была очень плохо задумана, так как не вязалась с первоначальной постройкой, а арки на торцах не попадали на середину этих торцов. Он сделал также модель церкви Мадонны в Кортоне, которая, как мне кажется, осуществлена не была. Во время осады он был использован для постройки укреплений и бастионов внутри города, и в этом деле помощником его был Франческо, его племянник.
После того как еще при жизни Джулиано, брата Антонио, на площади был установлен гигант Микеланджело и когда должны были туда доставить и другого, выполненного Баччо Бандинелли, было поручено Антонио доставить невредимым второго гиганта, и, взяв себе в помощники Баччо д’Аньоло, он при помощи очень прочных приспособлений доставил его невредимым и поставил на цоколь, устроенный для этого случая. В последние годы, когда он стал уже старым, он занимался одним только сельским хозяйством, в котором разбирался очень хорошо. А затем, когда из-за старости не смог уже больше выносить мирские тяготы, в 1534 году отдал душу Богу и нашел упокоение вместе с братом Джулиано в церкви Санта Мариа Новелла, в гробнице семьи Джамберти.
Дивные творения обоих этих братьев будут свидетельствовать миру о чудном их таланте, о честности их жизни и нравов и об их деяниях, получивших всеобщее признание. Джулиано и Антонио оставили в наследство искусству архитектуры способы тосканского строительства в формах, лучших, чем те, что до них применяли другие; завещали они и дорический ордер с лучшими размерами и соразмерностями, отвечающими взглядам и правилам Витрувия, которые раньше не соблюдались. Во Флоренции в своих домах они собрали бесчисленное множество прекраснейших древних мраморов, украшавших и украшающих Флоренцию не меньше, чем они украшали самих себя и украшали собою искусство. Джулиано вывез из Рима искусство выводить своды из материала, допускающего их порезку, о чем свидетельствуют одно из помещений в его доме и свод в большой зале в Поджо-а-Кайано, который можно видеть и ныне. Их трудам следует отдать должное, ибо они укрепляли флорентийские владения и украшали город, а во многих странах, где они работали, прославили Флоренцию и гений тосканцев, и потому для почтения их памяти и были сложены следующие стихи:
Cedite Romani structores, cedite Graii, Artis,
Vitmvi, tu quoque cede parens.
Etmscos celebrare vires, testudinis arcus,
Uma, tholus, statuae, templa, domu.
(Зодчие Рима, увы, меркнут, померкли и греки.
Даже Витрувий померк – зодчества славный отец;
Все в искусстве теперь славят потомков этрусков:
Статуи – храмов краса, своды их и купола).

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ РАФАЭЛЯ ИЗ УРБИНО ЖИВОПИСЦА И АРХИТЕКТОРА

   Сколь велики милость и щедрость, проявляемые небом, когда оно сосредоточивает иной раз в одном лице бесконечные богатства своих сокровищ и все те благодеяния и ценнейшие дары, которые оно обычно в течение долгого времени распределяет между многими людьми, ясно видно на примере Рафаэля Санцио из Урбино, чьи выдающиеся достижения ни в чем не уступали его личному обаянию. Он был от природы одарен той скромностью и той добротой, которые нередко обнаруживаются в тех, у кого некая благородная человечность их натуры, больше чем у других, блистает в прекраснейшей оправе ласковой приветливости, одинаково приятной и отрадной для любого человека и при любых обстоятельствах. Природа именно его и принесла в дар миру в то время, когда, побежденная искусством в лице Микеланджело Буонарроти, она в лице Рафаэля пожелала быть побежденной не только искусством, но и добронравием. И в самом деле, поскольку большая часть художников, живших до него, были наделяемы ею своего рода безумием или неистовством и она создавала из них не только людей одержимых и отрешенных от жизни, но и сплошь да рядом в них больше проявлялись теневые и мрачные черты пороков, чем сияние и блеск тех добродетелей, которые делают людей причастными к бессмертию, постольку, наоборот, справедливость требовала, чтобы по велению той же природы в Рафаэле воссияли во всем своем блеске и в сопровождении столь великого обаяния, усердия, красоты, скромности и высшего добронравия все те наиболее ценные душевные добродетели, которые в полной мере могли бы искупить любой, даже самый безобразный порок и смыть любое, даже самое темное пятно. Вот почему можно с уверенностью утверждать, что все люди, являющиеся обладателями столь же ценных даров, какие обнаружились в Рафаэле из Урбино, – не просто люди, но, если только дозволено так выражаться, – смертные боги, и что все те, кто на этом свете своими творениями вписал свое имя на скрижалях славы, могут в той же мере питать надежду на получение в будущей жизни достойной награды за свои труды и заслуги.

 Родился же Рафаэль в именитейшем итальянском городе Урбино в три часа ночи в страстную пятницу 1483 года от некоего Джованни деи Санти, живописца не слишком выдающегося, но человека одаренного и способного направлять детей по верному пути, которому, однако, не повезло, так как смолоду никто ему этого пути не указал. Джованни знал, насколько важно выхаживать детей на молоке собственной матери, а не кормилицы, а потому, когда у него родился Рафаэль, которого он окрестил этим именем ради доброго предзнаменования, и, не имея в то время других детей, как не имел их и впоследствии, он предпочел, чтобы жена его сама выкормила своего сына и чтобы младенец, оставаясь в родном доме, с самого нежного возраста научился отцовским нравам, а не привычкам и предрассудкам, приобретаемым в домах сельских жителей и простонародья, людей не столь благородных и грубых. А когда мальчик подрос, отец стал упражнять его в живописи, обнаружив в нем большую склонность к этому искусству и прекраснейшее дарование. Не прошло и много лет, как Рафаэль, будучи еще совсем юнцом, оказался отличным помощником во многих работах, которые Джованни выполнял для государства Урбинского.
Наконец, когда этот примерный и любящий отец убедился в том, что сын его, оставаясь при нем, мало что мог от него еще получить, он решил поместить его к Пьетро Перуджино, который, как ему говорили, занимал в то время первое место среди живописцев. Поэтому, отправившись в Перуджу, но не застав там Пьетро, он, чтобы зря его не дожидаться, принялся за работу над разными заказами для церкви Сан Франческо. Когда же Пьетро вернулся из Рима, Джованни, будучи человеком воспитанным и обходительным, с ним подружился и, улучив самое, как ему казалось, подходящее для этого время, высказал ему свое пожелание в наиболее вежливых выражениях, на какие он только был способен. И вот Пьетро, который отличался исключительной любознательностью и был к тому же ценителем выдающихся талантов, принял к себе Рафаэля, а Джованни, вне себя от радости, вернулся в Урбино и, взяв с собой мальчика, что не обошлось без обильных слез нежно любившей его матери, привез его в Перуджу, где Пьетро, увидев, как рисует Рафаэль, и убедившись в его отличном поведении и воспитании, составил себе о нем то суждение, истинность которого само время впоследствии в полной мере и доказало.
В высшей степени примечательно, что Рафаэль, изучив манеру Перуджино, подражал ей настолько точно и решительно во всем, что его копии невозможно было отличить от оригиналов его учителя и нельзя было установить никакой разницы между его вещами и вещами Пьетро. Об этом ясно свидетельствуют в той же церкви Сан Франческо в Перудже фигуры, написанные им маслом на дереве для госпожи Магдалины дельи Одди, а именно вознесенная Богоматерь и венчающий ее Иисус Христос, внизу же вокруг гробницы – двенадцать апостолов, созерцающих небесное видение, а в мелкофигурной пределле, находящейся под образом, в разбитой на три сцены – Богоматерь, принимающая благую весть от ангела, волхвы, поклоняющиеся Христу, и он же во храме на руках Симеона. Вещь эта выполнена поистине с предельным умением, и всякий, непривычный к этой манере, был бы твердо уверен в том, что картина написана рукой Пьетро, в то время как она, без сомнения, написана рукой Рафаэля. Закончив это произведение и после того, как Пьетро вернулся по своим делам во Флоренцию, Рафаэль покинул Перуджу и отправился вместе с некоторыми друзьями в Читта ди Кастелло, где он в той же манере написал на дереве образ для церкви Сант Агостино, а также для церкви Сан Доменико образ с изображением Распятия, который, не будь на нем его подписи, всякий принял бы за произведение Перуджино, а не Рафаэля. В церкви Сан Франческо, опять-таки в том же городе, он на небольшой доске изобразил Обручение Богоматери, в котором отчетливо сказалось возросшее мастерство Рафаэля, до тонкости усовершенствовавшего и превзошедшего манеру Перуджино. В этом произведении имеется перспективное изображение храма, построенное с такой любовью, что диву даешься при виде тех трудностей, которые преодолевал автор, добиваясь решения этой задачи.
Между тем, в то время как Рафаэль, следуя этой манере, уже приобрел величайшую известность, папа Пий II заказал роспись библиотеки при Сиенском соборе Пинтуриккио, который, будучи другом Рафаэля и зная его, как превосходного рисовальщика, взял его с собой в Сиену, где Рафаэль и выполнил для него несколько рисунков и картонов для этого заказа. Причина же, почему он этой работы не продолжил, заключалась в том, что, находясь в Сиене, он слышал, как некоторые живописцы с величайшими похвалами отзывались о картоне с великолепнейшей группой коней, нарисованной Леонардо да Винчи во Флоренции в Папской зале и предназначавшейся для дворца Синьории, а также о еще более совершенных обнаженных фигурах, которые, соревнуясь с Леонардо, сделал Микеланджело Буонарроти. Движимый своей неизменной любовью к всему совершенному в искусстве, Рафаэль разгорелся таким желанием, что, отложив всякое попечение о работе, о пользе и о выгоде, оказался во Флоренции.
А так как по прибытии туда город понравился ему не меньше, чем эти самые произведения, показавшиеся ему божественными, он решил некоторое время там пожить. И там подружился он с некоторыми живописцами, в том числе с Ридольфо Гирландайо, Аристотелем Сангалло и другими; он в городе был в большом почете и, в частности, у Таддео Таддеи, который, питая неизменную любовь ко всем людям творческого склада, пожелал видеть его постоянным гостем у себя дома и за своим столом. Рафаэль же, который был воплощением благородства, не уступая ему в любезности, написал для него две картины, в которых отчасти сказывается его первая перуджиновская манера, отчасти же другая, которую Рафаэль выработал и усвоил себе впоследствии и которая значительно лучше, как об этом будет сказано ниже. Обе картины и по сию пору находятся в доме наследников означенного Таддео. Величайшая дружба связывала Рафаэля и с Лоренцо Нази, для которого, только в эти дни поженившегося, он написал картину с изображением младенца Христа, стоящего у колен Богоматери, и молодого св. Иоанна, весело протягивающего ему птичку, к величайшей радости и к величайшему удовольствию и того и другого. Оба они образуют группу, полную какой-то ребячливой простоты и в то же время глубокого чувства, не говоря о том, что они так хорошо выполнены в цвете и так тщательно выписаны, что кажутся состоящими из живой плоти, а не сделанными при помощи красок и рисунка. Это же относится и к Богоматери с ее благостным и поистине божественным выражением лица, да и в целом – и луг, и дубрава, и все прочее в этом произведении в высшей степени прекрасно. Картина эта хранилась Лоренцо Нази при жизни его с величайшим благоговением, как в память Рафаэля, бывшего его ближайшим другом, так и ради достоинства и совершенства самого произведения, которое, однако, чуть не погибло 17 ноября 1548 года, когда от обвала горы Сан Джорджо обрушились вместе с соседними домами и дом самого Лоренцо и роскошнейшие великолепные дома наследников Марко дель Неро. Однако Баттиста, сын означенного Лоренцо и величайший ценитель искусства, обнаружив части картины в мусоре развалин, приказал воссоединить их как можно лучше.
По окончании этих работ Рафаэль был вынужден покинуть Флоренцию и вернуться в Урбино, где, за смертью матери и отца его Джованни, все его имущество оставалось без присмотра. И вот, в бытность свою в Урбино, он написал для Гвидобальдо, военачальника у флорентинцев, две маленькие, но прекраснейшие картины во второй своей манере, которые находятся и поныне у светлейшего и превосходительнейшего Гвидобальдо, герцога Урбинского. Для него же он выполнил небольшую картину с изображением Христа, молящегося в саду, и трех апостолов, уснувших неподалеку от него. Картина эта настолько выписана, что нельзя представить себе миниатюры лучше и иначе написанной. Она долгое время находилась у Франческо Мариа, герцога Урбинского, а затем была подарена его супругой, светлейшей синьорой Леонорой, отцу Паоло Джустиниани и отцу Пьетро Квирини, венецианцам по происхождению и отшельникам святой пустыни камальдульского ордена, которые с той поры и хранили ее как редчайший предмет, словом, как творение руки Рафаэля Урбинского и как память о той светлейшей госпоже в келье настоятеля означенной пустыни, где она и пользуется заслуженным почитанием.
После этих работ Рафаэль, уладив свои дела, вернулся снова в Перуджу, где он написал в церкви братьев-сервитов на доске, находящейся в капелле семейства Ансидеи, св. Иоанна Крестителя и св. Николая, а в Сан Северо, небольшом монастыре камальдульского ордена в том же городе, а именно в капелле Богоматери, он выполнил фреской Христа во славе и Бога Отца в окружении ангелов и шести сидящих святых по три с каждой стороны: св. Бенедикта, св. Ромуальда, св. Лаврентия,
св. Иеронима, св. Мавра и св. Плацидия. Произведение это, почитавшееся в то время прекрасным образцом фресковой живописи, Рафаэль подписал своим именем большими и очень хорошо видными буквами. В том же городе монахини св. Антония Падуанского поручили ему написать на дереве Богоматерь, держащую на коленях, по желанию этих простодушных и почтенных сестер, не обнаженного, а одетого младенца Иисуса Христа и по обе стороны Мадонны – св. Петра, св. Павла, св. Цецилию и св. Екатерину, причем он придал этим двум святым девам самое прекрасное и самое нежное выражение лица и самые замысловатые (что редко встречалось в те времена) прически, какие только можно себе представить.
В люнете же над образом написал Рафаэль прекрасно Бога Отца, а на алтарной пределле – три истории с маленькими фигурами: Моление о чаше, Несение креста с великолепными движениями солдат, волочащих крест, и Усопшего Христа на коленях у Матери. Вещь эта поистине поразительная, глубоко почитаемая монахинями этой обители и весьма одобряемая всеми живописцами.
Не умолчу я и о том, что к тому времени стало очевидным, насколько Рафаэль, побывав во Флоренции и повидав многие произведения искусства, в том числе произведения выдающихся мастеров, изменил и украсил свою манеру, которая отныне уже ничего не имела общего с его прежней манерой, словно и та и другая были делом разных рук, в большей или меньшей степени, но все же превосходно владеющих живописью.
Еще до отъезда Рафаэля из Перуджи госпожа Аталанта Бальони попросила его, не согласится ли он написать образ для ее капеллы в церкви Сан Франческо. Не будучи в состоянии оказать ей в то время эту услугу, он обещал ей, однако, что тотчас по возвращении из Флоренции, куда он вынужден был отправиться по своим делам, он не преминет исполнить ее просьбу.

  И вот, пробыв во Флоренции, где он с невероятным усердием предался изучению искусства, он сделал картон для означенной капеллы с твердым намерением при первой же возможности вернуться в Перуджу, чтобы на месте использовать его в работе.
Пока Рафаэль был во Флоренции, Аньоло Дони, который был столь же скуп во всех прочих своих расходах, насколько он охотно, хотя и с еще большей осмотрительностью, тратился, будучи большим любителем, на произведения живописи и скульптуры, заказал ему свой портрет и портрет своей жены в той самой манере. Портреты эти можно видеть у его сына Джованни Баттисты в том прекрасном и весьма поместительном доме, который означенный Аньоло построил во Флоренции на Корсо деи Тинтори около Канто дельи Альберти.
Написал он также для Доменико Каниджани картину, изображающую Богоматерь с младенцем Христом, улыбающимся маленькому св. Иоанну Крестителю, которого ему подносит св. Елизавета, с большой живостью и непосредственностью обратившая свои взоры на св. Иосифа. Он же, опершись на жезл обеими руками, склонил голову над старицей, как бы дивясь и восхваляя всемогущего Господа, подарившего уже престарелой женщине столь юного сына. И все словно онемели при виде того, с какой рассудительностью для столь нежного возраста они друг друга приветствуют и с какой почтительностью это делает один из них. Уже не говоря о том, что каждый оттенок цвета в головах, руках и ногах этих фигур кажется скорее мазком, состоящим из живой плоти, чем краской, наложенной мастером, занимающимся этим искусством. Эта знаменитейшая картина находится ныне у наследников означенного Доменико Каниджани, которые ценят ее так, как этого заслуживает творение Рафаэля Урбинского.
Этот превосходнейший живописец изучал в городе Флоренции старинные приемы Мазаччо, а те приемы, которые он увидел в работах Леонардо и Микеланджело, заставили его работать еще упорнее, чтобы извлекать из них невиданную пользу для своего искусства и своей манеры. В бытность свою во Флоренции Рафаэль имел, не говоря о многих других, близкое общение с фра Бартоломео из Сан Марко, который ему очень нравился и колориту которого он всячески старался подражать, сам же он, со своей стороны, обучил доброго инока правилам перспективы, которой раньше монах не занимался.
Однако в самый разгар этих работ Рафаэль был снова вызван в Перуджу, где он в первую очередь закончил в церкви Сан Франческо работу для упомянутой выше госпожи Аталанты Бальони, картон для которой был им, как уже говорилось, заготовлен еще во Флоренции. В этой божественнейшей картине усопший Христос, которого вносят в усыпальницу, выполнен так свежо и с такой любовью, что, глядя на него, кажется, что он только что написан. Создавая это произведение, Рафаэль представлял себе свое горе, испытываемое самыми близкими и любящими родственниками при погребении самого дорогого для них человека, в котором поистине заключены и благо, и честь, и опора всей семьи. Видны на картине и Богоматерь, лишившаяся чувств, и полные грации фигуры и плачущие лица всех остальных, в особенности же лицо св. Иоанна, который, скрестив руки, склоняет голову с видом, способным потрясти даже самого черствого человека и вызвать в нем сострадание. И действительно, всякий, кто примет во внимание все умение, любовь, искусство и грацию, вложенные в это произведение, имеет полное основание считать его чудом, ибо оно поражает любого зрителя выразительностью фигур, красотой их одежд и, вообще говоря, особой добротностью каждой части.
После того как он, закончив эту работу, вернулся во Флоренцию, флорентийские граждане из семейства Деи заказали ему образ для капеллы их алтаря в церкви Санто Спирито. Он принялся за дело и благополучно закончил подмалевок. Но в это время ему пришлось написать картину, которая была отправлена в Сиену и в связи с его отъездом осталась у Ридольфо Гирландайо, который должен был дописать в ней недостававшую синюю одежду.
А случилось это потому, что состоявший на службе у Юлия II Браманте из Урбино, дальний родственник и земляк Рафаэля, написал ему, что он у папы добился для него возможности проявить свое мастерство в росписях, которые этот папа заказывал для некоторых из своих покоев.
Предложение это понравилось Рафаэлю, и он переехал в Рим, бросив свои флорентийские работы и неоконченный им образ для семейства Деи, который, однако, в этом виде был после смерти Рафаэля установлен мессером Бальдассаре из Пеши в приходской церкви своего родного города.
По приезде в Рим Рафаэль обнаружил, что большая часть дворцовых покоев была уже расписана или, во всяком случае, еще расписывалась многими мастерами. Так, можно было уже видеть в одной из них законченную историю, написанную Пьеро делла Франческа, на другой стене фреску, благополучно доведенную до конца Лукой из Кортоны, а кое-что было начато аббатом Пьетро делла Гатта, настоятелем церкви Сан Клементе в Ареццо; точно так же и Брамантино из Милана написал там много фигур, большинство которых было выполнено им с натуры и почиталось прекраснейшей работой.
И вот Рафаэль, едва прибывший и уже всячески обласканный папой Юлием, приступил в покое, где подписываются папские указы, к созданию истории с изображением богословов, согласующих богословие с философией и астрологией. На ней представлены мудрецы всего мира, спорящие друг с другом на все лады. В стороне стоят несколько астрологов, начертавших на особых табличках геометрические фигуры и письмена по всем правилам геометрии и астрологии и пересылающих эти таблички через посредство очень красивых ангелов евангелистам, которые заняты истолкованием начертанных на них знаков. Среди них есть и Диоген со своей миской, возлежащий на ступенях, фигура – очень обдуманная в своей отрешенности и достойная похвалы за красоту и за столь подходящую для нее одежду. Есть там также Аристотель и Платон, из которых один держит в руках Тимея, а другой – Этику, а вокруг них собралась целая школа философов. Красота же упомянутых выше астрологов и геометров, вычерчивающих циркулем на табличках всякие фигуры и знаки, поистине невыразима. Среди них имеется портрет находившегося в то время в Риме Федериго II, герцога Мантуанского, в образе безупречно красивого юноши, удивленно разводящего руками и наклонившего голову, а также фигура человека, склонившегося к земле и водящего циркулем по плитам, про которую говорят, что это архитектор Браманте. Похож же он настолько, что кажется живым. А рядом с ним – фигура со спины, держащая в руках небесную сферу, это – портрет Зороастра. И туг же сам Рафаэль, создатель этого произведения, изобразивший самого себя в зеркало. Это – голова юноши в черной шапочке, в обличий которого скромность сочетается с обаянием ласковой доброты. Столь же невыразимо и благообразие в головах и фигурах евангелистов, ликам которых он придал внимательность и сосредоточенность, в высшей степени естественные, особенно для людей пишущих. Так он изобразил св. Матфея, который, читая со скрижалей, которые перед ним держит ангел, начертанные на них фигуры и письмена, заносит их в свою книгу, а за ним старика, разложившего на коленке свиток и переписывающего на нем все то, что было изложено Матфеем в его книге, и кажется, что он, весь поглощенный этим хлопотливым занятием, движет губами и качает головой по мере того, как он задерживает или ускоряет движение своего пера. И помимо тонких наблюдений, которых в этой композиции немало, в построении ее столько порядка и меры, и Рафаэль дал в ней такой образец своего мастерства, что он этим как бы объявил о своем решении занять неоспоримое первенство среди всех, кто бы ни брался за кисть. А кроме того, он украсил это свое произведение и перспективой, и многими фигурами, выписанными им в такой тонкой и мягкой манере, что это послужило поводом для папы Юлия приказать сбить вместе со штукатуркой все истории как старых, так и новых мастеров, и таким образом Рафаэль мог один похвастаться тем, что извлек для себя пользу из всех трудов, которые до него были вложены в эти произведения.
Однако, хотя роспись Джованни Антонио Содомы из Верчелли, находившаяся над историей Рафаэля, и подлежала уничтожению согласно распоряжению папы, тем не менее Рафаэль пожелал использовать ее разбивку и ее гротески. Так, для каждого из существовавших тондо, а их было четыре, он сделал по фигуре, отвечающей по смыслу находящейся под ней истории и обращенной к ней лицом. Над первой историей, где им была написана Философия, а также Астрология, Геометрия и Поэзия, согласующиеся с богословием, изображена женщина, олицетворяющая познание природы и восседающая на троне, с обеих сторон поддерживаемом богиней Кибелой, на которой такое же число сосков, с каким древние изображали Диану многогрудую. Одежда же ее четырехцветная в ознаменование четырех стихий: от головы и ниже – цвета огня, ниже пояса – цвета воздуха, от причинного места до колен – цвета земли, а остальное до самых ступней – цвета воды. При ней – несколько путтов, отличающихся необыкновенной красотой. В другом тондо над окном, смотрящим на Бельведер, представлена Поэзия в обличий Полигимнии, увенчанной лаврами, которая в одной руке держит древний музыкальный инструмент, а в другой – книгу. Скрестив ноги, она взирает на небо с выражением лица, исполненным бессмертной красоты, а при ней – опять-таки два живых и резвых путта, которые по-разному согласованы как с ней, так и с другими тремя женскими фигурами. На этой же стороне и над упомянутым выше окном он впоследствии изобразил гору Парнас. В третьем тондо, написанном над историей, где Святые Отцы Церкви учреждают мессу, изображена фигура, олицетворяющая Богословие, в окружении книг, всяких других предметов и тех же путтов, не менее прекрасных, чем предыдущие. А над другим окном, выходящим во двор, он написал Правосудие с весами, водруженным мечом и такими же прекраснейшими путтами, и это потому, что в нижней истории на той же стене он изобразил издание законов как гражданских, так и церковных, о чем будет сказано в своем месте. Далее на самом своде, а именно в его парусах, он написал четыре истории с фигурами не очень большого размера, но выполненные весьма тщательно как по рисунку, так и по колориту. На одной из них, обращенной в сторону Богословия, он изобразил в чрезвычайно привлекательной манере грехопадение Адама, съедающего яблоко, а там, где Астрология, – ее самое, распределяющую по своим местам неподвижные и странствующие светила, а в третьей истории, связанной с горой Парнасом, – пригвожденного к дереву Марсия, с которого Аполлон сдирает шкуру. Наконец около истории с изданием декреталий представлен суд Соломона, приказывающего разрубить младенца. Эти четыре истории полны смысла и выражения, и исполнение их отмечается добротнейшим рисунком и удачным, чарующим колоритом.
Покончив таким образом со сводом, то есть с потолком этого зала, нам остается рассказать о том, что он сделал на каждой стене под теми вещами, о которых говорилось выше. Так, на стене, обращенной к Бельведеру, там, где Парнас и родник Геликона, он написал на вершине и склонах горы тенистую рощу лавровых деревьев, в зелени которых как бы чувствуется трепетание листьев, колеблемых под нежнейшим дуновением ветерков, в воздухе же – бесконечное множество обнаженных амуров, с прелестнейшим выражением на лицах, срывают лавровые ветви, заплетая их в венки, разбрасываемые ими по всему холму, где все овеяно поистине божественным дыханием – и красота фигур, и благородство самой живописи, глядя на которую всякий, кто внимательнейшим образом ее рассматривает, диву дается, как мог человеческий гений, при всем несовершенстве простой краски, добиться того, чтобы благодаря совершенству рисунка живописное изображение казалось живым, как те в высшей степени живые фигуры поэтов, которые по воле художника разбрелись по всему холму, кто стоя, кто сидя, кто что-то записывая, иные рассуждающие сами с собой или поющие, а иные беседующие друг с другом вчетвером, а то и вшестером. Тут – портреты наиболее прославленных поэтов как древних, так и новых, уже умерших или еще живших во времена Рафаэля, портреты, написанные частью со статуй, частью с медалей, многие со старых картин, а также с натуры при жизни самим художником. Таковы, чтобы откуда-нибудь начать, Овидий, Вергилий, Энний, Тибулл, Катулл, Проперций и слепой Гомер с закинутой головой, распевающий свои стихи, которые записывает человек, расположившийся у его ног. И далее, собравшиеся в одну группу – девять муз во главе с Аполлоном, фигуры такой выразительности и такой божественной красоты, что самое дыхание их дарует нам счастье и жизнь. Тут же и ученая Сафо, и божественный Данте, и любезный Петрарка, и влюбленный Боккаччо, все – как живые, а также и Тибальдео, и многие, многие другие наши современники. История эта выполнена с большой непосредственностью и вместе с тем тщательно выписана.

На другой стене он изобразил разверстые небеса с восседающими на облаках Христом и Богоматерью, Иоанном Крестителем, апостолами, евангелистами и великомучениками, а над всеми Бога Отца, ниспосылающего на них Святого Духа, в особенности же на несметную толпу святых, скрепляющих своей подписью устав мессы и спорящих о Святых Дарах, которые стоят на алтаре. Среди них – четыре Отца Церкви, окруженные толпой святых, в том числе – Доминик, Франциск, Фома Аквинский, Бонавентура, Скотус, Никколо де Лира, Данте, фра Джироламо Савонарола из Феррары и все христианские богословы – словом, бесчисленное множество портретов, а в воздухе – четыре путта, несущие открытое Евангелие. Ни один живописец не мог бы создать из этих фигур нечто более стройное и более совершенное. Достаточно вспомнить тех святых, которые, образуя полукруг, восседают на облаках: они кажутся не только живыми по своему колориту, но и совершенно объемными благодаря тем ракурсам и сокращениям, в которых они изображены, уже не говоря о разнообразии их одеяний, ложащихся в великолепнейших складках, и о выражении их ликов, в которых больше небесного, чем земного. Таков и лик Христа, исполненный того милосердия и той жалости, какие только могут быть явлены смертным в образе божественного, выраженного средствами живописи. Хотя Рафаэль и обладал от природы этим даром и умел придавать своим лицам выражение величайшей нежности и величайшей благостности, как о том свидетельствует Богоматерь, которая, сложив руки на груди и погрузившись в созерцание и лицезрение Сына, словно не в силах отказать в своей благодати, он все же проявил величайшую правдивость, показав в облике патриархов их седую древность, в облике апостолов – их простодушие, а в облике великомучеников – их пламенную веру. Однако значительно больше искусства и таланта Рафаэль обнаружил в изображениях Святых Отцов христианской церкви, которые в этой истории спорят друг с другом вшестером, втроем и вдвоем. Мимика их лиц выражает некую пытливость и напряженность от усилия найти твердую уверенность в том, о чем они спорят, выражаясь движениями как бы спорящих рук и всего тела, внимательно подставляя ухо, морща брови и удивляясь на разные лады, оттенки которых точно и правдиво подмечены художником. Исключение составляют четыре Отца Церкви, просвещенные Святым Духом, распутывающие и разрешающие на основании Священных Писаний все спорные места Евангелия, которое держат перед ними порхающие в воздухе путты, упомянутые выше.
На третьей стене, где находится другое окно, он изобразил на одной стороне Юстиниана, вручающего свод законов ученым-юристам на предмет его исправления, а над этой историей – фигуры Умеренности, Стойкости и Мудрости. А на другой стороне представил папу, передающего канонические декреталии в обличий папы Юлия, написанного им с натуры, в сопровождении кардинала Джованни деи Медичи (будущего папы Льва), а также кардинала Антонио ди Монте и кардинала Алессандро Фарнезе (будущего папы Павла III), не говоря о других портретах.
Работами этими папа остался очень доволен, и чтобы сделать для них панели, столь же драгоценные, как и сама живопись, он вызвал из Монте Оливето, что в Кьюзури около Сиены, фра Джованни из Вероны, великого в то время мастера перспективных изображений в деревянном наборе, который и соорудил не только панели под всеми фресками, но и выполненные в перспективе очень красивые двери и сиденья, заслужившие ему от папы и величайшую благодарность, и величайшие награды, и почести. Не подлежит сомнению, что в этом мастерстве никто никогда еще не обладал таким рисунком и таким умением, как фра Джованни, как об этом по сию пору свидетельствуют прекраснейшая деревянная перспективная облицовка ризницы церкви Санта Мариа ин Органо в его родном городе Вероне, хор церкви в Монте Оливето в Кьюзури, хор церкви Санто Бенедетто в городе Сиене, а также в Неаполе – ризница в обители Монте Оливето и хор в капелле Павла Тулузского, выполненные им же. За это был он высоко ценим в своем ордене и умер в величайшем почете в 1537 году шестидесяти восьми лет от роду. О нем, как о человеке выдающемся и редком, мне хотелось упомянуть потому, что он этого, как мне кажется, и заслужил своим мастерством, которое в свою очередь явилось толчком, о чем я скажу в другом месте, к созданию многих редкостных произведений других мастеров, работавших после его смерти.
Вернемся, однако, к Рафаэлю, мастерство которого за то время настолько возросло, что по поручению папы он продолжал расписывать и вторую комнату около большой залы. В это же время, пользуясь уже величайшей известностью, он написал маслом портрет папы Юлия, настолько живой и похожий, что при одном виде портрета люди трепетали, как при живом папе. Вещь эта находится ныне в Санта Мариа дель Пополо, равно как и другая прекраснейшая картина, написанная им в то же время и изображающая Богоматерь с новорожденным младенцем Иисусом Христом, на которого она накидывает покрывало и который исполнен такой красоты, что, судя по выражению лица и всего тела, это воистину Сын Божий. Но не менее прекрасны голова и лицо самой Мадонны, в которой помимо высшей красоты мы видим ликование и жалость. И тут же Иосиф, который, опершись обеими руками на посох, задумчиво созерцает Царя и Царицу небесных с чувством восхищения, подобающим святейшему старцу. Обе эти картины выставляются напоказ в дни торжественных праздников.
Итак, Рафаэль за эти годы приобрел в Риме большую славу. Однако хотя он владел той благородной манерой, которую все считали особенно красивой, и хотя он в этом городе и видел столько древностей и непрестанно их изучал, тем не менее он, несмотря на все это, еще не сообщал своим фигурам той мощи и того величия, как это делал впоследствии. И вот случилось, что как раз в это время Микеланджело набросился на папу в его капелле с той бранью и с теми угрозами, о которых мы расскажем в его жизнеописании и из-за которых пришлось ему бежать во Флоренцию. А так как после этого ключ от капеллы находился у Браманте, он и показал ее Рафаэлю как своему другу, с тем чтобы Рафаэль имел возможность усвоить себе приемы Микеланджело. Это и послужило причиной тому, что Рафаэль, увидев росписи Микеланджело, тотчас же заново переписал уже законченную им фигуру пророка Исайи, которую мы видим в Риме в церкви Сант Агостино над святой Анной работы Андреа Сансовино. В этом произведении Рафаэль под влиянием увиденных им творений Микеланджело безмерно укрупнил свою манеру, придав ей большее величие. Недаром, когда впоследствии Микеланджело увидел эту работу Рафаэля, он сразу же догадался о том, что случилось на самом деле и что Браманте сделал это ему назло, ради пользы и славы Рафаэля.
Вскоре после этого Агостино Киджи, богатейший сиенский купец и величайший друг всех даровитых людей, заказал Рафаэлю роспись капеллы, так как незадолго до того Рафаэль написал для него в одной из лоджий его дворца за Тибром, ныне именуемого Киджи, в нежнейшей своей манере Галатею в колеснице, влекомой по морю двумя дельфинами и окруженной тритонами и всякими морскими божествами. Так вот, сделав картон для означенной капеллы, находившейся при входе в церковь Санта Мариа делла Паче по правую руку от главного портала, он закончил самую фреску в новой манере, значительно более величественной и крупной, чем прежняя. Еще до публичного открытия капеллы Микеланджело, однако уже увидав ее, Рафаэль изобразил в этой фреске пророков и сивилл. Это по праву считается его лучшим произведением, прекраснейшим в числе стольких прекрасных. Действительно, женщины и дети, там изображенные, отличаются своей исключительной жизненностью и совершенством своего колорита. Эта вещь принесла ему широкое признание как при жизни, так и после смерти, ибо она и в самом деле самое ценное и самое совершенное произведение, когда-либо созданное Рафаэлем за всю его жизнь.
А затем, побуждаемый просьбами одного из камергеров папы Юлия, он написал на дереве образ для главного алтаря церкви Арачели, на котором он изобразил парящую в небе Богоматерь и на фоне прекраснейшего пейзажа св. Иоанна, св. Франциска и св. Иеронима в кардинальском облачении. На этой картине Мадонна исполнена кротости и смирения, поистине достойных Богородицы, и, не говоря уже о младенце, который в красивом повороте играет с мантией своей матери, в фигуре св. Иоанна видно обычное для постника истощение, в лице же его обнаруживается некая духовная прямота и некая горячая убежденность, свойственные тем, кто вдали от мира его презирают, а в общении с людьми ненавидят ложь и говорят правду. А св. Иероним поднял голову и взирает на Богоматерь, погруженный в ее созерцание, и кажется, что взор его говорит нам о всей той учености и премудрости, которые он изложил в писании своих книг. В то же время он обеими руками, подводя камергера, представляет его Богоматери, камергер же в своем портретном сходстве не просто хорошо написан, а совсем живой. Не преминул Рафаэль также поступить и с фигурой св. Франциска, который, стоя на коленях с протянутой рукой, поднял голову и смотрит снизу вверх на Мадонну, сгорая от любви к ближнему, выраженной художником со всей страстью, доступной живописи, которая и показывает при помощи очертаний и цвета, как он словно растворяется в своем чувстве, черпая утешение и жизнь в умиротворяющем созерцании красоты Мадонны и живой резвости и красоты младенца. На самой середине картины внизу, как раз под Мадонной, Рафаэль написал стоящего путта, который, взирая на нее, закинул голову, а в руках держит надпись; по красоте лица, по убедительности всего облика ничего более обаятельного и ничего лучшего создать невозможно. Кроме того, на картине – пейзаж, который само совершенство, при всем своеобразии и исключительной красоте.

  После этого, продолжая свою работу в дворцовых покоях, он написал историю чуда, свершившегося со Святыми Дарами не то в Орвието, не то в Больсене. На этой истории изображен священник, который, справляя мессу, густо краснеет от стыда при виде того, как от его неверия кровоточащее причастие растекается по покрову алтаря, и, растерявшись на глазах у верующих, он имеет вид человека, не способного на что-либо решиться; а в движении рук его как бы чувствуются содрогание и ужас, которые каждый испытал бы на его месте. Вокруг него Рафаэль изобразил множество разных фигур: иные прислуживают при мессе, другие, смущенные невиданным зрелищем, преклонили колени на ступеньках лестницы, в прекраснейших позах, состоящих из самых различных телодвижений и выражающих покаянное настроение как у мужчин, так и у женщин. Одна из них сидит на земле у самого нижнего края картины и в удивительном повороте с младенцем на руках обернулась к другой; которая, как видно, рассказывает ей о том, что случилось со священником, а первая к этому прислушивается с чисто женской, очень тонко подмеченной непосредственностью.
По правую сторону алтаря Рафаэль изобразил папу Юлия, слушающего эту мессу, – произведение чудеснейшее! Там же портреты кардинала Сан Джорджо и многих других. А над проемом окна он очень удачно изобразил лестницу, объединяющую всю историю; мало того, кажется, что не будь этого проема, она не была бы так хороша. И действительно, Рафаэль может похвастаться тем, что в выдумке любых историй никогда никто не обладал большей находчивостью, ясностью и убедительностью, чем он.
Об этом же говорит и другая история, написанная им в том же помещении на противоположной стене и изображающая св. Петра, который по приказанию Ирода заключен в тюрьму под охраной вооруженной стражи. Архитектура, выбранная им для этой композиции, и рассудительность в планировке тюрьмы таковы, что рядом с ним другие художники (в выполнении этого сюжета) настолько же бестолковы, насколько он прекрасен. Ведь он стремился изобразить эти события именно в той последовательности, в какой они описаны, и вместе с тем обогатить их привлекательными и значительными подробностями. В ужасной тюрьме мы видим между двумя спящими стражниками старца в железных оковах; мы видим, наконец, ослепительное сияние ангела, которое дает нам возможность различить все малейшие подробности этого помещения. Сияние отражается на воинских доспехах яркими вспышками, переданными настолько живо, что блики, мерцающие на полированной стали, кажутся куда более правдоподобными, чем это доступно передать живописи.
Не менее искусства и таланта проявлено художником в той сцене, где св. Петр, освобожденный от своих цепей, выходит из тюрьмы в сопровождении ангела и где по лицу его видно, что он находится скорее во сне, чем наяву, а также и в той, где показаны страх и смятение других воинов, находящихся за пределами темницы и услыхавших лязг железной двери, и где один из часовых будит остальных, держа факел, которым он им светит и пламя которого отражается на всех доспехах, а там, куда не проникает свет факела, его заменяет луч лунного света. А так как история эта изображена Рафаэлем над окном, вся стена оказывается более темной, поскольку свет ослепляет зрителя, смотрящего на фреску. Естественный же свет, падающий из окна, настолько удачно спорит с изображенными ночными источниками света, что кажется, будто ты в самом деле видишь на фоне ночного мрака и дымящееся пламя факела, и сияние ангела, переданные столь натурально и столь правдиво, что никогда не скажешь, что это просто живопись, – такова убедительность, с какой художник воплотил труднейший замысел. Ведь на доспехах можно различить и собственные, и падающие тени, и отражения, и дымный жар пламени, выделяющиеся на фоне такой глубокой тени, что можно поистине считать Рафаэля учителем всех остальных художников, достигшим в изображении ночи такого сходства, которого живопись дотоле никогда не достигала.
Написал он также на одной из еще незаписанных стен этого зала священный обряд и ковчег завета, и семисвечник евреев, и тут же папу Юлия, изгоняющего алчность из церкви. История эта по красоте и качеству исполнения не уступает только что описанной ночной сцене. На ней можно увидеть портреты некоторых, живших в то время папских конюшенных, которые несут восседающего на кресле папу Юлия, совсем как живого. В то время как на его пути расступаются разного рода люди, в том числе и женщины, видно, как вооруженный всадник, сопровождаемый двумя пешими фигурами, стремительно и со свирепейшим видом сбивает с ног и поражает надменнейшего Элиодора, который по приказанию Антиоха захотел похитить из храма все приношения вдов и сирот. Уже навалена груда вещей и сокровищ, которые люди собирались унести, но которые они рассыпали и опрокинули, упав от ужаса и страха при виде Элиодора, поверженного и жестоко избиваемого тремя упомянутыми выше фигурами, которых, однако, как видение самого Элиодора, никто, кроме него, не видит и не слышит. В стороне от этой группы мы видим святейшего Онию в облачении первосвященника, который с руками и взорами, воздетыми к небесам, погружен в исступленнейшую молитву, сокрушаясь о малых сих, едва не лишившихся своего достояния, и ликуя при виде помощи, нежданно ниспосланной ему свыше. Кроме того, по прихоти художника, которому пришла в голову такая прекрасная выдумка, многие из присутствующих, чтобы лучше видеть, взобрались на пьедесталы колонн и обнимают их стволы, стоя в самых неудобных положениях, и вся оцепеневшая толпа, каждый по-своему и каждый по-разному, выжидает, чем все это кончится. Произведение это оказалось настолько поразительным во всех своих частях, что даже картоны его пользуются величайшим признанием. Недаром мессер Франческо Мазини, дворянин из Чезены, который без помощи всякого учителя, но с детства побуждаемый из ряда вон выходящим природным влечением, сам занялся рисунком и живописью и написал картины, получившие высокую похвалу знатоков, хранит у себя среди многих рисунков и античных мраморных рельефов несколько кусков означенного картона, нарисованного Рафаэлем для истории Элиодора, и ценит их так, как они действительно этого заслуживают. Не умолчу и о том, что сообщивший мне эти сведения мессер Никколо Мазини, будучи человеком всесторонне и в высшей степени одаренным, является в то же время истинным ценителем наших искусств.
Вернемся, однако, к Рафаэлю, который после этого написал на своде того же зала четыре истории: Явление Аврааму Бога Отца, обещающего ему умножение его семени, Жертвоприношение Исаака, Лестницу Иакова и Неопалимую купину Моисея. В этих вещах не меньше искусства, выдумки, рисунка и прелести, чем в других его работах.
В то время, как удачи этого художника казались всем величайшими чудесами, завистливая судьба лишила жизни Юлия И, который вскормил такое дарование, будучи ценителем всего наилучшего. Засим последовало избрание Льва X, пожелавшего продолжения этой работы. Отныне доблесть Рафаэля стала прославляться чуть ли не до небес, заслужив ему бесчисленные доказательства милости этого великого государя, в лице которого Рафаэль обрел человека, унаследовавшего от своей семьи великую склонность к большому искусству. Вот почему, твердо решив продолжать начатое, Рафаэль написал на третьей стене вторжение Аттилы в Рим и его встречу с папой Львом III, обратившим его вспять единым своим благословением. Рафаэль изобразил в этой истории св. Петра и св. Павла, летящих с мечами в руках и спешащих на защиту святой церкви. Правда, в истории Льва III об этом ничего не написано, тем не менее художнику, быть может, просто вздумалось изобразить это именно так. Ведь часто же случается, что живопись или поэзия, стремясь украсить свое произведение, уклоняются в сторону, однако не настолько, чтобы нарушить первоначальный замысел. В этих апостолах чувствуется непреклонный божественный гнев, который по воле Всевышнего нередко запечатлевается на ликах Его служителей, заступников истинной веры. Почувствовал это и Аттила на великолепнейшем вороном коне с белой звездочкой и белыми бабками, который в ужасе поднял голову и готов обратиться в бегство. Изображены там и другие красивейшие кони, в особенности пегий иноходец со всадником, обнаженное туловище которого покрыто как бы рыбьей чешуей, что заимствовано с колонны Траяна, где воины вооружены подобного рода доспехами, сделанными, как полагают, из крокодиловой кожи. А в глубине изображен объятый пламенем холм Монте Марио в знак того, что при отступлении солдаты, как правило, сжигали свои лагеря. Написал он в этой истории также портреты нескольких сопровождающих папу конных жезлоносцев, которые – совсем как живые; а кроме того, и свиту кардиналов и конюшенных, ведущих под уздцы иноходца, на котором в облачении первосвященника восседает Лев X, изображенный не менее живым, чем все остальные, в том числе и многие придворные. Все это, будучи вполне уместным в произведении такого рода, очень красиво на вид и крайне полезно для нашего искусства, в особенности же для тех, которые ничего подобного никогда не видели.
В это же самое время он написал для Неаполя алтарный образ, который был помещен в церкви Сан Доменико в той капелле, где находится Распятие, заговорившее со св. Фомой Аквинским. На этой картине изображены Богоматерь, св. Иероним в кардинальском облачении и архангел Рафаил, сопровождающий Товия.
Другую картину он написал для синьора Лионелло да Карпи, властителя Мельдолы, и поныне здравствующего в возрасте девяноста лет. Вещь эта – величайшее чудо по своему колориту и исключительной красоте – выполнена с такой силой и с такой покоряющей легкостью, что, на мой взгляд, лучшего не сделать. В лике Богоматери столько божественного, а в движениях ее – столько смирения, что превзойти этого нельзя. Молитвенно сложив руки, она поклоняется Младенцу, сидящему у нее на коленях и манящему к себе маленького св. Иоанна, который в свою очередь ему поклоняется вместе со св. Елизаветой и Иосифом. Вещь эта в свое время находилась у досточтимейшего кардинала да Карпи, сына означенного синьора Лионелло и величайшего ценителя наших искусств, у наследников которого она, вероятно, хранится и поныне.
Засим, после того как Лоренцо Пуччи, кардинал четырех святых, был назначен верховным исповедником, Рафаэль получил по его милости заказ для церкви Сан Джованни ин Монте в Болонье на алтарный образ, находящийся ныне в капелле, где покоится прах блаженной Елены Дальольо. В этом произведении Рафаэль показал, на что была способна его нежнейшая рука, управляемая его благодатным дарованием в сочетании с искусством. На картине изображена св. Цецилия, которая, ослепленная сиянием небесного хора поющих ангелов и вся во власти гармонии, прислушивается к божественным звукам. В ее чертах видна та отрешенность, которую можно наблюдать на лицах людей, находящихся в состоянии восторга. У ног ее разбросаны музыкальные инструменты, которые кажутся доподлинно существующими, а не написанными, таковы же ее покрывала и парчовые одеяния, а под ними – поразительно написанная власяница. А в св. Павле, который, облокотившись на обнаженный меч, правой рукой подпирает голову, раздумие ученого выражено с не меньшей силой, чем неукротимый порыв, скованный строгим величием. Одет же он в простой красный плащ, а под ним в зеленую тунику и, как подобает апостолу, изображен босым. И далее – св. Магдалина, держащая в руке каменный сосуд тончайшей работы. Постановка ее фигуры отмечена величайшей непринужденностью, а судя по повороту ее головы, она всем существом своим радуется своему обращению в истинную веру. По правде говоря, я не думаю, чтобы можно было в этом роде создать нечто лучшее. Да и головы св. Августина и св. евангелиста Иоанна – не менее прекрасны. И в самом деле, картины других художников можно назвать картинами, картины же Рафаэля – сама жизнь, ибо в его фигурах мы воочию видим и трепет живой плоти, и проявление духа, и биение жизни в самом мимолетном ощущении, словом – оживленность всего живого. Вот почему это произведение не только принесло ему хвалебные отзывы, но приумножило его славу, и недаром в его честь было сочинено множество латинских и итальянских стихов, из которых я, чтобы еще больше не затягивать и без того уже затянувшееся повествование, приведу лишь нижеследующие:

Pingant sola alii referantque coloribus ora;
Caeciliae os Raphael atque animum explicuit.
(Прочие кистью смогли показать только облик Цецилии.
А Рафаэль нам явил также и душу ее).
Перевод Б. Грифцова.
Написал он еще вскоре после этого небольшую картину с маленькими фигурами, которая ныне тоже находится в Болонье в доме графа Винченцо Эрколани и на которой изображен Христос, парящий в небе подобно Юпитеру и окруженный четырьмя евангелистами, согласно описанию Иезекииля, а именно в виде человека, льва, орла и быка, а внизу – крохотный пейзаж, не менее ценный и прекрасный в своих небольших размерах, чем иные произведения, гораздо большие по величине. А в Верону он послал графам Каносса большую картину не худшего качества, на которой изображено Рождество Христово и восход солнца, заслуживший большие похвалы, равно как и св. Анна. Да и всю картину в целом нельзя лучше похвалить иначе, как сказав о ней, что она написана Рафаэлем из Урбино. Недаром означенные графы высоко ценили ее по заслугам и никогда никому не соглашались ее уступить, даже за те огромнейшие суммы, которые многие сильные мира сего им за нее предлагали.
Для Биндо Альтовити он написал его портрет, на котором он изображен молодым и который считается поразительнейшим портретом, а также картину с изображением Мадонны, которую Рафаэль послал во Флоренцию и которая ныне в качестве алтарного образа находится во дворце герцога Козимо в капелле новых покоев, мною построенных и расписанных. На этой картине изображена св. Анна в облике древнейшей старицы, протягивающей Богоматери ее Младенца, нагое тело и выражение лица которого настолько прекрасны, что одна улыбка его может развеселить всякого, кто на него посмотрит, не говоря о том, что Рафаэль, написав эту Мадонну, показал всю ту красоту, которую можно придать выражению девственности, когда очи говорят о смирении, чело – о чести, нос – о благообразии, а уста – о добродетели, да и одеяние ее таково, что оно свидетельствует о бесконечном простодушии и целомудрии. Честно говоря, я думаю, что лучшего и не увидишь в изображении чего-либо столь же значительного. Там же – обнаженная фигура сидящего св. Иоанна, а также фигура другой святой, столь же прекрасной. В качестве фона изображено помещение, в котором он представил занавешенное окно, освещающее комнату, где находятся фигуры.
В Риме он написал картину значительных размеров, на которой изобразил портреты папы Льва, кардинала Джулио деи Медичи и кардинала деи Росси. Фигуры в этой картине кажутся не изображенными, а выпуклыми и круглыми. Здесь и пушистая ворсистость бархата, и звонкие шелестящие переливы атласа на папе, и нежный трепет шерстинок на меховой опушке, и золото и шелк, изображенные так, что это уже не краски, а доподлинное золото и шелк; здесь же и пергаментная книга с миниатюрами, которая живей самой жизни, и несказанно прекрасный серебряный колокольчик. И в числе всего прочего здесь и полированный золотой шар на спинке папского кресла, в котором как в зеркале (таков его блеск) отражаются и оконные проемы, и плечи самого папы, и окружающее его помещение; и все это выполнено с такой тщательностью, что ни один мастер не сделает, да и не сможет сделать это лучше. Произведение это, за которое папа щедро вознаградил художника, находится также во Флоренции в гардеробной герцога.
Написал он, кроме того, портреты герцога Лоренцо и герцога Джулиано, которые по совершенству их чарующего колорита не могли быть написаны никем другим, кроме него, и которые находятся во Флоренции у наследников Оттавиано деи Медичи.
Между тем все больше и больше разрасталась слава Рафаэля, а равным образом и награды, им получаемые. И вот, чтобы оставить о себе память, он построил себе в Риме, в Борго Нуово, дворец, который был оштукатурен по указаниям архитектора Браманте.
Когда же молва об этих и многих других творениях этого знатнейшего художника проникла вплоть до Франции, а также Фландрии, Альбрехт Дюрер, удивительнейший немецкий живописец и гравер на меди, выпускавший прекраснейшие оттиски, сделался как бы данником Рафаэля, посылая ему свои вещи и в том числе головной автопортрет, выполненный им гуашью на тончайшей ткани так, что его можно было рассматривать одинаково с обеих сторон, причем блики были без белил и прозрачными, а прочие светлые места изображения были нетронутыми с расчетом на просвечивающую ткань, будучи только едва подкрашены и тронуты цветной акварелью. Вещь эта показалась Рафаэлю поразительной, и потому он послал ему много листов с собственными рисунками, которыми Альбрехт особенно дорожил. Голова же эта хранится в Мантуе в числе вещей, которые Джулио Романо унаследовал от Рафаэля. И вот Рафаэль, рассмотрев технику гравюр Альбрехта Дюрера и желая показать, на что он сам способен в этом искусстве, заставил до тонкостей изучить это дело болонца Маркантонио, который достиг в нем настолько выдающихся успехов, что Рафаэль поручил ему оттиски с первых рисунков, нарисованных им для этой цели, а именно листы с Избиением младенцев, Тайной вечерей, Нептуном и св. Цецилией, замученной в кипящем масле. А затем уже Маркантонио сделал множество гравюр, которые Рафаэль впоследствии подарил своему подмастерью Бавьере. В обязанности этого Бавьеры входили заботы об одной женщине, которую Рафаэль любил до самой своей смерти и с которой он написал портрет настолько прекрасный, что она была на нем вся как живая. Портрет этот находится ныне во Флоренции у благороднейшего Маттео Ботти, флорентийского купца, друга и завсегдатая всех мастеров своего дела, главным образом живописцев, который хранит его как святыню ради своей любви к искусству и в особенности к Рафаэлю. Но не меньший ценитель нашего искусства и его мастеров – его брат Симон Ботти, которого не только все мы считаем одним из самых внимательных покровителей людей этой профессии, но в лице которого и я, в особенности, почитаю и ценю лучшего, самого большого и за долгие годы испытанного дорогого друга, не говоря уже о правильности его суждения, обладаемой и проявляемой им во всем, что касается искусства.
Однако вернемся к гравюрам. Покровительство, которое Рафаэль оказывал упомянутому выше Бавьере, послужило причиной тому, что вскоре появились Марко из Равенны и бесчисленное множество других, так что недостаток в гравюрах на меди превратился в их изобилие, наблюдаемое в наше время. Вот почему и Уго да Карпи, с головой, всегда полной всяких выдумок и причуд, изобрел прекрасный способ гравюры на дереве, при котором можно при помощи трех досок с полутенью, светом и тенью передавать светотень любого рисунка, изобретение – поистине прекрасное и остроумное. Этот способ в свою очередь стал применяться в огромном количестве, как об этом будет сказано более подробно в жизнеописании Маркантонио, болонца.
Далее Рафаэль написал для палермской обители монахов Монте Оливето, именуемой Санта Мариа делло Спазимо, образ на дереве с изображением Несения креста. Вещь эта почитается истинным чудом, ибо в ней можно видеть всю жестокость тех, кто с величайшей яростью ведет Христа, чтобы распять его на Голгофе, и страшнейшую предсмертную муку, когда, упав под тяжестью крестового дерева, он обращает лик свой, орошаемый потом и кровью, к безудержно рыдающим Мариям, среди которых мы видим Веронику, протягивающую к нему руки и предлагающую свой плат с любовью величайшей. Кроме того, на картине этой множество вооруженных всадников и пехотинцев, выходящих из ворот Иерусалима со знаменами и изображенных в самых различных и удачнейших положениях.
Картина эта, уже совершенно законченная, но еще не установленная на предназначавшемся ей месте, чуть не погибла, ибо, как говорят, когда ее отправили морским путем в Палермо, страшнейшая буря разбила об утес корабль, на который она была погружена и который пошел ко дну вместе со всеми людьми и товарами, за исключением этой картины, уцелевшей в своем ящике, прибитом морем к генуэзскому побережью, где ее выловили, извлекли на сушу и поместили под охрану, убедившись, что это вещь поистине божественная и что она оставалась невредимой и без единого пятна или изъяна, поскольку даже ярость ветра и морской волны пощадили красоту этого творения. Но не успела разнестись об этом молва, как монахи стали добиваться своей картины и с трудом, пользуясь благоволением папы, получили ее обратно, хорошо заплатив тем, кто ее спас. Итак, снова погрузив ее на корабль, ее привезли обратно в Сицилию и водворили в Палермо, где она пользуется еще большей славой и почетом, чем гора Вулкана.
Пока Рафаэль работал над этими произведениями, которых он не мог не выполнять, вынужденный оказывать услуги знатным и видным особам и не имея к тому же возможности от этого отказываться, ссылаясь на личные обстоятельства, он при всем этом все же не прекращал заказанные им росписи папских покоев и зал, для чего он постоянно держал при себе людей, которые, пользуясь его собственными рисунками, помогали ему продолжать эту работу. Сам же он, проверяя каждую мелочь, способствовал в меру сил своих и как только мог лучше несению тягости столь великой.
Поэтому не прошло и много времени, как он уже открыл залу башни Борджа, в которой им были исполнены по одной истории на каждой стене, две над окнами и две на глухих стенах.
На одной из них – пожар в старом Борго, в Риме, который никак не могли потушить, пока святейший Лев IV не вышел в лоджию папского дворца и полностью не укротил пламя своим благословением. В этой истории изображены всякого рода опасности: справа мы видим, как одни женщины разносят в разных сосудах, в руках и на голове воду для тушения огня, в то время как яростный порыв с ужасающей силой закручивает им волосы и одежду, и как другие, ослепленные дымом и не различая друг друга, пытаются заливать пламя, слева же изображены больной старик, который лишился чувств от слабости и от одного вида полыхающего пламени и которого, как Анхиза нес Эней в описании Вергилия, несет юноша, в чьей фигуре видны и смелость, и сила, и напряжение всех членов под тяжестью старика, беспомощно навалившегося ему на плечи. За ним следом идет только что выбежавшая из огня босая и растерзанная старуха, а впереди – обнаженный мальчик. И далее – оголившаяся и вся растрепанная женщина, держа в руках своего сынишку, собирается сбросить его с высоты полуразрушенной стены кому-то из своих на улице, кто уже вырвался из пламени и, стоя на цыпочках, протягивает руки, чтобы принять от нее запеленутого младенца. В женской фигуре чувствуется в равной мере и страстное желание спасти своего младенца, и страх за саму себя под угрозой ярчайшего пламени, ее опаляющего. Не меньшая страстность проявляется в фигуре того, кто принимает младенца, и в ком забота о нем сочетается с ужасом перед смертью. А разве возможно выразить словами все то, что этот иэобретательнейший и удивительный художник вложил в фигуру другой матери, босой, растерзанной, распоясанной и растрепанной, которая, поставив своих ребят перед собой, их шлепает, чтобы они убегали подальше от разрухи и от пожарища? Наконец, есть там и такие женщины, которые, преклонив колени перед папой, умоляют его святейшество остановить пламя пожара.

Другая история посвящена тому же святейшему Льву IV, победоносно завершающему осаду остийской гавани, которая была занята турецким флотом, прибывшим туда с тем, чтобы захватить его в плен. Мы видим, как христианские войска нападают на этот флот и как в гавань уже прибывает бесчисленное множество пленных, которых из лодки за бороды выволакивают солдаты с выразительнейшими лицами и воинственнейшими телодвижениями и которых, одетых в пестрые лохмотья каторжных гребцов, подводят к святейшему Льву, изображенному с чертами Льва X и стоящему в первосвященническом облачении в сопровождении кардинала Санта Мариа ин Портико, в миру Бернардо Довицио да Биббиена, и кардинала Джулио деи Медичи, будущего папы Климента. Невозможно во всех подробностях перечислить все те прекрасные находки, которыми этот изобретательный художник обогатил выражение лиц пленников, изображенных им на этой фреске. Ведь на лицах этих можно без всяких слов прочитать и страдание, и страх, и самую смерть.
На одной из двух остальных историй изображен папа Лев X, который посвящает на царство христианнейшего Франциска I Французского и служит мессу в первосвященническом облачении, благословляя и мирру для его помазания, и королевский венец. Там же кроме положенного числа кардиналов и епископов, справляющих службу в своих облачениях, он написал портреты послов и других особ, а также ряд фигур во французских одеждах, принятых в то время.
На другой же истории он изобразил самую коронацию означенного короля с портретами папы и Франциска, второго из них – в доспехах, а первого – в облачении первосвященника, а также портреты всех кардиналов, епископов, камергеров, щитников и постельничих, сидящих в облачениях по своим местам по порядку, предусмотренному уставом. Здесь и Джанноццо Пандольфини, епископ Троянский, ближайший друг Рафаэля, и многие другие известные в то время люди. А поблизости от короля – коленопреклоненный отрок, держащий королевскую корону, изображенный с портретными чертами Ипполито деи Медичи, впоследствии кардинала и вице-канцлера, высоко ценимого и вернейшего друга не только этого, но и всех прочих искусств, блаженнейшим останкам коего я признаю себя премного обязанным, ибо не кто иной, как он, подвигнул меня на сие, каково бы оно ни было, начинание. Нельзя во всех подробностях описать каждую вещь, созданную этим художником, ибо поистине кажется, что каждая из них, не обладая даром речи, говорит. Оставляя в стороне панели под этими фресками, украшенные различными фигурами заступников и служителей христианской церкви, чередующихся с разными гермами, сами они выполнены так, что любая изображенная на них вещь исполнена смысла, чувства и расчета с той согласованностью и тем единством колорита, превзойти которые невозможно. А так как своды этой залы были расписаны его учителем Пьетро Перуджино, Рафаэль не пожелал их уничтожить ради его памяти и ради той любви, которую он к нему питал, ибо ему он был обязан той степенью мастерства, которой он достиг в этом искусстве.
А был он человек такого размаха, что содержал рисовальщиков по всей Италии, в Поццуоло и даже в Греции, и не находил себе покоя, пока не соберет все то хорошее, что могло бы пойти на пользу этому искусству.
И вот, продолжая свои работы, он расписал одну залу одноцветными фигурами апостолов и других святых, стоящих в табернаклях, а Джованни да Удине, своему ученику, единственному в своем роде по умению изображать животных, он поручил написать в ней всех зверей, которые были у папы Льва, как то: верблюда, хорьков, обезьян, попугаев, львов и слонов и прочие диковины. Не говоря о том, что он отменно украсил этот дворец всякими гротесками и узорчатыми полами, им был составлен проект папской лестницы, а также тех лоджий, которые были отлично начаты архитектором Браманте, но, оставшись незаконченными за смертью последнего, были продолжены по новому проекту и с новой архитектурой Рафаэля, изготовившего для них деревянную модель, значительно более соразмерную и нарядную, чем у Браманте. А так как папа пожелал увековечить в этом деле все величие своего великолепия и своей щедрости, Рафаэль выполнил рисунки всех лепных орнаментов и включенных в них живописных изображений, а равным образом рисунки к картинам на отдельных полях. Что касается лепнины и гротесков, то эти работы возглавил Джованни из Удине, Джулио Романо же ведал фигурами, хотя и работал над ними немного. Участвовали также Джован Франческо, болонец, Перино дель Вага, Пеллегрино из Модены, Винченцио из Сан Джиминьяно и Полидоро из Караваджо, не говоря о многих других, писавших истории и фигуры и все прочее, в чем нуждалось такого рода произведение, законченное Рафаэлем с таким совершенством, что он даже выписал из Флоренции мозаичный пол работы Луки делла Роббиа. И в самом деле, невозможно ни создать, ни даже представить себе ничего более прекрасного как по живописи, так и по лепнине, как по общему расположению, так и по выдумке. Красота этой работы явилась поводом к тому, что Рафаэлю были поручены все живописные и архитектурные работы, производившиеся в этом дворце.
И как говорят, предупредительность Рафаэля доходила до того, что, для удобства его друзей, строители выводили стены не сплошными и непрерывными, а оставляли внизу стены над старыми помещениями отверстия и ниши, куда можно было прятать бочонки, кувшины и дрова. Эти дыры и проемы ослабили основания постройки, и впоследствии их пришлось заполнять, так как она вся стала давать трещины. А для всех деревянных дверей и потолков получил заказ Джан Бериле на множество всякой резьбы, законченной этим мастером с большим изяществом. Рафаэль выполнил также проекты для папской виллы и для многих домов в Борго, в частности для дворца мессера Джованни Баттисты дель Аквила, который получился прекраснейшим произведением. Кроме того, ему принадлежит замысел дворца епископа троянского, осуществленного во Флоренции на Виа Сан Галло.
Для черных монахов св. Сикста в Пьяченце он написал образ главного алтаря, изображающий Богоматерь со св. Сикстом и св. Варварой – вещь поистине из ряда вон выходящая и единственная в своем роде.
Много картин написал он и для Франции, в частности для короля, – св. Михаила, поражающего дьявола, которая считалась удивительным произведением. На этой картине он представил опаленную скалу, изображающую средоточие земли и исходящее из ее трещины огненное и серное пламя; в фигуре же Люцифера, все тело которого, обожженное и пылающее, переливается различными цветами, можно было видеть все оттенки гнева, питаемого отравленной и спесивой гордыней и направленного на того, кто сбивает спесь с лишившегося своего царства, которое могло бы быть мирным, и уверенного в том, что он обречен на вечную муку. Противоположное видим мы в образе св. Михаила, который изображен в небесном облике, но в железных и золотых доспехах и, исполненный отваги и грозной силы, уже сразил Люцифера своим копьем, повергнув его ниц. Словом, вещь эта была такова, что заслужила Рафаэлю от означенного короля почетнейшую награду.
Написал он также портреты Беатриче Феррарской и других женщин, в том числе и своей возлюбленной, о которой говорилось выше. А был Рафаэль человеком очень влюбчивым и падким до женщин и всегда был готов им служить, почему и друзья его (быть может, больше чем следовало) считались с ним и ему потворствовали, когда он предавался плотским утехам. Недаром, когда Агостино Киджи, его дорогой друг, заказал ему роспись передней лоджии в своем дворце, Рафаэль, влюбленный в одну из своих женщин, не был в состоянии работать с должным усердием. И доведенный до отчаяния Агостино через посредство других, собственными усилиями и всякими другими способами с большим трудом добился того, чтобы женщина эта постоянно находилась при Рафаэле, там, где он работал, и только благодаря этому работа была доведена до конца.
Для этого произведения он сделал все картоны и многие фигуры собственноручно написал фреской в цвете. На своде он изобразил совет богов на небесах, где можно видеть разные одежды и очертания, заимствованные из древности и выраженные в соответствующих им формах с величайшей прелестью и прекрасным рисунком. Точно
так же написал он и бракосочетание Психеи с прислужниками Юпитера и грациями, разбрасывающими цветы по брачному столу, а в парусах свода – множество историй, в том числе на одной из них Меркурий с флейтой в руке, паря, спускается с неба, а на другой Юпитер целует Ганимеда с величавостью небожителя, и далее еще на другой внизу – колесница Венеры и Грации, которые вместе с Меркурием увлекают Психею на небо, и много других поэтических историй на других парусах. А в распалубках свода над арками между парусами много путтов в прекраснейших ракурсах, которые, порхая, несут орудия богов: перуны и стрелы Юпитера, шлем, меч и щит Марса, молоты Вулкана, палицу и львиную шкуру Геркулеса, кадуцей Меркурия, свирель Пана, хлебопашеские бороны Вертумна; и при всех – звери, свойственные природе каждого из них, – поистине прекраснейшая живопись и прекраснейшая поэзия. Джованни да Удине он заказал обрамление для этих историй в виде гирлянд, состоящих из цветов, листвы и плодов разного рода, краше которых и быть не может.
Рафаэлю же принадлежит архитектурный замысел конюшен Киджи, а в церкви Санта Мариа дель Пополо – замысел капеллы вышеназванного Агостино, которую Рафаэль не только расписал, но и заказал для нее чудесную гробницу, поручив флорентийскому скульптору Лоренцетто две фигуры, которые и поныне находятся в доме последнего в Риме у Мачелло деи Корби. Однако смерть Рафаэля и вскоре за ней последовавшая смерть Агостино были причиной того, что работа в этой капелле была передана венецианцу Себастьяно.
Между тем искусство Рафаэля достигло таких высот, что Лев X приказал ему начать роспись большой верхней залы, посвященной победам Константина, к чему Рафаэль и приступил. Равным образом папа пожелал иметь богатейшие ковры из золотой и шелковой пряжи, для которых Рафаэль целиком собственными руками выполнил подцвеченные картоны в точных размерах и в натуральную величину. Картоны эти были посланы во Фландрию для тканья, откуда готовые ковры были доставлены в Рим. Эта работа была так чудесно выполнена, что диву даешься не только при виде ее, но и при одной мысли о том, как возможно было до мельчайших ниток расчесать волосы и бороды и передать всю мягкость человеческого тела при помощи тех же ниток. Поистине это – скорее чудо, чем дело рук человеческих. Ведь на этих коврах изображены и вода, и звери, и постройки с таким совершенством, что они кажутся не ткаными, а действительно написанными кистью. Произведение это стоило семьдесят тысяч скудо и до сих пор хранится в папской капелле.

 Рафаэль написал на холсте для кардинала Колонна св. Иоанна, который страстно любил эту картину за ее красоту. Но однажды ее попросил у него в подарок мессер Якопо да Карпи, врач, вылечивший его от тяжелой болезни. И вот, так как врачу очень этого хотелось, кардинал, считая себя бесконечно ему обязанным, сам у себя отнял эту вещь. Ныне же она находится во Флоренции во владении Франческо Бенинтенди.
А для Джулио деи Медичи, кардинала и вице-канцлера, он написал на дереве Преображение Христа, которое предназначалось к отправке во Францию и над которым он непрерывно собственноручно работал, доведя его до предельного совершенства. В этой истории он изобразил Христа, преображенного на горе Фавор, у подножия которой его ожидают одиннадцать учеников. Туда привели одержимого отрока с тем, чтобы, сойдя с горы, Христос его освободил. В отроке же, который, судорожно вытянувшись всем телом, кричит и закатывает глаза, мы видим всю муку, глубоко проникшую в его плоть, в его жилы и в его кровь, зараженные нечистой силой, и мертвенную бледность этого тела с его вымученными и испуганными движениями. Фигуру эту поддерживает старик, который не побоялся ее обнять и, широко раскрыв глаза с бликами на их зрачках, высоко поднял брови и сморщил лоб, выражая этим одновременно и силу духа своего, и обуявший его страх, а судя по пристальному взгляду, обращенному им на апостолов, кажется, что он, в надежде на них, сам себя ободряет.
Есть там и одна женщина в числе многих других, которая, будучи главной фигурой на этой картине, стоит на коленях впереди всех остальных и, повернув к ним голову, протягивает руки к бесноватому, как бы указуя на его страдания. Апостолы же, кто стоя, кто сидя, а кто склонив колена, проявляют величайшее сочувствие к его беде.
И действительно, Рафаэль написал в этой вещи фигуры и головы, которые, не говоря об их исключительной красоте, настолько необычны, разнообразны и прекрасны, что, согласно единодушному мнению художников, это – самое прославленное, самое прекрасное и самое божественное произведение из всех, когда-либо им созданных. Так всякий, кто захочет представить себе и изобразить в живописи божественное преображение Христа, пусть посмотрит на это произведение, на котором Рафаэль представил Христа, парящего над вершиной этой горы и растворенного в прозрачном воздухе, а по сторонам его Моисея и Илью, которые, освещенные ослепительным сиянием, оживают в свете, от него исходящем. А на земле под ними распростерты Петр, Иаков и Иоанн, лежащие в различных и прекрасных положениях: кто склонил голову к земле, а кто, затенив очи руками, защищается от лучей и непомерного блеска, окружающего фигуру Христа, который, облаченный в белоснежные одеяния, распростерший руки и воздевший чело, словно являет собою единосущность и божественную природу всех трех лиц Святой Троицы, сосредоточенных в одном лице великим совершенством искусства Рафаэля. И кажется, что художник настолько отождествил себя с собственным своим мастерством, обнаружив в лике Христа все дерзание и всю силу своего искусства, что, закончив его как последнее, что ему было завещано, он потому больше и не прикасался к своим кистям, когда его постигла смерть.
А теперь, перечислив произведения этого превосходнейшего художника и прежде чем перейти к другим подробностям, касающимся его жизни и смерти, я не пожалею труда, если, на пользу нашим художникам, поговорю о различных манерах Рафаэля. Так, после того как в молодости Рафаэлю, подражавшему манере своего учителя Пьетро Перуджино, но значительно усовершенствовавшему ее и по рисунку, и по колориту, и по выдумке, казалось, что этим он уже многого достиг, однако, дожив до более зрелого возраста, он пришел к убеждению, что до истины ему еще очень далеко. Недаром был он так глубоко потрясен и изумлен, увидев творения Леонардо да Винчи, который не имел равных себе в изображении выразительности лица как мужского, так и женского, и превосходил всех других живописцев в умении придавать особую прелесть фигурам и их движениям. Словом, манера Леонардо понравилась ему больше любой другой им когда-либо виденной, и он принялся за ее изучение и в меру своего понимания и своих сил стал ей подражать все больше и больше, хотя и с большим трудом преодолевая манеру Пьетро. Однако сколько он ни старался и ни изучал, но в некоторых трудностях он так и не смог превзойти Леонардо; и хотя многим и кажется, что он его превзошел в нежности и некоей природной легкости, тем не менее он никогда не мог сравняться с ним в отношении особой потрясающей глубины мысли, служившей фундаментом его искусства, во всем его величии. Если же Рафаэль в чем-либо к нему и приблизился больше, чем любой другой живописец, то это преимущественно в прелести своего колорита.
Вернемся, однако, к самому Рафаэлю, для которого манера, заимствованная в молодости от Перуджино, становилась со временем величайшей помехой и обузой, хотя она и была легко им усвоена, будучи мелкой, сухой и не требовавшей строгого рисунка. И вот, не будучи в состоянии от нее отделаться, он лишь с большим трудом научился передавать красоту обнаженного тела и трудные ракурсы, изучив картон, который Микеланджело Буонарроти сделал для залы флорентийской Синьории. Всякий другой на его месте упал бы духом, считая, что он тратил время по-пустому, и никогда, будь он даже величайшим талантом, не сделал бы того, что сделал Рафаэль, который, исцелившись от манеры Пьетро и стряхнув ее с себя, чтобы научиться манере Микеланджело со всеми ее трудностями, из мастера как бы превратился в начинающего ученика и, будучи уже взрослым мужем, в течение немногих месяцев с невероятными усилиями заставил себя сделать то, для чего потребовалось бы много лет даже в том нежном возрасте, когда легче всего научиться чему бы то ни было. В самом деле, тот, кто своевременно не усвоит основные положения, а также ту манеру, которой он намерен придерживаться, и кто мало-помалу на опыте не научится преодолевать трудности искусства, добиваясь познания его законов и умения применять на практике, тот почти никогда не достигнет совершенства, а если все же и достигнет, то с гораздо большей затратой времени и труда.
Когда Рафаэль решил изменить и улучшить свою манеру, он еще не изучал нагого тела с должным знанием дела, а просто срисовывал его с натуры так, как на его глазах это делал его учитель Пьетро, но с той грацией, которой его одарила сама природа. И вот, изучая обнаженное тело, сравнивая мышцы на анатомических рисунках и на бескожных трупах с мышцами живого человека, которые не имеют под кожным покровом столь же резких границ, как при его отсутствии, увидев затем, каким образом эти же мышцы приобретают во взаимодействии своем с соседними свойственную им мясистость и гибкость и как при перемене точки зрения возникают определенные, не лишенные прелести смещения, а также видимое разбухание, сокращение или выпрямление отдельного члена или всего тела, а также, наконец, наблюдая сопряжение костей, жил и сосудов, Рафаэль достиг превосходства во всех тех отраслях знания, овладение которыми требуется от всякого полноценного живописца.
И все же, сознавая, что он в этом отношении не может достигнуть совершенства Микеланджело, он, как человек, обладавший величайшей рассудительностью, понял, что живопись состоит вовсе не только в изображении обнаженного тела, но что у нее более широкое поле деятельности и что к совершенным живописцам могут быть причислены также и те, кто хорошо и с легкостью умеет выразить себя в сочинении историй и в хорошо продуманном замысле, кто свои исторические композиции не загромождает излишествами и не обедняет чрезмерной скупостью, но строит их с хорошей выдумкой и с должной строгостью и кто поэтому и вправе именоваться умелым и разумным художником.
А ко всему этому, как правильно развивал свою мысль Рафаэль, прибавляется обогащение композиций разнообразием и смелостью вводимых в них перспектив, строений и пейзажей, умением красиво одевать фигуры, при случае погружать их в тень, а иной раз выделять их вперед при помощи света; сообщать жизнь и красоту головам женщин, детей, юношей и стариков и по мере надобности придавать им должную подвижность или порывистость.
Подумал он и о том значении, какое в изображении битвы имеют бег коней и ожесточение сражающихся и как важно вообще умение изображать всякие живые существа, а главное – умение добиться в портретах такого сходства, чтобы люди казались живыми и чтобы ясно было, для кого они написаны.
Подумал он и о бесчисленном множестве других вещей, в которых искусство живописи нуждается на каждом шагу, как, например, покрой одежды, обувь, шлемы, доспехи, женские прически, волосы, бороды, сосуды, деревья, гроты, скалы, огни, туманная и ясная погода, облака, молния, ночь, лунный свет и сияние солнца.
Взвесив, говорю я, все эти обстоятельства и не будучи в силах догнать Микеланджело в той области, которой тот владел, Рафаэль и решил сравняться с ним, а может быть, и превзойти его в своей собственной области. И вот чтобы не тратить времени понапрасну, он занялся не подражанием манере Микеланджело, но стал добиваться подлинной разносторонности во всех перечисленных нами областях. И если бы так же поступали многие художники нашего времени, которые ничего не изучали, кроме произведений Микеланджело, не будучи в состоянии достигнуть его совершенства, труды их не пропали бы даром и они не впадали бы в столь жесткую и вымученную манеру, лишенную всякой прелести, всякого колорита и скудную выдумкой, в то время как они могли бы, стремясь к разносторонности и к овладению другими областями живописи, принести пользу и себе, и миру.
И вот, приняв такое решение и убедившись, что фра Бартоломео из Сан Марко владел очень хорошими живописными приемами, основательным рисунком и приятным колоритом, хотя для большей рельефности иногда и злоупотреблял темными цветами, Рафаэль заимствовал у него все то, что считал для себя потребным и что было ему по вкусу, а именно некоторую умеренность исполнения как в рисунке, так и в колорите, и, смешивая эти приемы с некоторыми другими, отобранными им в лучших произведениях других мастеров, он из многих манер создал единую, которая впоследствии всегда считалась его собственной манерой и которую художники всегда бесконечно высоко ценили и будут ценить. Манера эта достигла впоследствии своего совершенства в сивиллах и пророках, написанных им, как уже говорилось, в церкви Санта Мариа делла Паче, причем немалую помощь при создании этого произведения оказало ему то обстоятельство, что он в папской капелле увидел росписи Микеланджело. И если бы Рафаэль остановился на этой манере и не старался ее укрупнять и менять, чтобы показать, что он понимает обнаженное тело не хуже, чем Микеланджело, он не лишился бы некоторой доли той славы, которую он уже приобрел, ибо обнаженные тела, изображенные им в зале башни Борджа на фреске с пожаром в Борго Нуово, хотя и хороши, но далеко не во всем совершенны.
И вовсе неудовлетворительными оказались те, что он написал на своде палаццо Агостино Киджи, что за Тибром, ибо в них отсутствуют та прелесть и та нежность, которые всегда были ему свойственны; правда, это в значительной мере объясняется тем, что он предоставил другим расписывать их в цвете по своим рисункам. Как человек рассудительный, он впоследствии учел эту ошибку, решив написать собственноручно и без чужой помощи алтарный образ Преображения Христова в Сан Пьетро ин Монторио, в котором есть все, что требуется, как говорилось выше, для хорошей живописи. И если бы он в этой вещи, словно по какой-то прихоти, не применил для черного цвета той смеси, которой пользуются печатники и которая, как уже не раз говорилось, со временем темнеет и поглощает другие с ним смешиваемые цвета, я думаю, что это произведение сохранило бы и поныне свою первозданную свежесть, в то время как сейчас оно кажется скорее раскрашенным, чем написанным.

 Мне захотелось поместить это рассуждение перед самым концом этого жизнеописания, чтобы показать, какой степенью трудоспособности, упорства и деловитости обладал этот славный художник, в особенности на пользу другим живописцам, чтобы они научились ограждать себя от тех помех, от которых мудрость и мастерство Рафаэля всегда умели его оградить. Добавлю еще только то, что каждый должен был бы довольствоваться исполнением лишь тех задач, к которым он чувствует природное влечение, и не браться ради соревнования за то, чего ему от природы не дано, чтобы не трудиться понапрасну, нередко к собственному позору и себе во вред. Мало того, когда задача выполняется удовлетворительно, нечего добиваться ее перевыполнения, только чтобы перегнать тех, кто творил или творят чудеса в искусстве, благодаря великой помощи, оказываемой им природой или особой милости, ниспосылаемой им свыше. Ведь тот, кто к чему-либо не способен, никогда, сколько бы он ни трудился, не сможет подняться туда, куда с легкостью доходит другой, руководимый природой. Взять хотя бы из числа стариков того же Паоло Учелло, который, стараясь через силу идти вперед, всегда возвращается назад, а в наши дни и совсем недавно то же самое случилось с Якопо да Понтормо, да и со многими другими это бывало, как это видно на опыте и как об этом мы уже говорили и еще будем говорить. А случается это, видимо, потому, что небо распределяет свои милости по собственному усмотрению, с тем чтобы каждый довольствовался своим уделом.
А теперь, поговорив, быть может, более пространно, чем следовало, об искусстве вообще и возвращаясь к жизни и смерти Рафаэля, я скажу, что Бернардо Довицио, кардинал Биббиена, будучи его ближайшим другом, уже много лет как пытался его женить. Рафаэль же прямо не отказывал кардиналу в исполнении его желания, но всячески тянул, говоря, что он хочет еще подождать три или четыре года. По истечении этого срока и неожиданно для Рафаэля кардинал напомнил ему об обещанном. Тому, как человеку воспитанному, волей-неволей пришлось сдержать свое слово, и он согласился жениться на одной из племянниц кардинала. Однако в величайшей досаде тяготясь этими узами, он все норовил оттянуть этот брак, который спустя много месяцев все еще не был заключен. А делал он это не без уважительной причины. Дело в том, что он уже столько лет служил при папском дворе и Лев X был должен ему такую крупную сумму денег, что ему было дано понять, что сейчас же по окончании начатой им залы и в награду за его труды и доблести папа дарует ему красную шляпу, поскольку он уже решил посвятить в этот сан многих других, куда менее заслуженных, чем Рафаэль. В ожидании чего Рафаэль втихомолку продолжал заниматься своими любовными делами, превыше всякой меры предаваясь этим утехам.
И вот однажды после времяпрепровождения еще более распутного, чем обычно, случилось так, что Рафаэль вернулся домой в сильнейшем жару, и врачи решили, что он простудился, а так как он в своем распутстве не признавался, ему по неосторожности отворили кровь, что его ослабило до полной потери сил, в то время как он как раз нуждался в их подкреплении. Тогда он составил завещание и первым делом, как христианин, отпустил из дому свою возлюбленную, обеспечив ей приличное существование, а затем разделил свои вещи между двумя учениками: Джулио Романо, которого он всегда очень любил, и флорентинцем Джованни Франческо, по прозванию Фатторе, а также неким священником из Урбино, своим родственником. Далее он распорядился, чтобы на его средства в церкви Санта Мариа Ротонда был восстановлен древний каменный табернакль и чтобы там был сооружен алтарь со статуей Богоматери, под которой он выбрал место для погребения и упокоения своего праха после смерти. А все свое имущество он завещал Джулио и Джованни Франческо, назначив своим душеприказчиком мессера Бальдассаре из Пеши, в то время папского датария. А засим после исповеди и покаяния он завершил свой жизненный путь в день своего рождения, в страстную пятницу тридцати семи лет от роду. Надо полагать, что душа его украсит собою небесную обитель, подобно тому как он своей доблестью украсил земную.
Когда тело его было выставлено в той зале, где он работал, в головах его был поставлен алтарный образ, на котором только что было им закончено Преображение для кардинала деи Медичи, и при виде живой картины рядом с мертвым телом у каждого из присутствующих душа надрывалась от горя. Картину же эту кардинал после смерти Рафаэля поместил на главном алтаре в церкви Сан Пьетро ин Монторио, и она с тех пор очень высоко ценится за редкостные качества каждого изображенного на ней движения. Прах его был похоронен с теми почестями, которые заслужил столь благородный дух, и не было художника, который не заливался бы горькими слезами и не проводил бы его в последний путь. Смерть его доставила великое огорчение и всему папскому двору, потому что он при жизни занимал должность кубикулария и потому, что и папа любил его так, что оплакивал его смерть горько.
О счастливая и блаженная душа, не о тебе ли каждый человек так охотно заводит беседу, не твои ли подвиги он прославляет и не каждым ли тобою оставленным рисунком он любуется? Ведь и сама живопись могла спокойно умереть после смерти столь благородного художника, ибо, лишь только он закрыл глаза, она тотчас же как бы ослепла. Нам же, оставшимся после него, надлежит следовать его примеру как великому, вернее, величайшему благу, храня о нем благодарнейшую память, как того требуют и заслуги его, и наша обязанность, а также неустанно и наидостойнейшим образом поминая его добрым словом. Поистине, именно благодаря ему мы и обладаем единством искусства, цвета и замысла, доведенным до той вершины и до того совершенства, о которых нельзя было и мечтать, и пусть ни одна человеческая душа и не думает о том, чтобы когда-либо его превзойти. Но помимо той пользы, которую он принес искусству, он, как истинный его друг, не переставал, покуда был жив, на собственном примере показывать нам, как следует обращаться с людьми высокого, среднего или самого низкого положения. И действительно, из всех исключительных способностей, которыми он был одарен, особенно меня поражает одна: небо даровало ему силу, позволявшую ему создавать в нашем искусстве положение, которое явно противоречило нравам, сложившимся у нас, у живописцев. Дело в том, что как только наши художники (и я не только говорю о маленьких, но и о тех, которые почитают себя большими, а ведь искусство плодит таких бесчисленное множество) начинали какую-нибудь работу совместно с Рафаэлем, как тотчас же они совершенно естественно объединялись и пребывали в таком согласии, что при одном виде Рафаэля рассеивалось любое дурное настроение и любая подлая или злобная мысль вылетала из головы.
Такое единение возникало только при нем и уже больше никогда не повторялось. А случалось это потому, что все они в конце концов оказывались побежденными его лаской и его искусством, но больше всего добрым гением его натуры, которая была настолько полна благородства и была настолько любвеобильна, что он видел великую к себе преданность не только в людях, но и в животных. Говорят, что стоило кому-нибудь из знакомых или даже незнакомых ему живописцев попросить его о каком-либо нужном ему рисунке, как он тотчас же бросал свою работу, чтобы помочь товарищу. А держал он при себе в работе всегда множество людей, помогал им и наставлял их с любовью, которую обычно питают не к художникам, а к родным детям. Поэтому можно было видеть, как он, отправляясь ко двору, никогда не выходил из дома иначе, как имея при себе до пятидесяти живописцев отменных и превосходных, как на подбор, сопровождавших его, чтобы оказать ему свое почтение. Вообще говоря, жил он не как живописец, а по-княжески. О, искусство живописи, по праву могло ты в те времена гордиться своим счастьем, имея живописца, который своими доблестями и своими нравами возносил тебя до небес! Поистине блаженным могло ты почитать себя, поскольку питомцы твои, следуя по стопам такого человека, воочию могли убедиться, как должно жить и сколько важно уметь сочетать воедино искусство и доблести. Ведь соединив в себе и то и другое, Рафаэль обладал такой силой, что мог склонить в свою пользу могущество Юлия II и великодушие Льва X, заставив их при всем величии их сана принять его в число своих самых близких друзей и оказывать ему всякого рода щедроты, почему, пользуясь их благорасположением и их поддержкой, Рафаэль и сумел достигнуть величайшего почета как для себя, так и для искусства.
Блаженным же можно назвать всякого, кто, находившись у него на службе, работал под его руководством, ибо я убедился в том, что любой из его последователей достиг в жизни почетного пристанища. Поэтому-то все те, кто будет подражать его трудолюбию в искусстве, удостоятся почестей мирских, а те, кто уподобится ему святостью своих нравов, – награды небесной.
Бембо написал для него следующую эпитафию:
D. O. M.
Raphaeli. Sanctio. loan. F. Urbinat.
Pictori. Eminentiss. Veterumq. Aemulo
Cuius. Spiranteis. Prope. Imagineis
Si. Contemplere
Naturae. Atque. Artis. Foedus
Facile. Inspexeris
Julii II et Leonis X. Pontt. Max.
Picturae. et. Architect. Operibus
Gloriam. Auxit
Vixit. An. XXXVII. Integer. Integros.
Quo. Die. Natus. Elst. Eo. Esse. Desiit.
VIII. Id. April MDXX
Ille hie est Raphael timuit quo sospite vinci
Rerum magna parens et moriente mon.
(Господу Всеблагому Великому.
Рафаэля Санцио сына Джованни Урбинского,
выдающегося живописца, соперника древних,
почти что дышащие образы
созерцая,
союз природы и искусства
постигнешь без затрудненья.
Юлия II и Льва X первосвященников
своими живописными и архитектурными творениями
усугубил он славу,
Прожив XXXVII лет точно-преточно,
ибо в тот день, когда он родился, в тот же и скончался
VIII апреля MDXX.
Здесь лежит Рафаэль, кем опасалась Природа
стать побежденной навек и умереть вместе с ним).

А граф Бальдассаре Кастильоне написал о его смерти так:
Quod lacerum corpus medica sanaverit arte,
Hippolytum Stygiis et revocarit aquis,
Ad Atygias ipse est raptus Epidaurius undas;
Sic precium vitae mors fuit artifici.
Tu quoque dum toto laniatam corpore Romam
Componis miro, Raphael, ingenio.
Atque Urbis lacerum ferro, igni, annisque cadaver
Ad vitam, antiquum jam revocasque decus;
Movisti superum invidiam, indignataque mors est,
Те dudum extinctis reddere posse animam;
Et quod longa dies paullatim aboleverat, hac te
Mortali spreta lege parare iterum.
Sic miser heu! prima cadis intercepte juventa,
Deberi et morti nostraque nosque mones.
(В древности врач Эпидаврский, обмыв Ипполитовы раны

 Стикса холодной водой, страждущего исцелил.
Вскоре, однако, сам врач поглощен был водами Стикса
и за спасенную жизнь жизнью своей заплатил.
Ныне ж и ты, Рафаэль, истерзанный Вечный город
гением чудным своим вновь оживить пожелал.
То, что много веков истреблялось огнем и железом -
Рима былую красу – снова задумал вернуть.
Тем возмущенная Смерть, подстрекаема завистью черной,
сил презирая расцвет, жизнь отняла у тебя.
Горе! Ушедший от нас столь рано в цветущие годы
напоминает и нам о неизбежном конце).

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ГУЛЬЕЛЬМО ДА МАРЧИЛЛА ФРАНЦУЗСКОГО ЖИВОПИСЦА И МАСТЕРА ВИТРАЖЕЙ

   В те самые времена, когда Бог наградил искусства наши величайшим счастьем, каким только могли они обладать, процветал и француз Гульельмо да Марчилла, который за постоянное проживание в Ареццо и за приверженность к этому городу, который он, можно сказать, избрал своей родиной, всеми почитался и назывался аретинцем. Ведь, в самом деле, из всех преимуществ, даруемых талантом, есть и такое, что любому человеку, будь он родом из чужих и далеких краев и сыном, пусть даже варварского и неведомого народа, но лишь бы дух его обладал талантом, а руки ловкостью в каком-нибудь хитроумном деле, стоит ему только появиться в любом городе, куда он забрел и где он как новинку показал свое мастерство, как тотчас же плоды его таланта возымеют силу такую, что, передаваясь из уст в уста, в короткое время имя его становится известным и качества его приобретают величайшую ценность и признание. И с очень многими, покинувшими свою далекую родину, чтобы попытать счастья у народов, ценителей талантов и чужеземцев, случается часто, что за их добрые нравы их так обласкают и признают, что, позабыв свое родное гнездо, они выбирают себе новое и другое для последнего отдохновения.
Так избрал Ареццо последним своим гнездом Гульельмо, который в юности своей обучался во Франции искусству рисунка, а вместе с тем занимался и оконными витражами, где в цветных его фигурах единства было не меньше, чем если бы они были исполнены самой что ни на есть красивой и пригодной для этого масляной живописью. У себя на родине он, поддавшись уговорам некоторых своих друзей, оказался замешанным в смерти одного их врага и потому принужден был во Франции надеть монашескую рясу ордена св. Доминика, дабы избежать суда и наказания. И хотя он и оставался в ордене, он все же никогда не бросал занятий искусством, а, наоборот, продолжая их, достиг высшего совершенства.
По приказанию папы Юлия II Браманте Урбинскому было поручено в одном из дворцов вставить большое число витражей. Наведя справки о наиболее выдающихся мастерах, в числе прочих, занимавшихся этим делом, он узнал, что во Франции некоторые создавали чудные вещи, образец которых он увидел у французского посла, ведшего тогда переговоры при дворе его святейшества и имевшего в оконной ставне своего кабинета фигуру, сделанную из куска белого стекла с бесчисленным множеством разных красок, вставленных в самое стекло. Тогда по распоряжению Браманте написали во Францию, чтобы эти мастера явились в Рим, причем им были предложены хорошие условия. И когда французский мастер Клавдий, возглавлявший это искусство, узнал об этом, он, зная превосходство Гульельмо, хорошими обещаниями и деньгами без труда уговорил его уйти от монахов, так как из-за испытанных неприятностей и из-за обычного между монахами завистничества он ушел бы от них по собственной воле раньше, чем мастеру Клавдию пришлось бы его оттуда вытягивать. И вот приехали они в Рим, сменив ризы св. Доминика на ризы св. Петра.
Браманте сделал тогда два окна из травертина в папском дворце, в зале, что перед капеллой, украшенной ныне сводами Антонио да Сангалло и чудесной лепниной, выполненной руками флорентийца Перино дель Вага. Витражи для этих окон и были сделаны мастером Клавдием и Гульельмо, но позднее, при осаде Рима, они были разбиты для использования свинцовых оправ на пули для аркебузов, а были они несомненно дивными. Помимо этого бесчисленное их множество сделали они для папских покоев, но и с ними стряслось то же, что и с двумя первыми, и ныне только и можно увидеть один-единственный в зале с рафаэлевским пожаром, что под башней Борджа; на этом витраже изображены ангелы, несущие герб Льва X. Два витража сделали они и в церкви Санта Мариа дель Пополо в задней капелле Богоматери, с историями из ее жизни, – работы этого мастера, удостоившиеся величайшего одобрения и доставившие ему не только известность и славу, но и жизненное благополучие.
Однако мастер Клавдий был весьма беспорядочен в еде и питье, как у этого народа принято (а в римском воздухе это вещь губительная), и занемог он горячкой такой жестокой, что через шесть дней отошел к иной жизни. Оставшись, таким образом, одиноким и как бы покинутым своим товарищем, Гульельмо уже самостоятельно расписал витраж Санта Мариа дель Анима, немецкой церкви в Риме. И это стало причиной того, что Сильвио, кардинал кортонский, предложил ему заказ и договорился с ним, чтобы он на его родине в Кортоне выполнил несколько витражей и других работ. И потому он увез его с собой на жительство в Кортону, и первой его там работой был фасад его дома, выходивший на площадь и расписанный им светотенью с изображениями Кортона и других первых основателей города. После чего кардинал, убедившись в том, что Гульельмо и мастер в своем деле наилучший, и человек не в меньшей степени хороший, заказал ему в кортонской приходской церкви витраж для главной капеллы, где тот изобразил Рождество Христово и Поклонение волхвов.
Гульельмо был остроумен, талантлив и весьма опытен в изготовлении витражей, в особенности же в распределении красок таким образом, чтобы передние фигуры были светлыми, а более дальние становились постепенно более темными, и в этом отношении был он редкостным и поистине превосходным мастером.
При расцветке же их он проявлял самый лучший вкус, и фигуры у него были настолько подчинены целому, что они постепенно удалялись так, что не сливались ни с архитектурой, ни с пейзажем и казались написанными на доске или же, скорее, казались рельефными. При выполнении историй с богатыми и удачно распределенными композициями он обнаруживал изобретательность и разнообразие и так упростил способ выполнения картин из кусков стекла, что людям, не владевшим его опытом и сноровкой, оно казалось, да и в самом деле было, делом труднейшим.
Рисунки для своих росписей по стеклу он изготовлял с таким правильным расчетом и в таком порядке, что свинцовые и железные спайки, пересекавшие их в тех или иных местах, приходились у него на сочленения фигур и на складки тканей и были не только незаметны, но придавали всему такое изящество, что не сделаешь и кистью – так умел он обращать нужду в добродетель. Для наложения теней на стекла перед обработкой их огнем Гульельмо пользовался всего двумя сортами красок: одной – из железных стружек и другой – из медных. Первой, железной и черной, он оттенял одежду, волосы и архитектуру, а второй (а именно медной, дающей каштановый цвет) – тела. Часто пользовался он и твердым камнем, который выписывают из Фландрии и Франции и называют ныне аматитный камень. Он красного цвета и часто применяется для полировки золота: сначала его толкут в бронзовой ступке, а затем растирают железом на медном или латунном листе; смешанный с камедью, он на стекле выглядит божественно.
Когда Гульельмо впервые приехал в Рим, он, будучи опытным в других вещах, рисунком хорошо не владел. Но, почувствовав в нем необходимость, он, хоть и был уже в летах, начал учиться рисовать и постепенно делал в этом успехи, что видно и по его витражам во дворце упоминавшегося кортонского кардинала, и в другом загородном дворце, а также по глазку с изображением герба папы Льва X в упоминавшейся приходской церкви, на переднем фасаде по правую руку, как войдешь в церковь, а равным образом и по двум окошечкам в монастыре сообщества Иисуса, где на одном – Христос, а на другом – св. Онуфрий: работы эти сильно отличаются от первых и гораздо их лучше.
И вот, когда он, как было рассказано, жил в Кортоне, в Ареццо умер некий Фабиано, сын аретинца Стаджо Сассоли, отличнейший мастер крупных витражей. И потому попечителям кафедрального собора пришлось три витража в главной капелле, в двадцать локтей каждый, заказать Стаджо, сыну названного Фабиано, и живописцу Доменико Пекори. Когда же витражи эти были закончены и поставлены на место, аретинцам они не очень понравились, хотя и были сделаны хорошо и заслуживали скорее одобрения, чем порицания. И случилось так, что как раз в это время мастер Лодовико Беллини, превосходный врач и один из первых управителей города Ареццо, отправился в Кортону лечить мать упоминавшегося кардинала. Там он весьма сблизился с упоминавшимся Гульельмо, с которым он в свободное время с большим удовольствием вел беседы, равным же образом полюбил названного врача и Гульельмо, именовавшийся тогда приором, так как ему только что был пожалован доход с одного приората. И вот как-то задал он вопрос Гульельмо, не поехал бы он с благословения кардинала в Ареццо, чтобы сделать там кое-какие витражи; тот обещал ему приехать и с разрешения и благословения кардинала туда отправился. И там Стаджо, о котором говорилось выше, расставшись со своим напарником Доменико, взял Гульельмо к себе в дом, и тот, для почину, в витраже капеллы Альберготти, посвященной св. Люции, в аретинском епископстве изобразил эту самую святую и св. Сильвестра столь отменно, что работу эту поистине можно принять за сделанную не из цветных и прозрачных стекол, а из наиживейших фигур или по крайней мере за дивную и достойную похвал живопись, ибо, не говоря о мастерской передаче тела, стекло там расслоено, то есть снят верхний слой и окрашен в другой цвет, как, например, на красное стесанное стекло наложен желтый слой, а на голубое – белый и зеленый; таким трудным способом в этом деле можно творить чудеса.

Итак, первый и основной цвет наносится целиком с одной стороны, скажем, красный, голубой или зеленый, а другой слой толщиной в лезвие ножа или чуть больше пока остается белый. Многие, боясь расколоть стекло и не имея большого опыта в обхождении с ним, для расслоения не пользуются железными орудиями, а вместо них, для большей безопасности, процарапывают стекло железным орудием с медным колесиком на конце, а потом мало-помалу обрабатывают его наждаком, пока не останется единственный слой белого стекла, который получается очень гладким. Когда же затем это белое стекло хотят сделать желтым, его прокрывают, перед тем как разогреть на огне, при помощи кисти, пережженным известковым серебром, цвет которого напоминает болус, но погрубее, а на огне краска эта тает и, расплываясь по стеклу, прилипает к нему и в него всасывается, образуя прекрасный желтый цвет. И такие способы никто не применял лучше, искуснее и остроумнее приора Гульельмо. И в этом-то трудность и заключается, ибо красить масляными красками или как-нибудь иначе ничего или почти что ничего не стоит; сделать их сквозными или прозрачными – вещь немудреная, а вот разогревать их на огне да так, чтобы они не боялись воды и сохранились вечно, – это труд, достойный восхваления. И потому этот превосходный мастер заслуживает похвалы величайшей, ибо никто из занимавшихся этим делом не превзошел его ни рисунком, ни выдумкой, ни красками, ни качеством.

  После этого он сделал и большой глазок названной церкви с Нисхождением Святого Духа и с Крещением Христа св. Иоанном, где он изобразил Христа в Иордане, ожидающим св. Иоанна, который держит сосуд для крещения, в то время как некий обнаженный старец разувается и несколько ангелов готовят для Христа одежды, а наверху Бог Отец ниспосылает сыну Святого Духа. Витраж этот расположен над крещальней в названном соборе, в котором он сделал также витраж с воскрешением Лазаря четырехдневного, где, казалось бы, невозможно было на пространстве столь малом разместить столько фигур, в которых видны и страх, и ужас, и чувствуется донесшийся до этих людей смрад тела Лазаря, при виде воскрешения которого обе его сестры и плачут, и в то же время радуются. И в этой работе на стекле – бесчисленное множество наслоений краски на краску, и каждая мелочь кажется в своем роде наиживейшей.
Тот же, кому желательно убедиться своими глазами, чего достигла рука приора в этом искусстве, пусть взглянет на витраж св. Матфея над капеллой этого апостола и в чудесном замысле этой истории он увидит живого Христа, призывающего Матфея оставить свою лавку и следовать за ним, а тот, приемля Спасителя с распростертыми объятиями, покидает все нажитые им богатства и сокровища, между тем как одного из апостолов, заснувшего внизу у лестницы, с величайшей живостью будит другой, и подобным же образом можно там увидеть и св. Петра, беседующего со св. Иоанном, причем тот и другой так прекрасны, что кажутся поистине божественными. В том же окне и храмы, изображенные в перспективе, и лестницы и фигуры так хорошо скомпонованы, а пейзажи выполнены так удачно, что можно подумать, что это не стекла, а нечто ниспосланное с неба людям на утешение. Там же сделал он прекраснейший витраж со св. Антонием и св. Николаем и еще два: в одном из них Христос изгоняет торгующих из храма, в другом же грешница; все эти работы справедливо почитаются превосходными и дивными. И труды, и таланты приора получили от аретинцев столь высокое признание и сам он удостоился стольких похвал, ласк и наград, испытав от этого такую радость и такое удовлетворение, что решил избрать этот город своей родиной и стать из француза, каким был прежде, аретинцем.
Вскоре после этого, поразмыслив о том, что витражное искусство далеко не вечно, так как работы подобного рода постоянно портятся, у него возникло желание заняться живописью. И потому он взял заказ у попечителей этого епископства расписать фресками три огромнейших свода, полагая, что оставит этим по себе память. Аретинцы же в награду подарили ему для прожития именье с очень хорошими постройками, принадлежавшее раньше братству Санта Мариа делла Мизерикордиа и расположенное неподалеку от города, и постановили по окончании названной работы произвести ее оценку каким-либо уважаемым художником, чтобы попечители с ним должным образом за все расплатились. И потому собрался он с духом показать себя в этом наподобие того, что Микеланджело сделал в капелле, и начал писать фигуры огромнейшего роста. И желание добиться в этом искусстве превосходства охватило его с такой силой, что, хотя было ему уже пятьдесят лет, он стал писать с каждой вещью все лучше и лучше, показав, что знает и понимает, что такое красота, а не только забавляется тем, что подражает хорошим образцам. Он изобразил там также и начальные сцены Нового Завета, подобно тому как раньше на трех больших сводах он изобразил начало Ветхого Завета, и потому мне хочется думать, что всякий талант, стремящийся достичь совершенства, может (если только он не пожалеет трудов) дойти до пределов, положенных каждой науке.
Правда, работа эта сначала его испугала как своими размерами, так и потому, что раньше он таких вещей не делал, что и заставило его вызвать из Рима мастера Иоанна, французского миниатюриста, который, приехав в Ареццо, под руководством приора очень тщательно расписал фреской одну из верхних люнет в церкви Сант Антонио, изобразив там Христа, а для того же сообщества – хоругвь, которую носят в процессиях. И то и другое было исполнено им с большим старанием. В это же самое время приор сделал глазок в церкви Сан Франческо на ее переднем фасаде. В этой большой работе он изобразил папу в консистории и собрание кардиналов, куда св. Франциск приносит в январе розы, отправившись в Рим для утверждения устава; он показал в ней большое понимание композиции, ибо поистине можно сказать, что для этого он был и создан, и пусть ни один художник и не помышляет о том, чтобы с ним сравниться в обилии изображенных им фигур или в изяществе их исполнения.
Для этого же города им было выполнено бесчисленное множество прекраснейших витражей, как то: в церкви Мадонна делле Лагриме большой глазок с Успением Богоматери и апостолами, другой прекраснейший витраж с Благовещением, глазок с Обручением и еще один со св. Иеронимом для шпажных мастеров. Равным образом и в нижней церкви еще три окна, а в церкви Сан Джироламо очень красивый глазок с Рождеством Христовым, и еще один в церкви Сан Рокко.
Он их рассылал и в другие места, как, например, в Кастильон дель Лаго и во Флоренцию по заказу Лодовико Каппони для церкви Санта Феличита, там, где находится образ, написанный на дереве превосходнейшим живописцем Якопо Понтормо, а в капелле его же работы маслом по стене, фреской, а также по дереву. Один витраж попал в руки братьев во Христе, занимавшихся во Флоренции этим делом, и они разобрали его на части, чтобы посмотреть, как это делается, а многие кусочки стали вынимать для образца и снова вставлять и в конце же концов все перепутали.
Но ему хотелось писать и маслом, и в аретинской церкви Сан Франческо он для капеллы Зачатия написал образ, где очень хорошо исполнены одежды, а многие лица так живы и прекрасны, что он приобрел за это вечную славу, так как это была первая его работа, написанная маслом.
Пьер был лицом весьма почтенным и любил заниматься садовым и домашним хозяйством. Купив себе красивейшую усадьбу, он произвел в ней бесчисленное множество улучшений. А будучи человеком набожным, он вел всегда примернейший образ жизни, но из-за того, что он ушел из монахов, его сильно мучили угрызения совести. Вот почему он сделал прекраснейший витраж для капеллы главного алтаря аретинской церкви Сан Доменико в монастыре своего ордена, где изобразил лозу, произраставшую из тела св. Доминика с бесконечным множеством святых монахов, образующих древо ордена, наверху же Богоматерь и Христа, обручающегося со св. Екатериной Сиенской. За творение это, получившее большое одобрение и выполненное с большим мастерством, он не хотел взять никакого вознаграждения, так как, по его мнению, он этому ордену был очень многим обязан.
Прекраснейший витраж он отослал в Перуджу для церкви Сан Лоренцо и бесчисленное множество других во многие места в округе Ареццо. А так как он очень увлекался архитектурой, он для граждан той же области составил много проектов городских зданий и городского благоустройства, двух каменных дверей в церкви Сан Рокко и обрамления из мачиньо для образа, написанного на дереве мастером Лукой и в церкви Сан Джироламо. Еще одну раму сделал он для аббатства в Чиприано д’Ангьяри и другую для сообщества Троицы в капелле Распятия, а в ризнице богатейший рукомойник со святыми, в совершенстве высеченными им резаком. А так как работать ему всегда была охота и он не переставал расписывать стены ни зимой, ни летом, а такая работа и здорового с ног свалит, то простыл он так, что вся мошонка у него была полна воды. Когда же врачи ему ее прокололи, он через несколько дней отдал душу тому, кто ему ее даровал, причастившись и составив завещание, как подобает доброму христианину.
А так как он особенно уважал камальдульских отшельников, конгрегация которых находилась в двадцати милях от Ареццо в Апеннинских горах, он завещал им и
прах свой, и свое имущество. Подмастерью же своему Пасторино из Сиены, проработавшему с ним много лет, он оставил витражи, рабочую обстановку и свои рисунки, один из которых, с фараоном, тонущим в Черном море, есть и в нашей Книге. Пасторино занялся после этого многими другими вещами, но также в области искусства, и в том числе и витражами, но сделал в этой области мало. Его старательным последователем был и некий кортонец Мазо Порро, который лучше умел составлять и сплавлять стекла, чем их расписывать. Его учеником был и аретинец Баттиста Борро, сильно подражающий ему в витражах и преподавший первоосновы этого искусства Бенедетто Спадари, а также Джорджо Вазари, аретинцу.
Прожил приор шестьдесят два года и умер в 1537 году. Он заслуживает восхвалений бесконечных, ибо через него вся Тоскана приобщилась искусству обрабатывать стекло с тем мастерством и с той тонкостью, какие только можно пожелать. И потому за подобные благодеяния мы будем почитать и помнить его вовеки, непрестанно прославляя и жизнь его, и деяния.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СИМОНЕ, ПРОЗВАННОГО КРОНАКА ФЛОРЕНТИЙСКОГО АРХИТЕКТОРА

   Многие одаренные люди, способные создать произведения редкостные и достойные, пропадают лишь потому, что не попали, вступая в мир, на заказчиков, которые сумели бы и захотели поручить им то, к чему они способны. Ведь случается очень часто, что тот, кто мог бы использовать их таланты, не знает, как это сделать, или же этого и не хочет, и если и пожелает соорудить выдающуюся постройку, то мало заботится о том, чтобы подыскать себе архитектора действительно незаурядного и духом возвышенного, а что и того хуже, и честь свою и славу препоручает каким-нибудь пройдохам, покрывающим часто позором имя его и память. И чтобы возвеличить того, кто льстит ему безгранично (вот до чего доводит тщеславие), он нередко отвергает хорошие проекты, которые ему предлагают, а самый плохой принимает, и потому памятью о нем и остается постройка нелепая, несмотря на то, что людьми глубокомысленными прославляется единодушие художника и заказчика, нашедших общий язык в этом сооружении. И, наоборот, столько государей, не слишком сведущих, но встретивших художников превосходных и со вкусом, стяжали себе после смерти памятью о своих сооружениях славу не меньшую, чем ту, какую они стяжали при жизни, управляя народами.
Но поистине посчастливилось в свое время Кронаке, ибо работать он умел и находил заказчиков, которые постоянно умели его использовать и притом в сооружении построек, как на подбор, значительных и великолепных. О нем рассказывают, что, когда Антонио Поллайоло работал в Риме над бронзовыми гробницами, находящимися в Сан Пьетро, в дом к нему попал некий молодой человек, его родственник, по имени Симоне, который, с кем-то повздорив, бежал из Флоренции. А так как он, пройдя обучение у мастера-деревообделочника, имел большую склонность к искусству архитектуры, он стал изучать прекраснейшие древности этого города и, получая от этого удовольствие, обмерял их с величайшей тщательностью. И вот, прожив в Риме недолгое время, но продолжая в том же духе, он обнаружил большие успехи как в обмерах, так и в решении кое-каких самостоятельных задач. Поэтому, решив возвратиться во Флоренцию, он покинул Рим. Когда же он приехал на родину, в его лице объявился отличнейший рассказчик, повествовавший о чудесах Рима и других местностей с такими подробностями, что его с тех пор так и прозвали Кронака, ибо каждому казалось, что он был настоящей хроникой вещей, о которых рассказывал. Словом, он достиг того, что стал почитаться самым превосходным из новых архитекторов Флоренции, так как умел выбирать строительные участки и проявлял талант более возвышенный, чем многие другие, занимавшиеся этим делом, ибо по произведениям его было видно, насколько хорошо он подражал древним образцам и насколько точно он следовал правилам Витрувия и творениям Филиппо ди сер Брунеллеско.

 Проживал тогда во Флоренции тот Филиппо Строцци, который ныне, в отличие от сына, именуется старшим. Обладая несметными богатствами, он пожелал в числе прочих богатств оставить родине и детям на память о себе также и прекрасный дворец. И вот Бенедетто да Майано, которого он для этой цели и пригласил, сделал ему модель, открытую со всех сторон. Модель эта была впоследствии осуществлена, однако, как об этом будет рассказано ниже, не полностью, поскольку кое-кто из соседей не пожелал ради этого поступиться своими домами. Поэтому строительство дворца было начато лишь в пределах возможного, и до смерти названного Филиппо была почти что закончена наружная облицовка. Облицовка же эта, как можно видеть, рустованная с рустом постепенно убывающим: а именно камни, расположенные снизу до первого ряда окон и вокруг дверей, выступают очень сильно, те же, которые расположены между первым и вторым рядами окон, выступают значительно меньше. Между тем случилось так, что в то время когда Бенедетто уехал из Флоренции, как раз приехал из Рима Кронака. Его познакомили с Филиппо, и тому так понравились сделанные Кронакой модели двора и карниза, обходящего снаружи вокруг дворца, что, признав превосходство такого таланта, он пожелал, чтобы впредь все проходило через его руки, и постоянно пользовался его услугами. Итак, помимо наружных украшений тосканского ордера Кронака сделал великолепнейший верхний коринфский карниз, с которым непосредственно граничит кровля и половину которого мы видим ныне законченной с таким исключительным изяществом, что более красивого карниза не придумаешь и не приладишь. Карниз этот был срисован, заимствован и замерен Кронакой в Риме с одного древнего карниза, находящегося в Спольякристо и считающегося самым красивым из многих сохранившихся в этом городе. Правда, он его для соразмерности с дворцом увеличил, чтобы он был соразмерным завершением и осенял его своим выносом; таким образом талант Кронаки сумел использовать чужое произведение так, что сделал его как бы своим, а это удается немногим, ибо дело не в том только, чтобы иметь зарисовки и копии красивых вещей, а в том, чтобы суметь их приспособить, с соблюдением меры и в соответствии к тому, чему служить они предназначены.
Но насколько хвалили и постоянно будут хвалить карниз Кронаки, настолько порицали тот, который сделал в том же городе для палаццо Бартолини Баччо д’Аньоло, поместивший в подражание Кронаке на фасад небольших размеров и с нежными членениями большой древний карниз, сделанный по точным обмерам фронтона на Монтекавалло. А вышло это у него так плохо потому, что он не сумел приладить его с толком, да хуже и не могло получиться, – словно огромная шляпа на крохотной голове. И вовсе, как многие это утверждают, не может служить извинением для художников, когда они, закончив свое произведение, оправдываются и говорят: «Оно сделано по точным обмерам древних образцов и заимствовано у хороших мастеров». Ведь хороший вкус и глаз в любом случае важнее всяких циркульных измерений. И так Кронака только наполовину, но с большим искусством, вытянул вокруг дворца названный карниз вместе с его зубчиками и иониками и с двух сторон целиком его закончил, загрузив заложенные части выносных камней таким способом, что они оказались и уравновешенными, и завязанными и что вообще лучшей, более тщательной и более совершенной каменной кладки и не увидишь. Подобным же образом и все остальные камни этого дворца настолько хорошо отесаны и завязаны, что они кажутся не сложенными, а высеченными из цельного куска. И чтобы все друг другу соответствовало, им для украшения названного дворца были заказаны очень красивая скобянка и фонари, что расположены по углам; и все это было с величайшей тщательностью выполнено флорентийским слесарных дел мастером Никколо Гроссо Капаррой. В этих удивительных фонарях мы видим карнизы, колонны, капители и консоли, выкованные из железа с дивным мастерством, и ни один из новых мастеров никогда еще не вкладывал в столь крупные и трудные железные изделия столько знаний и столько опыта. Никколо Гроссо был человеком с причудами, но, зная себе цену, он был справедлив к себе и к другим и никогда не зарился на чужое. Он не доверял ни одному из своих заказчиков и всегда требовал задаток, почему Лоренцо Медичи и прозвал его Капаррой, под каким прозвищем он был известен и многим другим. Над своей мастерской он прибил вывеску, на которой были изображены горящие книги, и когда кто-нибудь просил у него отсрочить платеж, он говорил: «Не могу, так как книги мои сгорели и должников мне записывать некуда». Господа капитаны гвельфской партии заказали ему как-то пару таганов, и когда он их сделал, за ними неоднократно посылали, но всякий раз он говорил: «Я потею и тружусь у своей наковальни и хочу, чтобы и деньги мои мне на нее выкладывали». Когда же за работой прислали еще раз и просили его прийти за деньгами, которые ему будут выплачены тотчас же, он упрямо продолжал твердить: «Пусть сначала принесут деньги». Но так как капитаны желали увидеть его самого, разгневанный проведитор послал за ним снова с наказом, что, поскольку половину денег он уже получил, он получит и остальные, как только пришлет таганы. Против правды Капарре возражать было нечего, и тогда он отдал посланному один только таган с такими словами: «На, отнеси им этот, он принадлежит им. Если же он им понравится, пусть присылают все деньги и тогда отдам тебе другой, но пока что он мой». И когда должностные лица увидели, какое дивное произведение было им создано, они послали к нему в мастерскую деньги, а он прислал им второй таган.
Рассказывают также, что Лоренцо деи Медичи, чтобы показать мастерство Капарры, решил заказать ему кованые изделия для посылки их в виде подарков за рубеж. Потому он и отправился самолично в его мастерскую, где обнаружил случайно, что тот что-то делал для бедных людей, от которых уже получил часть оплаты в виде задатка. Когда же Лоренцо стал его просить, Капарра наотрез отказался обещать ему, что он его обслужит, прежде чем обслужит тех, говоря, что они пришли к нему в мастерскую раньше и что деньги их стоят столько же, сколько и деньги Лоренцо.
Пришли к нему как-то несколько молодых граждан с просьбой сделать по их рисунку орудие, сверлящее и ломающее при помощи винта железо, однако он так и не захотел на них работать, но закричал на них, сказав им: «Ни за что ничего такого я делать вам не буду, потому что с такими орудиями только и можно что воровать или похищать и бесчестить девушек. Такие вещи, говорю вам, не для меня и не для вас: вы мне кажетесь людьми порядочными». Когда же они увидели, что Капарра работать для них не хочет, они спросили его, кто бы во Флоренции мог для них это сделать. На это он рассердился так, что, крепко обругав, прогнал их. Он никогда не брал заказы у евреев и всегда говорил, что деньги их гнилые и воняют. Был он человеком добрым и набожным, но сумасбродным и упрямым, какие бы предложения ему ни делали, он никогда не выезжал из Флоренции, где он жил и где умер.
Мне хотелось привести о нем эту памятку, ибо поистине в деле своем он был своего рода единственным и равных ему не было и не будет, в чем в особенности можно убедиться по скобянке и прекраснейшим фонарям названного палаццо Строцци, достроенного Кронакой и украшенного богатейшим дворцом коринфского и дорического ордеров, с прекраснейшими колоннами, капителями, карнизами, окнами и дверями. Тем же, кому покажется, что внутренний вид этого дворца не соответствует наружному, следует знать, что виноват в этом не Кронака, ибо ему пришлось приспособляться внутри к начатой другими снаружи и в значительной степени продолжать то, что ими было уже сделано, и нелегко ему было добиться той красоты, какую мы ныне там видели. То же самое можно ответить и тем, кто стал бы утверждать, будто лестницы там не отлоги и неправильных размеров, но слишком круты и трудны для подъема, а также тем, кто находит, что залы и другие внутренние помещения не соответствуют, как говорилось, наружной пышности и великолепию. Тем не менее дворец этот всегда будет признаваться великолепным и не уступающим любому частному сооружению, воздвигнутому в наше время в Италии, и за произведение это Кронака заслуживает прославления бесконечного.
Он же построил ризницу в церкви Санто Спирито, во Флоренции: восьмигранный храм, выполненный очень тонко и в хороших пропорциях. Между прочими вещами там следует обратить внимание на капители, высеченные с высшим совершенством счастливой рукой Андреа из Монте Сансовино, а также на прекраснейше задуманный вестибюль, хотя расположение колонн, как об этом будет сказано, и неправильное.
Построил он также церковь Сан Франческо дель Оссерванца на холме Сан Миньято за Флоренцией, а также весь монастырь братьев-сервитов, заслуживающий больших похвал. Тогда же, по предложению брата Джироламо Савонаролы, знаменитейшего проповедника того времени, должны были устроить во дворце Синьории во Флоренции большую залу Совета. К обсуждению были привлечены Леонардо да Винчи, Микеланджело Буонарроти, хотя был он тогда еще молодым человеком, Джулиано да Сангалло, Баччо д’Аньоло и Симоне дель Поллайоло, прозванный Кронакой, который был большим другом Савонаролы и весьма был ему предан. После долгих споров все пришли к соглашению, и зала была устроена такой, какой она оставалась и позже, пока уже в наши дни не была почти целиком перестроена заново, о чем уже говорилось и будет говориться в другом месте. Вся работа была поручена Кронаке, как человеку изобретательному и другу названного фра Джироламо, и он выполнил ее весьма быстро и добросовестно. В особенности же отличная его изобретательность проявилась при сооружении перекрытий, ибо здание это со всех сторон очень велико.
А именно прогон фермы, который от стены до стены имел тридцать восемь локтей в длину, он составил из нескольких сплоченных вместе балок, отлично связанных и сопряженных, ибо одного бревна такой длины найти было невозможно. И в то время как обычно фермы имеют только одну затяжку, в этом зале их было по три на каждом прогоне: большая затяжка посредине и по краям две меньших размеров. Соответственной длины и арочные стропила, а также и подкосы при каждой затяжке, причем я не могу умолчать и о том, что подкосы меньших затяжек упираются по бокам по направлению к середине в подкос большой затяжки. Мне хотелось рассказать, как устроены эти фермы, ибо выполнены они весьма разумно, и многие, как я видел, их зарисовывают, чтобы послать рисунки в разные города. На фермы, устроенные этим способом и расположенные на расстоянии в шесть локтей друг от друга, и было положено равным образом в кратчайшее время и перекрытие, после чего Кронака прибил и потолок, который тогда был просто деревянным и разбитым на филенки, со стороной в четыре локтя каждая.

 В обоих торцах этой залы углы отклонились от прямого на восемь локтей, и вместо того чтобы, как это можно было сделать путем утолщения стен, восстановить прямые углы, они оставили стены, как были, и, доведя их до самого перекрытия, ограничились тем, что устроили по три больших окна в каждом торце. Однако когда все было закончено, зала эта из-за необычайных своих размеров получилась у них темной и при такой длине и ширине приземистой и недостаточно высокой, одним словом, лишенной соразмерности почти во всем. Они попытались, что, впрочем, мало помогло, помочь этому тем, что устроили посредине залы два окна с восточной стороны и четыре с западной. После этого для окончательной отделки они очень быстро, так как граждане торопили, сделали на полу на кирпичном основании кругом вдоль стен деревянное возвышение, шириной и высотой в три локтя с сиденьями вроде театральных и с балюстрадой перед ними. На этом возвышении размещались все должностные лица города, в середине же стены, обращенной на восток, находилось особое возвышение для гонфалоньера справедливости и членов Синьории, а по обеим сторонам этого возвышения были расположены две двери, одна из которых вела в Сегретто, другая же в Спеккьо. А с противолежащей западной стены был алтарь, перед которым служилась обедня и над которым висел упоминавшийся образ работы фра Бартоломео, рядом же с алтарем находилась небольшая молельня.
Посредине залы в поперечном и продольном направлении стояли ряды скамеек для граждан, а в середине и по углам возвышения были проходы с шестью ступенями, чтобы удобно было подниматься к столикам, где собирались записки голосующих. В этой зале, получившей тогда большое одобрение за то, что выстроена она была быстро и многое было в ней хорошо предусмотрено, со временем яснее проявились все ее недостатки, а именно то, что она была низкой, темной, мрачной и неправильной формы. Тем не менее Кронака и другие заслуживают снисхождения, если принять во внимание ту быстроту, с которой зала была выстроена по желанию граждан, спешивших украсить ее живописью, а потолок позолотить, а также и то, что больших размеров зал до него в Италии не было, несмотря на то, что огромнейшие залы были в палаццо Сан Марко в Риме, в Ватикане, сооруженные Пием II и Иннокентием VIII, в неаполитанском замке и во дворцах Милана, Урбино, Венеции и Падуи.
После этого по постановлению тех же Кронака выстроил ведущую в эту залу большую лестницу шириной в шесть локтей, с двумя маршами, богато украшенную пилястрами из мачиньо, с коринфскими капителями и двойными карнизами, а также арками из того же камня, с полуцилиндрическими сводами и окнами, с колоннами из мискьо с мраморными резными капителями. И хотя работу эту хвалили очень много, ее хвалили бы еще больше, если бы лестница эта не была такой неудачной и чересчур крутой. Ведь ее можно было сделать более отлогой, как сделал во времена герцога Козимо при такой ширине и не более новые лестницы Джорджо Вазари насупротив лестницы Кронаки: они были так удобны и отлоги, что подниматься по ним почти то же, что идти по гладкому месту.
И это было созданием названного синьора герцога Козимо, обладающего во всех своих предприятиях, как и в управлении своими народами, счастливейшим талантом и величайшей рассудительностью. Он не щадил ни расходов, ни чего-либо другого, лишь бы все его укрепления и сооружения, общественные и частные, соответствовали величию его духа и были не менее красивыми, чем полезными, не менее полезными, чем красивыми.
И вот его превосходительство обратил внимание на то, что в целом зала эта самая большая, самая богатая и самая красивая во всей Европе, и решил исправить ее недостатки, поручив составление проекта и его выполнение Джорджо Вазари, аретинцу, дабы зала стала наинаряднейшей среди всех построек Италии. И тогда стены были подняты против прежнего на двенадцать локтей, так что высота от пола до потолка составила тридцать два локтя, фермы Кронаки, несущие крышу, были обновлены и расставлены по-новому, старый потолок, слишком простой и обыкновенный и не вполне достойный такой залы, был богато расчленен резными и позолоченными карнизами так, что в круглых и восьмиугольных рамах, большая часть которых по девять локтей, а иные и побольше, размещены тридцать девять картин маслом с фигурами, самые крупные из которых имеют от семи до восьми локтей. Истории эти изображают с самого начала рост, славу, победы и все выдающиеся дела города Флоренции и флорентийского государства и в особенности войну с Пизой и Сиеной, с бесчисленным множеством других вещей, рассказывать о которых было бы слишком долго. На каждой же из боковых стен оставлена подходящая площадь длиной в шестьдесят локтей (длиной, соответствующей на потолке расстоянию, занимаемому с обеих сторон семью картинами) для трех историй, изображающих войны с Пизой и Сиеной. Эти стенные поверхности велики настолько, что большей площади для написания живописных историй не видно было ни в древности, ни в новое время, и обрамлены они огромными камнями, соприкасающимися в торцах залы, где с одной стороны, а именно с северной, по приказу синьора герцога стена была отделана многочисленными колоннами и пилястрами, а также нишами с мраморными стульями, в том же духе, как это начал и достаточно продвинул Баччо Бандинелли. Помещение это предназначается для общественных приемов, как будет рассказано в своем месте. С другой же стороны противоположная стена, которую подобным же образом отделывает скульптор и архитектор Амманати, предназначается для фонтана, который в богатом и очень красивом обрамлении из колонн и мраморных и бронзовых статуй будет в зале метать воду. Не умолчу, что после того, как перекрытие залы было поднято на двенадцать локтей, она стала не только более просторной, но и гораздо более светлой, ибо помимо других верхних окон в каждом торце устроены по три огромнейших окна на уровне галереи, образующей лоджию внутри залы и проходящей с одной стороны над стеной, отделанной Бандинелли, откуда через эти окна открывается прекраснейший вид на всю площадь. Но и об этой зале и о других усовершенствованиях, которые производились и производятся в этом дворце, более пространно будет рассказано в другом месте. Пока же скажу только, что если бы могли воскреснуть Кронака и другие талантливые художники, составлявшие проекты этой залы, они, как я полагаю, не узнали бы ни дворца, ни залы, ни чего бы то ни было, что там находится. Зала эта, а именно прямоугольная ее часть, не считая места, занятого работами Бандинелли и Амманати, имеет девяносто локтей в длину и тридцать восемь локтей в ширину.
Возвратимся, однако, к Кронаке. В последние годы жизни он так забил себе голову проповедями брата Джироламо Савонаролы, что ни о чем другом и слышать не хотел. Живя таким образом, он умер, наконец, в возрасте пятидесяти пяти лет после весьма продолжительной болезни и был с почестями погребен во флорентийской церкви Сан Амброджо в 1509 году. В скором времени была сложена Джованбаттистой Строцци нижеследующая эпитафия:
Кронаке: И проживу я много тысяч лет,
Пока живут мои дворцы и храмы,
Жив Рим и мать моя – Тосканы цвет!
Был у Кронаки брат по имени Маттео, занимавшийся скульптурой и работавший со скульптором Антонио Росселино. И хотя он обладал большими и прекрасными способностями, хорошо рисовал и приобрел большую опытность в обработке мрамора, он ни одной законченной работы не оставил, ибо смерть похитила его из мира в девятнадцатилетнем возрасте и выполнить то, чего от него ждали все, кто только знал его, он не успел.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДОМЕНИКО ПУЛИГО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   В искусстве живописи удивляет и даже поражает то, что многие только потому, что они постоянно занимаются и обращаются с красками, доводят свои вещи до совершенства то ли по внушению природы, то ли от привычки к хорошей манере, усвоенной ими без знания рисунка и без какого-либо основания. И зачастую вещи эти оказываются настолько удачными, что, хотя сами эти художники к редкостным и не принадлежат, все же они заставляют людей относиться к ним с величайшим уважением и всячески их хвалят. И много раз было уже видано, в частности у многих наших живописцев, что наибольшей живости и совершенства добиваются в своих произведениях те, кто от природы обладает прекрасной манерой и в то же время упорно работает, не щадя своих сил и не покладая рук. Ибо такую силу имеет этот дар природы, что, если даже такие художники и пренебрегают наукой искусства и ее забрасывают и ничем другим не занимаются, кроме как самой живописью и смешением красок, полагаясь лишь на благодать, даруемую им природой, все же в их произведениях с первого же взгляда обнаруживается все то, что в них есть превосходного и чудесного и что лишь частично проявляется в творениях тех мастеров, которых мы считаем самыми лучшими. А что это так, доказывают нам на опыте в наши дни работы флорентийского живописца Доменико Пулиго, которые ясно подтверждают сказанное выше тому, кто сведущ в искусстве.
Когда плодовитый живописец Ридольфо, сын Доменико Гирландайо, работал во Флоренции, как об этом будет рассказано дальше, он, следуя обычаю, заведенному отцом, всегда держал в своей мастерской много молодых людей, занятых живописью. Это и было причиной того, что, соревнуясь друг с другом, многие из них стали отличнейшими мастерами, каждый в своей области, причем одни из них писали с натуры портреты, другие работали фреской, иные темперой или же, наконец, бойко расписывали ткани. Ридольфо поручал им картины на дереве и на холсте и в течение недолгих лет с большой для себя пользой очень многих из них отослал в Англию, Германию и Испанию. Так и Баччо Готти и Тото дель Нунциата, его ученики, были отправлены один во Францию к королю Франциску, другой же к английскому королю, которые затребовали их потому, что раньше видели их работы. Два других его ученика остались и провели много лет у Ридольфо, и, несмотря на многочисленные запросы от купцов и других лиц из Испании и Венгрии, ни посулы, ни деньги не могли побудить их отказаться от приятностей родины, где работы у них было больше чем достаточно. Одним из них был флорентинец Антонио дель Черайоло, много лет проведший у Лоренцо ди Креди и научившийся у него в особенности писать портреты с натуры так хорошо, что с величайшей легкостью добивался в них необыкновенного сходства, хотя в другом большого искусства рисунка у него и не проявлялось. Я видел кое-какие головы, написанные им с натуры, и хотя в них нет-нет да и попадается кривой нос, одна губа тонкая, другая толстая и другие тому подобные неправильности, тем не менее с натурой они сходны, так как он хорошо схватывал ее выражение. А ведь, наоборот, у многих превосходных мастеров картины и портреты, вполне совершенные в художественном отношении, ни много ни мало не похожи на тех, с кого они написаны. И, по правде говоря, тот, кто пишет портреты, должен стараться, чтобы они были похожи на тех, с кого пишутся, пусть вопреки тому, что требуется для совершенной человеческой фигуры. Если же они и похожи, и красивы, тогда их можно назвать творениями исключительными, а самих художников превосходнейшими.
Итак, Антонио этот сверх многочисленных портретов написал во Флоренции и много образов; однако краткости ради упомяну лишь о двух: один из них в церкви Сан Якопо тра и Фосси на углу Альберти, на котором он изобразил Распятие со св. Марией Магдалиной и св. Франциском, на другом же, что в церкви Аннунциаты, св. Михаила, взвешивающего души.

 Другой из двоих названных выше был Доменико Пулиго, превосходивший всех вышепоименованных в рисунке и обладавший самым прекрасным и изящным колоритом. И вот, сообразил он, что, когда пишет нежно, не черня свои вещи и не придавая им жесткости, а, постепенно удаляя предметы, обволакивает их какой-то дымкой, он придает этим своей живописи и рельефность, и особую прелесть, и что, хотя очертания его фигур терялись так, что, скрывая погрешности, они совсем не были видны на фонах, на которых эти фигуры вырисовывались, тем не менее картины его нравились своим колоритом и красивым выражением лиц, он потому-то всегда и придерживался одних и тех же приемов и одной и той же манеры, за что его при жизни и ценили. Однако, оставляя в стороне и не вспоминая больше о картинах и портретах, написанных во время пребывания его в мастерской Ридольфо, которые частично были отосланы за рубеж, частично же остались в городе, я скажу лишь о тех вещах, которые он написал, когда он был скорее другом и соперником Ридольфо, чем его учеником, а также о тех, которые были им выполнены, когда он был таким другом Андреа дель Сарто, что ничего не было для него дороже, как только видеть этого человека в своей мастерской, чтобы у него поучиться, показать ему свои работы и узнать его мнение, дабы избежать недостатков и ошибок, в которые частенько впадают те, кто никому из собратов по искусству не показывают то, что они делают: такие слишком уж полагаются на собственный вкус и согласятся скорее, чтобы их ругал весь свет, когда работы уже закончены, чем исправить их по указаниям благожелательных друзей.
К ранним вещам Доменико принадлежит прекраснейшая картина с Богоматерью, сделанная им для мессера Аньоло делла Стуфа, который хранит ее в своем аббатстве Каполона в округе Ареццо и очень ею дорожит, так как выполнена она с большой тщательностью и отличается прекраснейшим колоритом. Другую картину с Богоматерью, не менее прекрасную, чем эта, он написал для мессера Аньоло Николини, ныне архиепископа пизанского и кардинала, хранящего ее в своих владениях, что на Канто деи Пацци, во Флоренции, а равным образом еще одну такой же величины и такого же качества, ныне принадлежащую Филиппо дель Антелла во Флоренции. А еще на одной, размерами около трех локтей, Доменико написал Богоматерь во весь рост с младенцем у ее колен, со св. Иоанном-мальчиком и еще одной головой. Картина эта, почитавшаяся одной из лучших его работ за невиданную нежность ее колорита, находится теперь у казначея светлейшего князя Флоренции, мессера Филиппо Спини, великолепного дворянина, большого любителя живописи.
Среди многочисленных портретов, написанных Доменико с натуры (все они прекрасны и очень схожи), прекраснее всех написанный им с монсиньора мессера Пьеро Карнесекки, который тогда был красивейшим юношей. Для него же он написал и несколько других картин, и все они прекрасны и выполнены с большой тщательностью.
Он изобразил также на холсте Барбару-флорентинку, в то время знаменитую и очень красивую куртизанку, которую любили многие не меньше, чем за красоту, за ее хорошее воспитание и в особенности за то, что она была прекраснейшей музыкантшей и пела божественно.
Но лучшей работой, когда-либо выполненной Доменико, была большая картина, где в натуральную величину изображена Богоматерь с несколькими ангелами и путтами и пишущий св. Бернард. Картина эта принадлежит ныне Джовангуальберто дель Джокондо и мессеру Никколо, его брату, канонику церкви Сан Лоренцо во Флоренции. Он же написал и много других картин, находящихся в домах граждан, и в особенности надо выделить ту, где Клеопатра дает змее ужалить себя в грудь, и ту, где римлянка Лукреция закалывается кинжалом. Его же руки портреты с натуры и весьма прекрасные картины у ворот Пинти, в доме Джулио Скали, человека, обладающего великолепнейшим суждением не только в области наших искусств, но и во всех других лучших и похвальных областях человеческой деятельности.
Работал Доменико и для Франческо дель Джокондо: для его капеллы в большой абсиде церкви сервитов во Флоренции он написал образ св. Франциска, приемлющего стигматы; картина эта, очень мягкая по колориту и по своей нежности, выполнена с большой тщательностью. А в церкви Честелло по сторонам табернакля Св. Даров он написал фреской двух ангелов, а на образе одной из капелл той же церкви написал Мадонну с младенцем на руках, св. Иоанна Крестителя и св. Бернарда, а также других святых. А так как местные монахи сочли, что в этих работах он проявил себя отменно, они заказали ему в монастырском дворе их аббатства в Сеттимо за Флоренцией видения графа Уго, того, что построил семь аббатств. А немногое время спустя Пулиго написал на углу Виа Моцца да Санта Катерина в табернакле стоящую Богоматерь с младенцем на руках, обручающимся со св. Екатериной, и св. Петра-мученика.
В местечке Ангиари он для одного сообщества написал Снятие со креста, которое можно причислить к лучшим его работам. А так как он больше писал картины с изображением Богоматери, портреты и другие головы, чем крупные вещи, он и тратил на это почти все свое время. А если бы он больше времени отдавал трудам в искусстве, чем светским удовольствиям, он несомненно и большего достиг бы в живописи, и главным образом потому, что Андреа дель Сарто был его ближайшим другом и помогал ему во многом своими рисунками и советами, и потому многие его работы, как мы это видим, отличаются столько же хорошим рисунком, сколько прекрасной и хорошей манерой в колорите. Однако обычно Доменико особенно утруждать себя не любил и работал скорее ради самой работы и ради заработка, чем ради славы, и это стало причиной того, почему он дальше и не пошел; общаясь же с людьми веселыми и праздными, с музыкантами и женщинами и занимаясь всякими любовными делами, он умер пятидесяти двух лет в 1527 году, заразившись чумой в доме одной из своих возлюбленных.
Пользовался он красками в такой хорошей и целостной манере, что заслуживает за это похвалы больше, чем за что-либо другое. Среди его учеников был флорентинец Доменико Бечери, который, выполняя свои работы в наилучшей манере, писал тщательно.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АНДРЕА ИЗ ФЬЕЗОЛЕ СКУЛЬПТОРА И ДРУГИХ ФЬЕЗОЛАНЦЕВ

   Поскольку скульпторы должны владеть резцом не хуже, чем живописцы красками, оказывается, что многие, отлично лепящие из глины, никак не могут после этого в мраморе довести свои произведения до совершенства, некоторые же, наоборот, хорошо обрабатывают мрамор, не имея иного замысла, кроме смутного представления о хорошей манере, которую они извлекают из тех или иных произведений, понравившихся им, и, подражая манере, из своего воображения переносят ее в свои работы. Потому-то и кажется почти что чудом, когда видишь иных скульпторов, совсем не умеющих рисовать на бумаге и тем не менее доводящих резцом свои работы до благополучного и похвального конца, как мы это и видим на примере Андреа, сына Пьеро ди Марко Ферруччи, скульптора из Фьезоле, который в ранней своей юности обучался началам скульптуры у фьезоланского скульптора Франческо ди Симоне Ферруччи. И хотя он сначала учился высекать одну только листву, он тем не менее приобрел постепенно такую опытность, что не прошло много времени, как он взялся и за фигуры. А так как рукой он обладал уверенной и быстрой, он выполнял свои работы из мрамора, руководствуясь скорее своего рода вкусом и прирожденным опытом, чем рисунком. Тем не менее он несколько ближе приобщился к искусству, когда в расцвете своей юности пошел по стопам Микеле Маини, скульптора, также родом из Фьезоле. Микеле этот сделал для римской церкви Минервы мраморного св. Себастьяна, которого в те времена очень хвалили.
Андреа же, приглашенный работать в И молу, соорудил в Воспитательном доме этого города капеллу из мачиньо, получившую большое одобрение. После этой работы он отправился в Неаполь, куда его вызвал Антонио ди Джорджо из Сеттиньяно, крупнейший инженер и архитектор короля Ферранте, у которого Антонио пользовался таким доверием, что ведал не только всем строительством королевства, но и всеми важнейшими государственными делами. Прибыв в Неаполь, Андреа приступил к работе и сделал многое для названного короля в замке Сан Мартино и других местах города. Когда Антонио умер, он был погребен королем с почестями, подобающими не архитектору, а королю, и к месту погребения его сопровождали двадцать пар монахов в рясах из грубой материи, Андреа же уехал из Неаполя, поняв, что страна эта не для него, и возвратился в Рим, где провел некоторое время, изучая искусство и работая.
Вернувшись затем в Тоскану, он отделал в Пистойе в церкви Сан Якопо мрамором капеллу, ту, где находится купель. С большой тщательностью сделал он сосуд для купели со всеми его украшениями, а на стене капеллы две большие фигуры в натуральную величину полурельефом, а именно св. Иоанна, крестящего Христа, отлично выполненные и в прекрасной манере.
В то же время он выполнил и несколько других мелких работ, называть которые не стоит: скажу лишь, что, хотя в этих вещах Андреа больше опытности, чем искусства, в них тем не менее распознаются некая решительность и чувство – качества весьма похвальные. И сказать по правде, если бы у подобных художников хорошая опытность и вкус сочетались с владением основами рисунка, они победили бы своим превосходством тех, которые рисуют в совершенстве, но когда приступают к мрамору, только ковыряют его, завершая работу над ним с потугой и в дурной манере, поскольку они не умеют с надлежащей опытностью обходиться с резцами.
После этого Андреа выполнил в церкви фьезоланского епископства мраморную плиту, стоящую между двумя лестницами, ведущими на верхние хоры, а на ней он изваял три круглые фигуры и несколько барельефных историй. А в церкви Сан Джироламо во Фьезоле он сделал небольшую мраморную плитку для алтаря церкви.
Этими работами Андреа приобрел славу и известность, а когда Флоренцией управлял кардинал Джулио Медичи, попечители собора Санта Мариа дель Фьоре заказали ему статую апостола в четыре локтя, а было это, говорю я, в то время, когда четыре подобные же были одновременно поручены: одна – Бенедетто да Майано, одна – Якопо Сансовино, одна – Баччо Бандинелли и еще одна – Микеланджело Буонарроти. Число этих статуй хотели довести до двенадцати и поставить их там, где в этом великолепном храме находятся эти же апостолы, написанные рукой Лоренцо ди Биччи. Итак, Андреа сделал своего апостола, но руководствуясь больше отличным опытом и вкусом, чем рисунком, и если его хвалили не столько же, сколько остальных, то все же признали его мастером отменным и опытным. После этого он работал для попечительства названной церкви почти все время и сделал голову Марсилио Фичино, которую можно там видеть в дверях, ведущих в каноникат.
Он сделал также мраморную купель, отосланную венгерскому королю и принесшую ему большие почести. Им же выполнена собственноручно и мраморная гробница, отосланная равным образом в Венгрию, в город Стригонию. На ней была очень хорошо выполнена Богоматерь с другими фигурами, и впоследствии в нее было положено тело кардинала Стригонии.

  В Вольтерру Андреа отослал двух мраморных круглых ангелов, а для флорентинца Марко дель Неро он сделал деревянное распятие в натуральную величину, ныне находящееся во Флоренции, в церкви Санта Феличита, и другое, не меньших размеров, он сделал для братства Ассунты во Фьезоле.
Андреа охотно занимался и архитектурой, он был учителем скульптора и архитектора Мангоне, впоследствии весьма искусно построившего в Риме много дворцов и других зданий. В конце концов, в старости Андреа выполнял только рядовые работы, так как был человеком скромным и добропорядочным и больше всего остального любил спокойную жизнь. Госпожа Антония Веспуччи заказала ему гробницу мессера Антонио Строцци, своего супруга, но так как он один много работать не мог, двух ангелов для него сделал его ученик Мазо Босколи из Фьезоле, выполнивший позднее много работ в Риме и других местах; Мадонну же сделал Сильвио Козини из Фьезоле, однако после того как она была сделана, сразу ее не поставили (а было это в 1522 году). После этого Андреа скончался и был погребен сообществом Скальцо у сервитов, а названную Мадонну позднее поставил Сильвио, который окончательно доделал названную гробницу Строцци и продолжал заниматься искусством скульптуры с необычайным упорством, почему он со временем и создал много произведений, исполненных им с большим блеском и в прекрасной манере, и превзошел других скульпторов, особенно своей смелой выдумкой в области гротеска.
Воочию можно в этом убедиться в сакристии Микеланджело Буонарроти по мраморным капителям, высеченным над пилястрами гробниц, где небольшие маски выточены так хорошо, что лучшего увидеть невозможно. В том же помещении он сделал несколько очень красивых фризов со смеющимися масками. И потому Буонарроти, увидев талант и опытность Сильвио, и поручил ему приступить к трофеям для тех же гробниц; однако из-за осады Флоренции они, как и другие вещи, остались незавершенными. Сильвио изваял и гробницу для семьи Минербетти, в их капелле в трансепте церкви Санта Мариа Новелла настолько хорошо, насколько это вообще возможно, ибо кроме саркофага, отличающегося красотой своих очертаний, изображенные на нем щиты, шлемы и прочие причуды высечены с таким знанием рисунка, какое только можно пожелать для подобной вещи.
Когда Сильвио был в Пизе, в 1528 году, он сделал там ангела, недостававшего над одной из колонн главного алтаря собора против ангела Триболо и так на того похожего, что большего сходства не было бы, если бы они были сделаны одной и той же рукой. В церкви Монтенеро, близ Ливорно, он для братьев во Христе сделал мраморную плитку с двумя фигурами, а в Вольтерре гробницу мессера Рафаэля Вольтеррано, мужа ученейшего, где изобразил его с натуры на мраморном саркофаге, со всякими украшениями и фигурами. Когда же во время осады Флоренции достопочтенный гражданин Никколо Каппони на обратном пути из Генуи, где он был послом республики при императоре, умер в гарфаньянском Кастельнуово, туда весьма спешно был послан Сильвио для снятия слепка с его головы, чтобы затем он сделал ее из мрамора столь же прекрасной, какой он сделал бы из воска.
В бытность Сильвио в Пизе, где он проживал некоторое время со всем семейством и был членом сообщества Мизерикордиа, которое в этом городе сопровождает приговоренных к смерти к месту казни, ему, состоявшему церковным старостой этого сообщества, как-то раз ни с того ни с сего пришла в голову самая странная на свете вещь. Однажды ночью он вырыл из могилы тело повешенного накануне, вскрыл его в целях искусства и, будучи человеком с причудами и, должно быть, суеверным, верившим в колдовство и тому подобные глупости, содрал с него целиком всю кожу и, обработав ее так, как его этому научили, сшил себе из нее курточку, которую, думая, что она обладает какой-то особой силой, он некоторое время носил поверх рубашки, так что никто ничего об этом не знал. Но как-то он признался в этом одному доброму монаху, который на него за это накричал, и пришлось ему снять куртку и, как приказал ему монах, похоронить ее в одной из гробниц. О нем можно было бы рассказать много и других подобных вещей, но, поскольку к нашему повествованию они не имеют отношения, обойду их молчанием.
Когда в Пизе у него умерла первая жена, он уехал в Каррару и, остановившись там для кое-каких работ, женился на другой. С ней он вскоре отправился в Геную, где на службе у дожа Дорна сделал над входом в его дворец прекраснейший мраморный герб, а весь дворец отделал лепным орнаментом соответственно указаниям живописца Перино дель Ваги. Там же выполнен прекраснейший мраморный портрет императора Карла V. Но так как Сильвио по своей природной склонности никогда долго на одном месте не оставался и так как твердости в нем не было, то ему надоело и слишком благополучное пребывание в Генуе, и он снова пустился в путь в сторону Франции. Однако не доехав и до перевала Монсени, он повернул вспять и остановился в Милане, где с большим успехом выполнил в соборе несколько историй с фигурами и много украшений и в конце концов там же и умер в возрасте сорока пяти лет.
Был он одарен талантом прекрасным и прихотливым и обладал сноровкой в любом деле: все, за что он брался, он умел доделать с величайшей тщательностью до конца. В виде развлечения он сочинял сонеты и импровизировал песни, а в своей ранней молодости был солдатом. И если бы тверже устремлял он свою мысль к скульптуре и рисунку, не было бы ему равных. И как он превзошел Андреа Ферруччи, своего учителя, так превзошел бы, проживи он больше, и многих других, слывших превосходными мастерами.
В те времена, что Андреа и Сильвио, процветал и еще один фьезоланский скульптор, по призванию Чичилиа, человек весьма опытный. В церкви Сан Якопо, что на Кампо Корболини во Флоренции, можно видеть изваянную им гробницу мессера кавалера Луиджи Торнабуони, получившую большое одобрение и главным образом за то, что он сделал щит герба названного кавалера в виде лошадиной головы, как бы для того, чтобы показать, что, как говорят древние, форма щитов первоначально заимствована от лошадиной головы.
В те самые времена и Антонио из Каррары, редкостнейший скульптор, сделал в Палермо для неаполитанского герцога Монтелионе из дома Пиньятелла, вице-короля Сицилии, три статуи, а именно три Богоматери в различных положениях и манерах, поставленные на трех алтарях в соборе Монте Лионе в Калабрии. Для него же он выполнил несколько мраморных историй, находящихся в Палермо. После него остался сын, который ныне тоже стал скульптором и не менее превосходным, чем был отец.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ВИНЧЕНЦИО ИЗ САН ДЖИМИНЬЯНО И ТИМОТЕО ИЗ УРБИНО ЖИВОПИСЦЕВ

   После скульптора Андреа из Фьезоле мне предстоит описать жизнь двух превосходных живописцев, а именно Винченцио из Сан Джиминьяно в Тоскане и Тимотео из Урбино, а сначала я скажу о Винченцио, чей портрет помещен выше, а затем тотчас же и о Тимотео, так как оба они были почти в одно время учениками и друзьями Рафаэля. Итак, Винченцио, работавший для благородного Рафаэля Урбинского в Папских лоджиях, вместе со многими другими художниками, проявлял себя так, что получал большое одобрение и от Рафаэля, и от всех остальных. Потому он был послан работать и в Борго, где на стене насупротив дворца мессера Джован Баттиста дель Аквила он, удостоившись за это немалых похвал, написал терретой фриз, на котором изобразил девять муз с Аполлоном посредине, а выше несколько львов из папского герба, признанных прекраснейшими. Манера Винченцио была весьма тщательной, мягкой по колориту, а фигуры его очень привлекательны на вид. Вообще же он всегда старался подражать манере Рафаэля Урбинского, что видно в том же Борго и по фасаду дома, выстроенного против дворца кардинала Анконского мессером Джован Антонио Баттиферро из Урбино, который благодаря тесной дружбе с Рафаэлем получил от него рисунок этого фасада, а при дворе имел через него же большие милости и крупные доходы. На этом рисунке, использованном затем Винченцио, Рафаэль изобразил, намекая на дом Баттиферро, циклопов, кующих молнии для Юпитера, а с другой стороны Вулкана, изготовляющего стрелы для Купидона со многими прекраснейшими обнаженными телами и другими прекраснейшими историями и статуями. А на площади Сан Луиджи деи Франчези в Риме тот же Винченцио написал на одном фасаде очень много историй: Смерть Цезаря и Торжество правосудия, а на фризе – Конную битву, смело и очень тщательно написанную. В этой же росписи под самой крышей между окнами он изобразил несколько Добродетелей, отлично исполненных. Равным образом и на фасаде дома Эпифаниев, за Курией Помпея и близ Кампо ди Фьоре, он написал волхвов, следующих за звездой, не говоря о бесконечном количестве других работ для того же города, где воздух и местоположение кажутся главной причиной того, что таланты творят там дивные вещи; ведь по опыту известно, что зачастую один и тот же человек не везде обладает той же манерой и не везде создает вещи равного качества, но лучшие или худшие, в зависимости от свойства данной местности.
В Риме, где о Винченцио шла наилучшая слава, пережил он в 1527 году разгром и захват несчастного города, господствовавшего ранее над народами, почему, до крайности огорченный, он и возвратился на свою родину в Сан Джиминьяно. Там после перенесенных невзгод он охладел к искусству, и, не дыша больше воздухом, питающим прекрасные таланты для создания редкостнейших творений, он кое-что все же сделал, и о чем я, однако, умолчу, дабы не затмевать признания и великой славы, честно заслуженных им в Риме. Достаточно того, что мы ясно видим, насколько насилие резко отклоняет тонкие таланты от их первоначальной цели и заставляет их обращаться вспять на своем пути. Видно это и по его товарищу по имени Скиццоне, написавшему кое-какие весьма похвальные вещи в Борго на кладбище, а также в церкви Сан Стефано дель Индиани, а затем грубость солдат его заставила отойти от искусства, вскоре он и умер. Винченцио же скончался у себя на родине, где вся его жизнь после отъезда из Рима была мало радостной.
Тимотео, Урбинский живописец, был сыном Бартоломео делла Вите, почтенного гражданина, и Каллиопы, дочери мастера Антонио Альберта из Феррары, очень хорошего живописца своего времени, как об этом свидетельствуют его работы в Урбино и других местностях. Отец его умер, когда Тимотео был еще ребенком, и он остался на попечении у матери Каллиопы при добрых и счастливых предзнаменованиях, поскольку Каллиопа одна из девяти муз и поскольку живопись может быть уподоблена поэзии. Со временем, после того как мальчик получил от рассудительной матери приличное воспитание и ею же был направлен на путь изучения первых искусств, а также и рисунка, юноша познал мир как раз тогда, когда был расцвет божественного Рафаэля Санцио. Сначала он занимался ювелирным делом, и затем был вызван мессером Пьер Антонио, своим старшим братом, учившимся тогда в Болонье, в сей знатнейший город, дабы под руководством какого-либо хорошего мастера заниматься тем искусством, к которому он оказался бы от природы наиболее склонным. Итак, он переселился в Болонью и жил долгое время в этом городе, в доме великолепного и благородного мессера Франческо Гомбрути, принявшего его с большим почетом и оказавшего ему любезности всякого рода. Там Тимотео находился в постоянном общении с людьми добродетельными и талантливыми и по прошествии нескольких месяцев был признан юношей рассудительным и гораздо более склонным к живописи, чем к ювелирному делу, доказательством чего служили отлично написанные им портреты его друзей и других лиц. И тогда названому брату его показалось (впрочем, в этом убеждали его и друзья), что в соответствии с талантом юноши следует отнять у него резцы и пилки и направить его полностью на изучение рисунка. Весьма этим обрадованный, он приступил тотчас же к изучению рисунка и трудностей искусства, копируя и срисовывая все лучшие произведения в этом городе. А так как он был в тесной дружбе с живописцами, он настолько продвинулся по новому пути, что прямо дивом казались успехи, которые он каждый день делал, и еще удивительнее было то, что без всякого руководства со стороны какого-либо особого учителя он с легкостью преодолевал любую трудность. И вот, влюбленный в свое дело, он изучил многие тайны живописи, лишь изредка поглядывая на каких-нибудь там живописцев-недоумок, как они мешают краски и орудуют кистями, и, руководимый лишь самим собой и десницей природы, он с жаром принялся за краски, приобретая весьма красивую манеру, очень сходную с манерой своего соотечественника, нового Апеллеса, хотя и видел он в Болонье всего несколько его работ. Итак, руководимый своим большим талантом и своим хорошим вкусом и весьма удачно написав некоторые вещи на досках и на стене, а также заметив, что по сравнению с другими живописцами у него все отлично получается, он с воодушевлением продолжал изучать живопись, так что с течением времени укрепился в искусстве твердой ногой, и всеобщее хорошее о нем мнение возлагало на него величайшие надежды. И вот уже мужем двадцати шести лет возвратился он на родину и обосновался там на несколько месяцев, давая наилучшие образцы своих знаний, и именно написав в соборе на алтаре св. Креста свой образ Мадонны, на котором кроме Богоматери, св. Крескентия и св. Виталия изображен и сидящий на земле ангелочек, играющий на скрипке с поистине ангельской грацией и с детской простотой, и который написан искусно и со вкусом. Вскоре после этого он написал еще один образ для главного алтаря церкви Тринита со св. Аполлонией по левую руку от названного алтаря.

 Эти и некоторые другие работы, о которых упоминать не приходится, распространили славу и известность Тимотео, и Рафаэль весьма настойчиво начал звать его в Рим. Отправившись туда с величайшей охотой, он был принят с любезностью и приветливостью, которые были свойственны Рафаэлю не в меньшей степени, чем превосходство в искусстве. И вот начал Тимотео работать с Рафаэлем и в течение менее чем одного года много приобрел не только в искусстве, но и в имуществе, и переслал даже домой порядочную сумму денег.
Вместе с мастером он выполнил в церкви делла Паче собственноручно и по своему замыслу сивилл, тех, что в люнетах по правую руку и так ценятся всеми живописцами; некоторые из них утверждают, что они еще помнят, как он там работал, и об этом свидетельствуют и картоны, находящиеся до сих пор у его наследников. Равным образом и в скуоле св. Екатерины Сиенской он самостоятельно написал ложе с покойником и все прочее, что его окружает, вещь, которую так расхвалили, и хотя некоторые сиенцы, слишком уж любящие свою родину, приписывают эти работы другим, легко определить, что сделал их Тимотео, как по изяществу и нежности колорита, так и по другим памяткам, оставленным им в этом знаменитейшем очаге превосходнейших живописцев. Между тем хотя жить в Риме было для Тимотео хорошо и почетно, он не смог, как могут многие, вынести разлуки с родиной, куда его к тому же ежечасно влекли и звали призывы друзей и мольбы старой уже матери; к неудовольствию Рафаэля, сильно его полюбившего за добрые его качества, он возвратился в Урбино.
Вскоре после этого Тимотео, по настоянию родственников, женился в Урбино и так привязался к своей родине, где пользовался большим почетом и где, более того, начал заводить и детей, что твердо решил никуда больше не уезжать, несмотря на то, что Рафаэль звал его обратно в Рим, как это видно по нескольким сохранившимся письмам. Тем не менее он остался в Урбино и выполнил много работ и там, и в окрестных городах. В Форли он вместе со своим другом и земляком Джироламо Дженгой расписал капеллу, а потом целиком собственноручно написал образ, посланный в Читта ди Кастелло, и еще один для Кальи. Кое-что написал он фреской в Кастель Дуранте, и эти его работы поистине заслуживают похвалы, как и все другие, ибо свидетельствуют о том, что он был живописцем, обладавшим большой легкостью в изображении фигур и пейзажей, а также в других областях живописи.
В Урбино он по просьбе епископа Арривабене, мантуанца, и совместно с упомянутым Дженгой расписал в соборе капеллу св. Мартина, причем алтарный образ и средняя часть капеллы целиком руки Тимотео. В названной церкви он написал также стоящую Магдалину, одетую в короткий плащ и до земли покрытую волосами, написанными так красиво и правдиво, что кажется, будто ветер шевелит ими, не говоря уже о божественном лике, выражение которого поистине являет ее любовь к своему учителю. В церкви Санта Агата есть еще один образ его же работы с очень хорошими фигурами, а в церкви Сан Бернардино за городом он написал ту самую сильно восхвалявшуюся картину, которая находится по правую руку на алтаре Урбинских дворян Бонавентури и на которой с прекраснейшим изяществом изображена благовествуемая Дева, стоящая со сложенными руками и воздетыми к небу лицом и очами; наверху же, в воздухе, посреди большого сияющего круга стоит младенец, опирающийся ногой на Святого Духа в виде голубя, а в левой руке он держит шар, обозначающий собою вселенскую державу, другую же поднял для благословения; справа от младенца ангел указует перстом Мадонне на названного младенца, внизу же, то есть рядом с Мадонной и тоже с правой стороны – Креститель, покрытый верблюжьей шкурой, искусно изодранной, чтобы показать обнаженность фигуры, а слева совершенно обнаженный св. Себастьян, привязанный к дереву в прекрасной позе и написанный так тщательно, что большей рельефности и большей красоты в любой части тела и быть не может.
При дворе светлейших герцогов Урбинских в потайном кабинете находятся написанные им собственноручно Аполлон и две удивительно красивые полуобнаженные музы. Он написал для них же много картин и прекраснейшим образом отделал несколько помещений. Затем вместе с Дженгой расписал он несколько отосланных французскому королю конских седел, украшенных фигурами разных зверей, настолько прекрасных, что зрителю казалось, будто они живые и двигаются. Он воздвиг также несколько триумфальных арок, наподобие древних, по случаю бракосочетания светлейшей герцогини Леоноры с синьором герцогом Франческо Мариа, которому они безмерно понравились, равно как и всему двору, за что многие годы и получал почетное жалование от семейства названного синьора.
Тимотео был смелым рисовальщиком, но в гораздо большей степени отличался нежным и приятным колоритом, и настолько, что его работы и не могли быть выписаны с большей чистотой и тщательностью. Человек он был веселый, от природы жизнерадостный и, по существу, легкомысленный, а в шутках и беседах острый и презабавный. Он любил играть на всякого рода инструментах, а в особенности на лире, под звуки которой он пел, импровизируя с грацией необыкновенной.
Скончался он в год спасения нашего – 1324-й, на пятьдесят четвертом году своей жизни, оставив родину столько же обогащенной его славой и доблестями, сколько и опечаленной его утратой. Он оставил в Урбино некоторые вещи незавершенными, которые, будучи закончены потом другими, при сравнении показывают, как велики были достоинства и мастерство Тимотео. Его рукой выполнено несколько рисунков, хранящихся в нашей Книге и полученных мною от весьма знающего и благородного мессера Джован Мариа, его сына; они очень хороши и несомненно достойны похвалы: это набросок пером портрета великолепного Джулиано деи Медичи, нарисованный Тимотео в то время, когда Джулиано находился при Урбинском дворе, в тамошней знаменитейшей академии, а также «Noli me tangere» и евангелист Иоанн, спящий в то время, как Христос молится в саду; все они прекрасны.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА ИЗ МОНТЕ САНСОВИНО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

   Хотя Андреа, сын Доменико Контуччи из Монте Сансовино, и родился от очень бедного отца, обрабатывавшего землю и предназначавшего сына пасти стадо, он тем не менее отличался замыслами столь высокими, талантом столь редким и умом в своей работе и в рассуждениях о трудностях перспективы и архитектуры столь живым, что не было в его время разума лучшего, более тонкого и редкостного, который мог бы, как он, рассеять и прояснить самые большие сомнения, за что он всеми понимающими людьми по заслугам почитался в свое время человеком в названных занятиях исключительнейшим.
Родился Андреа, как говорят, в 1460 году и в детстве пас стадо и, как это рассказывают и о Джотто, рисовал по целым дням на песке, а летом лепил из глины какую-нибудь скотину из тех, что он сторожил. И вот случилось так, что в один прекрасный день, там, где он пас свою скотину, проходил один флорентийский гражданин и, говорят, что это был Симоне Веспуччи, который был тогда в Монте подестой. Он увидел мальчика, который весь был поглощен тем, что не то рисовал, не то лепил что-то из глины, подозвал его к себе и, поняв наклонности мальчика и узнав, чьим он был сыном, выпросил его у Доменико Контуччи, охотно на это согласившегося, и обещал ему, что заставит мальчика учиться рисовать, чтобы посмотреть, чего могут достичь его природные склонности, поощряемые постоянным учением. Симоне, по возвращении во Флоренцию, отдал его в обучение Антонио Поллайоло, у которого Андреа научился столькому, что по прошествии нескольких лет стал превосходнейшим мастером. В доме названного Симоне, что у Понте Веккио, и теперь еще можно видеть бичуемого у столба Христа, выполненного им в те времена на картоне с большой тщательностью, а кроме того и две чудесные головы из терракоты, изображающие по древним медалям императоров, – одна Нерона, другая Гальбу, головы эти служили украшением камина, но Гальба находится теперь в Ареццо в доме Джорджо Вазари. После этого, все же во Флоренции, он сделал терракотовую плитку для церкви Санта Агата в Монте Сансовино со св. Лаврентием и несколькими другими святыми, а также с мелкими отлично выполненными историями, и вскоре после этого сделал и другую, ей подобную, с очень красивым Успением Богоматери и со святыми Агатой, Лючией и Ромуальдом; плиту эту позднее делла Роббиа покрыли глазурью. Продолжая заниматься скульптурой, он в юности своей сделал для Симоне Поллайоло, иначе Кронаки, две капители пилястров для ризницы церкви Санто Спирито, которыми приобрел широчайшую известность, почему ему и было поручено выстроить проход между названной ризницей и церковью, а именно, он создал там из мачиньо композицию коринфского ордера с двенадцатью круглыми колоннами, то есть по шесть с каждой стороны, а на колонны он положил архитрав, фриз и карниз и вывел цилиндрический свод целиком из того же камня, с украшенными резьбой кессонами; вещь эта новая, разнообразная и богатая, получила большое одобрение. Правда, что если бы названные членения свода вместе с карнизами, которые отделяют друг от друга квадратные круги, их украшающие, с более точным расчетом и с большей соразмерностью совпадали с осями колонн, произведение это было бы вполне совершенным во всех своих частях, да и сделать это было нетрудно. Однако, как я в свое время слышал от некоторых старых друзей Андреа, он говорил в свою защиту, что соблюдал в своде способ членений, принятый в римской Ротонде, где ребра, расходящиеся от среднего верхнего глазка, через который в храм проникает свет, образуют между собой постепенно сужающиеся рамы углублений для розеток, и такое же сужение происходит и с самими ребрами, почему они и не совпадают с осями колонн. К этому Андреа добавлял, что, если строитель храма Ротонды, наилучшим образом задуманного и самого соразмерного из всех существующих храмов, не учел этого в своде больших размеров и столь значительном, тем более можно было пренебречь этим, распределяя впадины меньшей величины. Однако многие художники и в особенности Микеланджело Буонарроти придерживались того мнения, что Ротонда выстроена тремя архитекторами, причем первый довел ее до конца карниза, что над колоннами, другой – вверх от этого карниза и до того места, где находятся окна более изящного ордера, так как действительно эта вторая часть отличается иной манерой от нижней части и как раз в ней членения свода и не соответствуют осям колонн; третий же, как полагают, выстроил знаменитый портик, произведение единственное в своем роде.

 Принимая все это во внимание, мастера, занимающиеся этим искусством в наше время, не впадали бы в ошибки подобного рода, вынуждающие их позднее каяться, как каялся Андреа из Монте Сансовино.
Ему же после этой работы семейством Корбинелли была заказана капелла Святых Даров в той же церкви, и он выстроил ее с большой тщательностью, подражая в барельефах Донато и другим превосходным художникам и не щадя никаких сил, чтобы с честью справиться с работой, как он это действительно и сделал. В двух нишах с прекраснейшим табернаклем между ними он поставил двух святых, высотой чуть повыше локтя, а именно св. Иакова и св. Матфея, выполненных с такой живостью и так добротно, что видишь в них все хорошее и не найдешь ошибки; такова же круглая скульптура двух летящих ангелов, венчающих это произведение и облаченных в самые красивые одежды, какие только можно видеть, а посредине – маленький изящный обнаженный Христос. Там же в пределле и над табернаклем – несколько мелкофигурных историй, выполненных так хорошо, что и кончиком пера с трудом можно было бы сделать то, что Андреа сделал резцом. Но особенно поражает мастерство этого необыкновенного человека, если рассмотреть всю архитектуру этого произведения, которое, хотя оно и небольшое, но отделано и пригнано так, будто высечено из цельного камня. Немалой похвалы заслужило и большое мраморное Оплакивание Христа, выполненное им полурельефом на задней стенке алтаря, с плачущими Мадонной и Иоанном. И невозможно представить более прекрасное литье, чем на бронзовых решетках, отделанных мрамором и окружающих эту капеллу, бронзовые же канделябры украшены оленями, гербом или эмблемой Корбинелли. В общем в этой работе, на которую не жалели трудов, было предусмотрено все самое лучшее, что только можно было придумать. Благодаря этой и другим работам Андреа имя его стало широко известным, и португальский король обратился к старшему Лоренцо Медичи Великолепному (в садах которого Андреа, как уже говорилось, занимался изучением рисунка) с просьбой прислать его к нему. Отправленный Лоренцо, Андреа выполнил для короля много скульптурных и архитектурных работ и, в частности, прекраснейший дворец с четырьмя башнями и многочисленными другими постройками; одна часть дворца была расписана по рисунку и картонам Андреа, рисовавшего превосходно, в чем можно убедиться по нескольким листам в нашей Книге с его собственноручными рисунками, исполненными заостренным углем; наряду с другими листами, на которых с большим пониманием нарисованы всякие архитектурные произведения. Он сделал также для того же короля деревянный резной алтарь с несколькими пророками и, кроме того, из глины для перевода ее в мрамор прекраснейшую битву, изображающую войну этого короля с маврами, которых он в ней победил, и ни в одной работе Андреа не увидишь ничего более страшного и дикого, настолько в ней разнообразны движения и положения коней, настолько ужасны резня и мертвецы и настолько стремительна ярость солдат в рукопашном бою. Он выполнил там же из мрамора редкостную фигуру св. Марка. Находясь у названного короля, Андреа, дабы угодить ему, принимал участие также в строительстве некоторых сооружений, необыкновенных и сложных по архитектуре, как это принято в той стране; книгу этих работ я видел когда-то в Мойте Сансовино у его наследников, которая, как говорят, находится ныне у мессера Джироламо Ломбардо, бывшего его ученика, заканчивавшего, как об этом будет рассказано, некоторые работы, начатые Андреа.
После того как он пробыл в Португалии девять лет, служба там ему надоела и ему захотелось повидать тосканских родных и друзей, почему он и решил, скопив хорошую сумму денег, с милостивого разрешения короля, возвратиться восвояси. Получив не без труда это разрешение, он вернулся во Флоренцию, оставив за себя тех, кто мог бы закончить незавершенные им работы.
Возвратившись во Флоренцию, он в 1300 году начал из мрамора св. Иоанна, крестящего Христа, фигуры которых должны были быть поставлены над дверями храма Сан Джованни, выходящими к Мизерикордии, но не закончил их потому, что он был вроде как вынужден поехать в Геную, где он изваял из мрамора две фигуры: Богоматери с младенцем и св. Иоанна, которые действительно достойны величайших похвал. А те, что во Флоренции, так и остались незаконченными и до сих пор еще хранятся в попечительстве названной церкви Сан Джованни.
После этого он был вызван в Рим папой Юлием II, который заказал ему две мраморные гробницы, поставленные в Санта Мариа дель Пополо, – одну для кардинала Асканио Сфорца, а другую для кардинала Реканати, ближайшего родственника папы. Произведения эти были выполнены Андреа с таким совершенством, что лучшего и пожелать невозможно – так они чисто отделаны, так красивы и изящны, что становится ясным, насколько в них соблюдены законы и границы искусства. Мы видим там и Умеренность с песочными часами в руке, признанную произведением божественным, да и в самом деле, она кажется вещью не современной, а древней и совершеннейшей, и хотя есть там и другие фигуры, ей подобные, она тем не менее превосходит их позой своей и своим изяществом, не говоря уже о том, что ничто не может быть красивее покрывала, которым она закутана и которое выполнено с таким изяществом, что смотришь на него, как на чудо. В церкви Сант Агостино в Риме, а именно на одном из столбов посреди церкви, он высек из мрамора св. Анну с Богоматерью и Христом на коленях величиной чуть меньше естественной; произведение это можно считать лучшим из современных, а в самом деле – не только в старой женщине видим мы живую и очень естественную радость, а в Мадонне божественную красоту, но фигура младенца Христа так хорошо сделана, что ни одна другая не сравнится с ней по красоте и законченности. И недаром в течение стольких лет на нее постоянно вешали сонеты и разные другие ученые сочинения, так что местные монахи собрали их в целую книжку, рассматривая которую, я дивился немало. И вполне понятно, почему люди так делали, ибо, глядя на это произведение, не нахвалишься.
И так как слава Андреа росла, то и Лев X, решив отделать мраморной скульптурой в церкви Санта Мариа в Лорето часовню Богоматери, начатую Браманте, приказал Андреа эту работу закончить. Наружное украшение этой часовни, начатой Браманте, состояло из четырех двойных угловых выступов, которые были украшены пилястрами с базами и резными капителями и которые стояли на богато покрытом резьбой цоколе высотой в два с половиной локтя; над этим цоколем между каждыми двумя упомянутыми пилястрами он сделал большую нишу для сидящей фигуры, а над каждой из них – малую нишу, которая, доходя до шейки капители этих пилястров, служила заполнением, равным высоте капители. На пилястры были положены архитрав, фриз и богато украшенный резьбой карниз, которые опоясывали кругом все четыре стены и были раскрепованы над всеми четырьмя угловыми выступами. Посредине каждой длинной стены (ибо длина этой часовни была больше ее ширины) он сделал два пролета, между которыми был такой же выступ, как и угловые, так что большая нижняя ниша и малая верхняя оказывались между двумя простенками в пять локтей каждый, в которых были две двери, то есть по одной двери с каждой стороны, входами в названную капеллу, над дверями же между малыми нишами оставалось пространство в пять локтей, предназначавшееся для историй из мрамора. Передняя стена была такой же, но без ниш посредине, и высота цоколя вместе с выступом образовывала алтарь, отвечавший пилястрам и нишам угловых выступов. На этой же стене средний выступ был той же ширины, что и боковые простенки, предназначавшиеся для помещения наверху и внизу историй, на той же высоте, что и по сторонам. Непосредственно над алтарем, как раз против алтаря, была бронзовая решетка, через которую можно было слушать мессу и видеть внутренность часовни с упомянутым алтарем Мадонны. Всего же, таким образом, были там свободные места и простенки для семи историй: одно пространство спереди над решеткой, по два на каждой длинной стене и два наверху, а именно за алтарем Мадонны, а сверх того восемь больших ниш и восемь малых и другие небольшие простенки для гербов и эмблем папы и церкви.
И вот, найдя часовню в таком состоянии, Андреа богато и красиво разместил в нижних простенках истории из жизни Мадонны. На одной из боковых стен он с одной стороны начал Рождество Богородицы, но довел его лишь до половины, поэтому впоследствии его закончил Баччо Бандинелли, с другой стороны он начал Обручение, но так как и оно осталось незавершенным, то после смерти Андреа его закончил так, как мы его и теперь видим, Рафаэль да Монтелупо. На передней стене он предполагал в двух небольших рамках по обе стороны бронзовой решетки изобразить: в одной – Посещение Марией Елизаветы, а в другой – Деву Марию и Иосифа, которые идут записываться; истории эти выполнил позднее еще юный тогда Франческо да Сангалло. На одном из больших простенков сделал архангела Гавриила, благовествующего Деве (уже в самой часовне, окруженной всеми этими мраморами), с такой неотразимой красотой, что лучшего и не увидишь: Дева, внимая этому приветствию, вся внимание, архангел же стоит на коленях и кажется, что он не мраморный, а живой и что из уст его слышатся слова: Ave Maria. Гавриила сопровождают еще два ангела, совершенно круглые и отделяющиеся от фона, один из которых идет рядом с архангелом, а другой словно летит. Еще два ангела стоят за каким-то строением и обработаны резцом так, что кажутся живыми и парящими в воздухе, а над облаком, также почти что отделяющимся от мрамора, многочисленные путты поддерживают Бога Отца, посылающего Святого Духа при помощи мраморного луча, который, исходя из него, обработан так, что также почти отделяется от мраморного фона и кажется совершенно естественным, равно как и голубь на нем, изображающий самого Святого Духа; и выразить невозможно, как прекрасна и какой тончайшей резьбой покрыта ваза с цветами, выполненная в этом произведении легкой рукой Андреа, который в перьях ангелов, в их волосах, в изяществе лиц и одеяний и вообще во всем остальном разметал столько сокровищ, что похвалить это божественное произведение вдосталь – невозможно. И поистине святейшее это место, которое было собственным домом и обиталищем Матери Сына Божия, не могло, по крайней мере на этом свете, украситься больше, красивее и богаче, чем архитектурой Браманте и скульптурой Андреа Сансовино, и если бы все там было из самых драгоценных восточных камней, почти ничего не стоило бы оно по сравнению с такими заслугами этих мастеров.

 На эту вещь Андреа потратил так много времени, что даже как-то не верится, И не удивительно, что он не успел закончить других вещей, которые были им начаты, а именно кроме историй, упомянутых выше, он начал на одной из стен, сбоку, Рождество Иисуса Христа с пастухами и четырьмя поющими ангелами и отделал их так хорошо, что они кажутся совершенно живыми. Начатая же им история волхвов, расположенная выше, была впоследствии закончена его учеником Джироламо Ломбарди и другими. В заднем торце он задумал две большие истории, одну за другой: одна из них, а именно Успение Богоматери с апостолами, несущими ее к погребению, четырьмя парящими ангелами и многочисленными евреями, собирающимися похитить сие святейшее тело, была после смерти Андреа закончена скульптором Болонья. А под этой историей он распорядился, чтобы была изображена история чуда в Лорето и этой самой часовни, которая была комнатой Богоматери, где она родилась, выросла и получила благую весть от ангела, где она растила сына своего до его двенадцатилетнего возраста и где жила все время и после его смерти, и о том, как комната эта была в конце концов перенесена ангелами сначала в Далмацию, а потом в лес в области Реканати и, наконец, туда, где она ныне находится, хранимая в таком почете и постоянно посещаемая всеми христианскими народами, которые туда торжественно стекаются. История эта, говорю я, была выполнена из мрамора на этом фасаде по указаниям Андреа флорентийским скульптором Триболо, о чем будет рассказано на своем месте. Вчерне сделал Андреа и пророков, и нищих, но закончил лишь одного из них, остальные же были завершены позднее упоминавшимся Джироламо Ломбардо и другими скульпторами, как это будет видно по нижеследующим жизнеописаниям. Но то, что сделал там Андреа, принадлежит к лучшим и прекраснейшим скульптурным работам, когда-либо до того времени выполнявшимся. Равным образом продолжал Андреа строить дворец каноников этой церкви, в соответствии с распоряжениями Браманте, которому он был заказан папой Львом. Но так как и после Андреа он остался недостроенным, продолжал строительство при Клименте VII Антонио да Сангалло, а затем при его преподобии кардинале Карпи архитектор Джованни Боккалино вплоть до 1563 года. Во время работ Андреа в названной капелле Девы Марии строились и укрепления Лорето, и другие вещи, заслужившие больших похвал со стороны победоноснейшего Джованни Медичи, связанного тесной дружбой с Андреа, с которым тот впервые познакомился в Риме.
Работая в Лорето, Андреа четыре месяца в году пользовался отпуском и проводил время у себя на родине в Монте, занимаясь сельским хозяйством и наслаждаясь в то же время безмятежным отдыхом среди родных и друзей. Проживая таким образом в летнее время в Монте, он построил себе удобный дом и закупил много имущества, а для тамошних монахов Сант Агостино построил монастырский двор, очень хорошо задуманный, несмотря на малые размеры. Хотя он был и непрямоугольным и несоразмерным, так как монахи хотели перестроить его на старых стенах, Андреа, уменьшив его вдвое, сделал его прямоугольным, утолстив угловые столбы, благодаря чему вернул ему хорошие и правильные размеры. Для сообщества, названного именем св. Антония, при этом же монастыре он сделал проект красивейших дверей дорического ордера, а также алтарную преграду и кафедру для проповедника в той же церкви Сант Агостино. А также на спуске к источнику за воротами, ведущими к старой приходской церкви, на полпути он построил часовенку для братии, хотя они такого пожелания и не выражали.
В Ареццо он составил проект дома для мессера Пьетро, искуснейшего астролога, а для города Монтепульчано сделал из глины огромную фигуру царя Порсенны, вещь необыкновенную, но после того как я ее увидел в первый раз, я ее что-то больше не видел и опасаюсь, не приключилось ли с ней чего-либо дурного. А для одного немецкого священника он сделал из терракоты в естественную величину и очень красивого святого Роха, и священник этот поставил его в церкви в Баттифолле, что в округе Ареццо, и это была последняя его скульптура. Он составил также проект лестницы, ведущей к епископству в Ареццо, а для церкви Мадонны делле Лагриме, в том же городе, нарисовал прекраснейшие украшения, которые должны были высечь из мрамора, с четырьмя фигурами высотой в четыре локтя каждая, но далеко эта работа не продвинулась из-за кончины Андреа. Он умер, дожив до шестидесяти восьми лет, а так как он никогда не оставался праздным, то однажды в деревне стал перетаскивать с места на место какие-то бревна и простудился при этом и, так как горячка становилась все более тяжелой, несколько дней спустя скончался, а было это в 1529 году.
Смерть Андреа причинила горе и родине его, которую он почтил, и детям его как мужского, так и женского пола, получавшим от него и любовь, и пользу. Но не прошло много времени, как за ним, к великому ущербу для дома и к огорчению его друзей, ушел и Муцио Камилло, один из трех упоминавшихся выше сыновей, который начал обнаруживать прекраснейшее дарование, обучаясь изящной словесности.
Андреа был помимо своих занятий искусством лицом поистине весьма заметным, ибо в речах он проявлял благоразумие и обо всем рассуждал отменно. Во всех своих действиях был он предусмотрительным и благопристойным, очень любил ученых мужей и был прирожденнейшим философом. Он был весьма привержен к космографии и оставил своим близким разные рисунки и записи с вычислениями расстояний и определениями размеров. Роста он был не очень высокого, но прекраснейшего сложения и комплекции, волосы у него были длинные и мягкие, глаза светлые, нос орлиный, цвет лица белый и румяный, только язык немного заплетался.
Его учениками были упоминавшийся Джироламо, ломбардец, флорентинец Симоне Чоли, Доменико из Монте Сансовино, умерший вскоре после него, флорентинец Лионардо дель Тассо, сделавший в Санто Амброджо во Флоренции над его могилой деревянного св. Себастьяна и мраморную плиту для монахинь св. Клары. Его учеником был также флорентинец Якопо Сансовино, который получил имя от своего учителя и о котором подробно будет рассказано на своем месте.
И архитектура, и скульптура обязаны Андреа многим, ибо в одну он ввел много новых способов измерения и расчетов для подъема тяжестей, а также такую тщательность, какой раньше не проявляли, в другой же он довел мрамор до совершенства, обладая вкусом, тщательностью и опытом, достойными удивления.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БЕНЕДЕТТО ИЗ РОВЕЦЦАНО СКУЛЬПТОРА

   Великое горе, думается мне, испытывают люди, создавшие нечто талантливое, когда они, надеясь под старость насладиться своим созданием и увидеть достижения красоты чужих талантов в подобных же произведениях, а также иметь возможность убедиться в том, каким совершенством обогатилась благодаря этому та область, в которой они подвизались, вдруг лишаются света своих очей либо по доле враждебной им судьбы, либо от времени, либо от дурного предрасположения, либо, наконец, по какой-либо иной причине, но как бы то ни было, они уже не способны как прежде распознавать ни недостатков, ни совершенства тех, о которых слышат, что они живы и здоровы и занимаются своим делом. И особенно, как мне кажется, должны они огорчаться, когда слышат похвалы вновь пришедшим, и не из зависти, а потому, что сами не могут судить о том, справедлива ли эта молва или нет. Это самое и приключилось с Бенедетто из Ровеццано, флорентийским скульптором, дабы миру стало известно, каким он был дельным и опытным скульптором и с какой тщательностью и осторожностью обрабатывал мрамор, создавая чудесные вещи.
Среди первых из многочисленных его работ, выполненных во Флоренции, можно назвать камин из мачиньо, находящийся в доме Пьетро Франческо Боргерини, где им собственноручно высечены капители, фризы и многочисленные другие тщательно выполненные украшения. Равным образом есть и в доме мессера Биндо Альтовити его же камин и водоем из мачиньо и кое-что другое, выполненное очень тонко; однако что же касается архитектурных частей, то они выполнены по рисункам Якопо Сансовино, который тогда был еще юношей. Засим в 1512 году Бенедетто была заказана в главной капелле церкви Кармине во Флоренции богато украшенная мраморная гробница Пьеро Содерини, бывшего флорентийским гонфалоньером, и работа эта была выполнена им с огромной тщательностью. В самом деле, помимо листвы и резных похоронных эмблем и фигур он сделал там из колчедана барельефный балдахин будто из черной материи, и сделал это с таким изяществом и с такой чистотой и блеском полировки, что камень больше похож на прекраснейший черный бархат, чем на камень колчедан; короче говоря, все, что там сделано рукой Бенедетто, сколько ни хвали, все будет мало. А так как Бенедетто занимался и архитектурой, то по его проекту при церкви Санто Апостоло во Флоренции был отделан дом мессера Оддо Альтовити, покровителя и настоятеля этой церкви: Бенедетто сделал там из мрамора главные двери, а над дверями дома – из мачиньо герб Альтовити, а в нем сухого ободранного волка, который настолько четко выделен своими очертаниями, что кажется, будто он отрывается от поверхности герба; и там же развевающиеся ленты выточены так тонко, что кажется, будто сделаны они не из камня, а из тончайшей бумаги. В той же церкви над двумя капеллами мессера Биндо Альтовити, там, где Джорджо Вазари, аретинец, написал маслом на дереве образ с Зачатием, Бенедетто сделал мраморную гробницу названного мессера Оддо, богато украсив ее кругом листвой, удостоенной всяческого одобрения; так же прекрасен и саркофаг. Соревнуясь с Якопо Сансовино и Баччо Бандинелли, Бенедетто, как об этом уже говорилось, выполнил одного из апостолов высотой в четыре с половиной локтя для собора Санта Мариа дель Фьоре, а именно св. Иоанна Евангелиста: в фигуре этой, сделанной очень толково, обнаруживаются хороший рисунок и опытность; вместе с другими фигурами она находится в попечительстве собора.
А в 1515 году, когда начальники и старшины ордена Валломброзы решили перенести тело святого Джованни Гуальберто из аббатства, что в Пассиньяно, в церковь Санта Тринита во Флоренции аббатства того же ордена, они поручили Бенедетто составить проект и приступить к строительству капеллы с гробницей, с бесчисленным множеством круглых фигур в естественную величину, соответственным образом расположенных в нишах, разделенных пилястрами, богато украшенными тонко высеченными узорами и гротесками; внизу же должен был проходить сплошной цоколь в полтора локтя высотой с историями из жития названного Джовангвальберто; отделкой же всей работы должны были быть бесчисленные украшения вокруг саркофага. Над этой гробницей Бенедетто работал с многочисленными помогавшими ему резчиками десять лет напролет, израсходовав огромные средства названной конгрегации, и закончил ее в доме Гуарлондо, неподалеку от церкви Сан Сальви, что за Порта алла Кроче, там, где почти постоянно проживал заказавший ему эту работу генерал ордена. И выполнил Бенедетто эту капеллу и гробницу так, что поразил всю Флоренцию. Но воля судьбы была такова (ибо своей участи подчиняются и мраморы, и отменные творения мужей превосходных), что после многочисленных раздоров у этих монахов сменилось начальство, и работа оставалась на том же месте незавершенной до 1530 года, когда вокруг Флоренции началась война и труды такие были уничтожены солдатами, а выполненные с такой тщательностью головы были нечестиво сбиты с фигур и все разбито и испорчено так, что остатки были впоследствии проданы монахами за ничтожнейшую цену. Кто же хочет взглянуть на то, что осталось, пусть пойдет в попечительство собора Санта Мариа дель Фьоре, где сохранилось несколько обломков, купленных несколько лет тому назад управителями этого учреждения как мраморный лом. И поистине, подобно тому как все приходит к благополучному концу в тех монастырях и общинах, где царят согласие и мир, так, наоборот, там, где только одни разногласия да тщеславие, ничего никогда не доводится до совершенства и до похвального завершения, ибо то, что люди добрые и мудрые делали сто лет, человек невежественный и глупый разрушает в один день. И, видимо, такова воля судьбы, что очень часто те самые, которые знают мало и не умеют ценить мастерство, всегда оказываются теми, кто командует и управляет, более того – теми, кто губит любое дело, как это о светских князьках с не меньшей ученостью, чем истинностью, сказал и Ариосто в начале XVII песни.

   Возвращаясь же к Бенедетто, скажем, что величайшим грехом было то, что так злополучно пошли прахом все его труды и все затраты этого ордена.
По его же указаниям и архитектурному проекту были выстроены двери и вестибюль Флорентийского аббатства, а также и несколько капелл, в том числе и капелла Св. Стефана по заказу семейства Пандольфини. В конце концов Бенедетто был приглашен в Англию на службу к королю, для которого сделал много работ из мрамора и из бронзы, и в особенности его гробницу, за эти работы он благодаря щедрости короля получил достаточно для того, чтобы спокойно прожить последние годы жизни. А когда он вернулся во Флоренцию и сделал там еще кое-какие мелочи, головокружения, которые начались еще в Англии и действовали на зрение, а также и другие недомогания, вызванные, как говорили, слишком частым стоянием у огня при литье металлов, а может быть, и другие причины в короткое время привели к тому, что он совершенно лишился света своих очей. Поэтому работать он кончил примерно в 1550 году, а жизнь свою немногими годами позже.
Слепоту свою в последние годы жизни Бенедетто переносил с добрым христианским терпением, благодаря Бога за то, что он предусмотрительно даровал ему возможность на свои труды» дожить честно.
Был Бенедетто человеком обходительным и светским и всегда любил общаться с хорошими людьми. Его портрет сделан с портрета, который нарисовал с него, когда он был молодым, Аньоло ди Доннино и который находится в нашей Книге рисунков, где есть еще несколько листов, очень хорошо нарисованных самим Бенедетто. За описанные нами творения он и заслуживает упоминания в числе выдающихся художников.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ БАЧЧО ИЗ МОНТЕЛУПО СКУЛЬПТОРА И РАФАЭЛЯ ЕГО СЫНА

   И чем меньше люди допускают возможность, чтобы художники, пренебрегающие теми искусствами, которым они хотят себя посвятить, могли когда-нибудь достигнуть в них той или иной степени совершенства, тем большему, вопреки суждению многих, научился Баччо из Монтелупо в искусстве скульптора. А случилось это с ним потому, что в юности, сбитый с пути радостями жизни, он почти никогда ничему не учился и, несмотря на побуждения и порицания многих, мало или даже вовсе не уважал искусства. Однако, когда пришли годы зрелости, которые заставляют человека взяться за ум, он сразу понял, насколько он далек от правильного пути. И вот, устыдившись других, обогативших его в этом искусстве, он с самыми лучшими намерениями поставил себе целью старательно исследовать и наблюдать все то, что раньше по его нерадивости от него ускользало. Такое решение и стало причиной того, что занятия его скульптурой принесли такие плоды, каких, по убеждению многих, ожидать от него уже было нельзя. Вложив таким образом в искусство все свои силы и много им занимаясь, он стал художником редкостным и превосходным, что он и доказал, изваяв резцом из пьетрафорты во Флоренции, на углу, где к палаццо Пуччи примыкает сад, герб папы Льва X с двумя несущими его мальчиками, выполненными им в прекрасной манере и с большим знанием дела. Для Пьер Франческо Медичи он сделал Геркулеса, а цех Порта Санта Мариа заказал ему бронзовую статую св. Иоанна Евангелиста. Но прежде чем он получил этот заказ, ему пришлось преодолеть много препятствий, так как много мастеров представили модели, с ним соревнуясь. Поставлена была эта фигура на углу церкви Сан Микеле ин Орто, насупротив Уффици. Работа эта была отделана им с величайшей тщательностью. Говорят, что, когда он сделал фигуру из глины, те, кто видел, как у него устроены леса и подготовлена форма, поняли, как хорошо это сделано и как велик талант Баччо в вещах подобного рода. А те, кто видел, с какой легкостью прошло литье, сочли это великолепнейшим достижением, признав, что Баччо с величайшим мастерством создал прочнейший и великолепный образец бронзового литья. Преодолев такие трудности в своем деле, он прослыл мастером хорошим и даже превосходным, да и ныне, больше чем когда-либо, фигура эта почитается всеми художниками прекраснейшим произведением.
Работал он и по дереву, вырезая распятия в натуральную величину и создав бесчисленное множество таковых для всей Италии и в числе прочих одно и для братии Сан Марко во Флоренции, то, что над дверями хора. Все они полны отменнейшего изящества, но некоторые из них значительно совершеннее других, например, то, что в Мурате во Флоренции, или то, что в Сан Пьетро Маджоре, не хуже первого; такое же он сделал и для монахов Санта Фьора э Санта Лучилла, которое они поставили над главным алтарем своего аббатства в Ареццо и которое считается еще гораздо лучше остальных.
По случаю приезда во Флоренцию папы Льва X Баччо соорудил между дворцом Подесты и аббатством из дерева и глины прекраснейшую триумфальную арку, а также много мелких вещей, которые пропали или разошлись по домам граждан.
Когда же ему наскучило жить во Флоренции, он отправился в Лукку, где выполнил кое-какие скульптурные работы. Но больше на службе в этом городе он занимался архитектурой и, в частности, выстроил он прекрасный и хорошо сочиненный храм Сан Паулино, покровителя луккцев, хорошо и со знанием дела обдумав его внутри и снаружи и всячески его украсив. Прожив, таким образом, в этом городе до своего восемьдесят восьмого года, там он и закончил свой жизненный путь и был в вышеназванной церкви Сан Паулино с почестями погребен теми, кого он почтил при жизни.
Его ровесником был Агостино, миланец, весьма ценившийся скульптор и резчик, начавший в церкви Санта Мариа в Милане гробницу монсиньора Фуа, оставшуюся незавершенной и поныне. Но в ней можно видеть много больших и законченных фигур, а также некоторое число неоконченных полуфигур, много кусков полурельефных историй, не поставленных на место, и множество листвы и трофеев. Сделал он и другую гробницу для семейства Бираги, законченную и поставленную на место в церкви Сан Франческо с шестью крупными фигурами и историями на цоколе, а также с другими прекраснейшими украшениями, свидетельствующими об опытности и мастерстве этого достойного художника.
После смерти Баччо среди других его сыновей остался и Рафаэль, занимавшийся скульптурой и не только догнавший отца, он и намного его перегнавший. Рафаэль этот, начавший в юности работать в глине, воске и бронзе, завоевал имя превосходного скульптора, и потому, приглашенный Антонио да Сангалло в Лорето, вместе со многими другими, завершившими эту часовню по указаниям, оставленным Андреа Сансовино, полностью закончил Обручение Богоматери, начатое названным Сансовино. Он завершил там и многое другое в прекрасной манере, частично по наброскам Андреа, частично же по собственному воображению, за что по заслугам был причислен к лучшим из художников, в то время там работавших.
После того как эта работа была закончена, Микеланджело по приказанию папы Климента VII приступил к завершению новой ризницы и библиотеки Сан Лоренцо во Флоренции, в соответствии с тем, как они были начаты. И, зная талант Рафаэля, Микеланджело воспользовался в этой работе его услугами и между прочими вещами поручил ему по модели, которую он для него сделал, мраморного св. Дамиана, находящегося и ныне в названной ризнице; статуя эта отменно прекрасна и всеми в высшей мере восхваляется. После кончины Климента Рафаэль работал у герцога Алессандро Медичи, который строил тогда крепость в Прато. Для него он сделал из серого камня на углу главного бастиона названной крепости, а именно с наружной стороны, герб императора Карла V, несомый двумя нагими Победами, в натуральную величину, которые хвалили тогда и хвалят и теперь, а на углу другого бастиона, обращенного к городу, то есть с южной стороны, он сделал герб названного герцога Алессандро из того же камня, с двумя фигурами. Вскоре же после этого он сделал большое деревянное Распятие для монахинь Санта Аполлониа, а для Алессандро Антинори, знатнейшего и богатейшего флорентийского купца того времени, им было выполнено к свадьбе одной из его дочерей весьма богатое убранство со статуями, историями и многочисленными другими прекраснейшими украшениями.
Когда он затем отправился в Рим, Буонарроти поручил ему две большие мраморные фигуры в пять локтей для гробницы Юлия II в Сан Пьетро ин Винкула, которую Микеланджело тогда поставил и отделывал. Однако, выполняя эту работу, Рафаэль заболел и не мог вложить в нее обычных для него прилежания и тщательности, а потому сплоховал и не очень угодил Микеланджело. Когда по случаю прибытия в Рим Карла V папа Павел III заказал убранство, достойное непобедимого сего государя, Рафаэль сделал на мосту св. Ангела из глины и стука четырнадцать статуй, столь прекрасных, что они были признаны лучшими из всех сделанных для этого убранства. И, более того, сделал он их так быстро, что успел вовремя приехать во Флоренцию, где также ожидали императора, и в течение пяти дней и не более им были сделаны при въезде на мост Санта Тринита два речных бога из глины в девять локтей каждый, а именно: Рейн для Германии и Дунай для Венгрии.
Приглашенный после этого в Орвието, он в одной капелле, где раньше превосходный скульптор Моска выполнил из мрамора много прекраснейших полурельефных украшений, сделал историю волхвов, отлично удавшуюся благодаря разнообразию многочисленных фигур, выполненных им в очень хорошей манере. Когда же он после этого возвратился в Рим, Тиберио Криспо, который тогда был кастелланом замка св. Ангела, назначил его архитектором этого огромного сооружения, в котором он украсил много помещений и отделал камины, окна и двери резьбой по разным камням и различным сортам мискьо. Помимо этого он высек из мрамора статую высотой в пять локтей, а именно ангела замка, стоящего на верхушке средней квадратной башни, там, где флаг, и изображающего того ангела, который явился св. Григорию, когда тот, помолившись за народ во время жесточайшей чумы, увидел, что ангел вкладывает меч в ножны. Когда вскоре после этого названный Криспо стал кардиналом, он неоднократно посылал Рафаэля в Больсену, где строил себе дворец. По прошествии непродолжительного времени преподобнейший кардинал Сальвиати и мессер Бальдассаре Турини из Пеши заказали Рафаэлю, который уже ушел со службы в замке и от кардинала Криспо, статую папы Льва, ту, что ныне на его гробнице в римской церкви Минерве. Закончив ее, Рафаэль сделал гробницу для названного мессера Бальдассаре в церкви в Пеши, где он устроил мраморную капеллу, а в церкви Консолационе в Риме, в одной из капелл, высек из мрамора три полурельефные фигуры.

  После этого он стал жить скорее как философ, чем как скульптор, и, возлюбив спокойную жизнь, удалился в Орвието. Там, приняв руководство строительством церкви Санта Мариа, где сделал много улучшений, он провел много лет и постарел раньше времени. Я полагаю, что, если бы Рафаэль брался за большие работы, а он это мог, он сделал бы для искусства гораздо больше и лучше того, что он сделал. Но так как он был человеком чересчур тихим и скромным, избегал неприятностей и удовлетворялся тем малым, что даровала ему судьба, он упустил много возможностей выполнить значительные работы. Рисовал Рафаэль с большим мастерством, и в вещах, относящихся к искусству, разбирался гораздо лучше отца Баччо. В нашей Книге есть несколько рисунков, выполненных рукой как того, так и другого; однако гораздо лучше, изящнее и с большим искусством выполнены рисунки Рафаэля, который в архитектурных украшениях близко следовал манере Микеланджело, о чем свидетельствуют камины, двери и окна, выполненные им в названном Замке Св. Ангела, а также несколько капелл, отделанных под его руководством в Орвието, в манере редкостной и прекрасной.

Возвратимся, однако, к Баччо: смерть его сильно огорчила луккцев, так как они знали его как человека справедливого и доброго и со всеми весьма приветливого и любезного. Работы его относятся примерно к 1333 году от Рождества Господа нашего.
Был его ближайшим другом и многому от него научился Дзаккариа из Вольтерры, выполнивший в Болонье много вещей из терракоты, некоторые из них находятся в церкви Сан Джузеппе.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛОРЕНЦО ДИ КРЕДИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Когда во Флоренции работал превосходный в свое время золотых дел мастер Креди, снискавший себе добрую славу и известность, с ним договорился Андреа Шарпеллони, чтобы он обучил своему ремеслу его сына Лоренцо, юношу прекраснейших дарований и наилучших нравов. А так как мастер был столь же дельным и столь же охотно обучал, сколько ученик старательно и быстро воспринимал все, что бы ему ни показали, то не прошло много времени, как Лоренцо стал не только прилежным и хорошим рисовальщиком, но и ювелиром, работавшим так чисто и так добротно, что не было ни одного молодого человека, который в то время мог бы с ним сравняться, за что прославился и Креди, причем настолько, что с тех пор всегда и Лоренцо все называли Лоренцо не Шарпеллони, а Креди.
И вот, собравшись с духом, Лоренцо поступил к Андреа дель Верроккио, которому тогда вздумалось заняться живописью, и под его руководством, имея друзьями и товарищами, но и соперниками Пьетро Перуджино и Леонардо да Винчи, он со всей старательностью предался живописи. А так как Лоренцо беспредельно нравилась манера Леонардо, он научился подражать ей так хорошо, что не было никого, кто в отношении выписанности и законченности подражал бы ей с большей старательностью, чем он, как это можно видеть по многим рисункам карандашом, пером и акварелью в нашей Книге. Среди них есть и несколько изображений глиняных моделей, тех, что покрываются сверху вощеным холстом и обмазываются жидкой глиной; и воспроизведены они с такой тщательностью и отделаны с таким терпением, что трудно не то что сделать, но и представить себе, что это можно сделать.
По этой причине учитель так полюбил Лоренцо, что, когда Андреа поехал в Венецию для литья из бронзы коня и статуи Бартоломео из Бергамо, он оставил Лоренцо все хозяйство и управление всеми доходами и делами, а равным образом и все рисунки, рельефы, статуи и прочее художественное имущество. И в свою очередь Лоренцо так полюбил своего учителя Андреа, что он не только во Флоренции занимался всеми его делами с любовью неимоверной, но не раз ездил и в Венецию повидаться с ним и дать ему отчет в хорошем ведении его дел. И так был им доволен Андреа, что если бы только Лоренцо согласился на это, он оставил бы его своим наследником. Но и Лоренцо не остался в долгу у этой доброй души, ибо после смерти Андреа он отправился в Венецию и привез его тело во Флоренцию, где затем передал наследникам все принадлежавшее Андреа, за исключением рисунков, картин, скульптур и других произведений искусства. Первыми живописными произведениями Лоренцо были тондо с Богоматерью, которое было послано испанскому королю и в рисунке которого он повторил одну из картин своего учителя Андреа, и другая гораздо лучшая картина, которую Лоренцо тоже скопировал с одной из картин Леонардо и которая тоже была отослана в Испанию и так походила на картину Леонардо, что отличить одну от другой было невозможно. Им же написана на дереве Богоматерь, отлично выполненная и находящаяся в соборе Сан Якопо в Пистойе, и та Богоматерь, что в Оспедале дель Чеппо, – одна из лучших картин в этом городе.
Лоренцо написал много портретов, а в юном возрасте и свой собственный портрет, который находится ныне у Джованякопо, его ученика, флорентийского живописца, вместе со многими другими вещами, оставленными ему Лоренцо, среди которых портреты Пьетро Перуджино и учителя его Андреа Верроккио. Он написал также портрет Джироламо Бенивьени, ученейшего мужа и большого его друга. Для сообщества святого Себастьяна, что за церковью сервитов во Флоренции, он написал на доске Богоматерь, св. Себастьяна и других святых, а в соборе – св. Иосифа на алтаре.
В Монтепульчано он послал для церкви Сант Агостино написанный на дереве образ с Распятием, Богоматерью и св. Иоанном, очень тщательно исполненным им. Но лучшее произведение из всех когда-либо созданных Лоренцо, куда он вложил больше всего и старательности, и прилежания, дабы превзойти самого себя, находится в одной из капелл в Честелло, написано на дереве и изображает Богоматерь, св. Юлиана и св. Николая, и кто хочет убедиться в том, что для сохранности масляной живописи необходима чистая работа, пусть взглянет на эту доску, написанную так чисто, что чище и не бывает.
Еще в молодости Лоренцо написал на одном из столбов Орсанмикеле св. Варфоломея, а для монахинь св. Клары во Флоренции Рождество Христово с пастухами и ангелами, в которое помимо всего прочего он вложил столько стараний в изображение разных трав, что они кажутся настоящими. Там же написал он на одной картине кающуюся Магдалину, а в другом месте, недалеко от дома мессера Оттавиано деи Медичи, – тондо с изображением Богоматери. Для церкви Сан Фриано он написал образ, а также несколько фигур в церкви Сан Маттео при больнице Лельмо, в соборе же Санта Репарата написал на картине архангела Михаила, а для сообщества Скальцо весьма тщательно исполненный им образ. Помимо этих работ он написал много картин с Мадоннами и другие произведения, находящиеся в домах флорентийских граждан.
И вот, скопив этими трудами кое-какие деньги не для обогащения, а скорее для спокойствия, Лоренцо купил себе пожизненное обеспечение при церкви Санта Мариа Нуова во Флоренции, где, получив удобное жилище, он и прожил до самой своей смерти. Лоренцо был большим приверженцем секты брата Джироламо из Феррары и был всегда человеком честной и хорошей жизни, оказывал сердечные услуги всюду, где была к этому возможность. И так дожил он до семидесяти восьми лет, умер от старости и был погребен в церкви Сан Пьеро Маджоре в 1530 году. Работы его так отделаны и так чисто выписаны, что по сравнению с его картинами любая другая будет всегда казаться неряшливым наброском. Он оставил много учеников и в числе их Джованни Антонио Сольяни и Томмазо ди Стефано.
Но так как о Сольяни речь пойдет в другом месте, скажу только о Томмазо, что в том, что касается чистоты письма, он сильно подражал своему учителю и выполнил много работ во Флоренции и вне ее; так, на вилле в Арчетри он очень чисто написал для Марко дель Неро доску с Рождеством Христовым. Но главным занятием Томмазо со временем стала живопись по тканям, и знамена расписывал он лучше всякого другого. А так как Стефано, отец Томмазо, был миниатюристом, а также кое-что и построил, Томмазо по его примеру восстановил после смерти отца мост через реку Сьеве, в десяти милях от Флоренции, разрушенный разливом, а также и отличный мост в Сан Пьеро а Понте через реку Бизенцио. Возведя много сооружений для монастырей и других учреждений, он стал, наконец, архитектором шерстяного цеха и сделал модель новых домов за Аннунциатой, заказанных ему этим цехом. Когда же в конце концов он умер в преклонном возрасте, лет семидесяти или того более в 1364 году, он был погребен в монастыре Сан Марко, куда его с почестями проводила Академия рисунка.
Возвратимся, однако, к Лоренцо, который оставил после смерти много незаконченных работ, в частности, превосходную картину с изображением Страстей Христовых, попавшую в собственность Антонио Рикасоли, а также прекрасный написанный на дереве образ для мессера Франческо из Кастильоне, каноника собора Санта Мариа дель Фьоре, переславшего его в Кастильоне. Лоренцо не стремился к тому, чтобы написать много вещей большого размера, так как это стоило ему больших усилий и он вкладывал в работу неимоверные количества труда, а главным образом потому, что краски, которыми он пользовался, были слишком тонко замешаны, а кроме того, он без конца очищал и переваривал ореховые масла и клал на свои палитры такое количество смешанных красок, что, постепенно переходя от самой светлой к самой темной, он добивался слишком большой и, по правде говоря, излишней стройности, так что иной раз у него на палитре бывало красок двадцать пять, а то и тридцать, и для каждой у него была своя особая кисть. И там, где он работал, никто не смел пошевельнуться, чтобы не поднимать пыли. Такая крайняя щепетильность, пожалуй, не более похвальна, чем крайняя небрежность, ибо во всех вещах следует держаться определенной середины, избегая крайностей, обычно вредоносных.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ЛОРЕНЦЕТТО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА И БОККАЧЧИНО КРЕМОНСКОГО ЖИВОПИСЦА

   После того как судьба бедностью принизит достоинство какого-нибудь даровитого человека и продержит его некоторое время в унижении, иной раз бывает, что она вдруг опомнится и неожиданно осыпает того, кого она считала своим врагом, разного рода благодеяниями с тем, чтобы в один год возместить ему все его многолетние обиды и невзгоды, что мы видим по Лоренцо ди Лодовико, флорентийскому колокольному мастеру, который занимался архитектурой и скульптурой и которого Рафаэль Урбинский так любил, что привлекал его ко многим работам и женил его на сестре Джулио Романо, своего ученика.

В юности Лоренцетто (как его всегда звали) закончил гробницу кардинала Фортегверри, установленную в церкви Сан Якопо в Пистойе, которую ранее начал Андреа дель Верроккио, и, между прочим, есть на этой гробнице фигура Милосердия работы Лоренцетто, выполненная не иначе как рассудительно. Вскоре после этого он сделал фигуру для сада Джованни Бартолини, закончив которую отправился в Рим, где он в первые же годы сделал много вещей, особого упоминания не стоящих.
А когда Агостино Киджи заказал ему в церкви Санта Мариа дель Пополо, где он соорудил одну из капелл, сделать по указаниям Рафаэля для него гробницу, Лоренцо приступил к этой работе со всем возможным рвением, тщательностью и старанием, чтобы с честью закончить, доставить этим удовольствие Рафаэлю, на большую благосклонность и помощь которого он мог надеяться, и быть щедро награжденным милостью Агостино, человека весьма богатого. И труды такие были положены недаром, ибо, пользуясь советами Рафаэля, он довел до совершенства фигуры этой гробницы, а именно обнаженного Иону, выходящего из китова чрева при Воскресении мертвых, и Илью с сосудом с водой и с черствым хлебом, живущего милостыней под можжевеловым деревом. Так, статуи эти были доведены Лоренцо со всем его умением искусно и прилежно до высшей красоты, однако он не получил той награды, которой заслуживали и нужды его семейства, и столько затраченных им трудов, так как смерть смежила очи Агостино и почти в то же время и Рафаэля, а названные фигуры по нерадивости наследников Агостино так и остались в мастерской Лоренцо, где простояли много лет. Только теперь их поставили на предназначавшееся им место на упоминавшейся гробнице в названной церкви Санта Мариа дель Пополо. И так Лоренцо, обманутый по этим причинам во всех своих надеждах, оказался в то время в положении человека, потратившего время и труды понапрасну.
Когда же после этого приводилось в исполнение завещание Рафаэля, ему была поручена мраморная статуя Богоматери в четыре локтя для гробницы Рафаэля в храме Санта Мариа Ротонда, где по воле последнего был восстановлен и табернакль. Тот же Лоренцо сделал для купца Перини в церкви Тринита в Риме гробницу с двумя полурельефными мальчиками. А в архитектуре он составлял проекты многих домов и, в частности, проект дворца мессера Бернардино Каффарелли и проект внутреннего фасада дворца делла Балле, а также проект конюшен и верхнего сада для кардинала Андреа делла Балле, где он для разбивки этого сооружения использовал древние колонны, базы и капители; кругом в качестве цоколя всей постройки он разместил древние саркофаги, украшенные историями, а выше, под большими нишами, он протянул другой фриз из обломков древних произведений, выше же в самых нишах поставил несколько также древних и мраморных статуй, которые, хотя они не были цельными, и у одной не было головы, у другой рук, а у иных ног и вообще у каждой чего-нибудь не хватало, он их тем не менее отличнейшим образом расставил, поручив хорошим скульпторам восстановить все недостающее. И это стало причиной того, что после этого начали делать то же самое и восстановили много древних вещей и другие синьоры, как кардиналы Чезис, Феррарский, Фарнезе, одним словом, весь Рим. И в самом деле, древности, восстановленные подобным образом, являют гораздо больше изящества, чем все безрукие и безногие туловища, или туловища со всеми конечностями, но без головы, или же изуродованные и неполноценные.
Возвратимся, однако, к упомянутому саду. Над нишами там был помещен фриз, который можно видеть и теперь, из древних барельефов с прекраснейшими и редкостнейшими историями. Эта выдумка Лоренцо весьма пошла ему на пользу, ибо, когда кончились злоключения папы Климента, его услугами стали пользоваться к большой для него чести и выгоде. А именно после осады Замка Св. Ангела папа обнаружил, что при входе на мост пострадали две мраморные часовенки, так как в них находилось несколько солдат с аркебузами, которые убивали всякого, кто показывался на стенах, и причиняли слишком большой ущерб, уничтожая осажденных, но сами оставаясь в безопасности. Поэтому его святейшество решил уничтожить названные часовни, а на их место на двух цоколях поставить две мраморные статуи, а именно св. Павла работы Паоло Романо, о котором говорилось в другом месте, и другую, то есть св. Петра, заказанную Лоренцетто, который очень хорошо с ней справился, но не превзошел статуи Паоло Романо. Обе они были воздвигнуты, и их можно видеть и ныне при входе на мост.
Когда же папа Климент скончался, гробницы Климента и Льва X были заказаны Баччо Бандинелли, а Лоренцо был поручен надзор за работами по обтеске мрамора; этим делом он некоторое время и занимался. В конце концов, когда первосвященником был избран папа Павел, а Лоренцо жилось очень плохо и он сильно обеднел, так как у него был всего лишь один дом, построенный им самим на Мачелло деи Корби и сам он был отягощен пятью детьми и разными другими заботами, фортуна повернулась к нему лицом, восстановив и возвеличив его на ином поприще. А именно – так как папа Павел пожелал продолжить строительство Сан Пьетро и так как ни Бальдассаре, сиенца, ни других, в нем участвовавших, уже не было в живых, Антонио да Сангалло назначил архитектором Лоренцо на сдельные работы, где стены выводились из расчета по каннам. Поэтому за немногие годы Лоренцо, не перетруждая себя, прославился и разжился больше, чем за многие годы при тысячах забот: ибо на этот раз к нему были благосклонны и Бог, и люди, и судьба, а проживи он дольше, он еще лучше возместил бы те убытки, которые незаслуженно причинили ему жестокость судьбы именно тогда, когда он работал вовсю. Однако, достигнув сорокасемилетнего возраста, он скончался от горячки в 1541 году.
Смерть его бесконечно огорчила многочисленных его друзей, которые всегда его знали как человека любезного и скромного. А так как он всегда жил по-хорошему и благопристойно, уполномоченные по строительству Сан Пьетро воздвигли ему почетную гробницу, на которой высекли следующую эпитафию:
Sculptori Laurentio Florentino,
Roma mihi tribuit tumulum Florentia vitam;
Nemo alio vellet nasci et obire loco.
M DXLI
Vix. Ann. XLVII. Men. II. D. XV.
(Лаврентию, флорентийскому скульптору.
Рим подарил мне гробницу, Флоренция – жизнь мне дала.
В месте ином умереть и родиться не пожелал бы никто.
Прожил 47 лет (1541), 2 месяца, 13 дней).
Боккаччино, кремонец, примерно в те же времена завоевал славу редкостного и превосходного живописца у себя на родине и во всей Ломбардии, и его произведения удостаивались наивысших похвал, когда, отправившись в Рим, чтобы посмотреть на столь прославленные творения Микеланджело, он, едва взглянув на них, начал изо всех сил изощряться, как бы их очернить и принизить, думая, что возвысит самого себя почти настолько же, насколько он хулил мужа, поистине превосходнейшего в области рисунка, да и во всех вообще областях.
Когда же ему была поручена капелла в церкви Санта Мариа Транспонтина, то, после того как она была им расписана и раскрыта, сразу же прозрели все те, кто думал, что он поднимется выше небес, но увидели, что он не достиг даже и потолка в первом этаже домов, ибо римские живописцы, увидевшие в этом его произведении Венчание Богоматери с летающими мальчиками, не восхищались, а смеялись.
И отсюда можно сделать вывод, что когда люди начинают шумно превозносить кого-нибудь, кто отличился больше на словах, чем на деле, то очень трудно оспорить их словами, хотя бы и разумными, пока самые произведения, во всем противоречащие тому, что о них думают, не откроют то, что эти столь прославленные люди представляют собою в действительности. И нет никакого сомнения, что наибольший вред, приносимый людьми другим людям, это похвалы, выдаваемые чересчур поспешно тем талантам, которые честно трудятся над своими созданиями, ибо от подобных похвал они преждевременно надуваются и не двигаются вперед, и когда у тех, кого так захвалили, работы получаются не такими удачными, как они на это надеялись, они, впадая в уныние от любого упрека, приходят в полное отчаяние, думая, что никогда уже не смогут хорошо работать. И потому людям благоразумным надлежит похвал бояться больше, чем порицаний, ибо те, льстя, обманывают, эти же, раскрывая истину, поучают.
Итак, чувствуя, как его со всех сторон пронзают и терзают, Боккаччино покинул Рим и возвратился в Кремону, где продолжал заниматься живописью, как мог и умел. В соборе на средних арках он написал все истории Богоматери, и работа эта в этом городе очень ценится. Выполнял он и другие работы в городе и за городом, упоминать о которых не приходится.
Обучал он искусству одного из своих сыновей по имени Камилло, который, относясь к искусству более рачительно, старался возместить этим ущерб, принесенный тщеславием Боккаччино. Несколько работ этого Камилло находятся в церкви Сан Сиджизмондо, в одной миле от Кремоны, и кремонцы считают их лучшей своей живописью. Он расписал также на площади фасад одного из домов, а в церкви Санта Агата все распалубки сводов и написал на дереве несколько образов; расписал он также фасад церкви Сант Антонио и сделал другие вещи, в которых он проявил себя очень опытным мастером. И если бы смерть раньше времени не унесла его из мира, он
достиг бы большого почета, ибо шел по верной дороге; но и те работы, которые после него остались, заслуживают того, чтобы о нем было упомянуто.
Возвратимся, однако, к Боккаччино, который, не внеся в свое искусство каких-либо улучшений, ушел из этой жизни пятидесяти восьми лет от роду. В его времена был в Милане миниатюрист, весьма искусный, по имени Джироламо, много работ которого можно видеть и в этом городе, и по всей Ломбардии.
Был также миланцем и жил почти в то же время Бернардино дель Лунино, тончайший и весьма изящный живописец, как можно судить по многочисленным его работам в этом городе, а в Сароне, местечке, расположенном в двенадцати милях, по Обручению Богоматери, а также по другим историям в церкви Санта Мариа, написанным фреской с высшим совершенством. Он очень чисто работал и маслом и был человеком обходительным и весьма любезным, почему он и заслуживает все до единой похвалы, причитающейся каждому художнику, который блеском своей обходительности украшает дела и пути своей жизни не меньше, чем он блеском своих достижений украшает дела и пути своего искусства.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БАЛЬДАССАРЕ ПЕРУЦЦИ СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА И АРХИТЕКТОРА

   Из всех благ, распределяемых небом среди смертных, ни одно по праву не может и не должно почитаться большим, чем талант, а наравне с ним мир и спокойствие души, ибо первый делает нас навеки бессмертными, а второе – блаженными. И потому тот, кто одарен и тем и другим, не говоря о величайших преимуществах, которыми он обязан Всевышнему, распознается среди всех других людей словно светоч среди тьмы. Таков был в наши времена и Бальдассаре Перуцци, сиенский живописец и скульптор, о ком мы с уверенностью можем сказать, что скромность и доброта, которую мы в нем видели, были не случайными проявлениями того высшего спокойствия, по котором вздыхает всякая рожденная для него душа, и что творения, которые он нам оставил, – достойные плоды таланта, вложенного в него небом.

  И хотя я только что и назвал Бальдассаре сиенцем, ибо он всегда был известен как сиенец, не умолчу и о том, что, подобно тому, как семь городов спорили из-за Гомера и каждый хотел иметь его своим гражданином, так и три знатнейших города Тосканы, а именно Флоренция, Вольтерра и Сиена, считали Бальдассаре своим. По правде же говоря, каждый имел на это право. Дело в том, что, когда Флоренция раздиралась гражданскими распрями, Антонио Перуцци, знатный флорентийский гражданин, переехав на более спокойное жительство в Вольтерру, прожил там некоторое время и в 1482 году в этом городе и женился, а по прошествии еще нескольких лет у него родилось двое детей – мальчик по имени Бальдассаре и девочка, которую назвали Виргинией. Но так как война преследовала того, кто не искал ничего другого, кроме мира и спокойствия, случилось так, что в скором времени Вольтерра была взята и разграблена, почему Антонио принужден был бежать в Сиену и там остаться в весьма бедственном состоянии, так как почти всего, что он имел, он лишился.
Подросший же за это время Бальдассаре постоянно общался с людьми одаренными и главным образом с ювелирами и рисовальщиками. А так как он начал увлекаться этими искусствами, он целиком посвятил себя рисунку. Вскоре после этого его отец умер, и он занялся живописью с таким рвением, что в самое короткое время сделал в ней удивительные успехи, воспроизводя помимо творений лучших мастеров живые вещи с натуры. Итак, выполняя кое-какие работы, он смог своим искусством помогать и себе самому, и матери, и сестре, а также продолжать обучаться живописи.
Его первые работы (не считая некоторых в Сиене, не стоящих упоминания) находятся в одной часовенке в Вольтерре, возле Флорентийских ворот, где он написал несколько фигур с таким изяществом, что именно они стали причиной его дружбы с одним живописцем из Вольтерры, по имени Пьеро, жившим по большей части в Риме и выполнявшим там кое-какие заказы для Александра VI в его дворце, куда он вместе
с ним и отправился. Когда же после смерти Александра работа мастера Пьеро там закончилась, Бальдассаре поступил в мастерскую отца живописца Матурино, мастера не слишком выдающегося, но у которого в те времена всегда было много заказов.
И вот, поставив перед Бальдассаре грунтованный гипсом холст, он велел ему сделать на нем Богоматерь, не дав ему ни картона, ни рисунка. Бальдассаре же взял уголь и в один миг весьма искусно нарисовал то, что собирался написать на картоне. А взявшись затем и за краски, он в несколько дней написал такую прекрасную и законченную картину, что привел в изумление не только хозяина мастерской, но и многих живописцев, ее видевших. Благодаря им, признавшим его талант, ему и была заказана в церкви Санто Онофрио капелла главного алтаря, и он расписал ее фреской в прекраснейшей манере и с большим изяществом. После этого он расписал фресками еще две малые капеллы в церкви Сан Рокко а Рипа. А так как известность его начала расти, он был приглашен в Остию, где в нескольких комнатах главной крепостной башни он написал светотенью прекраснейшие истории и, в частности, рукопашную схватку, наподобие того, как дрались в древности римляне, а рядом – конный отряд, осаждающий крепость, где мы видим, как воины с отвагой, изображенной прекрасно и живо, прислоняют лестницы к стене, прикрываясь щитами, те же, что внутри, с ужасной яростью дают им отпор. В этой истории он изобразил также много древних осадных орудий, а также всякого рода оружие. А в одной из зал он написал много других историй, которые почитаются чуть ли не лучшими из всего им сделанного; правда, в их росписях ему помогал Чезаре, миланец.
Когда Бальдассаре после этих работ возвратился в Рим, он крепко там сдружился с сиенцем Агостино Киджи, а так как Агостино по природе своей был любителем всех талантов и так как Бальдассаре называл себя сиенцем, он при поддержке столь видного человека и получил возможность проживать в Риме, изучая его памятники и главным образом памятники архитектуры, в которой он, соревнуясь с Браманте, в короткое время сделал удивительные успехи, что впоследствии, как об этом будет сказано, принесло ему величайшую честь и пользу. Занимался он и перспективой и достиг в этой науке такого, что в наше время мало видели людей, равных ему в этом деле, и это ясно видно и во всех его работах.
Между тем, когда папа Юлий II построил во дворце коридор с птичником под самой крышей, Бальдассаре написал там светотенью все месяцы и все действия, которые приурочиваются к каждому из них в течение всего года; в этой вещи мы видим бесчисленное множество зданий, театров, амфитеатров, дворцов и других построек, прекрасно задуманных для этого места. После этого он расписал во дворце Сан Джорджо для кардинала Рафаэля Риарио, епископа Остийского, несколько помещений совместно с другими живописцами. А насупротив он расписал фасад для мессера Улиссе из Фано, а также и еще один для того же мессера Улиссе, на котором он изобразил истории Улисса, чем заслужил величайшую известность и славу.
Однако еще больше того и другого принесла ему модель дворца Агостино Киджи, осуществленного, как мы это видим, с такой прекрасной грацией, что он кажется не руками сотворенным, а поистине рожденным. А снаружи он его украсил одноцветными росписями с очень красивыми, собственноручно написанными им историями. Таким же способом и зала расчленена изображенными в перспективе колоннадами, благодаря видным пролетам которых она кажется больше. Но самое поразительное, что мы там видим, – это чудесная лоджия, выходящая в сад, которую историями Медузы, превращающей людей в камень, Бальдассаре расписал так, что ничего прекраснее вообразить невозможно, а рядом – как Персей отрубает ей голову, а также много других историй в парусах свода; орнамент же, изображенный перспективно при помощи лепнины и цвета, – такой естественный и живой, что даже лучшие художники принимают его за рельефный. И я вспоминаю, как привел кавалера Тициана, превосходнейшего и почитаемого живописца, посмотреть на эту работу и как он нипочем не хотел поверить, что это живопись, ибо даже переменив точку зрения, он все не мог прийти в себя от изумления. Там же есть несколько вещей фра Себастьяно, венецианца, в его первой манере, и рукой божественного Рафаэля там (как уже говорилось) исполнена Галатея, похищаемая морскими божествами.
Бальдассаре расписал также, пройдя Кампо ди Фьоре по направлению к Пьяцца Джудеа, по заказу одного папского кубикулария отменно красиво фасад дома, принадлежащего ныне Якопо Строцци, флорентинцу. Равным образом расписал он одну из капелл церкви Паче, ту, что при входе в церковь по левую руку, для мессера Феррандо Понцетти, позднее ставшего кардиналом, историями небольших размеров из Ветхого Завета, а также несколькими очень крупными фигурами, и вещи эти для работы фреской выписаны очень тщательно. Но еще в большей степени показал он, чего он стоил в живописи и в перспективе, в том же храме, возле главного алтаря, где для мессера Филиппо из Сиены, камерального клирика, изобразил в одной из историй, как Богоматерь поднимается по ступеням во храм, а также много фигур, достойных похвалы; таков, например, благородный всадник в древних доспехах, в то время как его ожидают слуги, спрыгнув с коня, подает милостыню совсем голому несчастнейшему бедняку, и видно, с каким чувством тот ее просит. Там же – различные здания и прекраснейшие украшения. В этой росписи, выполненной также фреской, повсюду изображены лепные рамы, развешанные по стене на больших кольцах, точь-в-точь как настоящие картины, написанные маслом.
А на торжественнейшем празднестве, устроенном римским народом на Капитолии, когда жезл святой церкви вручался герцогу Джулиано Медичи, из шести живописных историй, выполненных шестью разными превосходными живописцами, та история, которая была написана рукой Бальдассаре, имела высоту в семь канн, а ширину в три с половиной, и изображала Юлию Тарпею, предающую римлян, была без всяких колебаний признана лучшей из всех. Но что поразило каждого, так это была перспектива или, вернее, постановка комедии, которая была так хороша, что лучше и вообразить невозможно; ибо здания и различные лоджии были изображены так разнообразно и в столь хорошей манере, двери и окна так замысловато, другая же архитектура, которую там можно было увидеть, была так хорошо задумана и так необычно придумана, что и тысячной доли всего не перескажешь.
По заказу мессера Франческо из Норчи он сделал для его дома, что на Пьяцца Фарнезе, очень изящную дверь дорического ордера, а для мессера Франческо Буцио рядом с Пьяцца дельи Альтьери расписал очень красиво фасад, на фриз которого он поместил сделанные с натуры портреты всех живших тогда римских кардиналов, на самом же фасаде изобразил истории про Цезаря, принимающего дань со всего света, а выше написал двенадцать императоров, стоящих на консолях и видимых снизу вверх в сокращении, выполнив их с величайшим искусством; за всю эту работу он заслужил величайшее одобрение.
В Банки он написал фреской герб папы Льва с тремя мальчиками, нежнейшее тело которых казалось живым. А для фра Мариано Фетти, хранителя свинцовой печати, он на Монтекавалло, в саду, написал светотенью прекраснейшего святого Бернарда, для сообщества же святой Екатерины Сиенской на Виа Джулиа он помимо чудесных носилок, на которых носят покойников на погребение, сделал и много других вещей, достойных похвалы.
Равным образом и в Сиене он дал рисунок для органа в церкви Кармине и в том же городе выполнил и кое-какие другие вещи, существенного значения не имеющие.
После этого он был вызван в Болонью попечителями собора Сан Петронио для изготовления модели фасада этого храма, для которой он сделал два больших плана и два разреза, один по-новому, другой же в немецком духе, хранящиеся и ныне в ризнице названного собора Сан Петронио (как вещи поистине редкостные, ибо он это здание так в перспективе расчленил и построил, что оно казалось объемным). В том же городе, в доме графа Джованбаттисты Бентивольи, он сделал для названного сооружения несколько рисунков, столь прекрасных, что вдосталь не нахвалишься на прекрасные находки этого человека, придуманные им так, чтобы, не ломая старое, уже построенное, можно было сочетать его в прекрасных пропорциях с новым. Для вышеназванного графа Джованбаттисты он нарисовал светотенью Рождество с волхвами, где чудесное зрелище являют собой кони, повозки и свита трех царей, написанные с необыкновенной легкостью, так же как и стены храмов и другие постройки вокруг яслей; позднее эту вещь граф поручил раскрасить Джироламо Тревиджи, который отлично ее завершил.
Он сделал также рисунок дверей церкви Сан Микеле ин Боско при великолепнейшем монастыре монахов Монте Оливето, что за Болоньей, а также рисунок и модель собора в Карпи, выстроенного очень красиво по правилам и с ордером Витрувия, и там же начал строить церковь Сан Никколо, не законченную в то время потому, что Бальдассаре заставили почти насильно возвратиться в Сиену для составления планов городских укреплений, к сооружению которых впоследствии и приступили, следуя его указаниям.
После того как он вернулся в Рим и построил дом, что насупротив дворца Фарнезе, и несколько других в том же городе, его во многом использовал папа Лев X. А так как первосвященник этот решил завершить строительство Сан Пьетро, начатое Юлием II по проекту Браманте, и считал, что постройка чересчур велика и недостаточно прочна, то Бальдассаре и сделал новую модель, великолепную, поистине хитроумную и настолько толковую, что отдельными ее частями пользовались затем и другие архитекторы. И надо сказать правду, художник этот был таким прилежным и обладал таким редкостным и прекрасным вкусом, что творения были всегда скомпонованы так, что равного себе он в области архитектуры не имел, так как помимо всего прочего занятия архитектурой сочетались у него с прекрасной и хорошей манерой в живописи. Он придумал гробницу Адриана VI и собственноручно ее расписал, а Микеланджело, сиенский скульптор, выполнил эту гробницу из мрамора с помощью самого Бальдассаре. Когда же для названного папы Льва устраивалось представление «Каландры», комедии кардинала Биббиены, Бальдассаре сделал постановку и перспективу, которая была не хуже, а гораздо красивее той, что он сделал в другой раз и о чем говорилось выше. И за такие постановки он заслужил тем большее одобрение, что давно не ставились, так как вместо этого устраивались празднества и зрелища, и не было, следовательно, ни сцен, ни перспектив. И было ли это для первого или последующего представления названной «Каландры», которая была одной из первых поставленных и исполненных на народном языке комедий, достаточно сказать, что во времена Льва X Бальдассаре создал две чудесные постановки, открывшие путь для позднейших постановок нашего времени. Невозможно себе представить, как он на таком тесном пространстве размещал столько улиц, дворцов, всяких причудливых храмов, лоджий и проходов с карнизами, настолько хорошо сделанных, что они казались не изображенными, но самыми настоящими, а площадь вещью, не написанной и маленькой, а настоящей и огромнейшей. Подобным же образом он с большим толком распределил и освещение: внутренние лампы, освещающие сцену, и все остальное необходимое, – несмотря на то, что, как я уже говорил, комедии были почти что совсем забыты. И, по моему мнению, такие постановки, в которых есть все необходимое, превосходят любые другие, как бы великолепны и пышны они ни были.

В 1524 году по случаю восшествия на престол папы Климента VII им было выполнено все убранство для коронации, он же достроил в Сан Пьетро из пеперина фасад главной капеллы, начатой Браманте, а в капелле, где бронзовое надгробие папы Сикста, он написал светотенью апостолов, тех, что в нишах за алтарем, и сделал рисунок табернакля Святых Даров, весьма изящного. Когда же наступил 1527 год, бедный Бальдассаре во время жесточайшего разгрома Рима был взят в плен испанцами, и у него не только отняли все его имущество, но сильно его мучили и пытали, так как по его виду, строгому, благородному и изящному, его приняли не то за какого-нибудь переодетого высокопоставленного прелата, не то за кого-нибудь еще, кто бы мог заплатить очень большой выкуп. Но в конце концов эти безбожнейшие варвары поняли, что он живописец, и один из них, весьма преданный Бурбону, заставил его нарисовать портрет этого преступнейшего военачальника, врага Бога и людей, показав его Бальдассаре то ли мертвым, то ли как-нибудь описав его при помощи рисунков или слов.
Вырвавшись после этого из их рук, Бальдассаре сел на корабль, с тем чтобы отправиться в Порто Эрколе, а оттуда в Сиену, но по дороге был раздет и ограблен так, что вернулся в Сиену в одной рубашке. Тем не менее, с почетом встреченный друзьями и вновь ими одетый, он вскоре получил от республики харчи и жалование с тем, чтобы он принял участие в укреплении этого города. Проживая в нем, он родил двух сыновей, а помимо того, что делал для республики, составил много проектов домов для своих сограждан, для церкви же Кармине рисунок очень красивых украшений для органа. Между тем имперские и папские войска приступили к осаде Флоренции, и его святейшество послал Бальдассаре в поле к комиссару Баччо Валори, дабы тот использовал его талант для военных нужд и при взятии города. Однако Бальдассаре, которому свобода древней родины была дороже папской милости, не побоялся навлечь на себя гнев первосвященника и ни за что не захотел принимать участие в каком-либо ответственном деле. Папа же, узнав об этом, некоторое время на него сильно гневался.
Когда же война окончилась и Бальдассаре захотелось возвратиться в Рим, кардиналы Сальвиати, Тривульцио и Чезарино, которым всем он неоднократно оказывал много сердечных услуг, вернули ему милость папы и прежнее положение, почему он и смог свободно вернуться в Рим, где не прошло и много дней, как он составил для синьоров Орсини проекты двух красивейших дворцов, которые и были построены по дороге в Витербо, а также несколько других построек для Апулии. Однако он за это время не переставал заниматься астрологией, математикой и другими науками, которыми он очень увлекался, и начал книгу о древностях Рима и толкование Витрувия, делая попутно рисунки для иллюстраций к сочинениям этого автора, часть которых и теперь еще можно видеть у Франческо из Сиены, бывшего его учеником; там есть несколько листов с рисунками древностей и с изображением новых строительных приемов. Проживая в Риме, он выполнил также проект дома Массими, закруглив его по кривой и применив в нем прекрасные новые приемы строительства; на переднем фасаде он поместил очень искусно и пропорционально задуманный вестибюль с дорическими колоннами и очень красиво расчленил двор и расположил лестницы, но увидеть свое произведение законченным ему помешала смерть.
Однако как бы велики ни были доблести и труды этого благородного художника, все же больше другим, чем ему самому, пошли они на пользу, ибо, хотя он работал на пап, кардиналов и других высокопоставленных и весьма богатых лиц, никто из них никогда не вознаградил его по заслугам; и происходило это очень просто не столько от малой щедрости господ, менее всего щедрых там, где им следовало бы быть особенно щедрыми, сколько от робости и излишней скромности и даже, лучше сказать в этом случае, от нескладности самого Бальдассаре. Ведь сказать по правде, если с великодушными и щедрыми князьями и надлежит проявлять скромность, то со скупыми, неблагодарными и невеждами следует быть всегда докучливым и назойливым, ибо если в отношениях с людьми добрыми надоедать и клянчить всегда будет пороком, то со скупыми – это добродетель, и пороком с такими будет скромность. Вот Бальдассаре и пришел к последним годам своей жизни старым, бедным и обремененным семейством, и, в конце концов, прожив жизнь самую что ни на есть безупречную, он тяжело заболел и слег в постель. Папа Павел III, прослышав про это и слишком поздно поняв ущерб, который причинит ему потеря такого мужа, послал ему через Якопо Мелиги, счетовода Сан Пьетро, сто скудо с самыми любезными предложениями. Но Бальдассаре стало еще хуже: либо естественным образом, или же, как предполагается, смерть его ускорил яд (что слишком поздно признавалось и врачами), поднесенный ему одним из его соперников, домогавшимся его места, за которое он получал жалование двести пятьдесят скудо. Скончался он в весьма удрученном состоянии духа не столько из-за самого себя, сколько из-за бедного своего семейства, так как видел, в каком плохом положении оно остается. Горько оплакивали его дети и друзья и все римские живописцы, скульпторы и зодчие сопровождали его с почестями и плачем в Ротонду, где рядом с Рафаэлем Урбинским была воздвигнута почетная гробница со следующей эпитафией:
Balthasari Perutio Senensi, viro at pictura et
architecture aliisque ingeniorum artibus adeo excellenti,
ut si priscorum occubuisset temporibus, nostra ilium
felicius legerent. Vix. Ann. LV. Mens. XI. Dies XX.
Lucretia et lo. Salustius optimo conjugi et parenti,
non sine lachrymis Simonis, Honorii, Claudii, Emiliae,
ac Sulpitiae minorum filiorum, dolentes posuerunt.
Die IV Januarii MD XXXVI.
(Бальтазару Перуцци, сиенцу, мужу и в живописи,
и в архитектуре, и в других благородных искусствах
столь превосходному, что если только бы умер он в древности,
прочитали бы о нем с меньшей горечью в наши времена.
Жил он 55 лет. 11 месяцев, 20 дней.
Лукреция и Иоанн Салустий супруга и отца наилучшего
со слезами младших детей Симона. Гонория, Клавдия, Эмилии
и Сульпиции, скорбные здесь погребли
января 4 дня 1536 г).
Слава и известность Бальдассаре стали после его смерти больше, чем были при жизни, и об его умении вспомнили в особенности тогда, когда папа Павел III решил достроить Сан Пьетро, ибо тогда-то и сообразили, какую помощь мог бы он оказать Антонио да Сангалло, так как, хотя Антонио и сделал то, что мы видим сейчас, ему в сотрудничестве с Бальдассаре тем не менее виднее были бы (как полагают) кое-какие недостатки этого сооружения.
Многое из наследия Бальдассаре осталось у болонца Себастьяно Серлио, составившего третью книгу об архитектуре и четвертую с обмеренными древностями Рима, в которой часть упоминавшихся трудов Бальдассаре была помещена на полях, часть же послужила большой подмогой для автора; большая же часть этих сочинений Бальдассаре осталась в руках Якопо Мелигино, феррарца, который позднее был назначен архитектором построек упоминавшегося папы Павла, и в руках упоминавшегося сиенца Франческо, который был воспитанником и учеником Бальдассаре; этим Франческо был выполнен в Риме на Пьяцца Навона герб кардинала Трани, получивший большое одобрение, а также некоторые другие работы. От него же мы получили портрет Бальдассаре и многочисленные сведения, неизвестные нам при выходе первого издания этой книги.
Учеником Бальдассаре был также римлянин Вирджилио, который в Борго Нуово родного города, на одном из фасадов при помощи сграффито изобразил несколько скованных пленников и сделал много других красивых вещей. Он же обучил первоосновам архитектуры Антонио дель Роццо, гражданина Сиены и превосходнейшего инженера, и его же последователем был и сиенский живописец Риччо, хотя позднее он сильно подражал манере Джованни Антонио Содомы из Верчелли; его воспитанником был также и Джованбаттиста Пелори, сиенский архитектор, много занимавшийся математикой и космографией и собственноручно изготовлявший компасы, квадранты и всякие измерительные приборы и инструменты, а также планы многих крепостей, большая часть которых находится теперь у сиенского золотых дел мастера Джулиано, его ближайшего друга. Этот самый Джованбаттиста сделал для герцога Козимо деи Медичи целиком рельефную и поистине прекрасную модель Сиены и ее окрестностей с долинами и со всем, что ее окружает на расстоянии в полторы мили, со стенами, улицами и укреплениями, словом, модель прекраснейшую во всех отношениях. Но так как он отличался непостоянством, он ушел от этого князя, несмотря на то, что получал у него хорошее жалование, и, надеясь на лучшее, отправился во Францию, где обретался долгое время при дворе без всякого для себя толка и в конце концов умер в Авиньоне. И хотя он и был весьма опытным и понимающим архитектором, построек, выстроенных им или под его руководством, не увидишь нигде, так как он так мало оставался на одном месте, что не успевал решиться ни на что, и потому все свое время тратил на рисунки, фантазии, обмеры и модели. Как знаток наших искусств упоминания он все же заслуживает.

 Рисовал Бальдассаре превосходно и по-всякому, с большим толком и тщательностью, но больше всего пером, акварелью и светотенью, как это видно по многочисленным его рисункам, хранящимся у художников, и, в частности, на разных листах нашей Книги, на одном из которых есть вымышленная им история, а именно площадь, заполненная арками, колоссами, театрами, обелисками, пирамидами, храмами, построенными в разных манерах, портиками и другими вещами, причем все – в древнем духе, а на пьедестале стоит Меркурий, к которому сбегаются отовсюду всякого рода алхимики с трубками, мехами, колбами и другими промывательными приспособлениями, чтобы очистить ему желудок; и выдумка эта, и фантазия столь же смешна, сколько прекрасна.
Друзьями и постоянными гостями Бальдассаре (который со всеми был всегда учтив, приветлив и скромен) были превосходный сиенский живописец Доменико Беккафуми, а также Капанна, который помимо многих живописных вещей в Сиене расписал фасад деи Турки и еще один, там же на площади.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ДЖОВАННИ ФРАНЧЕСКО, ПРОЗВАННОГО ФАТТОРЕ ФЛОРЕНТИНЦА И ПЕЛЛЕГРИНО ИЗ МОДЕНЫ ЖИВОПИСЦЕВ

   Джованфранческо Пенни, прозванный Фатторе, флорентийский живописец, был обязан судьбе не менее, чем своим природным качествам, ибо добрый нрав, склонность к живописи и другие его достоинства стали причиной того, что Рафаэль Урбинский взял его к себе в дом и воспитал вместе с Джулио Романо, всегда относясь и к тому, и к другому, как к родным сыновьям, и доказал им после своей смерти, насколько он их ценил, одновременно завещав им и свои качества, и свое имущество. Что же касается Джованфранческо, который с самого детства, когда он впервые попал в дом Рафаэля, был прозван Фатторе и навсегда сохранил это имя, то в своих рисунках он подражал манере Рафаэля и придерживался ее постоянно, о чем свидетельствуют несколько рисунков в нашей Книге. Поэтому и не удивительно, что их сохранилось много и что все они тщательно отделаны, ибо рисовать он любил больше, чем писать красками.
Первые работы Джованфранческо были выполнены им в папских Лоджиях в Риме совместно с Джованни да Удине, Перино дель Вага и другими превосходными мастерами; росписи эти отличаются прекраснейшей грацией, и в них виден мастер, стремившийся к совершенству в своей работе. Он был человек разносторонний и очень любил писать пейзажи и здания. Он хорошо писал и маслом, и фреской, и темперой, и превосходно рисовал с натуры, причем во всем ему много помогала природа, настолько, что, и не учась много, он отлично постигал все вещи, касающиеся искусства. И потому он оказал большую помощь Рафаэлю в подкрашивании почти всех картонов для ковров папской капеллы и консистории, в особенности же их фризов. Он выполнял и многое другое по картонам и по указаниям Рафаэля, как, например, свод у Агостино Киджи в его дворце за Тибром, а также много картин на холсте и на дереве и разных других работ, в которых он так хорошо себя проявил, что Рафаэль по заслугам любил его с каждым днем все сильнее. В Монте Джордано в Риме он расписал фасад светотенью, а в церкви Санта Мариа ди Анима на боковых дверях, выходящих к церкви Паче, он написал фреской св. Христофора высотой в восемь локтей, отличнейшую фигуру, там же в пещере и с фонарем в руке изображен отшельник, в котором сочетаются воедино и грация, и хороший рисунок.
После этого Джованфранческо отправился во Флоренцию, где для Лодовико Каппони в Монтуги, за воротами Сан Галло, он сделал табернакль с Богоматерью, получивший большое одобрение. В это время умер Рафаэль, и Джулио Романо и Джованфранческо, как его ученики, продолжали долгое время жить вместе, заканчивая совместно работы, оставшиеся после Рафаэля незавершенными и в особенности начатые им в папском винограднике, а также в большой дворцовой зале, где ими обоими написаны истории Константина с отличнейшими фигурами, выполненными уверенно и в хорошей манере, хотя самый замысел и наброски к историям принадлежали Рафаэлю.
Во время этих работ Перино дель Вага, превосходнейший живописец, женился на сестре Джованфранческо, после чего много работ они выполняли вместе и подобно тому, как это делали Джулио и Джованфранческо, они написали вместе двухстворчатый образ с Успением Богоматери, который попал к Монтелучи в Перудже, и подобным же образом выполняли они и другие работы и картины для разных мест. Они получили затем заказ от папы Климента на образ, подобный образу Рафаэля, что в церкви Сан Пьеро ин Монторио, который должен был быть отослан во Францию, куда он первоначально и предназначался Рафаэлем. Они начали его, но вскоре дело дошло у них до разрыва; они поделили имущество, рисунки и все прочее, оставленное им Рафаэлем, и Джулио отправился в Мантую, где выполнял для маркиза бесчисленное множество всяких работ. Вскоре туда приехал и Джованфранческо, привлеченный то ли дружбой к Джулио, то ли надеждой найти там работу, но Джулио принял его так нелюбезно, что он немедленно оттуда уехал и, объездив всю Ломбардию, возвратился в Рим, а из Рима морем отправился в Неаполь к маркизу дель Васто, взяв с собой и законченный образ, который якобы был из Сан Пьеро ин Монторио, и другие вещи, которые он оставил на острове Искии, принадлежащем маркизу. Позднее же образ был помещен туда, где он находится и ныне, а именно в неаполитанскую церковь Санто Спирито дельи Инкурабили.
Устроившись, таким образом, в Неаполе, где он рисовал и писал красками, Джованфранческо сблизился с сильно полюбившим его флорентийским купцом Томмазо Камби, управляющим делами маркиза. Но прожил он там недолго, так как, будучи слабого сложения, он заболел и умер, к великому огорчению самого синьора маркиза и всех, кто его там знал.
Был у него брат, также живописец, по имени Лука, работавший в Генуе со своим свояком Перино, а также в Лукке и многих других местностях Италии. Наконец он переселился в Англию, где делал кое-что для короля и нескольких купцов, а в конце концов занялся тем, что делал рисунки для гравюр на меди, отсылавшиеся за границу к фламандцам; так было им отослано за границу много рисунков, гравюры с которых можно опознать по его манере, а помимо того и по подписи; в том числе и лист с несколькими купающимися женщинами, оригинал которого, выполненный собственноручно Лукой, находится в нашей Книге.
Учеником Джованфранческо был Леонардо, прозванный Пистойя, так как он был пистойцем; он сделал кое-что в Лукке, в Риме же написал много портретов с натуры, а в Неаполе для Диомеде Караффа, тогда епископа арианского, а ныне кардинала, для одной из его капелл написал на дереве образ, на котором св. Стефана побивают камнями, а в монастыре Монте Оливето написал другой, который был поставлен на главный алтарь, а позднее убран оттуда, уступив место подобному ему по замыслу и выполненному рукой Джорджо Вазари, аретинца. Леонардо заработал у неаполитанских синьоров много денег, но большого капитала не нажил, так как, будучи игроком, постепенно все спустил. В конце концов и умер он в Неаполе, оставив о себе память как о хорошем колористе, рисовальщиком же хорошим он не был никогда.
Прожил Джованфранческо сорок лет, а работы его относятся примерно к 1528 году.
Другом Джованфранческо и так же, как и он, учеником Рафаэля был и Пеллегрино из Модены. Прослыв на родине талантливым художником и услышав о чудесах, творимых Рафаэлем Урбинским, он решил отправиться в Рим, чтобы трудами оправдать возложенные на него надежды. Там он встретился с Рафаэлем, который людям одаренным никогда ни в чем не отказывал. В то время в Риме занималось живописью бесконечное количество молодых людей, соревновавшихся между собой и старавшихся перегнать один другого в рисунке, чтобы заслужить благосклонность Рафаэля и завоевать известность в народе. Так и Пеллегрино, занимаясь постоянно, приобрел опыт и стал мастером не только в искусстве рисунка. И когда Лев X поручил Рафаэлю расписать лоджии, вместе с другими молодыми людьми работал там и он и с таким успехом, что Рафаэль использовал его и для многих других работ.
В церкви Сан Эустакио в Риме для одного из алтарей при входе в церковь Пеллегрино написал фреской три фигуры, а в церкви португальцев алла Скрофа расписал фреской капеллу главного алтаря, а также написал для нее образ. А после того как кардинал Альборензе украсил в церкви Сан Якопо испанской колонии многочисленными мраморами одну из капелл, среди которых особенно нравился мраморный св. Иаков, высотой в четыре с половиной локтя, работы Якопо Сансовино, тогда и Пеллегрино написал там фреской истории из жития этого апостола, придав фигурам изящнейшую выразительность в подражание своему учителю Рафаэлю и так хорошо распределив всю композицию, что прослыл благодаря этой работе за человека дельного и обладающего большим и отменным живописным дарованием. Закончив эту работу, он выполнил в Риме и много других и самостоятельно, и вместе с другими.
Когда же Рафаэль умер, он возвратился в Модену, где выполнил много работ и, между прочим, для братства Баттути написал маслом на дереве св. Иоанна, крестящего Христа, а в церкви сервитов другой образ со святыми Козьмой, Дамианом и другими фигурами.
Когда же он женился, родился у него сын, который стал причиной его смерти. В самом деле, повздорив однажды со своими товарищами, моденскими юношами, он убил одного из них. Когда же об этом сообщили Пеллегрино, тот, чтобы помочь сыну и не дать ему попасть в руки правосудия, побежал, чтобы его спрятать, но не успел он отойти от дома, как встретил родственников убитого юноши, искавших убийцу. И так как сына они найти не могли, то в ярости набросились на Пеллегрино, не успевшего скрыться, и нанесли ему столько ранений, что он так и остался лежать мертвым. Происшествие это сильно огорчило моденцев, понимавших, что со смертью Пеллегрино лишились таланта поистине редкостного и превосходного.
Его ровесником был Гауденцио, миланец, живописец отличный, опытный и на руку скорый, выполнивший в Милане много работ фреской и в особенности для монахов монастыря делла Пассионе прекраснейшую Тайную вечерю, из-за его смерти оставшуюся незавершенной. Он превосходно работал и маслом, и ему принадлежат многочисленные работы в Верчелли и Вералле, весьма ценимые.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА ДЕЛЬ САРТО ОТЛИЧНЕЙШЕГО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Так вот, после жизнеописаний многих художников, отличившихся кто своим колоритом, кто рисунком, а кто выдумкой, мы дошли и до Андреа дель Сарто, мастера отличнейшего, ибо в нем одном природа и искусство показали, на что способна живопись, когда она в равной мере пользуется и колоритом, и рисунком, и выдумкой. В самом деле, если бы Андреа обладал характером несколько более смелым и решительным, в соответствии со свойственными ему одаренностью к этому искусству и глубочайшим его пониманием, он, без всякого сомнения, не имел бы себе в нем равных. Но некоторая робость духа и какая-то неуверенность в себе и доверчивость его натуры не дали возможности проявиться в нем тому живому горению, тому порыву, которые, в сочетании с другими его способностями, сделали бы из него поистине божественного живописца; ведь как раз по этой причине ему не хватало того блеска, того размаха и того обилия различных манер, которые мы видели у многих других живописцев. Тем не менее его фигуры, несмотря на некоторую простоватость и жесткость, отлично разобраны, безупречны и, в конечном счете, совершенны. Выражения лиц у младенцев и женщин – естественные и прелестные, а у юношей и стариков – удивительно живые и непосредственные, складки – донельзя хороши, а обнаженные тела – отлично разобраны, и хотя рисунок у него и простоватый, зато колористические решения его на редкость изысканные и поистине божественные.

Родился Андреа во Флоренции в 1478 году от отца, всю жизнь занимавшегося портняжным ремеслом, почему все всегда и называли его сыном портного. Когда он достиг семилетнего возраста, его из начальной школы, где он обучался чтению и письму, перевели в золотых дел мастерскую, в которой он всегда по природной склонности с гораздо большей охотой занимался рисованием, чем орудованием инструментами для обработки серебра и золота. Поэтому-то Джан Бариле, живописец флорентийский, но неотесанный и простоватый, увидев, что мальчик так хорошо рисует, взял его к себе и, заставив бросить ювелирное дело, приобщил его к искусству живописи, которым Андреа начал заниматься с величайшим удовольствием, поняв, что для этого занятия и создала его природа. Вот почему он в кратчайший срок стал выполнять в цвете такие вещи, от которых и Джан Бариле, и другие художники этого города приходили в восторг.
Однако когда по истечении трех лет Андреа, уже получив прекрасные навыки в своей работе, продолжал упорно трудиться, Бариле пришел к заключению, что мальчику, если только он будет столь же упорен, предстоит исключительный успех, и, поговорив о нем с Пьеро ди Козимо, почитавшимся в то время одним из лучших живописцев во всей Флоренции, он познакомил с ним Андреа, который, страстно желая научиться, не переставал трудиться и изучать свое дело. Природа же, родившая его
живописцем, настолько была в нем сильна, что он, обращаясь с красками, делал это с такой легкостью, словно он уже пятьдесят лет как занимался живописью. За это Пьеро проникся к нему величайшей любовью и от души радовался, когда слышал, что Андреа, пользуясь каждым мгновением свободного времени и в особенности по праздникам, проводил, рисуя вместе с другими юношами, целые дни в Папской зале, где находились картон Микеланджело и картон Леонардо да Винчи, и что он, несмотря на свой юный возраст, превосходил всех других рисовальщиков, как местных, так и приезжих, которые без конца там толпились. Из них по натуре своей и по своему обращению больше всех ему понравился живописец Франчабиджо, которому равным образом понравилась и натура Андреа дель Сарто.
И вот, когда они на этой почве подружились, Андреа как-то сказал Франче, что терпеть чудачества совсем одряхлевшего Пьеро ему уже невмочь и что он поэтому хочет завести себе отдельную мастерскую. Франча, который был вынужден поступить подобным же образом, так как его учитель Мариотто Альбертинелли к тому времени уже бросил живопись, услыхав решение своего товарища Андреа, сказал, что и ему нужна мастерская и что поселиться им вместе было бы на пользу и тому, и другому. И вот, заняв помещение на Пьяцца дель Грано, они написали много вещей сообща и в том числе завесы, которыми занавешены образа главного алтаря в церкви сервитов и которые были им заказаны церковным старостой, ближайшим родственником Франчи. На этих полотнах они написали: на том полотнище, которое обращено к хору, Благовещение, а на другом, что спереди, – Снятие со креста, подобное тому, которое было изображено на находившемся там образе работы Филиппо и Пьетро Перуджино.
Во Флоренции, в конце Виа Ларга, еще выше, чем дома великолепного Оттавиано деи Медичи и как раз против сада Сан Марко, обычно собирались члены сообщества, которое именовалось делла Скальцо и покровителем которого значился св. Иоанн Креститель. Сообщество это в те времена начало отстраиваться при участии многих флорентийских художников, которые в первую очередь соорудили в числе других построек также и дворик, окруженный галереей с невысокими колоннами. И вот некоторые из членов сообщества увидели, что Андреа скоро займет место в рядах лучших живописцев, но, владея богатствами скорее духовными, чем денежными, они все же решили поручить ему написать по всей галерее дворика двенадцать одноцветных фресок с изображением двенадцати историй из жизни св. Иоанна Крестителя. Приступив к этой работе, Андреа изобразил на первой фреске Христа, принимающего крещение от св. Иоанна, написав ее с большим умением и в прекрасной манере, завоевавшей ему доверие, честь и славу настолько, что многие стали обращаться к нему с заказами, считая, что он со временем, без сомнения, с честью для себя достигнет того, что было обещано таким из ряда вон выходящим началом его деятельности.
В числе других вещей, выполненных им тогда в этой первой манере, он написал картину, находящуюся ныне в доме Филиппо Спини, где она пользуется большим почетом в память о столь великом художнике. А немногим позднее ему был заказан для одной из капелл церкви Сан Гало монастыря братьев-отшельников обсервантов августинского ордена, что за воротами Сан Галло, образ на дереве с изображением Христа, который в обличии садовника является в саду Марии Магдалине. Вещь эта по своему колориту благодаря особой мягкости и слитности вся настолько нежная и так хорошо написана, что послужила поводом к тому, что он вскоре после нее написал еще две в той же церкви, о чем будет сказано ниже. Все три доски находятся ныне в церкви Сан Якопо тра и Фосси, что на углу Альберти. После окончания этих работ Андреа и Франча переехали с Пьяцца дель Грано в новое помещение на земле Сапиенцы, около монастыря Нунциаты. И вот случилось так, что Андреа и Якопо Сансовино, в ту пору еще юноша, там же обучавшийся скульптуре под руководством своего учителя Андреа Контуччи, так сильно и тесно сдружились, что ни днем, ни ночью друг с другом не расставались. Беседы же их по большей части были посвящены трудностям искусства, и не удивительно, что оба они впоследствии в нем отличались, причем сейчас идет речь об Андреа, а в своем месте будет сказано о Якопо.
В то самое время в упоминавшемся нами монастыре сервитов за свечным ящиком стоял некий монах из ризницы по имени фра Мариано с Канто алле Мачине, который, слыша, что не было человека, который не восхвалял бы Андреа за его удивительные живописные успехи, решил по сходной цене добиться выполнения засевшего в нем замысла. И вот, искушая Андреа (человека мягкого и доброго) на почве его честолюбия, он стал под видом любовной о нем заботы предлагать ему свою помощь в деле, сулящем ему честь и пользу и такую славу, что он никогда больше не испытает нужды.
Уже много лет тому назад в первом дворике этого монастыря Алессо Бальдовинетти написал на стене, примыкающей к Нунциате, Рождество Христово, о котором говорилось выше, а с противоположной стороны в том же дворике Козимо Росселли начал историю, изображающую, как св. Филипп, основатель ордена сервитов, постригается в монахи. История эта не была закончена Козимо, которого смерть застигла во время работы. Так вот этот самый монах, возгоревший желанием довести это дело до конца, решил, чтобы Андреа и Франча, которые из друзей успели превратиться в соперников по искусству, начали друг с другом соревноваться и чтобы каждый из них выполнил часть работы, благодаря чему он не только был бы наилучшим образом обслужен, но ему пришлось бы меньше платить, а художникам больше трудиться. И вот, не скрывая своих намерений от Андреа, он уговорил его взять на себя это поручение, доказав ему, что эта работа, выполненная в столь людном и посещаемом месте, доставит ему известность не только среди флорентинцев, но и среди приезжих, и что ему нечего и думать о том, чтобы самому назначать цену, и не только не следует заставлять себя просить, но и что он сам должен был бы этого добиваться, если же он не согласен, то на то есть Франча, который уже предложил свои услуги, предоставляя заказчику установить цену.
Все эти доводы сильно содействовали решению Андреа взять на себя эту обузу, так как он был человеком в высшей степени слабовольным, последний же довод, касавшийся Франчи, заставил его решиться окончательно и заключить письменное соглашение на всю работу в целом без участия кого-либо другого. Опутав его таким способом и дав ему денег, монах первым долгом потребовал, чтобы Андреа продолжил житие св. Филиппа, получая лишь десять дукатов за каждую историю, и к тому же добавил, что он и эти деньги платит от себя и делает это скорее на благо и для удобства Андреа, чем ради нужд и пользы самой обители.
И вот, продолжив с величайшим рвением эту работу, Андреа, которого больше заботила честь, чем выгода, в кратчайший срок полностью завершил и показал первые три истории. А именно: первую, где св. Филипп, уже после своего пострига, одевает нагого человека, и вторую, где он обличает игроков, которые кощунственно поносили Господа и поднимали на смех св. Филиппа, издеваясь над его наставлениями, а упавшая с неба молния ударяет в дерево, в тени которого они сидели, двух из них убивает и повергает в неописуемое смятение остальных, из которых одни, оглушенные, схватившись за голову, повергаются ниц, а другие с криком в ужасе разбегаются, и в то же время некая женщина, обезумевшая от грома и от страха, бежит так естественно, что кажется поистине живой, а лошадь, напуганная грохотом и всеобщим смятением и сорвавшаяся с привязи, своими прыжками и страшными движениями убеждает нас в том, насколько все внезапное и неожиданное способно повергать в ужас всякое живое существо; словом, во всем видно, насколько Андреа понимал все многообразие совершающихся событий, руководствуясь соображениями, безусловно правильными и необходимыми для всякого живописца. Наконец, в третьей истории он изобразил св. Филиппа, изгоняющего злых духов из одержимой ими женщины, со всеми особенностями, какие только можно вообразить себе в действии такого рода. Не удивительно, что все три истории принесли художнику величайшую честь и славу.
Ободренный этим успехом, он написал еще две истории в том же дворике. На одной из стен мы видим усопшего св. Филиппа в окружении плачущей братии и тут же мертвого младенца, воскресающего от прикосновения к одру, на котором возлежит св. Филипп, причем младенца мы видим сначала мертвым, а затем воскресшим и живым, с отличнейшим соблюдением должной естественности и правдивости. На последней истории с этой же стороны он изобразил иноков, возлагающих ризы усопшего св. Филиппа на головы нескольких отроков. На этой фреске он поместил портрет скульптора Андреа делла Роббиа в обличии старика в красной одежде, склонившегося с посохом в руке, а также портрет сына его Луки. И на той фреске, где изображена смерть св. Филиппа, он написал портрет другого сына Андреа – Джироламо, скульптора и своего ближайшего друга, недавно умершего во Флоренции.
На этом он закончил одну сторону дворика, поняв, что платы ему слишком мало, а чести не слишком много, и порешил от остального отказаться, как ни сетовал на него монах; памятуя, однако, об одолжении, оказанном ему Андреа, решил и он со своей стороны пойти ему навстречу: заручившись от него обещанием написать еще две истории по своему усмотрению, он повысил ему цену, на чем и договорились.
Благодаря этим произведениям Андреа достиг еще большей известности, и ему стали заказывать много картин и других крупных работ, в том числе генерал монашеского ордена Валломброзы заказал ему Тайную Вечерю под одной из арок свода трапезной монастыря Сан Сальви, что за Порта алла Кроче. На этом же своде он написал в четырех тондо четыре фигуры: св. Бенедикта, св. Иоанна Гуальберта, св. Сальви, епископа, и св. Бернарда дельи Уберти из Флоренции, монаха того же ордена и кардинала, а на середине свода он написал тондо с изображением триединого лика св. Троицы. Вещь эта, как фреска, была отлично выполнена, после чего Андреа был признан тем, кем он действительно был как живописец. Так, по распоряжению Баччо д’Аньоло ему была заказана в закоулке между Орсанмикеле и Меркато Нуово фреска с изображением Благовещения. Написана она, как это можно видеть и поныне, в очень мелкой манере, за что особых похвал Андреа не заслужил, возможно, потому, что всегда делал хорошо, работал непринужденно, не насилуя своей природы, а в этом произведении решил, как полагают, понатужиться и перестарался.

В числе многих картин, которые он после этого написал для Флоренции и описание которых заняло бы слишком много места, я, говоря лишь о самых известных, назову ту, что находится ныне в собрании Баччо Барбадори и где изображена Богоматерь во весь рост с младенцем на руках, в присутствии св. Анны и св. Иосифа, исполненных в прекрасной манере и высоко ценимых самим Баччо. Написал он и другую, не менее хваленую, находящуюся ныне у Лоренцо ди Доменико Боргини, и еще одну с изображением Мадонны для Леонардо дель Джокондо, находящуюся в настоящее время во владении его сына Пьеро. Для Карло Джинори он написал две небольшие картины, купленные впоследствии великолепным Оттавиано деи Медичи, одна из которых ныне находится в его чудеснейшей вилле ди Камни, а другую хранит в своем собрании вместе со многими другими картинами наиболее выдающихся современных мастеров синьор Бернардетто, достойный сын такого отца, не только почитающего и ценящего творения знаменитых художников, но и поистине великолепного и щедрого синьора во всех своих поступках.
А между тем монах-сервит заказал одну из историй в вышеупомянутом дворике Франчабиджо, и не успел тот еще отгородиться, как Андреа почуял недоброе. Так как он опасался, что тот был более опытным и ловким мастером в обращении с красками для фресок, он начал, как бы с ним наперегонки, заготовлять картоны для обеих историй, собираясь перевести их на стену между дверью бокового фасада Сан Бастиано и дверью, ведущей из дворика в самую Нунциату. Закончив картоны, он приступил к фрескам.
На первой из них он написал Рождество Богородицы, создав композицию из отлично соразмеренных фигур, свободно размещенных в комнате, где женщины, посетившие роженицу в качестве ее подруг и родственниц, окружили ее, одетые в наряды, принятые в то время. Другие же, менее благородные женщины, хлопоча вокруг очага, омывают новорожденную девочку, в то время как еще другие заняты пеленками и тому подобными приготовлениями. В числе прочих фигур есть там и мальчик, греющийся у огня, совсем как живой, а также старик, отдыхающий на широком ложе и изображенный с большим правдоподобием. Таковы и женщины, подносящие пищу возлежащей матери с их верно подмеченными и в высшей степени естественными движениями. И все эти фигуры, в том числе и путты, которые, паря в воздухе, разбрасывают цветы, тщательнейшим образом продуманы в отношении их облика, одежды и всего прочего, а по цвету они написаны настолько мягко, что тело у них будто живое, да и все остальное кажется не написанным, а настоящим.
На другой фреске Андреа изобразил трех волхвов, которые, направляемые путеводной звездой, пришли с Востока, чтобы поклониться младенцу Христу. А изобразил он их уже сошедшими с коней и словно уже приблизившимися к месту назначения, и это подтверждается тем, что между ними и Рождеством Христовым, которое мы тут же видим написанным рукою Алессо Бальдовинетти, остается расстояние, занимаемое всего лишь проемами двух дверей. В этой истории Андреа изобразил трех волхвов в сопровождении целой свиты, вместе с поклажей, снаряжением и всякими людьми, в числе которых он в одном углу поместил портреты трех мужчин, одетых по-флорентийски. Один из них – Якопо Сансовино – весь на виду и смотрящий на зрителя, другой, опершись на него, указывает на что-то рукой, изображенной в ракурсе, – это сам Андреа, автор произведения, а за спиной Якопо наполовину видна голова третьего из них – музыканта Айолле. Кроме всего прочего, на фреске показана также детвора, вскарабкавшаяся на заборы, чтобы разглядеть все великолепие, а также диковинных зверей, которых привезли с собой волхвы. По качеству эта история нисколько не уступает предыдущей, мало того – он и в той, и в другой превзошел не только Франчу, также закончившего свою историю, но и самого себя.
Одновременно с этими фресками он написал для аббатства Сан Годенцо, вотчины тех же монахов, на дереве алтарный образ, который был признан отличной работой, а для монахов Сан Галло – также на дереве – Благовещение, в котором мы видим весьма приятную для взора цельность колорита, а также нежную светотень и совершенную красоту выразительных головок ангелов, сопровождающих Гавриила. Пределлу под этим образом написал Якопо да Понтормо, бывший в то время еще учеником Андреа и показавший уже смолоду образец тех прекрасных произведений, которые он впоследствии собственноручно написал во Флоренции, но еще до того, как он сделался, если можно так выразиться, другим человеком, о чем будет сказано в его жизнеописании.
После этого Андреа написал для Дзаноби Джиролами картину с небольшими фигурами, на которой была изображена история Иосифа, сына Иакова, и которая была им отделана тщательнейшим образом, за что она и признавалась великолепнейшей живописью. А еще немногим спустя он для членов сообщества Санта Мариа делла Неве, что позади женского монастыря Сант Амброджо, принялся за написание на дереве небольшого образа с тремя фигурами Мадонны, св. Иоанна Крестителя и св. Амвросия, – который после окончания был со временем установлен на алтаре названного сообщества.
Между тем Андреа за это время благодаря своему дарованию близко познакомился с Джованни Гадди, впоследствии камеральным клириком, для которого, как для неизменного ценителя искусств рисунка, в то время постоянно работал Якопо Сансовино. Манера Андреа ему понравилась, и он заказал ему для себя картину с прекраснейшей Богоматерью, а так как Андреа изготовил для ее написания и модели, и всякие другие хитроумные приспособления, ее считали лучшим из всех произведений, когда-либо им написанных. После этого он написал еще одну Богоматерь для торговца галантереей Джованни ди Паоло, приводившую в восхищение всякого, кто ее видел, ибо и в самом деле была она в высшей степени прекрасной, а для Андреа Сантини – еще одну картину с Мадонной, Христом, св. Иоанном и св. Иосифом, исполненными с таким мастерством, что ее во Флоренции всегда считали живописью, достойной величайших похвал.
Все эти произведения доставили ему такую известность в его родном городе, что его среди многих тогдашних, как молодых, так и старых живописцев причисляли к самым выдающимся из всех, владеющих красками и кистью. Поэтому он приобрел не только почет, но и возможность (хотя он в действительности брал очень мало денег за свои труды) отчасти оказывать помощь и поддержку своим близким, а также ограждать и себя от невзгод и забот, докучающих всякому, кто живет в нужде. Однако, влюбившись в молодую женщину, недавно овдовевшую, и женившись на ней, он весь остаток своей жизни был вынужден работать не покладая рук и трудиться гораздо больше, чем прежде. И вот, помимо всех забот и неприятностей, которые обычно связаны с такого рода обязательствами, он вдобавок взвалил на себя и все то, что испытывает человек, томимый то ревностью, то чем-либо иным, сегодня по одному поводу, а завтра по другому.
Однако пора вернуться к его произведениям, столь же многочисленным, сколько и исключительным по качеству. После всего того, о чем говорилось выше, он для одного монаха-минорита из монастыря Санта Кроче, который был в то время настоятелем женской обители Сан Франческо, что на Виа Пентолини, и большим любителем живописи, написал на дереве для церкви этой обители Богоматерь, стоящую во весь рост на восьмигранном пьедестале, по углам которого изображены сидящие гарпии, как бы поклоняющиеся Мадонне. А она одной рукой поддерживает своего Сына, который в прекраснейшем повороте с неописуемой нежностью ее обнимает, а другой – закрытую книгу и взирает на двух обнаженных путтов, помогающих ей нести свою ношу и вместе с тем обрамляющих ее фигуру. Справа от нее – великолепно написанный св. Франциск; в лице его чувствуется доброта и смирение, которые и в самом деле были свойственны этому святому человеку. Великолепны и ступни ног, и одежда, ибо Андреа при помощи богатейшей игры складок и особо нежных переходов всегда умел так обрисовать фигуру, что под ними было видно обнаженное тело. Слева – св. Иоанн Евангелист, изображенный в прекраснейшей манере в виде юноши, пишущего Евангелие. Кроме того, мы видим в этой вещи клубы прозрачных облаков, словно проносящихся перед стенами и фигурами, которые через них просвечивают. Недаром эта картина почитается исключительной и на редкость прекрасной среди всех произведений, созданных Андреа. Написал он также для деревообделочника Ниццы Мадонну, которую считали не менее прекрасной, чем другие его вещи.
Засим, когда цех купцов постановил, чтобы в утренней процессии в Иоаннов день вместо суконных хоругвей и свечей, которые каждый город и местечко в знак своего подданства проносят мимо герцога и главных магистратов, были заготовлены особые деревянные триумфальные колесницы наподобие древнеримских, несколько из десяти колесниц расписал Андреа светотенью и маслом, за что удостоился всяческих похвал. Вслед за ними предписано было каждый год изготовлять еще по колеснице, пока каждый город или область не получат своей, что было бы в высшей степени великолепно и торжественно; все это, однако, в 1327 году было отменено.
Итак, в то время как Андреа украшал свой родной город этими, а также и другими произведениями и слава его с каждым днем все возрастала, члены сообщества Делло Скальцо вынесли решение, согласно которому Андреа должен был закончить роспись их дворика, которую он уже начал, написав в нем историю Крещения Христа. И вот, приступив снова к этой работе с еще большей охотой, он написал там две истории, а для украшения дверей, ведущих в помещение сообщества, – прекраснейшие фигуры Любви и Правосудия. В одной из этих историй он изобразил проповедующего толпе св. Иоанна в смелом повороте, с телом, опаленным зноем и всецело соответствующим его образу жизни, и с глубоко одухотворенным и сосредоточенным выражением лица. Не менее поразительны разнообразие и живость слушателей, некоторые из которых восхищены и глубоко потрясены новым словом и столь необычным и неслыханным дотоле учением. Однако дарование Андреа значительно более ярко проявилось в том, как он написал Иоанна, крестящего в реке несметную толпу, среди которой одни совлекают с себя одежду, другие принимают крещение, а иные, уже раздетые, ожидают своей очереди. Во всех он показал живое чувство, а в движениях тех, кто спешит очиститься от греха, страстное нетерпение, не говоря о том, что все фигуры так хорошо проработаны светотенью, что они в совокупности кажутся живой историей, высеченной из мрамора, но в высшей степени правдоподобной. Нельзя умолчать о том, что, пока Андреа трудился над этими и другими произведениями, появились кое-какие эстампы, гравированные на меди Альбертом Дюрером, и что он ими воспользовался и заимствовал отдельные фигуры, подчинив их своей манере. Это обстоятельство дало повод некоторым утверждать, что, конечно, неплохо умело пользоваться чужим добром, но что у Андреа, значит, выдумки не хватало.

  К тому времени Баччо Бандинелли, которого тогда высоко ценили как рисовальщика, вздумал учиться писать маслом и, зная, что во всей Флоренции никто не умел этого делать лучше, чем Андреа, заказал ему написать свой портрет, который получился очень похожим на него в то время, в чем нетрудно убедиться даже и теперь. Глядя, как Андреа пишет эту вещь, а также и другие, он видел, как пользуются колоритом, однако впоследствии, то ли испугавшись трудностей, то ли от беспечности, он перестал заниматься живописью, обратившись к скульптуре, что оказалось для него более сподручным.
Для Алессандро Корсини Андреа написал картину с множеством путтов, окружающих Мадонну, которая сидит на земле с младенцем на руках, картину, выполненную им с большим мастерством и в очень приятном колорите, а для одного купца, державшего лавку в Риме и бывшего большим его другом, он написал очень красивую голову. Равным образом и флорентинец Джованбаттиста Пуччини, которому на редкость нравилась манера Андреа, заказал ему картину с изображением Богоматери, собираясь послать ее во Францию, однако, так как она удалась художнику как нельзя лучше, он оставил ее у себя и уже никуда не посылал. Тем не менее, поскольку он продолжал иметь и торговые дела во Франции и так как ему было поручено пересылать туда наиболее выдающиеся картины, он заказал Андреа Усопшего Христа в окружении поддерживающих его ангелов, которые горестно и жалобно созерцают своего Создателя, принявшего на себя такую муку за грехи человеческие. Когда вещь эта была закончена, она настолько всем понравилась, что Андреа, по просьбе многих, заказал с нее гравюру у Агостино Венециано в Риме, но так как гравюра оказалась неудачной, он с тех пор ни одной своей вещи больше не захотел отдавать в печать. Что же касается самой картины, то она понравилась во Франции, куда она была послана, не меньше, чем во Флоренции, причем настолько, что король, загоревшись еще большим желанием обладать произведениями Андреа, приказал ему написать еще несколько, что и послужило причиной того, почему Андреа, уступив настоянию друзей, решил вскоре отправиться во Францию.
Между тем, – а было это в 1513 году, – флорентийцы, узнав, что папа Лев X собирается оказать милость их родному городу своим посещением, затеяли для приема его величайшие празднества и великолепное и пышное убранство с таким количеством арок, фасадов, храмов, колоссов и прочих изваяний и украшений, что ничего более пышного, богатого и красивого никогда еще не сооружалось, ибо в то время город этот, как никогда, изобиловал прекрасными и возвышенными талантами, в нем процветавшими. При входе в ворота Сан Пьер Гаттолини Якопо ди Сандро при участии Баччо да Монтелупо воздвиг арку, сплошь покрытую историями. Другую перед церковью Сан Феличе ин Пьяцца построил Джулиано дель Тассо, поставивший также несколько статуй и мету Ромула перед церковью Санта Тринита и колонну Траяна на Меркато Нуово. Антонио, брат Джулиано да Сангалло, соорудил на площади Синьории восьмигранный храм, а Баччо Бандинелли сделал гиганта для лоджии. Между аббатством и дворцом подесты арку установили Граначчо и Аристотиле да Сангалло, а на Канто деи Бискери Россо построил еще одну арку с разнообразными, великолепно расставленными на ней фигурами. Однако самую высокую оценку получил фасад Санта Мариа дель Фьоре, выполненный из дерева и украшенный различными историями, которые были выполнены светотенью нашим Андреа с таким совершенством, что о лучшем трудно было даже мечтать. А так как к тому же архитектура этого сооружения, равно как и некоторые барельефные истории и многие круглые скульптуры на нем, принадлежали Якопо Сансовино, папа признал, что оно не могло быть прекраснее даже в том случае, если бы оно было изваяно из мрамора. Все же в целом было задумано Лоренцо Медичи, отцом этого папы, еще в его времена. Тот же Якопо Сансовино поставил на площади Санта Мариа Новелла конную статую, подобную той, что в Риме, и признанную превосходной. Бесчисленные украшения были также внесены в Папскую залу, что на улице делла Скала, а половина этой улицы была заполнена прекраснейшими историями, выполненными многими художниками, по большей части, однако, по рисункам Баччо Бандинелли. И вот, когда Лев вступил во Флоренцию третьего сентября того же года, убранство это было признано дотоле невиданным как по размаху своему, так и по красоте.
Вернемся, однако, к Андреа, который, после того как его попросили написать еще одну картину для короля Франции, в кратчайший срок закончил прекраснейшую Мадонну, тотчас же им отправленную и проданную торговцами в четыре раза дороже того, за что они ее купили.
Как раз в это время Франческо Боргерини заказал Баччо д’Санта Аньоло обстановку одной комнаты, состоявшую из красивейших панелей, ларей, лавок и кровати резного ореха. А чтобы росписи на этой мебели не уступали высокому качеству остальных работ, он поручил Андреа часть историй с небольшими фигурами из жизни Иосифа, сына Иакова, в соревновании с Граначчо и Якопо да Понтормо, которыми остальные были уже написаны и притом превосходно. И вот Андреа приложил все свои усилия к тому, чтобы выполнить эту работу и на совесть, и в самый короткий срок, и в то же время добиться большего совершенства по сравнению с историями, написанными его предшественниками. Это удалось ему отлично, так как он показал в изображении всего многообразия совершающихся в этих историях событий, насколько он владеет искусством живописи. Во время осады Флоренции Джованбаттиста делла Палла, прельстившись качеством этих историй, хотел их выдрать из пазов, в которые они были заделаны, и послать их королю Франции. Однако они были настолько прочно укреплены, что от удаления их пострадала бы вся мебель, и потому они остались на своих местах, равно как и картина с изображением Богоматери, почитающаяся редчайшим произведением.
После этого Андреа написал голову Христа, которую и поныне монахи-сервиты держат на алтаре Нунциаты и которая настолько прекрасна, что я, со своей стороны, не знаю, может ли человеческий ум представить себе изображение головы Христа более прекрасное.
В монастыре, что за воротами Сан Галло, в капеллах церкви находилось помимо двух алтарных образов работы Андреа также и много других, несравненно более слабых. Поэтому, когда пришлось заказывать еще один образ, монахи договорились с хозяином капеллы, чтобы он был заказан Андреа, который, тотчас же и приступив к работе, изобразил на нем четыре фигуры во весь рост, спорящих о св. Троице, а именно: св. Августина в епископском облачении, который со страстью поистине африканской и в неукротимом порыве всем телом обратился к св. Петру-мученику, который держит открытую книгу с выражением лица и движениями, исполненными непреклонной и потрясающей силы, и чья голова и фигура недаром удостоились высоких похвал. Рядом с ним – св. Франциск, одной рукой держащий книгу и приложивший другую к груди, словно выражает устами своими некое внутреннее горение, которое испепеляет его в пылу разгоревшегося спора. Есть там и св. Лаврентий, который, как подобает юноше, только прислушивается и как бы склоняется перед авторитетом старших. Внизу – две коленопреклоненные фигуры. Одна из них – Магдалина в одежде исключительной красоты и с лицом жены художника, которую он изображал всюду, где ему приходилось иметь дело с женскими образами, а если ему подчас и случалось обращаться к другим моделям, то все женские лица всегда были похожи на нее, так как он постоянно имел ее перед собой и столько раз ее рисовал, мало того, в душе запечатлел себе ее образ. Последняя из четырех фигур – св. Себастьян, обнаженный и изображенный со спины так, что всякому, кто его увидит, кажется не написанным, а совсем живым. И, конечно, по сравнению с множеством картин, написанных маслом, эта вещь признавалась художниками самой лучшей. В самом деле, в ней видно строгое соблюдение соразмерности в фигурах и большая последовательность в передаче выражения лиц, поскольку головы молодых написаны мягко, головы же стариков более жестко, а для особ среднего возраста применяется нечто среднее между тем и другим. Словом, этот алтарный образ превосходен во всех отношениях, а находится он ныне в церкви Сан Якопо тра и Фосси, что на углу виа Альберти, вместе с другими произведениями этого же мастера.
В то время как Андреа, трудясь над этими произведениями, все еще перебивался во Флоренции, испытывая большую нужду, из которой он никак не мог подняться, во Франции король Франциск I уже успел насмотреться на обе картины, присланные туда Андреа, и оценил их значительно выше многих других, полученных им из Рима, Венеции и Ломбардии. И вот, когда король хвалил их превыше всякой меры, ему подсказали, что не представляет труда переманить Андреа во Францию на службу к его величеству, и это привело короля в величайший восторг. И вот, после того как все было устроено и высланы деньги на дорогу, Андреа с легким сердцем отправился во Францию, захватив с собою своего ученика Андреа Сгвацеллу. Когда они наконец добрались до королевского двора, король принял их весьма ласково и приветливо. И не успел Андреа и одного дня провести на новом месте, как уже испытал на себе всю щедрость и все внимание великодушного короля, получив от него в дар и деньги, и богатые и почетные наряды. Вскоре, приступив к работе, он настолько полюбился самому королю и всему двору, что, обласканный ими, понял, что, покинув родину, он променял крайнюю нужду на величайшее благополучие.
В числе первых своих произведений он написал портрет дофина, сына короля, которому едва исполнилось несколько месяцев, изобразив его, как он был, в пеленках. Поднеся портрет королю, он получил от него в подарок триста золотых экю. Продолжая затем свою работу, он написал для короля фигуру Любви, которую признали вещью исключительной и которую король оценил по заслугам. Король назначил ему очень высокое содержание и делал все возможное, чтобы ему хорошо при нем жилось, стараясь, чтобы он ни в чем не нуждался, ибо в Андреа ему нравилась его расторопность в работе, а также и характер, так как он был человеком, который всегда всем доволен. К тому же Андреа, всячески угождая всему двору, создал еще много картин и всяких других произведений. И если бы он больше думал о том, откуда он уехал и куда привела его судьба, он без сомнения достиг бы наивысшей степени почета, не говоря уже о богатстве. Однако в один прекрасный день, в то время как он работал над кающимся св. Иеронимом для матери короля, пришли из Флоренции письма от его жены, и он по той или иной причине, но начал помышлять об отъезде.
И вот он стал просить короля отпустить его, говоря, что ему надобно побывать во Флоренции и что, уладив там кое-какие свои дела, он непременно вернется к его величеству, а чтобы чувствовать себя более спокойным, привезет с собой жену, а также ценные для него картины и скульптуры. Король, поверив ему, дал ему для этого денег, а Андреа присягнул на Евангелии, что вернется через несколько месяцев. Счастливо добравшись до Флоренции, он в течение нескольких месяцев беззаботно наслаждался красивой женой, друзьями и родным городом.

В конце же концов, когда пришел уже срок возвращения, оказалось, что истратил он, ничего не делая, не только свои, но и королевские деньги на всякие стройки и удовольствия. Однако хотя и хотелось ему воротиться, но слезы и мольбы жены оказались сильнее обязанностей клятвенного обещания, данного им королю. Король же, после того как Андреа (в угоду жене) так и не вернулся, пришел в такое негодование, что еще долго и видеть не хотел флорентийских живописцев и поклялся, что, если когда-нибудь Андреа попадется ему в руки, он никак с его талантом не посчитается и ему не поздоровится. Так Андреа дель Сарто и остался навсегда во Флоренции и, спустившись с самых высоких вершин на самое дно, перебивался, коротая время как только мог.
После его отъезда во Францию члены сообщества делло Скальцо, полагая, что он уже больше не вернется, заказали всю остававшуюся часть росписи дворика Франчабиджо, который в свое время уже написал две истории. Когда же им стало ясно, что Андреа окончательно вернулся во Флоренцию, они уговорили его снова приняться за работу, и он написал там одну за другой следующие четыре истории. На первой – св. Иоанна перед Иродом, на второй – Пир и пляс Иродиады с фигурами весьма удачными и подходящими, на третьей – Усекновение главы св. Иоанна, где полуобнаженная фигура палача нарисована отличнейшим образом, как, впрочем, и все остальные фигуры, и, наконец, на четвертой – Иродиаду, которая подносит отрубленную голову, поражая присутствующих, фигуры которых прекрасно им задуманы. Истории эти были в свое время образцом и школой для многих юношей, в наши дни уже преуспевших в искусстве,
За воротами Пинти, на углу поворота, что ведет к монастырю Инджезуати, Андреа в табернакле написал фреску с изображением сидящей Мадонны с младенцем на руках и с улыбающимся юным св. Иоанном, исполненную с величайшим искусством и настолько совершенную, что она высоко ценима за красоту и живость. Голова Мадонны написана там с его жены, а табернакль этот за неописуемую красоту его живописи, действительно подобной чуду, остался неприкосновенным и после того как в 1530 году, во время осады Флоренции, были разрушены и самый монастырь Инджезуати, и многие другие отличнейшие здания.
В эти самые годы Бартоломео Панчатики-старшему, совершавшему во Франции крупные торговые сделки, захотелось оставить о себе память в городе Лионе: он обратился к Баччо д’Аньоло с просьбой заказать Андреа и прислать в названный город алтарный образ с Успением Богоматери и апостолами, окружающими ее ложе. Андpea эту вещь почти что закончил, однако, так как доска, на которой он ее писал, несколько растрескалась, он то бросал ее, то снова за нее брался, и так она и осталась не вполне законченной до самой его смерти. Впоследствии Бартоломео Панчатики-младший поместил ее в своем доме как произведение, поистине достойное похвалы за исключительную красоту фигур апостолов, не говоря уже о фигуре самой Мадонны, которую обступил хор путтов, в то время как другие поддерживают и возносят ее с легкостью необычайной. С краю среди апостолов изображен сам Андреа настолько естественно, словно живой. Ныне произведение это находится в поместье семейства Барончелли, неподалеку от Флоренции, в церковке, которую Пьеро Сальвиати построил для этого образа около своей виллы.
В саду у сервитов в дальнем углу он с двух сторон написал две истории из притчи Христа о винограднике. На одной из них показано, как сажают, подвязывают и окапывают лозу, и тут же хозяин вызывает на работу тех, кто бездельничает; и один из тех, кого спросили, собирается ли он работать, сидит, почесывая руки, и раздумывает, присоединяться ли ему к остальным работникам, точь-в-точь как иные лентяи, которым неохота трудиться. Но гораздо лучше другая, где тот же хозяин расплачивается с ними, а они ворчат и жалуются, и среди них один в сторонке подсчитывает деньги, внимательно углубившись в свое дело, совсем как живой, таков и приказчик, выдающий деньги. Фрески эти написаны светотенью с величайшей легкостью опытного мастера.
После этого он в новициате того же монастыря на верху лестницы написал в нише также фреской, но в цвете, прекраснейшее Оплакивание тела Христова. А в кельях обители, там, где в свое время проживал генерал ордена Анджело Аретино, он еще раз изобразил Оплакивание на маленькой, написанной маслом картине, а также и Рождество Христово. Для Дзанотти Браччи, мечтавшего о его произведениях, он написал Богоматерь, которая, склонив колена и опершись на скалу, созерцает младенца Христа, лежащего на складках ткани и с улыбкой устремившего на нее свой взор, в то время как стоящий рядом юный св. Иоанн указывает на Богородицу, словно давая понять, что здесь поистине Сын Божий. А за ним – Иосиф, подпирая голову руками, сложенными им на утесе, как бы ублажает душу свою при виде того, как весь род человеческий через это Рождество приобщился к божественному началу.
Когда кардинал Джулио деи Медичи должен был по поручению папы Льва X обеспечить лепную и живописную отделку свода большой залы виллы Медичи в Поджо-а-Кайано, расположенной между Пистойей и Флоренцией, забота об этой работе, а также все расходы были возложены на великолепного Оттавиано деи Медичи, как на человека, который, не изменяя заветам своих предков, был знатоком этого дела и в то же время другом и покровителем всех мастеров наших искусств и находившим более чем кто-либо другой удовольствие в том, чтобы дома его украшались наиболее из них выдающимися. И вот, поскольку вся работа в целом была уже поручена Франчабиджо, он распорядился, чтобы тот получил только одну треть ее, а чтобы другие две трети были переданы Андреа и Якопо да Понтормо. Однако сколько великолепный Оттавиано их ни торопил, суля и выплачивая деньги, работа эта к концу не приближалась. Андреа со своей стороны с большими стараниями закончил одну только стену, написав на ней историю с изображением того, как Цезарю приносят в дань всевозможных зверей. Рисунок к этому произведению хранится в нашей Книге вместе со многими другими его рисунками, и, отделанный светотенью, он самый законченный из всех рисунков, когда-либо им выполненных. Чтобы превзойти Франчабиджо и Якопо, Андреа вложил в эту фреску небывалые труды, построив в ней великолепную перспективу и лестницу, изображенную в труднейшем сокращении и ведущую к фигуре Цезаря, украсив ее к тому же отлично подобранными статуями, не удовлетворившись тем, что обнаружил свойственный ему большой талант в показе тех многообразных фигур, которые волокут на себе столько различного зверья. Таковы фигуры индейца, одетого в желтую кофту и несущего на плечах клетку, которая изображена в перспективе и в которой и на которой сидят попугаи, в целом – зрелище в высшей степени примечательное, а также несколько фигур, ведущих лидийских коз, львов, жирафов, пантер, рысей, обезьян и негров, и всякие другие прекрасные фантазии, сочетающиеся в прекрасной манере и божественно исполненные средствами фресковой живописи. Кроме того, он на ступенях этой лестницы изобразил сидящего карлика, который в коробе держит при себе хамелеона, изображенного так хорошо, что трудно представить себе, как можно было придать столь прекрасные пропорции бесформенному уродству такой в высшей степени причудливой формы.
Однако за смертью папы Льва работа эта осталась, как уже говорилось, незаконченной. И хотя герцог Алессандро деи Медичи и мечтал о том, чтобы ее завершил Якопо да Понтормо, ему так и не удалось заставить его за это взяться. И действительно, приходится пожалеть о том, что произведение это осталось незавершенным, ибо находится оно в самой красивой на свете зале, какие только бывают в виллах.
Вернувшись во Флоренцию, Андреа написал картину с прекраснейшей обнаженной полуфигурой св. Иоанна Крестителя, которая была ему заказана Джован Мариа Бенинтенди, подарившим ее впоследствии герцогу Козимо.
Все это шло своим чередом, однако, всякий раз как Андреа вспоминал обо всем, что с ним было во Франции, у него невольно сжималось сердце, и если бы только удалось ему вымолить себе прощение за совершенный им проступок, он бы без сомнения туда вернулся. Наконец он решил попытать судьбу и попробовать, не поможет ли ему его талант в этом деле. И вот написал он картину, изобразив на ней того же полуобнаженного св. Иоанна Крестителя, с намерением послать ее главному церемониймейстеру Франции, чтобы этим способом вернуть себе королевскую милость. Однако по той или иной причине, но он ее не послал и вместо этого продал великолепному Оттавиано деи Медичи, который до самой своей смерти весьма высоко ее ценил, как, впрочем, и две другие картины, изображавшие Мадонну, которые были написаны Андреа в той же манере и которые хранятся в герцогском собрании. Вскоре после этого Дзанотти Браччи заказал ему для епископа Жака де Бон картину, выполненную им с величайшим старанием в надежде снова обрести милость короля Франциска, на службу которого он мечтал вернуться.
А для Лоренцо Якопи он написал картину значительно больших размеров, чем обычно, на которой изображена сидящая Богоматерь с младенцем на руках и двумя другими предстоящими фигурами, сидящими на ступеньках лестницы и по рисунку, и по колориту схожими с остальными его работами. Другую прекраснейшую Мадонну он выполнил для Джованни д’Агостино Дини, которая и поныне очень высоко ценится, а также написал портрет Козимо Лапи с таким совершенством, что он кажется совсем живым.
Когда же в 1523 году вспыхнула чума как в самой Флоренции, так и кое-где в округе, Андреа, чтобы избежать заразы и в то же время поработать, перебрался с помощью Антонио Бранкаччи в Муджелло для написания алтарного образа по заказу монахинь Сан Пьеро а Луко камальдульского ордена. Туда же он взял с собой жену, падчерицу, сестру жены и подмастерье и, обретя покой, принялся за работу, а так как почтенные сестры с каждым днем проявляли все больше и больше ласки и внимания по отношению к его жене, ему самому и всем его домочадцам, он с большой любовью приступил к исполнению этого образа, на котором он изобразил Усопшего Христа, оплакиваемого Богоматерью, св. Иоанном Евангелистом и Магдалиной, фигуры которых настолько живы, что кажутся и в самом деле одухотворенными и одушевленными. В св. Иоанне видна нежная привязанность апостола к своему учителю, в рыдающей Магдалине – ее любовь, а в лике и движении Богоматери – безграничное страдание при виде Сына, тело которого изображено настолько рельефно, что производит впечатление действительно мертвой плоти. А пораженные, сострадающие горю св. Петр и св. Павел словно окаменели, погрузившись в созерцание Спасителя мира, лежащего мертвым на лоне своей матери. Все эти удивительно тонкие наблюдения показывают, какую радость доставляли Андреа как самые задачи, поставленные перед ним искусством, так и совершенство их разрешения. И, по правде говоря, это произведение принесло монастырю большую славу, чем все великолепные его постройки, вызвавшие чрезвычайные расходы.

 Так как опасность чумы все еще не миновала, Андреа, закончив образ, прожил еще несколько недель там же, где он был на очень хорошем счету и всеми обласкан. За это время, чтобы не сидеть сложа руки, он написал не только Посещение Марией Елизаветы, находящееся в церкви по правую руку выше вертепа, над небольшим старым образом, но также на небольшом холсте прекраснейшую голову Христа, несколько похожую на ту, что находится над алтарем Нунциаты, но менее законченную. Голова эта, которая по праву может быть причислена к лучшим его произведениям, находится ныне в монастыре дельи Анджели у преподобнейшего отца дон Антонио из Пизы, почитателя не только выдающихся представителей наших искусств, но и вообще всех талантов. С этой картины было сделано несколько копий. Дело в том, что дон Сильвано Рацци доверил оригинал живописцу Дзаноби Поджини, чтобы тот сделал с нее одну копию для Бартоломео Гонди, который его об этом попросил, живописец же сделал их несколько, и они пользуются во Флоренции величайшим почетом.
Так избежал Андреа всякой опасности, проведя таким образом все время, пока продолжалась чума, монахини же получили от таланта этого замечательного человека работу, которая выдерживает сравнение с самыми выдающимися картинами, созданными в наши дни. Поэтому-то и не удивительно, что Рамадзотто, возглавивший одну из вражеских партий в Скарикалазино, не раз во время осады Флоренции пытался завладеть этой картиной, чтобы переправить ее в Болонью для своей капеллы в Сан Микеле ин Боско.
По возвращении во Флоренцию Андреа написал на дереве для своего ближайшего друга Беккуччо Биккьерайо из Гамбасси парящую Богоматерь с младенцем на руках и с предстоящими внизу фигурами св. Иоанна Крестителя, св. Марии Магдалины, св. Себастьяна и св. Роха, на пределле же он изобразил с натуры с величайшим сходством самого Беккуччо и его супругу. Ныне образ этот находится в Гамбасси, местечке, расположенном в Вальдэльзе между Вольтеррой и Флоренцией.
По заказу Дзаноби Браччи для капеллы его виллы в Ровеццано он написал также на дереве прекраснейшую картину с изображением Мадонны, кормящей грудью младенца, и Иосифа с таким мастерством, что фигуры в своей объемности словно выходят из картины, находящейся ныне в доме мессера Антонио Браччи, сына упомянутого нами Дзаноби.
В это же время и в упоминавшемся выше дворике делло Скальцо Андреа написал еще две истории, на одной из которых он изобразил Захарию, приносящего жертву и лишившегося дара речи при появлении ангела, а на другой – удивительное по красоте Посещение Богоматерью св. Елизаветы.
Отправляясь в Рим на поклон к папе Клименту VII и проезжая через Флоренцию, мантуанский герцог Федериго II увидел в доме Медичи висящий над дверью тот самый портрет папы Льва в окружении кардинала Джулио деи Медичи и кардинала деи Росси, который в свое время был написан Рафаэлем Урбинским. А так как портрет этот понравился ему превыше всякой меры, он решил им завладеть, так как был большим любителем выдающихся произведений живописи. И вот, находясь уже в Риме и улучив подходящее время, он попросил его в подарок у папы Климента, который милостиво на это согласился и отдал распоряжение Оттавиано Медичи, опекуну Ипполито и Алессандро, упаковать портрет и отправить его в Мантую. Великолепному Оттавиано, которому не хотелось лишать Флоренцию такой картины, все это очень не понравилось, и он подивился тому, что папа столь опрометчиво на это решился. Однако он ответил, что не преминет оказать герцогу одолжение, но что вместо плохой рамы он заказал сделать новую, золоченую, после чего всенепременно и отошлет картину в Мантую. Поступив таким образом, чтобы, как говорится, и овцы были целы и волки сыты, он тайком вызвал к себе Андреа и сказал ему, как обстоит дело, и что нет другого выхода, как написать с этого портрета тщательнейшую копию и послать ее герцогу, удержав, но под строгой тайной, оригинал, написанный рукой Рафаэля.
И вот после того, как Андреа обещал это сделать как сумеет и как сможет, и после того, как был заготовлен холст на подрамнике, по величине и во всем остальном подобный подлинному, Андреа принялся за работу, скрываясь в доме мессера Оттавиано. Постарался же он так, что сам мессер Оттавиано, величайший знаток искусства, не мог отличить одной картины от другой, настоящей и подлинной от ее копии, так как Андреа воспроизвел в точности все, вплоть до сальных пятен. Итак, спрятав оригинал Рафаэля, они послали в Мантую копию, сделанную Андреа и помещенную в схожую раму. Герцог остался в высшей степени удовлетворенным присланной ему картиной, тем более что и Джулио Романо, живописец и ученик Рафаэля, ничего не заметив, всячески ее расхваливал. Джулио так и оставался бы при своем мнении и продолжал бы принимать это за подлинного Рафаэля, не попади в Мантую Джорджо Вазари, который, сызмальства воспитывавшийся в доме мессера Оттавиано, сам видел, как Андреа писал эту картину, и все дело это раскрыл. А именно, когда Джулио, всячески обласкав Вазари, показал ему после множества всяких древностей и картин эту картину Рафаэля, как лучшее из всего собрания, Джорджо сказал ему: «Вещь, конечно, великолепная, но уж никак не Рафаэль». «Как же так, – отвечал Джулио, – мне ли этого не знать, когда я узнаю все мазки, которые были положены мною». «Вы запамятовали, – продолжал Джорджо, – это написал Андреа дель Сарто, в доказательство вот вам пометка, подтверждающая, что это написано во Флоренции (и он ее показал), так как один портрет был подменен другим, когда они там были вместе». Услыхав это, Джулио перевернул картину и, обнаружив пометку, пожал плечами со словами: «Я ценю эту копию не ниже подлинника, даже значительно выше, ибо это выходит за пределы природы, когда исключительно одаренный человек так хорошо подражает манере другого и добивается такого сходства». Впрочем, и так ясно, что ценность таланта Андреа остается неизменной, независимо от того, проявляется ли он самостоятельно или сопутствуя чужому.
Так, благодаря рассудительности и мудрому решению мессера Оттавиано и герцог остался удовлетворенным, и Флоренция не лишилась столь достойного ее произведения, которое впоследствии было подарено герцогом Алессандро мессеру Оттавиано и которое он долгие годы хранил у себя, но в конце концов подарил его герцогу Козимо, поместившему его в свою гардеробную вместе со многими другими знаменитыми картинами.
Во время работы над этим портретом Андреа написал для того же мессера Оттавиано отдельно на особом холсте голову кардинала Джулио деи Медичи, будущего папы Климента, наподобие портрета папы Льва, написанного Рафаэлем. Голова эта, прекрасно написанная, была впоследствии подарена мессером Оттавиано старому епископу деи Марци.

Когда же спустя некоторое время мессер Бальдо Маджини из Прато пожелал для церкви Мадонна делле Карчери в том же Прато заказать великолепный живописный образ, для которого он в этой церкви уже заранее поставил достойнейшее мраморное обрамление, ему в числе многих других живописцев был рекомендован Андреа. И вот мессер Бальдо, который хотя не очень-то в этом разбирался, но все же склонялся скорее к нему, чем к кому-либо другому, дал ему вроде как понять, что заказ будет дан ему и никому больше. Как вдруг некий Никколо Соджи из Сансовино, имевший кое-какие связи в Прато, был представлен мессеру Бальдо для выполнения этой работы и получил такую поддержку от людей, утверждавших, что лучшего мастера не найти, что он и получил заказ на картину. В это время сторонники Андреа послали за ним, и он отправился в Прато вместе с Доменико Пулиго и другими живописцами, его друзьями, в твердой уверенности, что заказ принадлежит ему. Однако по прибытии туда он обнаружил, что Никколо не только переубедил мессера Бальдо, но оказался к тому же настолько наглым и дерзким, что в присутствии мессера Бальдо предложил Андреа побиться с ним об заклад на любую сумму денег, которую получит тот, кто напишет лучше. Андреа, который знал ему цену, не растерялся и, несмотря на обычную свою скромность, ответил: «У меня здесь с собой подмастерье, правда, совсем еще новичок, и если ты хочешь с ним в этой игре потягаться, я за него поставлю деньги, ибо ни за что не соглашусь иметь дело с тобою, ведь если выиграю я, то мне от этого чести не прибудет, а если я проиграю, то позор мне будет величайший». Мессеру Бальдо он сказал, чтобы тот отдал работу Никколо, который, мол, выполнит ее так, что она на базаре наверняка понравится любому. Сам же он вернулся во Флоренцию.
Там ему поручили написать алтарный образ для Пизы, состоявший из пяти частей; он впоследствии был установлен в церкви Мадонны ди Санта Аньезе, что у стен города между старой крепостью и собором. В каждой части он поместил по фигуре, написав по обе стороны чудотворной Мадонны св. Иоанна Крестителя и св. Петра, на других же частях св. великомученицу Екатерину, св. Агнессу и св. Маргариту, фигуры которых каждая своей красотой повергает в удивление любого, кто на них посмотрит, и которые почитаются самыми прелестными и самыми красивыми женщинами, когда-либо им написанными.
Монах-сервит мессер Якомо приказал одной женщине, во исполнение и в замену данного ею обета, чтобы она заказала над дверью бокового, обращенного к дворику фасада Нунциаты фигуру Богоматери. И вот самолично отправившись к Андреа, он сказал, что ему необходимо истратить эти, правда небольшие, деньги, что, по его мнению, это не так уж плохо для Андреа, который так прославился другими своими работами в этом монастыре, и что лучше, если он, Андреа, а не кто другой, выполнит и эту работу. Андреа был человеком скорее мягким и, слушая уговоры отца Якомо, думая о пользе и о славе, ответил, что сделает это охотно; и вскоре же приступив к работе, он написал фреской прекраснейшую Мадонну, сидящую с младенцем на руках в присутствии св. Иосифа, облокотившегося на мешок и углубившегося в чтение раскрытой перед ним книги. Вещь эта такова, что ему удалось показать в ней, насколько он по рисунку, по естественности и высокому качеству колорита и, наконец, по живости и объемности изображения далеко превзошел и опередил всех своих предшественников. И действительно, произведение это и без чужих похвал само говорит за себя, как нечто поразительное и из ряда вон выходящее.
В дворике сообщества Скальцо не хватало для полного его завершения только одной истории. И вот Андреа, который, повидав начатые, но не законченные Микеланджело фигуры для ризницы Сан Лоренцо, за это время укрупнил свою манеру, приступил к этой последней истории и, дав в ней лучший образец своих новых достижений, изобразил Рождество св. Иоанна Крестителя в великолепнейших фигурах, значительно лучших и более объемных, чем те, которые были им раньше написаны в этом же месте. В числе прочих особенно хороша женщина, подносящая новорожденного к ложу, на котором возлежит св. Елизавета, в свою очередь – фигура исключительной красоты. Захария же, который, положив на одно колено лист бумаги и придерживая его одной рукой, другой пишет на нем имя сына, делает это так живо, что ему ничего не хватает, кроме дыхания. Подобным же образом великолепна сидящая на скамейке старуха, которая подсмеивается над родами той другой старухи и проявляет в движениях тела и лица полное подобие тому, что мы видим в природе.

Закончив это произведение, безусловно достойное наивысших похвал, он для генерала монашеского ордена в Валломброзе написал на дереве четыре превосходнейшие фигуры св. Иоанна Крестителя, св. Иоанна Гвальберта, основателя этого ордена, св. архангела Михаила и св. Бернарда, кардинала и инока того же ордена, и среди них – нескольких путтов, живее и прекраснее которых и быть не может. Образ этот находится в Валломброзе в пустыни, которая расположена на высоком утесе и в которой некоторые монахи, отделенные от остальных, ведут как бы отшельнический образ жизни в особых помещениях, именуемых келиями.
Засим Джулиано Скала заказал ему для отправки в Сарцану образ на дереве с изображением сидящей Богоматери с младенцем на руках и двух поколенных фигур – св. Цельса и св. Юлии, с предстоящими им св. Онуфрием, св. Екатериной, св. Бенедиктом, св. Антонием Падуанским, св. Петром и св. Марком. Считалось, что образ этот не уступал другим произведениям Андреа. А у означенного Джулиано Скала осталось в счет переплаченных им по заказу денег полутондо, на котором изображено Благовещение и которое должно было служить увенчанием всего образа в целом. Полутондо это находится в большой абсиде церкви сервитов в одной из капелл, окружающих хор.
Монахи Сан Сальви в течение многих лет так и не удосужились напомнить о выполнении той Тайной вечери, которую они заказали Андреа еще тогда, когда он расписывал для них арку с четырьмя фигурами. Наконец настоятель, человек рассудительный и почтенный, решил с этим делом покончить. Андреа же, признавший свои обязательства, нисколько не противился, а, взявшись за работу, закончил ее в несколько месяцев, дописывая, когда захочется, всякий раз понемногу. И выполнил он ее как нельзя лучше, и по справедливости признали ее самой непринужденной и живой и по колориту, и по рисунку из всех его работ, ибо помимо многого прочего он всем фигурам придал и торжественное величие, и грацию бесконечную, так что я прямо и не знаю, что и сказать об этой Тайной вечере, чтобы как-нибудь не преуменьшить ее достоинств, ибо она ошеломляет всякого, кто на нее взглянет. Не удивительно, что качество спасло ее от гибели во время осады Флоренции в 1529 году, когда солдаты и грабители по распоряжению своего начальства уничтожали все городские предместья, все монастыри, больницы и прочие постройки. Именно они, разрушив церковь и колокольню Сан Сальви и уже приступив к слому части монастыря и дойдя до трапезной, где находится эта Тайная вечеря, остановились, так как тот, кто ими руководил, увидав столь удивительную живопись, о которой он, быть может, и слыхал какие-нибудь разговоры, отказался от дальнейшего разрушения, отложив это дело до того случая, если они потерпят неудачу в другом месте.
После этого Андреа расписал для сообщества св. Иакова по прозванию Никкио хоругвь для процессий, изобразив на ней св. Иакова, который ласково берет за подбородок отрока в одежде флагелланта в присутствии другого отрока, держащего в руке книгу и написанного естественно и с грацией прекрасной.
Написал он также портрет одного монастырского приказчика, служившего у монахов Валломброзы и постоянно находившегося в деревне по делам своего монастыря. По желанию этого приказчика, своего друга, Андреа изобразил его в виноградной беседке, которую тот заплетал и подстригал со всякими причудами, но в которую тем не менее свободно проникали и ветер, и дождь. А так как по окончании работы у Андреа оставались краски и известка, он взял черепицу и, подозвав свою жену Лукрецию, сказал ей: «Подойди сюда! Раз у меня остались эти краски, я хочу написать тебя, чтобы было видно, как хорошо ты сохранилась в своем возрасте, и в то же время ясно было, насколько ты изменилась по сравнению с твоими прежними портретами». Однако жена его, быть может мечтая совсем о другом, не согласилась позировать, Андреа же, словно предчувствуя свой близкий конец, взял зеркало и изобразил самого себя на этой черепице с таким совершенством, что кажется совсем живым и натуральным в высшей степени. Портрет этот находится у означенной мадонны Лукреции, его жены, которая здравствует и поныне. Равным образом им был написан портрет одного пизанского каноника, его ближайшего друга, портрет очень похожий и прекрасно исполненный, находящийся в той же Пизе.
Затем он начал для Синьории картоны, которые после раскраски должны были украсить парапет трибуны на площади, изобразив на них много фантазий для каждого городского квартала, кроме того, всяких путтов, несущих знамена цеховых консулов, не говоря о фигурах, олицетворяющих все добродетели, а также горы и реки, наиболее знаменитые на территории Флорентийского государства. Однако за смертью Андреа работа эта осталась незаконченной, равно как и картина на дереве, почти законченная им по заказу валломброзских монахов для их аббатства в Поппи Казентинской области, с изображением Успения Богоматери, окруженной множеством ангелочков, с предстоящими св. Иоанном Гвальбертом, св. Бернардом, кардиналом, который, как говорилось, был монахом этого ордена, св. Екатериной и св. Фиделием. Этот образ находится ныне в недописанном виде в вышеупомянутом аббатстве в Поппи. То же самое случилось и с небольшой доской, которая по окончании ее должна была быть отправлена в Пизу. Полностью успел он закончить прекраснейшую картину, находящуюся в настоящее время в доме Филиппо Сальвиати, а также несколько других.
Примерно в это же время Джованбаттиста делла Палла, скупив все, какие только мог, скульптуры и картины и заказав копии с тех, которые ему были недоступны, без всякого зазрения совести лишил Флоренцию бесчисленного множества отборнейших произведений только ради того, чтобы обставить предназначенные для короля Франции апартаменты, которые, будучи украшены этими предметами, должны были отличаться невиданным богатством. И вот этот самый Джованбаттиста, желая, чтобы Андреа вернул себе милость короля и снова поступил к нему на службу, заказал ему две картины. На одной из них Андреа написал Авраама, собирающегося принести в жертву своего сына, и написал это с таким мастерством, что, как полагали, лучшего он еще никогда не создавал. В фигуре старца божественно была выражена его горячая вера и стойкость духа, которые, нисколько его не пугая, толкали его на добровольное убийство собственного сына. Художник показал также, как он повернул голову, глядя на прекраснейшего отрока, который как бы приказывает ему остановить удар. Я не стану говорить о том, каковы его поза, одежда, обувь и все прочее, ибо сказать об этом достаточно – невозможно, скажу только, что мы видим, как весь обнаженный, исключительно красивый и нежный Исаак трепещет в предсмертном ужасе и кажется уже полумертвым, хотя он еще невредим. И кроме всего прочего у него загорелая от солнца шея и белее белого все те части его тела, которые были покрыты одеждой во время трехдневного пути. Живым казался и баран в колючем кустарнике, а скинутые на землю одежды Исаака – не написанными, а доподлинными и натуральными. А еще были там обнаженные слуги, стерегущие пасущегося осла, и пейзаж, настолько великолепно исполненный, что окружение, где все это в самом деле происходило, не могло быть ни более прекрасным, ни каким-либо иным. После смерти Андреа и после пленения Джованбатгисты произведение это купил Филиппо Строцци, подаривший его синьору Альфонсу Давалос, маркизу дель Васто, который приказал перевезти его на остров Искию, близ Неаполя, и поместил его в покои, где находились другие достойнейшие произведения живописи.
На другой картине он изобразил прекраснейшую фигуру Любви с тремя путтами, а после смерти Андреа у его вдовы купил ее живописец Доменико Конти, который в свою очередь перепродал ее Никколо Антинори, хранящему ее как драгоценность, каковой она и является на самом деле.
Между тем, видя, насколько Андреа за последнее время улучшил свою манеру, великолепный Оттавиано деи Медичи пожелал иметь картину, написанную его рукой. Андреа же, чувствуя себя обязанным этому синьору, который всегда покровительствовал большим талантам, и в особенности живописцам, и желая ему услужить, написал картину с изображением сидящей на земле Мадонны с младенцем, усевшимся верхом на ее коленке и повернувшимся к младенцу Иоанну на руках у старицы св. Елизаветы, так хорошо и естественно написанной, что она кажется живой. Впрочем, и все остальное написано с невероятным мастерством рисунка и исполнения. Закончив эту картину, Андреа отнес ее мессеру Оттавиано, однако, так как Флоренция в эти дни была окружена осаждавшими ее войсками, а синьор был занят совершенно другими мыслями, он, извиняясь перед Андреа и всячески его благодаря, предложил кому-нибудь ее продать. Андреа же так ему ответил: «Трудился я для вас, и она всегда будет вашей». «Да продай же ее, – настаивал Оттавиано, – а деньги возьми себе, ибо я знаю, что я говорю». И пошел Андреа восвояси, но никому, сколько его ни просили, он так и не захотел отдать этой картины, а когда кончилась осада и Медичи вернулись во Флоренцию, он снова принес ее мессеру Оттавиано, который теперь охотно ее взял и, поблагодарив художника, заплатил за нее вдвое. Ныне вещь эта находится в опочивальне его супруги, мадонны Франчески, сестры досточтимейшего Сальвиати, которая не меньше дорожит прекрасными картинами, оставленными ей ее покойным супругом, чем его друзьями.
Еще одну картину, равную почти Любви, о которой говорилось выше, Андреа написал для Джованни Боргерини; он изобразил на ней Богоматерь и младенца Иоанна Крестителя, протягивающего Христу подобие земного шара, а также очень красивую голову св. Иосифа. Паоло ди Терраросса, который был общим другом всех живописцев и который видел набросок вышеупомянутого Авраама, также захотел получить что-нибудь, написанное рукой Андреа, и вот он попросил его сделать копию с головы этого Авраама. Андреа охотно оказал ему это одолжение и сделал это так, что копия в своих небольших размерах по величию нисколько не уступала оригиналу. Паоло она очень понравилась, но когда он, полагая, что за нее запросят столько, сколько она стоила в действительности, спросил Андреа о цене, а тот потребовал за нее какой-то пустяк, Паоло вроде как даже застыдился и, пожав плечами, заплатил сполна требуемую сумму. Впоследствии картина эта была переправлена в Неаполь в…, где ее считают самой красивой и самой прославленной картиной из всех там находящихся.
Во время осады Флоренции, когда кое-кто из военачальников бежал из города, захватив с собой солдатское жалование, Андреа было предложено изобразить их на фасаде дворца Подесты и на площади, причем не только этих военачальников, но и некоторых граждан, также бежавших и объявленных предателями, и Андреа обещал это сделать. Однако, чтобы не заслужить себе этим, подобно Андреа дель Кастаньо, клички «Андреа повешенных», он это якобы поручил своему помощнику по имени Бернардо дель Буда. Сам же, сделав для себя потайной проход, через который он по ночам мог входить и выходить, написал эти фигуры настолько похожими, что они казались совсем живыми и натуральными. Солдаты, которые были написаны на площади на фасаде старой Меркатанции около Кондотты, были забелены уже много лет тому назад, чтобы их никто не видел, равно как были стерты и граждане, которые были целиком написаны его рукой на дворце Подесты.

 Наконец, так как в последние годы своей жизни Андреа был очень близок с некоторыми из руководителей сообщества св. Себастьяна, что за монастырем сервитов, он написал для них полуфигуру св. Себастьяна настолько прекрасную, словно ему, когда он писал ее, и в самом деле казалось, что это были последние мазки, которые ему еще было суждено нанести на полотно.
По окончании осады Андреа все ждал, когда дела его поправятся, правда, не очень надеясь на удачный исход своей французской затеи. Флоренция наполнилась тогда солдатами и обозами, вернувшимися с поля брани, и среди этих солдат было несколько копейщиков, зараженных чумою, которые внесли в город смятение немалое и вскоре распространили заразу по всему городу. И вот то ли от страха, то ли от беспорядочного вкушения пищи и после всего, что он натерпелся во время осады, тяжело заболел и Андреа и, чувствуя себя бесповоротно обреченным, лег в постель, без каких-либо средств от своей болезни и без всякого ухода, так как жена его, боясь чумы, держалась от него как можно дальше. И умер он, как рассказывают, так, что никто этого не заметил. И члены сообщества Скальцо почти без всякого обряда похоронили его неподалеку от его дома, в церкви сервитов, где обычно хоронят всех, кто входит в это сообщество.
Смерть Андреа была величайшим уроном как для его родного города, так и для искусства, ибо вплоть до сорокадвухлетнего возраста, им достигнутого, он от одного произведения к другому все больше и больше совершенствовался, так что, проживи он дольше, он неизменно и дальше продолжал бы совершенствовать свое искусство. И в самом деле, гораздо большего можно достигнуть в искусстве, продвигаясь вперед твердой и уверенной поступью и лишь мало-помалу преодолевая его трудности, чем насилуя сразу и свой собственный талант, и природу. Правда, если бы Андреа остался в Риме, когда он туда приезжал, чтобы познакомиться с творениями Рафаэля и Микеланджело, а также со статуями и развалинами этого города, он, без сомнения, значительно обогатил бы свою манеру в композиции историй и в конце концов стал бы придавать своим фигурам больше тонкости и больше силы, что в полной мере бывает доступно лишь тому, кто провел некоторое время в Риме, постоянно общаясь с его сокровищами и тщательно их изучая. А так как он от природы владел мягкой и обаятельной манерой в рисунке и в то же время легким и очень живым колоритом, причем как в масляной, так и во фресковой живописи, не приходится сомневаться в том, что, останься он в Риме, он превзошел бы всех современных ему художников. Однако некоторые полагают, что его от этого удержало обилие древних и современных произведений скульптуры и живописи, увиденных им в этом городе, а также знакомство со многими молодыми учениками Рафаэля и другими мастерами, которые рисовали «как звери» и работали уверенно и без малейшего напряжения, но которых он, по прирожденной робости своей, не решался обойти. Так, сам себя напугав, он решил, что лучше всего ему вернуться во Флоренцию, где, постепенно размышляя обо всем, увиденном в Риме, он все же извлек из этого для себя столько пользы, что произведения его высоко ценились и ими любовались и, мало того, после смерти его им подражали еще больше, чем при его жизни, и всякий, кто ими владеет, бережет их как зеницу ока, а кто пожелал их продать, выручит за них втрое больше того, что за них заплатил; сам же Андреа получал за них гроши, то ли потому, что, как уже говорилось, он был очень робок от природы, или же из-за того, что многие мастера-деревообделочники, изготовлявшие лучшие вещи для домов флорентийских граждан, в угоду своим приятелям советовали давать ему заказы не иначе, как зная, что он находится в крайней нужде, когда он довольствовался любой оплатой. Однако все это нисколько не умаляет ни редчайших достоинств его произведений, ни того величайшего признания, которым они пользуются и пользуются по заслугам, поскольку он был одним из величайших и одним из лучших мастеров, когда-либо по сей день существовавших.
В нашей Книге много его рисунков, и все они очень хороши, но особенно прекрасен рисунок, сделанный им для истории, которую он написал в Поджо-а-Кайано с изображением того, как Цезарю приносят в дань всех восточных зверей. Рисунок этот, выполненный светотенью, – вещь исключительная, и он более закончен, чем любой другой, когда-либо им сделанный рисунок. Действительно, когда он рисовал с натуры, чтобы использовать рисунок для какого-нибудь будущего произведения, он делал лишь наброски, довольствуясь первым впечатлением и добиваясь совершенства лишь в дальнейшем ходе работы над самим произведением, почему рисунки эти служили ему больше для памяти об увиденном, чем для того, чтобы в точности воспроизводить их на своих картинах.
Андреа оставил после себя бесчисленное множество учеников, однако далеко не все получили одинаковую выучку под его руководством, ибо оставались они у него кто мало, а кто и больше, но вовсе не по его вине, а по вине его жены, которая, ни с кем из них не считаясь и властно всеми ими распоряжаясь, держала их в черном теле. Итак, учились у него Якопо да Понтормо, Андреа Сгваццелла, который, придерживаясь манеры Андреа, работал во Франции во дворце в окрестностях Парижа весьма успешно, Солозмео, Пьер Франческо ди Якопо ди Сандро, написавший три образа на дереве в церкви Санто Спирито, далее Франческо Сальвиати и его товарищ Джорджо Вазари, который, правда, не долго оставался у Андреа, и, наконец, флорентинец Якопо дель Конте и Нанноччо, состоящий ныне на отличнейшем счету во Франции у кардинала Турнона. Учеником Андреа, а также его большим другом и подражателем его манеры был и Якопо, по прозванию Якопе, который еще при жизни Андреа много от него получил, что видно по всем его произведениям, а больше всего по росписи фасада дома кавалера Буондельмонти на Пьяцца Санта Тринита.
После смерти Андреа наследником его рисунков и других художественных произведений остался Доменико Конти, в живописи мало преуспевший, у которого однажды ночью все рисунки, картоны и другие вещи, оставшиеся после Андреа, были похищены, как полагают, кем-то из его товарищей, но кем именно – установить так и не удалось. Но Доменико Конти не забывал о благах, которым он был обязан своему учителю, и, желая воздать ему после смерти достойные его почести, добился того, что Рафаэль да Монтелупо любезно согласился изваять очень нарядную мраморную плиту, которая была вделана в один из столбов церкви сервитов и на которой была начертана нижеследующая эпитафия, сочиненная для него ученейшим мессером Пьером Веттори, в ту пору еще юношей:
Andreae. Sartio
Admirabilis. Ingenii. Pictori
Ac. Veteribus. Illis
Omnium. ludicio. Comparando
Dominicus. Contes. Discipulus
Pro. Laboribus. In. Se. Instituendo. Susceptis
Grate. Animo. Posuit
Vixit. Ann. XLII. Ob. Ann. MDXXX.
(Андреа Сарто
чудесного таланта живописцу,
сравнившемуся, по общему мнению, с древними.
Доминик Конти, ученик его,
за труды, положенные при обучении,
воздвиг с душою благодарной.
Жил он 42 года, скончался в 1530 году).

Немного времени спустя некие граждане, попечители этой церкви, скорее по неведению, чем из вражды к почтенной памяти художника, осердившись на то, что плита была поставлена в этом месте без их разрешения, добились ее удаления, а в другое место ее до сих пор еще не поместили. Быть может, сама судьба хотела этим показать нам, что роковые силы играют человеком не только при жизни, но играют его памятью и посмертно. Однако им наперекор творения и имя Андреа проживут еще бесконечно долго, да и настоящие мои писания, как я надеюсь, на многие столетия сохранят о нем память.
Итак, в заключение мы должны признать, что если в жизненном обиходе Андреа и был человеком скромным, который довольствовался малым, то это вовсе не значит, что он в искусстве своем не был талантом возвышенным, свободным и способным на любую работу, который творениями своими не только украшал те места, где они пребывают, и их манерой, рисунком и колоритом он принес своим товарищам-живописцам величайшую пользу, и все это – с меньшим количеством ошибок, чем любой другой флорентийский живописец, ибо он, как говорилось выше, отлично понял природу тени и света и растворение предметов в темноте и писал свои вещи с нежностью, исполненной живой силы, не говоря уже о том, что показал, как следует писать фреской, соблюдая совершенную слитность целого и не прибегая к излишним ретушам по сухому, так что каждая его фреска кажется написанной в один день.
Вот почему он и может быть поставлен повсеместно в пример художникам Тосканы и быть удостоен, в числе самых прославленных среди них талантов, почетной пальмы первенства и похвал величайших.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.