Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев ваятелей и зодчих. (Продолжение II).

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАЗОЛИНО ДА ПАНИКАЛЕ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Поистине величайшим должно быть, думается мне, удовлетворение тех, кто приближается к высшей степени той науки, которой они занимаются; равным же образом и те, кто сверх удовольствия и наслаждения, получаемых ими от своего мастерства, пожинают и некоторые плоды трудов своих, те, вне всякого сомнения, живут жизнью спокойной и счастливейшей. А если случайно приключится, что кто-либо, двигаясь к совершенству в какой-либо науке или искусстве, будет на счастливом пути своей жизни застигнут смертью, то память о нем не погаснет вовсе, если только он похвально трудился для достижения истинной цели своего искусства. И потому надлежит каждому в меру своих возможностей напрягать свои силы для достижения совершенства, ибо, если он даже будет остановлен на полпути, достойными похвалы будут если не творения, которых он не смог завершить, то по крайней мере наилучшие намерения и усердное рвение, которые будут обнаружены в том немногом, что от него осталось.


Мазолино из Паникале в Вальдэльзе, ученик Лоренцо ди Бартолуччо Гиберти, в юности был отличнейшим ювелиром и лучше всех других отчищал для Лоренцо двери во время работы над ними; был весьма ловким и стоящим мастером в изображении одежд на фигурах и обладал в отчистке бронзы хорошей манерой и сообразительностью. Поэтому он и при чеканке с большой сноровкой владел особыми ударами, мягко обрабатывая как части человеческого тела, так и одежды. Живописи он посвятил себя с девятнадцати лет и затем занимался ею все время, научившись писать красками у Герардо Старинны. Уехав в Рим учиться, он во время пребывания своего там расписал зал старого дома Орсини на Монте Джордано. Затем из-за головной боли от тамошнего климата он возвратился во Флоренцию и изобразил в церкви Кармине, рядом с капеллой Распятия, фигуру св. Петра, которую и поныне там можно видеть. Так как она была одобрена художниками, то и послужила причиной того, что ему была заказана в названной церкви капелла Бранкаччи с историями из жития св. Петра, из которых он с большой тщательностью завершил одну часть, а именно на своде, где изображены четыре евангелиста, где Христос отзывает от сетей Андрея и Петра, где последний оплакивает свой грех отречения от Христа, и рядом – где он произносит проповедь для обращения народов. Изобразил он там и бурю, и кораблекрушение апостолов, и исцеление Петром дочери своей Петрониллы от болезни. И на той же истории он изобразил, как он с Иоанном шествует к храму, где перед портиком сидит больной нищий, который просит у него милостыни и которому он не может дать ни золота, ни серебра, но которого исцеляет знамением креста. Фигуры во всей этой работе выполнены с очень большой непосредственностью и обладают величием манеры, мягкостью и единством колорита, а также рельефностью и мощью рисунка. Работа та получила высокую оценку за свою новизну, за наблюдательность во многих подробностях, которые были совершенно чужды манере Джотто; однако, застигнутый смертью, он оставил эти истории незавершенными.
Мазолино был человеком с отменнейшим талантом, отличавшимся цельностью и легкостью в своих живописных произведениях, которые, как мы это видим, отделаны тщательно и с большой любовью. Это рвение и это трудолюбие, никогда его не покидавшие, были причиной его болезненности, преждевременно пресекшей его жизнь и столь безжалостно отнявшей его у мира. Умер Мазолино молодым, в возрасте тридцати семи лет, обманув те надежды, которые на него возлагали люди. Работал он приблизительно до 1440 года.
Паоло Скьяво, написавший во Флоренции на Канто деи Гори Богоматерь с фигурами, ноги которых изображены в ракурсе на карнизе, очень старался следовать манере Мазолино, произведения которого я неоднократно рассматривал и нахожу, что манера его сильно отличается от манеры его предшественников, ибо он внес много величия в фигуры и одежды стал изображать мягко, с красивыми складками. Также и головы своих фигур он стал изображать лучше, чем это делали раньше, ибо он научился немного лучше изображать вращение глаз и многие другие прекрасные части тела. А так как, будучи скульптором, он стал хорошо разбираться в светотени, то отлично передавал многие трудные ракурсы, как мы это видим и по нищему, который просит милостыню у св. Петра и нога которого отступает назад в таком соответствии с линиями околичностей в рисунке и с тенями в колорите, что кажется, будто она на самом деле пробивает стену. Равным образом начал Мазолино изображать и лица женщин с более приятным выражением и одежду молодых людей более красивой, чем это делали старые художники, а также умел толково построить перспективу. Но лучше, чем во всем остальном, проявил он себя в письме фресок. Действительно, фрески его так хороши и живопись на них настолько изящна в оттенках и в цельности светотени, что и тела обладают мягкостью поистине трудно вообразимой. Таким образом, если бы он овладел полным совершенством рисунка, что, возможно, он и достиг бы, проживи он дольше, его можно было бы причислить к лучшим, ибо творения его выполнены с большой непосредственностью, отличаются величием манеры, мягкостью и единством колорита, большой рельефностью и мощью рисунка, который, однако, еще не во всем совершенен.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПАРРИ СПИНЕЛЛИ АРЕТИНСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Парри ди Спинелло Спинелли, аретинский живописец, обучавшийся первым началам искусства у отца своего, был приглашен при посредничестве мессера Леонардо Бруни, аретинца, во Флоренцию и принят в школу Лоренцо Гиберти, под руководством которого обучалось много молодых людей, а так как в то время отчищались двери церкви Сан Джованни, его включили в работу над фигурами двух дверей совместно со многими другими, как рассказывалось выше. Во время этой работы он сдружился с Мазолино да Паникале, ибо ему понравилась его манера рисовать, и он начал во многом подражать ему, а также отчасти и манере дона Лоренцо дельи Анджели. Парри писал свои фигуры гораздо более стройными и длинными, чем все предшествовавшие ему живописцы, и, тогда как остальные делали их в десять голов с небольшим, он делал их в одиннадцать, а иногда и в двенадцать голов, однако от этого они не казались неизящными, хотя и были тонкими и всегда изгибались дугой либо в правую, либо в левую сторону, ибо, как ему казалось и о чем он сам говорил, они таким образом выглядели более внушительными. Складки одежды были весьма тонкими и обильными по краям, ниспадая с плеч и до самых ступней его фигур. Он отлично писал темперой и в совершенстве фреской и был первым, кто во фресковой живописи отказался от зеленой подмалевки под телесным цветом и от того, чтобы потом лессировать ее розовой телесной краской и светотенью, как это делается в акварели и как это делали Джотто и другие старые живописцы. Вместо этого он пользовался корпусными красками для составления смесей и чистых тонов, накладывая их с большой рассудительностью там, где это казалось ему уместным, а именно светлые тона на самых выпуклых местах, средние по краям, а у контуров самые темные. Этим способом он добился большей легкости в работе, а фрескам придал большую долговечность, ибо, наложив краски по их местам толстой и мягкой кистью, он их друг в друга вписывал и выполнял работы с такой чистотой, что лучше и пожелать невозможно, да и колорит у него был несравненный. Когда Парри уже много лет находился вдали от родины, умер его отец, и потому он был вызван родными своими в Ареццо, где помимо многих вещей, рассказывать о которых было бы слишком долго, он выполнил несколько таких, о которых отнюдь не стоит умалчивать. В старом соборе он написал фреской три разные Богоматери, внутри же, по левую руку от входа через главные двери в ту же церковь, написал фреской же историю из жития блаженного Томмазуоло, отшельника из Сакко, человека того времени и святой жизни. А так как этот отшельник имел обыкновение носить в руке зеркало, в котором, как он утверждал, он видел Страсти Иисуса Христа, Парри изобразил его коленопреклоненным с этим самым зеркалом в правой руке, обращенным им к небу; наверху же он написал на облачном троне Иисуса Христа и вокруг него все страстные таинства, которые весьма искусно отражались в этом зеркале так, что видел их не только блаженный Томмазуоло, но и всякий, смотревший на эту картину. Выдумка эта была несомненно затейливой, трудной и столь прекрасной, что научила и позднейших живописцев изображать много всяких вещей при помощи зеркала. А поскольку я заговорил об этом, не обойду молчанием и того, что совершил однажды в Ареццо сей святой человек. А было дело так: неустанно стремясь привести аретинцев к согласию, то проповедуя, то предсказывая всякие беды, он понял в конце концов, что теряет время. И вот, войдя как-то во дворец, где собирался Совет шестидесяти, названный блаженный, видевший и раньше, как они собирались каждый день и как все, что они ни решали, шло городу во вред, дождался, пока наполнился зал, набрал полный подол раскаленных углей и, войдя туда, где заседали шестьдесят и все остальные должностные лица города, высыпал угли им под ноги и смело воскликнул: «Синьоры, среди вас огонь, берегитесь вашей гибели», – и, сказав это, удалился. И такое действие возымело по воле Божьей простодушие и доброе напоминание этого святого мужа, что он добился этим поступком того, чего он не мог достичь ни предсказаниями и ни угрозами, ибо вскоре после этого правители объединились и многие годы управляли этим городом с миром и спокойствием для каждого.
Возвратимся, однако, к Парри. После названной работы в церкви и больнице Сан Кристофано, что возле братства Аннунциаты, для монны Маттеа де Тести, супруги Каркашона Флоринальди, завещавшей этой церковке весьма порядочный вклад, он написал в одной из капелл фреску с изображением распятого Христа со многими ангелами, которые в какой-то темной воздушной среде порхают вокруг него и у него в головах и горько плачут. У подножия креста с одной стороны – Магдалина и другие Марии и на руках у них потерявшая сознание Богоматерь, с другой – св. Иаков и св. Христофор. На стенах он написал св. Екатерину, св. Николая, Благовещение и Иисуса Христа у столба, а над дверями названной церкви в арке – Плач над телом Христа, св. Иоанна и Богородицу. Однако все, что было внутри, начиная от капеллы и дальше, погибло, арка же была разрушена, когда пробивали новые двери из мачиньо и строили на вклады названного братства монастырь на сто монахинь. Модель этого монастыря весьма продуманно сделал Джорджо Вазари, однако позднее она была изменена и, более того, ей была придана тем, кто недостойно руководил столь большой постройкой, отвратительнейшая форма. Так вот часто и попадаешь на известного рода так называемых умников, но по большей части невежд, которые, дабы показаться понимающими, нередко нахально строят из себя архитекторов, берутся за руководство и в большинстве случаев портят проекты и модели, созданные теми, кто, посвятив себя науке и практике, строит разумно. И происходит это в ущерб потомкам, которые лишаются вследствие этого пользы, удобства, красоты, нарядности и величия, необходимых для построек и в особенности для тех, что предназначены служить обществу.
Парри работал также в церкви Сан Бернардо при монастыре монахов Монтеоливето, внутри, в двух капеллах, по обе стороны главных дверей. В той, что по правую руку, посвященной Троице, и написал Бога Отца, поддерживающего руками распятого Христа, наверху же Духа Святого в виде голубя среди хора ангелов, на одной из стен той же капеллы он в совершенстве написал фреской несколько святых. В другой, посвященной Богоматери, находятся Рождество Христово с несколькими женщинами, купающими его в деревянном корыте с женской грацией, выраженной чрезвычайно удачно. В отдалении, кроме того, несколько пастухов, пасущих овечек, в деревенской одежде того времени и весьма живо внимающих словам ангела, который приказывает им идти в Назарет. На другой стене – Поклонение волхвов, с повозками, верблюдами и всей свитой трех этих царей, которые, почтительно поднося свои дары, поклоняются Христу на лоне материнском. Помимо этого, он написал фреской на своде и в некоторых из наружных фронтонов несколько прекраснейших историй. Говорят, что, когда Парри выполнил эту работу, в Ареццо проповедовал брат Бернардин Сиенский, францисканский монах и человек святой жизни, который, приведя многих своих собратьев к истинной святости жизни и обратив многих других, решил построить для них церковь в Сарджано и модель поручил сделать Парри. Позднее же, услышав, что на расстоянии одной мили от города в роще близ источника совершалось много темных дел, он вышел как-то утром из Ареццо в сопровождении всего населения с большим деревянным крестом в руках, который он обычно носил с собой, и, произнося торжественную проповедь, велел разорить источник, срубить рощу и в ближайшее же время заложить часовенку, которая и была там построена в честь Богоматери под названием Санта Мариа делле Грацие. После чего он пожелал, чтобы внутри нее Парри собственноручно написал, что тот и сделал, Богородицу во славе с распростертыми руками, осеняющую своим покровом весь народ аретинский. Сия пресвятая Дева совершала и совершает там и ныне многочисленные чудеса. Впоследствии аретинская община воздвигла на этом месте прекраснейшую церковь, посреди которой и была помещена созданная Парри Богоматерь, вокруг которой и над алтарем было сделано много мраморных украшений с фигурами, о чем уже говорилось в жизнеописании Луки делла Роббиа и Андреа, его племянника, и о чем будет сказано по порядку в жизнеописаниях тех, чьи творения украшают сие святое место. Немного спустя Парри из благоговения к св. Бернардину изобразил сего святого мужа фреской на большом столбе Старого собора, где он написал в капелле, посвященной ему же, того же святого, прославленного на небесах, в окружении легиона ангелов с тремя поясными фигурами, а именно: по сторонам – Терпения и Бедности, а наверху – Целомудрия, ибо три добродетели эти сопровождали святого до самой смерти. Под ногами у него было несколько епископских митр и кардинальских шляп в доказательство того, что, презирая свет, он пренебрегал и подобными знаками достоинства, а под этими картинами был изображен город Ареццо, каким он был в те времена.
Вне собора Парри равным образом написал для сообщества Благовещения в часовенке, или табернакле, фреску с изображением Богоматери, которая, получая от ангела Благую Весть, вся содрогается от трепета, а на потолке крестового свода он в каждом углу написал по два ангела, летящих по воздуху и играющих на разных инструментах, и кажется, что играют они согласно, и будто слышится сладчайшая гармония; на стенах же – четыре святых, а именно по два с каждой стороны. Однако, насколько разнообразно выражал он свои замыслы, видно по двум столбам, несущим переднюю арку, там, где вход, ибо на одном изображена прекраснейшая Любовь, очень выразительно кормящая грудью ребенка, играющая с другим и ведущая третьего за руку, на другом же Вера, написанная по-новому и держащая в одной руке чашу и крест, а в другой плошку с водой, которую она выливает на голову ребенка, обращая его в христианство. Все эти фигуры несомненно лучше всех когда-либо написанных Парри в течение всей его жизни, мало того, они удивляют даже рядом с произведениями наших современников. Он же написал в самом городе в церкви Сант Агостино на монашеских хорах много фигур фреской, которые можно узнать по манере изображения одежды и по тому, что они длинны, стройны и изогнуты, как говорилось выше. В церкви Сан Джустино он написал в трансепте фреской св. Мартина верхом на лошади, отрезающего полу одежды, чтобы отдать ее нищему, и двух других святых. Также в епископстве, а именно на одной из наружных стен, он написал Благовещение, которое ныне наполовину уничтожено, так как долгие годы находилось на открытом воздухе. В приходской церкви того же города он расписал капеллу, которая ныне расположена поблизости от помещения попечительства и от сырости почти вся погибла. Поистине велико было невезение этого бедного живописца в отношении его работ, ибо почти большинство из них погибло либо от сырости, либо от разрушения. На одной из круглых колонн названной приходской церкви он написал фреской св. Винченция, а в церкви Сан Франческо, для семейства Вивиани, вокруг полурельефной Мадонны – несколько святых, выше же в арке – апостолов, на которых нисходит святой Дух, на своде несколько других святых, а сбоку – Христа с крестом на плечах, из ребра которого кровь изливается в чашу, вокруг же этого Христа несколько ангелов, отлично написанных. С противоположной стороны, для сообщества каменотесов, каменщиков и плотников в их капелле, посвященной четырем венчанным святым, он написал Богоматерь и названных святых с орудиями этих цехов в руках, внизу же, также фреской, – две истории из их деяний: как их обезглавливают и как их бросают в море. На этой фреске великолепны позы и мощь людей, поднимающих на плечи засунутые в мешки тела, чтобы отнести их к морю, ибо движения их живы и выразительны. Он написал также в Сан Доменико, возле главного алтаря, на правой стороне, фреску, изображающую Богоматерь, св. Антония и св. Николая, для семейства Альберти из Катенайи, где они были синьорами, пока это владение не было разорено и они не переселились в Ареццо и во Флоренцию, а что и те и другие Альберти принадлежат к одному и тому же роду, доказывается тем, что у них один и тот же герб. Правда, те, что в Ареццо, именуются ныне не дельи Альберти, а да Катенайя, а те, что во Флоренции, – не да Катенайя, а дельи Альберти. И помнится, что я видел и читал, что аббатство в Сассо, находившееся в Катенайских Альпах и ныне пришедшее в упадок и переведенное ниже и ближе к Арно, было построено теми же Альберти для конгрегации камальдульцев, ныне же им владеет монастырь дельи Анджели во Флоренции, который признает его за названным семейством, одним из самых знатных во Флоренции. В старой приемной братства Санта Мариа делла Мизерикордиа Парри написал Богоматерь, покрывающую мантией народ аретинский, где он изобразил портреты тех, кто в то время управлял этим благочестивым учреждением, одев их по обычаям того времени, и в числе их того, кого называли Браччо и которого ныне, когда говорят о нем, зовут богатым Лазарем, скончавшегося в 1422 году и оставившего все свои богатства и владения этому учреждению, которое обратило их на служение бедным во Христе, совершая святые деяния милосердия с великой любовью. С одной стороны рядом с этой Мадонной он поместил папу св. Григория, а с другой – св. Доната, епископа и покровителя аретинского народа. И так как этой работой Парри весьма угодил управляющим тогда этим братством, они заказали ему написать на доске темперой Богоматерь с младенцем на руках и нескольких ангелов, приоткрывающих ее мантию, под которой находится названный народ, внизу же святых Лаурентина и Пергентина, мучеников. Образ этот выносится ежегодно второго июня, и, после того как члены названного братства пронесут его торжественной процессией до церкви названных святых, его ставят на серебряную раку работы Форцоре, ювелира и брата Парри, в коей хранятся мощи названных святых Лаурентина и Пергентина. Итак, говорю я, его выносят, и названный алтарь устраивают под навесом на перекрестке, где находится названная церковь, ибо, будучи небольшой, она не может вместить народ, стекающийся на этот праздник. На пределле, на которую ставится этот образ, изображено небольшими фигурами мученичество этих двух святых, выполненных так хорошо, что для такой маленькой вещи это поистине чудо.

  В Борго а Пьяно под выступом одного из домов находится табернакль работы Парри, внутри которого фреской написано Благовещение, получившее большое одобрение; а в сообществе Пураччоли в Сант Агостино он написал фреской прекраснейшую св. Екатерину, девственницу и мученицу. Равным образом в церкви Муриелло для сообщества клириков им написана св. Мария Магдалина в три локтя, а в Сан Доменико, там, где у входных дверей веревки колоколов, он расписал фреской капеллу св. Николая, внутри которой выполнил большое Распятие с четырьмя фигурами так хорошо, что кажется, будто оно только что написано. В арке он написал две истории из жизни св. Николая, а именно когда он бросает золотые шары девственницам и когда он спасает двоих от смерти, где мы видим отлично написанного палача, приготовившегося отрубить им голову.
Когда Парри выполнял эту работу, он подвергся вооруженному нападению со стороны некоторых своих родственников, с которыми вел тяжбу из-за какого-то наследства, но, так как кое-кто тут же подоспел к нему на помощь, никакого вреда ему не причинили; тем не менее, как говорят, испытанный им страх послужил причиной того, что фигуры, им изображаемые, не только клонились на один бок, но и вид у них стал с тех пор почти всегда испуганный. А так как ему много раз приходилось страдать от злых языков и от укусов зависти, он в той же капелле изобразил историю о горящих языках, с несколькими дьяволами, окружающими и разводящими костер, на котором они горят, в небе же был изображен Христос, их проклинающий, а сбоку были написаны следующие слова: а linqua dolosa (Злым языком).
Парри был великим старателем в своем искусстве и рисовал отменно, о чем свидетельствуют многие собственноручные его рисунки, которые мне доводилось видеть, в особенности целый фриз из двадцати историй из жития св. Доната, выполненные им для его сестры, которая была превосходной вышивальщицей. Полагают, что это предназначалось для обрамления главного алтаря Епископства. Да и в нашей книге хранятся несколько листов с прекрасными его рисунками, сделанными пером. Портрет Парри написан Марком из Монтепульчано, учеником Спинелло, в монастырском дворе обители Св. Бернарда Аретинского.
Прожил он пятьдесят шесть лет, но сам себе укоротил жизнь тем, что был от природы человеком мрачным, уединенным и не в меру прилежным в изучении своего искусства и в своей работе. Он был похоронен в церкви Сант Агостино, в той же самой гробнице, в которой покоится прах отца его Спинелло. Смерть его огорчила всех мастеров, его знававших.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАЗАЧЧО ИЗ САН ДЖОВАННИ ДИ ВАЛЬДАРНО ЖИВОПИСЦА

   Таков уж обычай природы, что когда она создает человека превосходного в какой-либо деятельности, то сплошь да рядом создает его не в единственном числе, но в то же самое время и где-нибудь поблизости от него создает и другого, с ним соревнующегося, чтобы они могли принести пользу друг другу доблестью и соперничеством. И помимо исключительной пользы для самих соревнующихся это безмерно воспламеняет и души потомков их, вселяя в них стремление со всяческим старанием и всяческим трудолюбием достичь тех почестей и той славной известности, коими, как они повседневно слышат, громко прославляются их предки. А что это действительно так и бывает, доказала Флоренция, породившая в течение одного поколения Филиппо, Донато, Лоренцо, Паоло Учелло и Мазаччо, из которых каждый был в своем роде превосходнейшим и благодаря которым не только сошла на нет грубая и неуклюжая манера, коей придерживались до того времени, но и прекрасные их творения возбудили и воспламенили души их потомков настолько, что занятие их делом достигло того величия и того совершенства, которые мы видим во времена наши. За это мы поистине весьма обязаны тем первым, кои своими трудами указали нам правильный путь, ведущий к высшей ступени. Что же касается доброй манеры живописи, то ею главным образом обязаны мы Мазаччо, ибо именно он, стремясь достигнуть славы, понял (поскольку живопись есть не что иное, как воспроизведение при помощи только рисунка и красок живых произведений природы такими, какими они ею порождены), что тот, кто в совершенстве этому будет следовать, и может именоваться превосходным. Так как, говорю я, Мазаччо это понял, то это и послужило причиной того, что он благодаря неустанным своим занятиям научился столькому, что может быть назван в числе первых, устранивших большую часть трудностей, несовершенства и препятствий в искусстве, и что именно он и положил начало прекрасным позам, движениям, порывам и живости, а также некоей рельефности поистине настоящей и естественной, чего до него никогда еще не делал ни один живописец. Обладая величайшей рассудительностью, он обратил внимание на то, что все те фигуры, у которых ступни ног не ступали на землю и не сокращались, а стояли на цыпочках, лишены всякого достоинства и манеры в самом существенном и что те, кто так их изображает, обнаруживают непонимание сокращений. И хотя этим делом занимался Паоло Учелло и кое-что сделал для облегчения этой трудности, тем не менее Мазаччо начал изображать сокращения на разные лады и с любой точки зрения гораздо лучше, чем кто-либо до тех пор это делал. Он писал свои работы с должной цельностью и мягкостью, согласуя телесный цвет лиц и обнаженных частей тела с цветом одежды, которую он любил изображать с немногими и простыми складками, как это бывает в живой действительности. И это принесло большую пользу художникам, за что он достоин похвалы как изобретатель, ибо поистине работы, созданные до него, можно назвать написанными, те же, что принадлежат ему, – живыми, правдивыми и естественными по сравнению с теми, которые выполнялись другими.
Родом он был из местечка Сан Джованни ди Вальдарно, и говорят, что там и теперь еще можно видеть несколько фигур, написанных им в его первой молодости. Человеком он был весьма рассеянным и очень беспечным, подобно тем, у кого вся дума и воля сосредоточены лишь на вещах, имеющих отношение к искусству, и кто мало обращает внимания на себя и еще меньше на других. И так как он никогда и никак не хотел думать о житейских делах и заботах, в том числе даже о своей одежде, и имел обыкновение требовать деньги у своих должников лишь в случае крайней нужды, то вместо Томмазо, каково было его имя, его все звали Мазаччо, однако не за порочность, ибо от природы он был добрым, а за ту самую его рассеянность, которая не мешала ему с такой готовностью оказывать другим такие услуги и такие любезности, о которых и мечтать не приходилось.
Он начал заниматься искусством в то время, когда Мазолино да Паникале расписывал во флорентийской церкви Кармине капеллу Бранкаччи, следуя все время насколько мог по стопам Филиппо и Донато, хотя и в другом искусстве, и постоянно стараясь в своих работах изображать фигуры с возможно большей живостью и величайшей непосредственностью, наподобие действительности. И по сравнению с другими он рисовал и писал настолько по-новому, что произведения его смело могут выдержать сопоставление с любым современным рисунком и колоритом. Он был в высшей степени усердным в своей работе и удивительно искусным в преодолении трудностей перспективы, что можно видеть по истории с малыми фигурами, находящейся ныне в доме Ридольфо дель Гирландайо, где помимо Христа, исцеляющего бесноватого, изображены в перспективе прекраснейшие здания в такой манере, что в одно и то же время они видны и внутри и снаружи, ибо точка зрения для большей трудности выбрана не спереди, а с угла. Он в большей степени, чем другие мастера, старался изображать обнаженные тела и мало применявшееся до него сокращение фигур. Работал он с величайшей легкостью, одежды же писал, как говорилось, с большой простотой. Сохранился образ его работы, написанный темперой, с изображением Богоматери на коленях у св. Анны, с младенцем на руках. Образ этот ныне находится в Сант Амброджо во Флоренции, в капелле, что возле дверей, ведущих в приемную монахинь. В церкви Сан Никколо, что за Арно, на алтарной преграде находится еще один образ работы Мазаччо, написанный темперой, на котором, кроме Богоматери, которой ангел приносит благую весть, изображено в перспективе очень красивое здание со многими колоннами, и действительно помимо совершенного линейного построения он так передал удаление при помощи цвета, что здание это, постепенно бледнея, теряется из виду, в чем он обнаружил большое понимание перспективы. Во Флорентийском аббатстве он написал фреской на столбе, насупротив одного из тех, что несут арку главного алтаря, св. Ива Бретонского, изобразив его внутри ниши так, что ноги из-за низкой точки зрения сокращаются, а так как это никому другому так хорошо не удавалось, он заслужил немалые похвалы. А под названным святым на другом уровне он изобразил окружающих его вдов, сирот и бедняков, нуждам которых святой помогает. Также и в Санта Мариа Новелла он написал фреской под трансептом церкви Троицу, расположенную над алтарем св. Игнатия, по бокам же Богоматерь и св. Иоанна Евангелиста, созерцающих распятого Христа. По обе стороны находятся две коленопреклоненные фигуры, в которых, насколько можно судить, изображены заказчики работы; однако их едва видно, так как они закрыты позолоченным окладом. Но что там помимо фигур красивее всего, так это цилиндрический свод, изображенный в перспективе и разделенный на кессоны с розетками, уменьшающимися и сокращающимися так хорошо, что кажется, будто стена уходит вглубь. Он написал также в церкви Санта Мариа Маджоре, возле боковых дверей, ведущих к Сан Джованни, на доске в одной из капелл Богоматерь, св. Екатерину и св. Юлиана, а на пределле изобразил несколько малых фигур из жития св. Екатерины, а также св. Юлиана, убивающего отца и мать, в середине же изобразил Рождество Христово со свойственными его работам простотой и живостью.

В церкви Кармине в Пизе на доске, находящейся в одной из капелл трансепта, он написал Богоматерь с младенцем, в ногах же у нее несколько играющих ангелочков, один из коих, играющий на лютне, внимательно прислушивается к гармонии звуков. Вокруг Богоматери – св. Петр, св. Иоанн Креститель, св. Юлиан и св. Николай – фигуры, полные движения и жизни. Внизу, на пределле, изображены малыми фигурами истории из житий этих святых, а в середине волхвы, приносящие Христу дары, и в этой части несколько коней написаны с натуры так прекрасно, что лучше и не придумаешь, люди же в свите этих трех царей одеты в разнообразные одежды, в какие одевались в те времена. Наверху же, завершая названную доску, расположено в нескольких клеймах много святых вокруг Распятия. Полагают, что фигура святого в епископском одеянии, изображенная в этой церкви фреской возле дверей, ведущих в монастырь, принадлежит Мазаччо, я же уверен, что это работа фра Филиппо, его ученика.
По возвращении из Пизы он написал во Флоренции доску с обнаженными мужчиной и женщиной во весь рост, находящуюся ныне в доме Паллы Ручеллаи. Вскоре после этого, чувствуя, что во Флоренции ему не по себе, и побуждаемый влечением и любовью к искусству, он решил, дабы поучиться и превзойти остальных, отправиться в Рим. Так он и сделал и, приобретя там себе величайшую славу, расписал для кардинала Сан Клементе в церкви Сан Клементе капеллу, где фреской изобразил Страсти Христовы с разбойниками на кресте и истории из жития св. Екатерины-мученицы. Он расписал также много досок темперой, но все они во время римских неурядиц либо погибли, либо затерялись. Одна из них – в церкви Санта Мариа Маджоре в маленькой капелле возле ризницы; на ней четыре святых изображены так хорошо, что кажутся рельефными; в середине же – закладка церкви Санта Мариа делла Неве, где папа Мартин, написанный с натуры, намечает мотыгой основание церкви, а рядом с ним император Сигизмунд II. Как-то эту работу рассматривал со мной вместе Микеланджело, который очень похвалил ее и прибавил затем, что люди эти во времена Мазаччо еще были живы.
Последнему, когда Пизанелло и Джентиле да Фабриано расписывали в Риме стены церкви Санта Янни для папы Мартина, была заказана часть работы, но он, услышав, что Козимо деи Медичи, который ему много помогал и покровительствовал, возвратился из изгнания, уехал во Флоренцию, где ему была заказана капелла Бранкаччи в церкви Кармине ввиду смерти Мазолино да Паникале, которым она была начата. Прежде чем приступить к ней, он написал возле веревок колоколов в качестве опыта св. Павла, дабы показать улучшения, внесенные им в искусство. И в живописи этой он обнаружил поистине бесконечное умение, ибо голова этого святого, в котором он написал с натуры Бартоло да Анджолини, являет такую потрясающую силу, что кажется, будто этой фигуре недостает только речи. И тот, кто не знал, каков был св. Павел, взглянув на него, сразу увидит в нем благородство римской гражданственности, а вместе с тем и неукротимую твердость сей благочестивейшей души, целиком устремленной к заботам о вере. В этой же живописной работе он обнаружил также поистине удивительное понимание сокращения при точке зрения снизу вверх, о чем можно судить и ныне по ногам названного апостола, ибо не кто иной, как Мазаччо, полностью преодолел эту трудность, сравнительно с той старой неуклюжей манерой, в которой, как я говорил несколько выше, все фигуры изображались на цыпочках и которой все придерживались вплоть до него и никто не исправлял, а лишь он один раньше всех остальных преобразовал ее в хорошую манеру наших дней. В то время как он выполнял эту работу, происходило освящение названной церкви Кармине, и Мазаччо в память этого написал светотенью и зеленой землей во дворе над дверями, ведущими в монастырь, все освящение, как оно происходило: он изобразил там бесчисленное множество граждан в плащах и с капюшонами, которые следуют за процессией, и в их числе Филиппо Брунеллеско в деревянных сандалиях, Донателло, Мазолино да Паникале, своего учителя, Антонио Бранкаччи, заказавшего ему капеллу, Никколо да Удзано, Джованни да Биччи деи Медичи, Бартоломео Валори; они же изображены им в доме Симона Кореи, флорентийского дворянина. Он написал там и портрет Лоренцо Ридольфи, который в то время был послом Флорентийской республики в Венеции, и не только портреты вышеназванных благородных мужей, но и ворота монастыря, и привратника с ключами в руках. Это произведение в самом деле отличается великим совершенством, ибо Мазаччо сумел так хорошо разместить на поверхности этой площади людей по пяти и по шести в ряд, что они пропорционально и правильно уменьшаются в соответствии с точкой зрения, и это поистине чудо. И в особенности обращаешь внимание на то, что они совсем как живые, ибо ему удалось обдуманно изобразить этих людей не всех одного роста, но с должной наблюдательностью различить низких и толстых от высоких и худощавых, и стоят они всей ступней на одной и той же поверхности, причем ряды сокращаются так удачно, что и в натуре по-другому не бывает.
Когда он после этого вернулся к работам в капелле Бранкаччи, то, продолжая истории из жития св. Петра, начатые Мазолино, он закончил одну часть их, а именно истории с папским престолом, исцеление расслабленных, воскрешение мертвых и излечение хромых тенью Петра, идущего в храм вместе со св. Иоанном. Но самой примечательной кажется нам та, где св. Петр, чтобы уплатить подать, достает деньги по указанию Христа из внутренностей рыбы, ибо в одном из апостолов, стоящем в заднем ряду, мы видим изображение самого Мазаччо, выполненное им самим при помощи зеркала так хорошо, что он кажется совсем живым, а кроме того, примечательно, с каким пылом св. Петр вопрошает Христа и с каким вниманием апостолы, окружившие его в разных положениях, ожидают его решения, с телодвижениями столь выразительными, что поистине кажутся живыми; в особенности примечателен св. Петр, который старается достать деньги из внутренностей рыбы, с лицом, налившимся кровью оттого, что он наклонился; и более того, когда он платит подать, видно, с каким возбуждением он пересчитывает деньги и с какой жадностью и величайшим удовольствием сборщик податей разглядывает в своей руке уже полученные им монеты. Он написал также воскрешение царской дочери, совершаемое св. Петром и св. Павлом, хотя из-за смерти самого Мазаччо работа эта и осталась незавершенной и после него закончил ее Филиппино. В истории крещение св. Петром высокую оценку получила обнаженная фигура одного из новокрещеных, который дрожит, окоченев от холода; написанный с прекраснейшей рельефностью и в мягкой манере, он всегда вызывал почтение и восхищение художников, как старых, так и современных.
Вот почему капелла эта постоянно посещается и поныне бесчисленным множеством рисовальщиков и мастеров. В ней есть еще несколько голов очень живых и настолько прекрасных, что, по правде сказать, ни один мастер той поры так близко не подошел к современным мастерам, как Мазаччо. И потому труды его заслуживают несчетнейших похвал и главным образом за то, что он в своем мастерстве предвосхитил прекрасную манеру нашего времени. А доказательством истинности этого служит то, что все прославленные скульпторы и живописцы с того времени и поныне, упражнявшиеся и учившиеся в этой капелле, стали превосходными и знаменитыми, а именно фра Джованни да Фьезоле, фра Филиппо, Филиппино, ее завершивший, Алессио Бальдовинетти, Андреа дель Кастаньо, Андреа дель Верроккио, Доменико Гирландайо, Сандро Боттичелли, Леонардо да Винчи, Пьетро Перуджино, фра Бартоломео ди Сан Марко, Мариотто Альбертинелли и божественнейший Микеланджело Буонарроти. Также и Рафаэль Урбинский отсюда извлек начало прекрасной своей манеры, Граначчо, Лоренцо ди Креди, Ридольфо дель Гирландайо, Андреа дель Сарто, Россо, Франчабиджо, Баччо Бандинелли, Алонзо Спаньуоло, Якопо да Понтормо, Пьерино дель Вага и Тодо дель Нунциата и, в общем, все те, кто стремился научиться этому искусству, постоянно ходили учиться в эту капеллу, чтобы по фигурам Мазаччо усвоить наставления и правила для хорошей работы. И если я не перечислил многих иноземцев и многих флорентинцев, ходивших учиться в названную капеллу, то достаточно будет и этого, ибо куда стремятся главы искусства, туда же сбегаются прочие его члены. Однако, несмотря на то, что творения Мазаччо всегда пользовались таким уважением, все же существует у многих мнение и даже твердая уверенность в том, что деятельность его была бы еще гораздо более плодотворной для искусства, если бы смерть, похитившая его у нас в возрасте двадцати шести лет, не унесла его столь преждевременно. Но было ли это по причине зависти или потому, что все хорошее обычно бывает недолговечным, так или иначе, умер он во цвете лет и ушел от нас столь внезапно, что многие подозревали, скорее, отравление, чем иную случайность.

Говорят, что, когда Филиппо ди сер Брунеллеско услышал о его смерти, он сказал: «В лице Мазаччо нас постигла величайшая утрата», – и горевал о нем безутешно, тем более что покойник положил немало трудов, показывая ему многие правила перспективы и архитектуры. Погребен он в той же церкви Кармине в 1443 году, и если тогда же на гробницу его не было поставлено никакого памятника, ибо при жизни его мало ценили, то после смерти его не преминули почтить следующими эпитафиями:
сочинения Аннибала Каро:
Как живописец, я с природою сравнился.
Правдиво придавал любой своей работе
Движенье, жизнь и страсть. Великий Буонарроти
Учил всех остальных, а у меня учился.
и сочинения Фабио Сеньи:
Invida cur, lachesis, primo sub flore juventae
Pollice discindis stamina funereo?
Hoc uno occiso, innumeros occidis Apelles:
Picturae omnis obit, hoc obeunte, lepos.
Hoc Sole extincto, extinguuntur sydera cuncta.
Heu! decus omne pent, hoc pereunte, simul
(Лахезис, о для чего ты, завистница, знамением черным
Срезала юный цветок нежный нещадным перстом?
Так, поразив одного, Апеллес поразил несчетных
Живопись леность свою с этим одним погребла.
Так, лишь солнце погаснет, все звезды на небе,
С этим погибшим, увы! Гибнет прекрасное все).
(Перевод Ю. Н. Верховского)

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФИЛИППО БРУНЕЛЛЕСКО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

   Многие, кому природа дала малый рост и невзрачную наружность, обладают духом, исполненным такого величия, и сердцем, исполненным столь безмерного дерзания, что они в жизни никогда не находят себе успокоения, пока не возьмутся за вещи трудные и почти что невыполнимые и не доведут их до конца на диво тем, кто их созерцает, и как бы недостойны и низменны ни были все те вещи, которые вручает им случай и сколько бы их ни было, они превращают их в нечто ценное и возвышенное. Поэтому отнюдь не следует морщить нос при встрече с особами, не обладающими на вид тем непосредственным обаянием и той привлекательностью, каковыми природа должна была бы при появлении его на свет наделить всякого, кто в чем-либо проявляет свою доблесть, ибо нет сомнения в том, что под комьями земли кроются золотоносные жилы. И нередко в людях тщедушнейшего склада рождается такая щедрость духа и такая прямота сердца, что, поскольку с этим сочетается и благородство, от них нельзя ожидать ничего, кроме величайших чудес, ибо они стремятся украсить телесное свое уродство силой своего дарования. Это явственно видно на примере Филиппо ди сер Брунеллеско, который был невзрачен собою не менее чем Форезе да Рабатта и Джотто, но который обладал гением столь возвышенным, что поистине можно утверждать, что он был ниспослан нам небом, чтобы придать новую форму архитектуре, которая сбилась с пути уже в течение нескольких столетий и на которую люди того времени тратили себе же назло несметные богатства, возводя сооружения, лишенные всякого строя, плохие по исполнению, жалкие по рисунку, полные самых причудливых измышлений, отличающиеся полным отсутствием красоты и еще хуже того отделанные. И вот, после того как на земле за столько лет не появилось ни одного человека, обладавшего избранной душой и божественным духом, небо возжелало, чтобы Филиппо оставил после себя миру самое большое, самое высокое и самое прекрасное строение из всех созданных не только в наше время, но и в древности, доказав этим, что гений тосканских художников, хотя и был потерян, но все же еще не умер. К тому же небо украсило его высокими добродетелями, из которых он обладал даром дружбы в такой степени, что никогда не было никого более нежного и любвеобильного, чем он. В суждении он был беспристрастен и там, где видел ценность чужих заслуг, не считался со своей пользой и с выгодой своих друзей. Он знал самого себя, многих наделил от избытка своего таланта и всегда помогал ближнему в нужде. Он заявил себя беспощадным врагом порока и другом тех, кто подвизался в добродетелях. Никогда попусту он не тратил времени, будучи всегда занят либо для себя, либо помогая другим в их работах, посещая друзей во время своих прогулок и постоянно оказывая им поддержку.
Говорят, что во Флоренции был человек самой доброй славы, весьма похвальных нравов и деятельный в своих делах, по имени сер Брунеллеско ди Липпо Лапи, у которого был дед, по прозванию Камбио, человек ученый и сын очень знаменитого в то время врача, именовавшегося магистр Вентура Бакерини. И вот, когда сер Брунеллеско взял себе в жены весьма благовоспитанную девицу из знатного семейства Спини, он как часть приданого получил дом, в котором и он, и его дети жили до самой своей смерти и который расположен против церкви Сан Микеле Бертелли, наискосок в закоулке, пройдя площадь дельи Альи. Между тем, в то время как он подвизался таким образом и поживал в свое удовольствие, у него в 1377 году родился сын, которого он в память своего уже покойного отца назвал Филиппо и рождение которого он отпраздновал, как только мог. А затем он досконально обучил его с детства основам словесности, в чем мальчик обнаружил такое дарование и столь возвышенный ум, что нередко переставал напрягать свои мозги, словно и не собираясь достигнуть в этой области большего совершенства; вернее, казалось, что он устремлялся мыслями к вещам более полезным. Сер Брунеллеско, который хотел, чтобы Филиппо, как и отец, сделался нотариусом или, как прадед, врачом, испытал от этого величайшее огорчение. Однако видя, что сын постоянно занимается искусными выдумками и ручными изделиями, он заставил его выучиться считать и писать, а затем приписал его к цеху золотых дел, с тем чтобы тот учился рисовать у одного из его друзей. Это произошло к великому удовлетворению Филиппо, который, начав учиться и упражняться в этом искусстве, через немного лет уже оправлял драгоценные камни лучше, чем старые мастера этого дела. Он работал чернью и исполнял крупные работы из золота и серебра, как, например, некоторые фигуры из серебра, вроде двух полуфигур пророков, находящихся на торцах алтаря св. Иакова в Пистойе, которые считались прекраснейшими вещами и которые он исполнил для церковного попечительства этого города, а также барельефные работы, в которых он показал такое значение этого ремесла, что волей-неволей талант его должен был выйти за границы этого искусства. Поэтому, завязав сношения с некоторыми учеными людьми, он стал вникать при помощи воображения в природу времени и движения, тяжестей и колес, размышляя о том, как их можно вращать и почему они приводятся в движение. И дошел до того, что собственными руками построил несколько отличнейших и прекраснейших часов. Однако он этим не довольствовался, ибо в душе его проснулось величайшее стремление к ваянию; а все это случилось после того, как Филиппо стал постоянно общаться с Донателло, юношей, который почитался сильным в этом искусстве и от которого ожидали очень многого; и каждый из них настолько ценил талант другого, и оба питали друг к другу такую любовь, что один, казалось, не мог жить без другого. Филиппо, который обладал очень большими способностями в самых различных областях, подвизался одновременно во многих профессиях; и недолго он ими занимался, как уже в среде сведущих людей его стали считать отличнейшим архитектором, как он это и показал во многих работах по отделке домов, как то: дома своего родственника Аполлонио Лапи на углу улицы деи Чаи, по дороге к Старому рынку, над которым он много постарался, пока его строил, а также за пределами Флоренции при перестройке башни и дома виллы Петрайи в Кастелло. Во дворце, занимаемом Синьорией, он наметил и разбил все те комнаты, где помещается контора служащих ломбарда, а также сделал там и двери, и окна в манере, заимствованной у древних, которою в то время не очень пользовались, так как архитектура в Тоскане была чрезвычайно грубой. Когда же затем во Флоренции нужно было сделать из липового дерева для братьев св. Духа статую кающейся св. Марии Магдалины на предмет помещения ее в одной из капелл, Филиппо, который исполнил много маленьких скульптурных вещиц и хотел показать, что может достигнуть успеха и в больших вещах, взялся за выполнение названной фигуры, которая, будучи закончена и поставлена на свое место, почиталась прекраснейшей вещью, но которая впоследствии, при пожаре этого храма в 1471 году, сгорела вместе со многими другими примечательными вещами.
Он много занимался перспективой, применявшейся в то время весьма плохо вследствие многих ошибок, которые в ней делали. Он много потерял на нее времени, пока сам не нашел способа, благодаря которому она могла сделаться правильной и совершенной, а именно путем начертания плана и профиля, а также путем пересечения линий, – вещь поистине в высшей степени остроумная и полезная для искусства рисования. Он настолько этим увлекся, что своей рукой изобразил площадь Сан Джованни с чередованием инкрустаций черного и белого мрамора на стенах церкви, которые сокращались с особым изяществом; подобным же образом он сделал дом Мизерикордии, с лавками вафельщиков и Вольта деи Пекори, а с другой стороны колонну св. Зиновия. Работа эта, снискавшая ему похвалы художников и людей, понимавших в этом искусстве, настолько его ободрила, что прошло немного времени, как он уже принялся за другую и изобразил дворец, площадь и лоджию Синьории вместе с навесом пизанцев и всеми постройками, которые видны кругом; работы эти явились поводом к тому, что пробудился интерес к перспективе в других художниках, которые с тех пор занимались ею с великим прилежанием. В особенности же он преподал ее Мазаччо, художнику в то время молодому и большому его другу, который сделал честь его урокам своими работами, как видно, например, по строениям, изображенным на его картинах. Не преминул он научить и тех, кто работал в интарсии, то есть в искусстве набора цветных сортов дерева, и настолько их воодушевил, что ему следует приписать хорошие приемы и много полезных вещей, достигнутых в этом мастерстве, а также много отличных произведений, которые в то время и на долгие годы приносили Флоренции славу и пользу.
Однажды мессер Паоло даль Поццо Тосканелли, возвращаясь после занятий и собираясь поужинать в саду с некоторыми из своих друзей, пригласил и Филиппо, который, слушая, как он рассуждает о математических искусствах, настолько с ним подружился, что научился у него геометрии. И хотя Филиппо не был человеком книжным, он, пользуясь естественными доводами повседневного опыта, настолько разумно ему все объяснял, что нередко ставил того в тупик. Продолжая в том же духе, он занимался Священным Писанием, неустанно принимая участие в спорах и проповедях ученых особ; и это благодаря его удивительной памяти настолько шло ему на пользу, что вышеназванный мессер Паоло, восхваляя его, говорил, что ему кажется, когда он слушает рассуждения Филиппо, будто это новый святой Павел. Кроме того, он в то время усердно изучал творения Данте, которые были им верно поняты в отношении расположения описанных там мест и их размеров, и, нередко ссылаясь на них в сравнениях, он ими пользовался в своих беседах. А мысли его только и были заняты тем, что он сооружал и измышлял замысловатые и трудные вещи. И никогда не встречался он с умом, более его удовлетворяющим, чем Донато, с которым он по-домашнему вел непринужденные разговоры, и оба черпали радость друг от друга и вместе обсуждали трудности своего ремесла.

 Между тем Донато в то время как раз закончил деревянное распятие, которое впоследствии поместили в церковь Санта Кроче, во Флоренции, под фреской, написанной Таддео Гадди и изображавшей историю юноши, воскрешенного св. Франциском, и пожелал узнать мнение Филиппо; однако он в этом раскаялся, так как Филиппо ответил ему, что он, мол, распял мужика. Тот ответил: «Возьми кусок дерева и сам попробуй» (откуда и пошло это выражение), как об этом пространно повествуется в жизнеописании Донато. Посему Филиппо, который, хотя и имел повод для гнева, но никогда не гневался на что-либо ему сказанное, молчал в течение многих месяцев, пока не закончил деревянного распятия того же размера, но столь высокого качества и исполненного с таким искусством, рисунком и старанием, что, когда он послал Донато вперед к себе домой, как бы обманным образом (ибо тот не знал, что Филиппо сделал такую вещь), у Донато выскользнул из рук фартук, который был у него полон яиц и всякой снеди для совместного завтрака, пока он смотрел на распятие вне себя от удивления и от вида тех остроумных и искусных приемов, которыми Филиппо воспользовался для передачи ног, туловища и рук этой фигуры, настолько обобщенной и настолько цельной в своем расположении, что Донато не только признал себя побежденным, но и превозносил ее как чудо. Вещь эта находится в церкви Санта Мариа Новелла, между капеллой Строцци и капеллой Барди из Вернио, безмерно прославляемая и в наше время. Когда же этим самым обнаружилась доблесть обоих поистине отличных мастеров, мясной и льняной цехи заказали им для своих ниш в Орсанмикеле две мраморные фигуры, но Филиппо, взявшийся за другие работы, предоставил их Донато, и Донато один довел их до завершения.
Вслед за этим, в 1401 году, имея в виду ту высоту, которой достигла скульптура, был поставлен на обсуждение вопрос о новых двух бронзовых дверях для баптистерия Сан Джованни, так как с самой смерти Андреа Пизано не находилось мастеров, которые сумели бы за это взяться. Посему, оповестив об этом замысле всех находившихся в то время в Тоскане скульпторов, за ними послали и назначили им содержание и год времени на исполнение, каждому по одной истории; в числе их были призваны Филиппо и Донато, которые каждый порознь должны были сделать одну историю в соревновании с Лоренцо Гиберти, а также Якопо делла Фонте, Симоне да Колле, Франческо ди Вальдамбрина и Никколо д’Ареццо. Истории эти, законченные в том же году и выставленные для сравнения, оказались все весьма хороши и отличны друг от друга; одна была хорошо нарисована и плохо сработана, как у Донато, другая имела отличнейший рисунок и была тщательно сработана, но без правильного распределения композиции в зависимости от сокращения фигур, как это сделал Якопо делла Кверча; третья была бедна по замыслу и имела слишком мелкие фигуры, как разрешил свою задачу Франческо ди Вальдамбрина; хуже всех были истории, которые представили Никколо д’Ареццо и Симоне да Колле. Лучше всех была история, исполненная Лоренцо ди Чоне Гиберти. Она выделялась рисунком, тщательностью исполнения, замыслом, искусством и прекрасно вылепленными фигурами. Однако немногим ей уступала и история Филиппо, который изобразил в ней Авраама, приносящего Исаака в жертву. На ней же слуга, который в ожидании Авраама и пока пасется осел извлекает у себя из ноги занозу: фигура, заслуживающая величайших похвал. Итак, после того как истории эти были выставлены, Филиппо и Донато, которых удовлетворяла только работа Лоренцо, признали, что он в этом своем произведении превзошел их самих и всех остальных, сделавших другие истории. Итак, разумными доводами они убедили консулов передать заказ Лоренцо, доказав, что это пойдет на пользу обществу и частным лицам. И это было поистине добрым делом истинных друзей, доблестью, лишенной зависти, и здравым суждением в познании самих себя. За это они заслужили больше похвал, чем если бы создали сами совершенное произведение. Счастливы мужи, которые, помогая друг другу, наслаждались восхвалением чужих трудов, и сколь несчастливы ныне современники наши, которые, принося вред, этим не удовлетворяются, но лопаются от зависти, точа зубы на ближнего.
Консулы попросили Филиппо, чтобы он взялся за работу вместе с Лоренцо, и, однако, он этого не захотел, предпочитая быть первым в одном только искусстве, чем равным или вторым в этом деле. Поэтому свою историю, отлитую из бронзы, он подарил Козимо Медичи, и тот, впоследствии поместил ее в старую сакристию церкви Сан Лоренцо на лицевой стороне алтаря, где она находится и поныне; история же, исполненная Донато, была помещена в здании цеха менял.
После того как Лоренцо Гиберти получил заказ, Филиппо и Донато сговорились и решили вместе покинуть Флоренцию и провести несколько лет в Риме: Филиппо – чтобы изучать архитектуру, а Донато – скульптуру. Филиппо это сделал, желая превзойти и Лоренцо, и Донато настолько же, насколько архитектура более необходима для человеческих нужд, чем скульптура и живопись. И вот после того, как Филиппо продал маленькое имение, которым он владел в Сеттиньяно, оба они покинули Флоренцию и отправились в Рим. Там, увидев величие зданий и совершенство строения храмов, Филиппо обомлел так, что казалось, будто он был вне себя. Итак, задавшись целью измерить карнизы и снять планы всех этих сооружений, он и Донато, работая без устали, не щадили ни времени, ни издержек и не оставили ни одного места ни в Риме, ни в его окрестностях, не обследовав и не измерив всего того, что они могли найти хорошего. А так как Филиппо был свободен от домашних забот, он, жертвуя собой ради своих изысканий, не заботился ни о еде, ни о сне – ведь единственной целью его была архитектура, которая в то время уже погибла, – я имею в виду хорошие античные ордера, а не немецкую и варварскую архитектуру, которая была очень в ходу в его время. А носил он в себе два величайших замысла: один из них был восстановление хорошей архитектуры, так как он думал, что вновь обретя ее, он оставит по себе не меньшую память, чем Чимабуе и Джотто; другой – найти, если это было только возможно, способ возвести купол Санта Мариа дель Фьоре во Флоренции; задача была настолько трудная, что после смерти Арнольфо Лапи не нашлось никого, кто решился бы возвести его без величайших затрат на деревянные леса. Однако он об этом своем намерении ни разу не поделился ни с Донато, ни с кем бы то ни было, но не проходило дня, чтобы в Риме не обдумывал все трудности, возникавшие при строительстве Ротонды, способа возведения купола. Он отметил и зарисовал все античные своды и постоянно их изучал. А когда они случайно обнаруживали зарытые куски капителей, колонн, карнизов и подножий какого-нибудь здания, они нанимали рабочих и заставляли их копать, чтобы добраться до самого основания. Вследствие чего об этом стали распространяться слухи по Риму, и когда они, одетые кое-как, проходили по улице, им кричали: «кладокопатели», – так как народ думал, что это люди, занимающиеся колдовством для нахождения кладов. А поводом к этому было то, что они однажды нашли древний глиняный черепок, полный медалей. У Филиппо не хватало денег, и он перебивался, оправляя драгоценные камни для своих друзей – ювелиров.
Между тем как Донато вернулся во Флоренцию, он остался в Риме один и с еще большим прилежанием и рвением, чем прежде, неустанно подвизался в поисках развалин строений, пока не зарисовал все виды строений, храмов – круглых, четырех- и восьмиугольных, – базилик, акведуков, бань, арок, цирков, амфитеатров, а также и все храмы, построенные из кирпича, в которых он изучал перевязки и сцепления, а также кладку сводов; он заснял все способы связи камней, замковых и консольных, и, наблюдая во всех больших камнях дыру, выдолбленную на середине постели, он установил, что это для того самого железного прибора, который у нас называется «уливелла» и при помощи которого поднимаются камни, и снова ввел его в употребление, так что им с того времени снова стали пользоваться. Итак, им было установлено различие между ордерами: дорическим и коринфским, и эти изыскания его были таковы, что гений его приобрел способность воочию воображать себе Рим таким, каким он был, когда еще не был разрушен.
В 1407 году Филиппо стало не по себе от непривычного для него климата этого города, и вот, последовав совету друзей переменить воздух, он вернулся во Флоренцию, где за время его отсутствия многое успело прийти в негодность в городских постройках, для которых он по возвращении представил много проектов и дал много советов. В том же году попечители Санта Мариа дель Фьоре и консулы шерстяного цеха созвали совещание местных архитекторов и инженеров по вопросу о возведении купола; в числе их выступил Филиппо и посоветовал приподнять здание под крышей и не следовать проекту Арнольфо, но сделать фриз вышиной в пятнадцать локтей и проделать большое слуховое окно в середине каждой грани, так как это не только разгрузило бы плечи абсид, но и облегчило бы постройку свода. И так были сделаны модели, и приступили к их осуществлению. Когда спустя несколько месяцев Филиппо уже совсем поправился и однажды утром находился на площади Санта Мариа дель Фьоре вместе с Донато и другими художниками, беседа шла о древних произведениях в области скульптуры, и Донато рассказывал, что, возвращаясь из Рима, он выбрал путь через Орвието, чтобы посмотреть на столь прославленный мраморный фасад собора, исполненный разными мастерами и почитавшийся в те времена примечательным творением, и что, проезжая затем через Кортону, он зашел в приходскую церковь и увидел прекраснейший древний саркофаг, на котором была изваянная из мрамора история – вещь в то время редкая, так как не было еще раскопано их такое множество, как в наши дни. И вот, когда Донато, продолжая свой рассказ, стал описывать приемы, какие тогдашний мастер применил для исполнения этой вещи, и тонкость, которая в ней заключена наряду с совершенством и добротностью мастерства, Филиппо загорелся столь пламенным желанием ее увидеть, что прямо в чем был, в плаще, капюшоне и деревянной обуви, не сказавшись, куда идет, ушел от них и пешком отправился в Кортону, влекомый желанием и любовью, которые он питал к искусству. А когда он увидел саркофаг, тот так ему понравился, что он изобразил его в рисунке пером, с которым вернулся во Флоренцию, так что ни Донато, ни кто другой не заметили его отсутствия, думая, что он наверняка что-нибудь рисует или изображает. Возвратившись во Флоренцию, он показал рисунок гробницы, тщательно им воспроизведенный, чему Донато безмерно дивился, видя, какую любовь Филиппо питает к искусству. После чего он много месяцев оставался во Флоренции, где он втайне изготовлял модели и машины, все для постройки купола, в то же время, однако, водился и балагурил с художниками, и как раз тогда он и разыграл шутку с толстяком и с Маттео, и для развлечения очень часто ходил к Лоренцо Гиберти, чтобы помочь ему отделать то или другое в его работе над дверями баптистерия. Однако, услыхав, что речь идет о подборе строителей для возведения купола, он решил однажды утром вернуться в Рим, ибо полагал, что с ним будут больше считаться, если придется вызвать издалека, чем если бы он оставался во Флоренции.
Действительно, пока он был в Риме, вспомнили о его работах и его проницательнейшем уме, обнаружившем в его рассуждениях ту твердость и ту смелость, которых были лишены другие мастера, упавшие духом вместе с каменщиками, обессилевшие и уже больше не надеявшиеся найти способ возведения купола и сруба, достаточно крепкого, чтобы выдержать остов и вес столь огромной постройки. И вот было решено довести дело до конца и написать Филиппо в Рим с просьбой возвратиться во Флоренцию. Филиппо, который только этого и хотел, любезно согласился вернуться. Когда же по приезде его собралось правление попечителей собора Санта Мариа дель Фьоре с консулами шерстяного цеха, они сообщили Филиппо все затруднения – от малого до великого, – которые чинили мастера, присутствовавшие тут же вместе с ними на этом собрании. На что Филиппо произнес следующие слова: «Господа попечители, не подлежит сомнению, что великие дела встречают на своем пути препятствия; в каком другом, но в нашем деле их больше, чем вы это, быть может, предполагаете, ибо я не знаю, чтобы даже древние когда-либо возводили купол столь дерзновенный, каким будет этот; я же, не раз размышлявший о внутренних и наружных лесах и о том, как можно безопасно на них работать, так ни на что и не мог решиться и меня пугает высота постройки не менее чем ее поперечник. Действительно, если бы ее можно было возвести на круге, тогда достаточно было бы применить способ, который употребляли римляне при постройке купола Пантеона в Риме, так называемой Ротонды, но здесь приходится считаться с восемью гранями и вводить каменные связи и зубья, что будет делом весьма трудным. Однако памятуя, что храм этот посвящен Господу и Пречистой Деве, я уповаю на то, что доколе он строится во славу ей, она не преминет ниспослать премудрость тому, кто ее лишен, и приумножить силу, мудрость и таланты того, кто будет руководителем такого дела. Но чем же в таком случае могу я помочь вам, не будучи причастным к его исполнению? Сознаюсь, что, будь оно поручено мне, у меня без всякого сомнения хватило бы смелости найти способ возвести купол без стольких затруднений. Но я для этого еще ничего не обдумал, а вы хотите, чтобы я вам указал этот способ. Но как только вам, господа, заблагорассудится решить, что купол должен быть возведен, вы будете принуждены испробовать не только меня, ибо одних моих советов, как я полагаю, недостаточно для такого великого дела, но придется вам заплатить и распорядиться, чтобы в течение года в определенный день собрались во Флоренции зодчие, не только тосканские и итальянские, но и немецкие, и французские, и всех других народов, и предложить им эту работу с тем, чтобы после обсуждения и решения в кругу стольких мастеров за нее принялись и передали ее тому, кто вернее всех попадет в цель или будет обладать лучшим способом и рассуждением для выполнения этого дела. Дать вам другой совет или указать вам лучшее решение я не сумел бы». Консулам и попечителям понравились решение и совет Филиппо; правда, они предпочли бы, если бы он за это время приготовил модель и ее обдумал. Однако он притворился, что ему до этого нет дела, и даже распрощался с ними, говоря, что он получил письма, требовавшие его возвращения в Рим. Наконец консулы, убедившись, что ни их просьб, ни просьб попечителей недостаточно, чтобы его удержать, стали просить его через посредство многих его друзей, а так как он все не склонялся, то попечители однажды утром, а именно 26 мая 1417 года, выписали ему в подарок сумму денег, которая значится на его имя в расходной книге попечительства. И все это, чтобы его ублажить. Однако он, непреклонный в своем намерении, все-таки уехал из Флоренции и вернулся в Рим, где непрерывно работал над этой задачей, подходя и готовясь к завершению этого дела и полагая, – в чем он, впрочем, и был уверен, – что никто, кроме него, не сможет довести его до конца. Совет же выписать новых архитекторов был выдвинут им не для чего иного, как для того, чтобы они оказались свидетелями его гения во всем его величии, а отнюдь не потому, что он предполагал, что они получат заказ на постройку купола и возьмут на себя задачу, слишком для них трудную. И так протекло много времени, прежде чем прибыли, каждый из своей страны, те зодчие, которых вызвали издалека через флорентийских купцов, проживавших во Франции, в Германии, в Англии и в Испании и имевших поручение не жалеть денег, чтобы добиться от правителей этих стран посылки самых опытных и способных мастеров, какие только были в тех краях. Когда же наступил 1420 год, во Флоренции наконец собрались все эти зарубежные мастера, а также тосканские и все искусные флорентийские рисовальщики. Вернулся из Рима и Филиппо. Итак, все собрались в попечительстве Санта Мариа дель Фьоре в присутствии консулов и попечителей вместе с выбранными представителями из наиболее рассудительных граждан с тем, чтобы, выслушав мнение каждого по этому делу, вынести решение о том, каким способом возвести этот свод. И вот, когда их позвали на собрание, было выслушано мнение всех и проект каждого зодчего, обдуманный им на этот случай. И удивительно было слышать странные и различные заключения по такому делу, ибо кто говорил, что надо от уровня земли заложить столбы, на которые опирались бы арки и которые поддерживали бы тяжесть сруба; другие – что хорошо было бы сделать купол из туфа, чтобы облегчить его вес. Многие же сходились на том, чтобы поставить столб посередине и возвести шатровый свод, как во флорентийском баптистерии Сан Джованни. Немало было и таких, которые говорили, что хорошо было бы наполнить его изнутри землей и замешать в нее мелкие монеты так, чтобы, когда купол будет закончен, было разрешено каждому, кто захочет, брать этой земли, и таким образом народ в один миг растаскал бы ее без всяких расходов. Один Филиппо говорил, что свод может быть возведен без громоздких лесов и без столбов или земли, со значительно меньшей затратой на такое большое количество арок и, по всей вероятности, даже без всякого сруба.

  Консулам, попечителям и всем присутствовавшим гражданам, которые ожидали услышать какой-нибудь стройный проект, показалось, что Филиппо сказал глупость, и они подняли его на смех, издеваясь над ним, отвернулись от него и сказали ему, чтобы он говорил о чем-нибудь другом и что слова его достойны только такого сумасшедшего, как он. На что, чувствуя себя обиженным, Филиппо возразил: «Господа, будьте уверены, что нет возможности возвести этот свод иначе, чем говорю я; и сколько бы вы надо мной ни смеялись, вы убедитесь (если только не пожелаете упорствовать), что другим путем поступать не должно и нельзя. Если же возводить его так, как я это задумал, необходимо, чтобы он круглился по дуге с радиусом, равным трем четвертям поперечника, и был двойным, с внутренними и внешними сводами, так, чтобы можно было проходить между теми и другими. А на углах всех восьми скатов здание должно быть сцеплено зубьями в толще кладки и точно так же опоясано венцом из дубовых балок по всем граням. К тому же необходимо подумать о свете, о лестницах и стоках, по которым вода могла бы уходить во время дождя. И никто из вас не подумал, что придется считаться с необходимостью внутренних лесов для исполнения мозаик и множества других труднейших работ. Я же, который уже вижу его построенным, знаю, что нет иного пути и иного способа возвести его, как тот, который я изложил». Чем больше Филиппо, разгоряченный речью, пытался сделать свой замысел доступным, так, чтобы они его поняли и ему поверили, тем больше вызывал он в них сомнений, тем меньше они ему верили и почитали его за невежду и болтуна. Поэтому после того, как его несколько раз отпускали, а он не хотел уходить, приказали наконец слугам вынести его на руках из собрания, считая его совсем сумасшедшим. Сей позорный случай был причиной того, что Филиппо впоследствии и рассказывал, как он не решался ходить по городу, опасаясь, как бы не сказали: «Смотрите на этого сумасшедшего». Консулы остались в собрании весьма смущенные как слишком трудными проектами первых мастеров, так и последним проектом Филиппо, по их мнению, глупым, так как им казалось, что он запутал свою задачу двумя вещами: во-первых, сделать купол двойным, что было бы огромной и бесполезной тяжестью; во-вторых, построить его без лесов. Филиппо же, потративший на работу столько лет, чтобы получить этот заказ, со своей стороны, не знал, что делать, и не раз готов был покинуть Флоренцию. Однако желая победить, он должен был вооружиться терпением, так как достаточно хорошо знал, что мозги его сограждан не так-то уж прочно удерживаются на одном решении. Правда, Филиппо мог бы показать маленькую модель, которую он держал про себя, однако показать ее он не захотел, зная по опыту малую рассудительность консулов, зависть художников и непостоянство граждан, благоволивших один одному, другой другому, каждый по своему вкусу. Да я этому и не удивляюсь, ибо в этом городке каждый считает себя призванным знать в этом деле столько же, сколько испытанные в нем мастера, в то время как очень мало таких, которые действительно понимают, – не в обиду им будь это сказано! И вот Филиппо стал добиваться порознь того, чего не мог сделать на заседании: беседуя то с одним из консулов, то с одним из попечителей, а также со многими из граждан и показывая им части своего проекта, он привел их к тому, что они решили поручить эту работу либо ему, либо одному из иноземных зодчих. Воодушевленные этим консулы, попечители и выборные граждане собрались вместе, и зодчие стали обсуждать этот предмет, однако они все до единого были разбиты и побеждены рассуждениями Филиппо. Рассказывают, что тогда-то и произошел спор о яйце, причем следующим образом: они якобы выразили желание, чтобы Филиппо во всех подробностях изложил свои мнения и показал свою модель так же, как они показали свои; но он этого не захотел и вот что предложил иноземным и отечественным мастерам: тот из них сделает купол, кто сумеет стоймя утвердить яйцо на мраморной доске и этим путем обнаружит силу своего ума. И вот, взяв яйцо, все эти мастера пытались утвердить его стоймя, но никто способа не нашел. Когда же сказали Филиппо, чтобы он это сделал, он изящно взял его в руки и, ударив его задком о мраморную доску, заставил его стоять. Когда же художники подняли шум, что и они также сумели бы сделать, Филиппо ответил, смеясь, что они и купол сумели бы построить, если бы увидели модель и рисунок. Так и решили поручить ему ведение этого дела и предложили ему сделать о нем более подробное сообщение консулам и попечителям.
И вот, вернувшись домой, он написал на листе свое мнение откровенно, как только мог, для передачи в магистрат в следующей форме. «Приняв во внимание трудности этой постройки, я нахожу, почтеннейшие господа попечители, что купол ни в коем случае не может быть правильным шаровидным сводом, так как верхняя его поверхность, на которой должен стоять фонарь, настолько велика, что нагрузка ее скоро привела бы к крушению. А между тем, как мне кажется, те зодчие, которые не имеют в виду вечность строения, этим самым лишены любви к грядущей славе своей и не знают, для чего они строят. Поэтому я и решился свести этот свод так, чтобы он имел изнутри столько же долей, сколько наружных стен, и чтобы он имел меру и дугу с радиусом, равным трем четвертям поперечника. Ибо такая дуга в своем изгибе поднимается все выше и выше, и когда будет нагружена фонарем, они будут взаимно друг друга укреплять. Свод этот должен иметь в своем основании толщину в три и три четверти локтя и должен быть пирамидальным извне до того места, где он смыкается и где должен находиться фонарь. Свод должен быть сомкнут на толщине одного с четвертью локтя; затем снаружи должно возвести другой свод, который в основании своем имел бы толщину в два с половиной локтя для защиты внутреннего свода от воды. Этот наружный свод должен сокращаться точно так же пирамидально, подобно первому, таким образом, чтобы он, как и внутренний, сомкнулся там, где начинается фонарь, имея в этом месте толщину в две трети локтя. На каждом углу должно быть по ребру – всего восемь, и на каждом скате по два, посередине каждого из них, – всего шестнадцать; ребра же эти, расположенные посередине между означенными углами, по два с внутренней и внешней стороны каждого ската, должны иметь при своем основании толщину в четыре локтя. Оба эти свода должны круглиться один вдоль другого, пирамидально сокращаясь в своей толщине в одинаковых отношениях, вплоть до вышины глазка, замыкаемого фонарем. Затем следует приступить к постройке этих двадцати четырех ребер вместе с заложенными между ними сводами, а также шести арок из крепких и длинных кусков мачиньо, прочно скрепленных процинкованными железными пиронами, а поверх этих камней наложить железные обручи, которые бы связывали означенный свод с его ребрами. Вначале кладка должна быть сплошной, без промежутков, вплоть до высоты пяти с четвертью локтей, а затем уже продолжать ребра и разделять своды. Первый и второй венец снизу должны быть сплошь завязаны поперечной кладкой из длинных известняковых камней так, чтобы оба свода купола на них покоились. А на высоте каждых девяти локтей обоих сводов должны быть проведены между каждой парой ребер маленькие своды, перевязанные прочным дубовым срубом, который бы скреплял ребра, поддерживающие внутренний свод; далее эти дубовые перевязи должны быть покрыты железными листами, имея в виду лестницы. Ребра должны быть целиком сложены из мачиньо и пьетрафорте, а также и самые грани целиком из пьетрафорте, причем и ребра, и своды должны быть связаны друг с другом вплоть до вышины двадцати четырех локтей, откуда уже может начинаться кладка из кирпича или туфа в зависимости от решения того, кому это будет поручено, так, чтобы это было, как можно легче. Снаружи над слуховыми окнами нужно будет провести галерею, которая в нижней своей части была бы балконом со сквозными перилами, высотой в два локтя, в соответствии с перилами нижних маленьких абсид, или которая, может быть, состояла бы из двух галерей, одна над другой, на хорошо изукрашенном карнизе и так, чтобы верхняя галерея была открыта. Вода с купола будет попадать на мраморный желоб шириной в одну треть локтя, который будет выбрасывать воду туда, где внизу желоб будет сложен из песчаника. Нужно сделать восемь угловых ребер из мрамора на внешней поверхности купола так, чтобы они имели должную толщину и выступали над поверхностью купола на один локоть, имея двускатный профиль и ширину в два локтя и являясь на всем своем протяжении коньком с двумя водосточными желобами по обе стороны; от основания своего до своей вершины каждое ребро должно пирамидально сокращаться. Кладка купола должна происходить, как описано выше, без лесов до вышины в тридцать локтей, а оттуда вверх – способом, который будет указан теми мастерами, кому это будет поручено, ибо в таких случаях учит сама практика».

Когда Филиппо это записал, он утром отправился в магистрат, и, после того как он им передал этот лист, они все обсудили, и, хотя они и не были на то способны, но, видя живость ума Филиппо и то, что никто из других зодчих не имел такого пыла, он же обнаруживал непреложную уверенность в своих словах, постоянно возражая одно и то же, так что казалось, что он несомненно воздвиг по крайней мере уже десять куполов, консулы, удалившись, порешили передать заказ ему, выразив, однако, желание хотя бы одним глазом на опыте убедиться в том, как возможно воздвигнуть этот свод без лесов, ибо все остальное они одобрили. Судьба пошла навстречу этому желанию, ибо как раз в то время Бартоломео Барбадори захотел построить капеллу в церкви Феличита и сговорился с Филиппо, который за это время и без лесов построил купол для капеллы, находящейся при входе в церковь направо, там, где сосуд для святой воды, исполненный им же; точно так же в это время он построил еще одну капеллу – со сводами для Стиатты Ридольфи в церкви Санто Якопо, что на Арно, рядом с капеллой большого алтаря. Эти работы его и явились причиной того, что делам его больше поверили, чем его словам. И вот консулы и попечители, которых записка его и виденные ими постройки укрепили в их доверии, заказали ему купол и после голосования назначили его главным руководителем работ. Однако они не стали с ним договариваться на высоту большую, чем в двенадцать локтей, говоря, что они еще посмотрят, как будет удаваться работа, и что если она удастся, как он их в этом уверял, они не преминут заказать ему остальное. Странным показалось Филиппо видеть в консулах и попечителях такое упорство и такое недоверие; и не будь он уверен, что он один мог довести это дело до конца, он и не приложил бы к нему руки. Но, исполненный желания стяжать себе славу, он это взял на себя и обязался довести работу до конечного совершенства. Записка его была переписана в книгу, в которой проведитор вел приходные и расходные счета на лес и мрамор, вместе с упомянутым выше его обязательством, и ему было назначено содержание на тех же условиях, на которых и раньше оплачивались главные руководители работ. Когда данный Филиппо заказ стал известен художникам и гражданам, одни это одобряли, другие порицали, каким, впрочем, всегда и бывало мнение черни, глупцов и завистников.
Пока заготовлялся материал, чтобы приступить к кладке, в среде мастеровых и граждан объявилась кучка недовольных: выступая против консулов и строителей, они говорили, что с этим делом поспешили, что подобная работа не должна производиться по усмотрению одного человека, и что им можно было бы простить, если бы у них не было достойных людей, каковыми они располагали с избытком; и что это нимало не послужит к чести города, ибо, случись какое-нибудь несчастье, как это подчас бывает при постройках, они могут навлечь на себя порицание в качестве людей, возложивших слишком большую ответственность на одного, и что, принимая во внимание вред и позор, которые от этого могут последовать для общественного дела, хорошо было бы, дабы обуздать дерзость Филиппо, приставить к нему напарника. Между тем Лоренцо Гиберти достиг большого признания, испытав свой талант на дверях Сан Джованни; то, что его любили некоторые весьма влиятельные особы, обнаружилось со всей очевидностью; действительно, видя, как росла слава Филиппо, они под предлогом любви и внимания к этой постройке добились у консулов и попечителей того, что Лоренцо был присоединен к Филиппо в качестве напарника. Какое отчаяние и какую горечь испытал Филиппо, услыхав о том, что сделали попечители, видно из того, что он готов был бежать из Флоренции; и не будь Донато и Луки делла Роббиа, которые утешали его, он мог потерять всякое самообладание. Поистине бесчеловечна и жестока злоба тех, кто, ослепленный завистью, подвергает опасности чужую славу и прекрасные творения ради тщеславного соперничества. Конечно, уже не от них зависело, что Филиппо не разбил модели, не сжег рисунки и меньше чем в полчаса не уничтожил всю ту работу, которую он вел в течение стольких лет. Попечители же, предварительно извинившись перед Филиппо, уговаривали его продолжать, утверждая, что изобретатель и творец этого строения – он и никто другой; а между тем они назначили Лоренцо то же содержание, что и Филиппо. Последний стал продолжать работу без особой охоты, зная, что ему одному придется сносить все тягости, сопряженные с этим делом, а честь и славу потом делить с Лоренцо. Однако твердо решив, что он найдет способ, чтобы Лоренцо не слишком долго выдержал эту работу, он продолжал вместе с ним по тому же плану, который был указан в записке, представленной им попечителям. Тем временем в душе Филиппо пробудилась мысль сделать модель, каковой до того времени еще ни одной не было сделано; и вот, взявшись за это дело, он заказал ее некоему Бартоломео, столяру, жившему около Студио. И в этой модели, имевшей соответственно как раз те же размеры, что и сама постройка, он показал все трудности, как, например, освещенные и темные лестницы, все виды источников света, двери, связи и ребра, а также сделал для образца кусок ордера галереи. Когда об этом узнал Лоренцо, он пожелал увидеть ее; но, так как Филиппо ему в этом отказал, он, разгневавшись, решил в свою очередь сделать модель для того, чтобы создавалось впечатление, что он недаром получает выплачиваемое ему содержание и что он тоже как-то причастен к этому делу. Из этих двух моделей та, которую сделал Филиппо, была оплачена в пятьдесят лир и пятнадцать сольди, как это явствует из распоряжения в книге Мильоре ди Томмазо от 3 октября 1419 года, а на имя Лоренцо Гиберти – триста лир за труды и расходы по изготовлению его модели, что, скорее, объяснялось любовью и расположением, которыми он пользовался, чем требованиями и надобностями постройки.
Мучение это продолжалось для Филиппо, на глазах которого это все происходило, до самого 1426 года, ибо Лоренцо называли изобретателем наравне с Филиппо; досада же настолько завладела душой Филиппо, что жизнь для него была полна величайших страданий. Поэтому, так как у него появились различные новые замыслы, он решил совсем от него отделаться, зная, насколько тот был непригоден для такой работы. Филиппо уже довел купол в обоих сводах до высоты в двенадцать локтей, а там уже должны были быть наложены каменные и деревянные связи, и, так как это было дело трудное, он решил поговорить об этом с Лоренцо, чтобы испытать, отдает ли себе тот отчет в этих трудностях. Действительно, он убедился в том, что Лоренцо и в голову не приходило думать о таких вещах, так как он ответил, что предоставляет это дело ему как изобретателю. Филиппо ответ Лоренцо понравился, так как ему казалось, что этим путем его можно отстранить от работы и обнаружить, что он не был человеком того ума, который ему приписывали его друзья и благоволение покровителей, устроивших его на эту должность. Когда все каменщики были уже набраны для работы, они ожидали приказания, чтобы начать выводить и связывать своды выше достигнутого уровня в двенадцать локтей, откуда купол начинает сходиться к своей вершине; а для этого они были принуждены уже строить леса, с тем чтобы рабочие и каменщики могли работать в безопасности, ибо высота была такова, что достаточно было взглянуть вниз, чтобы даже у самого смелого человека сжалось сердце и его охватила дрожь. Итак, каменщики и другие мастера ожидали распоряжения, каким способом строить связи подмостья, но так как ни от Филиппо, ни от Лоренцо не происходило никакого решения, каменщики и другие мастера стали роптать, не видя прежней распорядительности, а так как они, будучи людьми бедными, жили только трудами рук своих и сомневались, хватит ли у того и у другого зодчего духу довести это дело до конца, они оставались на постройке и, затягивая работу, как могли и умели заделывали и подчищали все то, что уже было построено.
В одно прекрасное утро Филиппо не явился на работу, но, обвязав себе голову, лег в постель и, непрерывно крича, приказал спешно нагреть тарелки и полотенца, притворяясь, что у него болит бок. Когда об этом узнали мастера, ожидавшие приказа к работе, они спросили Лоренцо, что же им делать дальше. Он ответил, что приказ должен исходить от Филиппо и что нужно его подождать. Кто-то сказал ему: «А ты разве не знаешь его намерений?» – «Знаю, – сказал Лоренцо, – но ничего не буду делать без него». А сказал он это, чтобы оправдать себя, ибо, никогда не видав модели Филиппо и ни разу, дабы не показаться невеждой, не спросив того о его планах, он говорил об этом деле на свой страх и отвечал двусмысленными словами, в особенности же зная, что он участвует в этой работе против воли Филиппо. Между тем, так как последний болел уже более двух дней, производитель работ и очень многие мастера из каменщиков ходили навещать его и настойчиво просили его сказать им, что же им делать. А он: «У вас есть Лоренцо, пускай, и он что-нибудь сделает», – и большего от него нельзя было добиться. Посему, когда это стало известно, возникло много толков и суждений, жестоко порицавших всю эту затею: кто говорил, что Филиппо слег от огорчения, что у него не хватило духу возвести купол и что, впутавшись в это дело, он уже раскаивается; а его друзья его защищали, говоря, что если это огорчение, то огорчение от обиды на то, что к нему приставили Лоренцо в сотрудники и что боль в боку вызвана переутомлением на работах. И вот за всеми этими пересудами дело не подвигалось, и почти что все работы каменщиков и каменотесов остановились, и они стали роптать против Лоренцо, говоря: «Получать жалование он мастер, но распоряжаться работами – не тут-то было. А что если не будет Филиппо? А что если Филиппо долго проболеет? Что он тогда будет делать? Чем же виноват Филиппо, что он болеет?» Попечители, видя, что они опозорены этими обстоятельствами, решили посетить Филиппо, и, явившись к нему, они сначала высказали ему сочувствие в недуге, а потом сообщили ему, в каком беспорядке находится постройка и в какую беду повергла их его болезнь. На это Филиппо ответил им словами, взволнованными как от притворной болезни, так и от его любви к своему делу: «Как! А где же Лоренцо? Почему он ничего не делает? Поистине удивляюсь я вам!» Тогда попечители ответили ему: «Он ничего не хочет делать без тебя». Филиппо им возразил: «А я делал бы и без него!» Этот остроумнейший и двусмысленный ответ их удовлетворил, и, оставив его, они поняли, что он был болен тем, что хотел работать один. Поэтому они послали к нему его друзей, чтобы они стащили его с постели, так как они намеревались отстранить Лоренцо от работы. Однако, придя на постройку и видя всю силу покровительства, которым пользовался Лоренцо, а также что Лоренцо получал свое содержание, не прилагая никаких усилий, Филиппо нашел иной способ его опозорить и вконец ославить его как малосведущего в этом ремесле и обратился к попечителям в присутствии Лоренцо со следующим рассуждением: «Господа попечители, если бы мы могли с такой же уверенностью располагать временем, отведенным нам для жизни, с какой мы уверены в своей смерти, не подлежит никакому сомнению, что мы видели бы завершение многих только начатых дел, в то время как они в действительности остаются незаконченными. Случай моего заболевания, через которое я прошел, мог лишить меня жизни и остановить постройку; посему, если когда-нибудь заболею я или, упаси Господи, Лоренцо, дабы один или другой мог продолжать свою часть работы, я полагал, что, подобно тому, как вашей милости было угодно разделить нам наше содержание, точно так же следовало бы разделить и работу, с тем, чтобы каждый из нас, подстрекаемый желанием показать свои знания, мог с уверенностью приобрести почет и оказаться полезным нашему государству. Между тем трудными являются как раз два дела, за которые надо взяться в настоящее время: одно – это подмостья, которые, дабы каменщики могли производить кладку, нужны внутри и снаружи постройки и на которых необходимо разместить людей, камни и известку, а также поместить краны для подъема тяжестей и другие подобные инструменты; другое – венец, который должен быть положен на уже построенные 12 локтей, который скрепил бы все восемь долей купола и завязал бы всю постройку так, чтобы тяжесть, давящая сверху, сжалась и стеснилась настолько, чтобы не было излишней нагрузки или распора, а все здание равномерно покоилось бы на самом себе. Итак, пускай Лоренцо возьмет себе одну из этих задач, ту, которая ему кажется более легкой, я же берусь без затруднений исполнить другую так, чтобы больше уже не терять времени». Услыхав это, Лоренцо ради своей чести вынужден был не отказаться ни от одной их этих двух работ и, хотя и не охотно, но решился взяться за венец как за более легкое дело, рассчитывая на советы каменщиков и вспоминая, что в своде церкви Сан Джованни во Флоренции был каменный венец, устройство которого он мог заимствовать отчасти, если не целиком. Итак, один взялся за подмостья, другой за венец, и оба закончили работу. Подмостья Филиппо были сделаны с таким талантом и умением, что о нем составили себе мнение поистине обратное тому, которое до того у многих о нем было, ибо мастера работали на них с такой уверенностью, втаскивали тяжести и спокойно ступали, как если бы стояли на твердой земле; модели этих подмостьев сохранились в попечительстве. Лоренцо же с величайшими затруднениями сделал венец на одной из восьми граней купола; когда он его кончил, попечители показали его Филиппо, который ничего им не сказал. Однако он вел беседу об этом с некоторыми из своих друзей, говоря, что нужно было сделать другие связи и положить их в обратном направлении, чем это сделали, что этот венец был недостаточен для того груза, который он нес, потому что стягивал меньше, чем нужно, и что содержание, которое платили Лоренцо, было вместе с заказанным ему венцом брошенными деньгами.

Мнение Филиппо получило огласку, и ему поручили показать, как приняться за дело, чтобы построить такой венец. А так как у него уже были сделаны рисунки и модели, он тотчас же их показал; когда же попечители и другие мастера их увидели, они поняли, в какую впали ошибку, покровительствуя Лоренцо, и, желая загладить эту ошибку и показать, что они понимают хорошее, они сделали Филиппо пожизненным распорядителем и главой всей этой постройки и постановили, чтобы ничего в этом деле не предпринималось иначе, как по его воле. А чтобы показать, что они признают его, они выдали ему сто флоринов, записанных на его имя по распоряжению консулов и попечителей 13 августа 1423 года рукой нотариуса попечительства Лоренцо Паоло и подлежащих выплате через Герардо, сына мессера Филиппо Корсини, и назначили ему пожизненное содержание из расчета по сто флоринов в год. И вот, приказав приступить к постройке, он вел ее с такой строгостью и с такой точностью, что не закладывалось ни одного камня без того, чтобы он не пожелал его видеть. С другой стороны, Лоренцо, оказавшись побежденным и как бы посрамленным, был настолько облагодетельствован и поддержан своими друзьями, что продолжал получать жалование, доказав, что он не может быть уволен раньше чем через три года. Филиппо для каждого малейшего случая все время приготовлял рисунки и модели приспособлений для кладки и подъемных кранов. Тем не менее многие злые люди, друзья Лоренцо, все-таки не переставали приводить его в отчаяние, непрерывно состязаясь с ним в изготовлении моделей, одну из которых представил даже некий мастер Антонио да Верцелли, а отдельные другие мастера, покровительствуемые и выдвигаемые то одним, то другим из граждан, которые этим обнаруживали свое непостоянство, малую осведомленность и недостаток понимания, имея в руках вещи совершенные, но выдвигая несовершенные и бесполезные. Уже были закончены венцы кругом по всем восьми граням купола, и воодушевленные каменщики работали не покладая рук. Однако, понуждаемые Филиппо более чем обычно, они из-за нескольких выговоров, полученных ими во время кладки, а также из-за многого другого, что случалось ежедневно, стали им тяготиться. Движимые этим, а также и завистью, старшины, их, собравшись, договорились и объявили, что эта работа тяжелая и опасная и что они не хотят возводить купола без высокой оплаты (хотя она была им увеличена, более чем то было принято), думая таким способом отомстить Филиппо и на этом выгадать. Не понравилось все это попечителям, а также и Филиппо, который, обдумав это, однажды в субботу вечером решил уволить их всех. Получив расчет, и не зная, чем все это дело кончится, они приуныли, в особенности, когда в ближайший же понедельник Филиппо принял на постройку десять ломбардцев; присутствуя на месте и говоря им: «делай здесь так, а там – так», он настолько обучил их в один день, что они работали в течение многих недель. А каменщики, со своей стороны, уволенные и потерявшие работу, а к тому же еще посрамленные, не имея работы столь выгодной, послали посредников к Филиппо: они-де охотно вернулись бы – и заискивали перед ним, как только могли. Он продержал их в течение многих дней в неизвестности: возьмет он их или нет; а потом принял вновь, на оплате меньшей, чем они получали раньше. Так, думая выгадать, они просчитались и, мстя Филиппо, причинили самим себе вред и позор.
Когда же толки уже прекратились и когда при виде той легкости, с какой возводилось это строение, пришлось как-никак признать гений Филиппо, люди беспристрастные уже полагали, что он обнаружил такую смелость, которую, быть может, еще никто из древних и современных зодчих не обнаруживал в своих творениях; а возникло это мнение потому, что он наконец показал свою модель. На ней каждый мог видеть ту величайшую рассудительность, с какой им были задуманы лестницы, внутренние и наружные источники света во избежание ушибов в темных местах, и сколько различных железных перил на крутых подъемах было им построено и рассудительно распределено, не говоря о том, что он даже подумал о железных частях для внутренних подмостьев на случай, если бы там пришлось вести мозаичные или живописные работы; а также, распределив в менее опасных местах водостоки, где закрытые, а где открытые, и проведя систему отдушин и разного рода отверстий для отвода ветра и для того, чтоб испарения и землетрясения не могли вредить, он показал, насколько ему пошли на пользу его изыскания в течение стольких лет, проведенных им в Риме. Принимая к тому же во внимание все, что он сделал для подноса, кладки, стыка и связи камней, нельзя было не быть охваченным трепетом и ужасом при мысли, что гений одного человека вмещает в себе все то, что совместил в себе гений Филиппо, который рос непрерывно и настолько, что не было вещи, которую он, как бы она ни была трудна и сложна, не сделал бы легкой и простой, что он и показал в подъеме тяжестей при помощи противовесов и колес, приводимых в движение одним волом, в то время как иначе шесть пар едва ли сдвинули бы их с места.
Постройка уже выросла на такую вышину, что было величайшим затруднением, однажды поднявшись, затем снова вернуться на землю; и мастера много теряли времени, когда ходили есть и пить, и сильно страдали от дневного жара. И вот Филиппо устроил так, что на куполе открылись столовые с кухнями и что там продавалось вино; таким образом, никто не уходил с работы до вечера, что было удобно для них и в высшей степени полезно для дела. Видя, что работа спорится и удается на славу, Филиппо настолько воспрянул духом, что трудился не покладая рук. Он сам ходил на кирпичные заводы, где месили кирпичи, чтобы самому увидеть и помять глину, а когда они были обожжены – собственной рукой, с величайшим старанием отбирал кирпичи. Он следил за каменотесами, чтобы камни были без трещин и прочные, и давал им модели подкосов и стыков, сделанные из дерева, воска, а то и из брюквы; также поступал он и с кузнецами для скоб янки. Он изобрел систему петель с головкой и крюков и вообще значительно облегчил строительное дело, которое, несомненно, благодаря ему достигло того совершенства, какого оно, пожалуй, никогда не имело у тосканцев.

 Флоренция проводила 1423 год в безмерном благополучии и довольстве, когда Филиппо был выбран на должность приора от квартала Сан Джованни на май и июнь, в то время как Лапо Никколини был избран на должность «гонфалоньера правосудия» от квартала Санта Кроче. В списке приоров занесено: Филиппо ди сер Брунеллеско Липпи, чему не следует удивляться, ибо его так называли по имени его деда Липпи, а не по роду Лапи, как это следовало; так значится в этом списке, что, впрочем, применялось во множестве других случаев, как это хорошо известно каждому, кто видел книгу и кто знаком с обычаями того времени. Филиппо нес эти обязанности, а также другие должности в своем городе и в них всегда вел себя со строжайшей рассудительностью. Между тем он уже мог видеть, как оба свода начинали смыкаться около глазка, где должен был начинаться фонарь, и, хотя им было сделано в Риме и во Флоренции много моделей и того и другого из глины и из дерева, которых никто не видел, ему оставалось только решить окончательно, какую же из них принять к исполнению. Тогда же, собираясь закончить галерею, он сделал для нее целый ряд рисунков, оставшихся после его смерти в попечительстве, но ныне пропавших благодаря нерадивости должностных лиц. А в наши дни в целях завершения постройки была сделана часть галереи на одной из восьми сторон; но, так как она не соответствовала замыслу Филиппо, ее по совету Микеланджело Буонарроти забраковали и не достроили.
Кроме того, Филиппо собственноручно изготовил в соответствующих куполу пропорциях модель восьмигранного фонаря, которая поистине удалась ему на славу как по замыслу, так и по разнообразию своему и своим украшениям; он сделал в ней лестницу, по которой можно подняться к шару, – вещь поистине божественная, однако, так как Филиппо кусочком дерева, вставленным снизу, заткнул отверстие входа на эту лестницу, никто, кроме него, не знал, где начало ее подъема. Хотя его и хвалили и, хотя он со многих уже сбил зависть и спесь, он все же не мог воспрепятствовать тому, что все мастера, какие только были во Флоренции, увидев его модели, принялись тоже изготовлять модели разными способами, вплоть до того, что некая особа из дома Гадди решилась на то, чтобы состязаться перед судьями с моделью, которую сделал Филиппо. Он же как ни в чем не бывало смеялся над чужой самонадеянностью. И многие его друзья говорили ему, что он не должен показывать своей модели никому из художников, как бы они от нее не научились. А он им отвечал, что настоящая модель – одна, и что все другие – пустяки. Некоторые другие мастера поместили в свои модели части из модели Филиппо. Увидев это, он им говорил: «И эта Другая модель, которую сделает тот, будет тоже моей». Все безмерно хвалили его, однако, так как не виден был выход на лестницу, ведущую к шару, ему ставилось на вид, что модель его с изъяном. Тем не менее попечители порешили заказать ему эту работу, с тем уговором, однако, чтобы он им показал вход; тогда Филиппо, вынув из модели тот кусочек дерева, что был снизу, показал внутри одного из столбов лестницу, которую можно видеть и теперь, имеющую форму полости духового ружья, где с одной стороны проделан желоб с бронзовыми стременами, по которым, ставя сначала одну ногу, потом другую, можно подняться наверх. А так как он, состарившись, не дожил до того времени, чтобы увидеть завершение фонаря, он завещал, чтобы его построили таким, какой была модель и как он это изложил письменно; иначе, уверял он, постройка обрушится, так как свод, имея дугу с радиусом, равным трем четвертям поперечника, нуждается в нагрузке, чтобы быть более прочным. До своей смерти он так и не смог увидеть эту часть законченной, но все же довел ее до высоты нескольких локтей. Он успел отлично обработать и подвезти почти что все мраморные части, которые предназначались для фонаря, и на которые, глядя, как их подвозили, дивился народ: как это возможно, что он надумал нагрузить свод такой тяжестью. Многие умные люди полагали, что он этого не выдержит, и им казалось большим счастьем, что Филиппо все-таки довел его до этой точки, а что нагружать его еще больше – значило бы искушать Господа. Филиппо всегда над этим смеялся и, приготовив все машины и все орудия, необходимые для лесов, не терял ни минуты времени, мысленно предвидя, собирая и обдумывая все мелочи, вплоть до того, как бы не обились углы обтесанных мраморных частей, когда их будут поднимать, так что даже все арки ниш закладывались в деревянных лесах; в остальном же, как было сказано, имелись его письменные распоряжения и модели. Творение это само свидетельствует о том, насколько оно прекрасно, возвышаясь от уровня земли до уровня фонаря на 134 локтя, в то время как сам фонарь имеет 36 локтей, медный шар – 4 локтя, крест – 8 локтей, а все вместе 202 локтя, и можно с уверенностью сказать, что древние в своих строениях никогда не достигали такой высоты и никогда не подвергали себя столь великой опасности, желая вступить в единоборство с небом, – ведь поистине кажется, будто оно с ним вступает в единоборство, когда видишь, что оно вздымается на такую высоту, что горы, окружающие Флоренцию, кажутся подобными ему. И, правда, кажется, что небо ему завидует, так как постоянно, целыми днями стрелы небесные его поражают.
Во время работы над этим произведением Филиппо построил много других зданий, которые мы ниже и перечислим по порядку: он своей рукой изготовил модель капитула церкви Санта Кроче во Флоренции для семьи Пацци – вещь богатую и очень красивую; также модель дома фамилии Бузини для двух семейств и далее – модель дома и лоджии детского приюта Инноченти; своды лоджии были построены без лесов, способом, который и поныне может наблюдать каждый. Говорят, что Филиппо вызывали в Милан, чтобы сделать модель крепости для герцога Филиппо Мариа, и что он поэтому поручил заботу о постройке означенного детского приюта своему ближайшему другу Франческа делла Луна. Последний сделал вертикальное продолжение одного из архитравов, что архитектурно неправильно; и вот, когда Филиппо вернулся и на него накричал за то, что тот сделал такую вещь, он ответил, что заимствовал это от храма Сан Джованни, который построен древними. Филиппо сказал ему: «В этом здании одна-единственная ошибка; а ты ею как раз и воспользовался». Модель приюта, исполненная рукой Филиппо, простояла много лет в здании шелкового цеха, что у ворот Санта Мариа, так как с ней очень считались для той части здания приюта, которая оставалась неоконченной; ныне модель эта пропала. Для Козимо Медичи он сделал модель обители регулярных каноников во Фьезоле – очень удобное, нарядное, веселое и в общем поистине великолепное архитектурное произведение. Церковь, перекрытая цилиндрическими сводами, очень просторна, и ризница удобна во всех отношениях, как, впрочем, и все остальные части монастыря. Следует принять во внимание, что, будучи принужден расположить уровни этого строения на склоне горы, Филиппо весьма рассудительно использовал нижнюю часть, где он разместил погреба, прачечные, печи, стойла, кухни, дровяные и прочие склады, все как нельзя лучше; таким образом он в долине разместил всю нижнюю часть строения. Это дало ему возможность построить на одном уровне: лоджии, трапезную, больницу, новициат, общежитие, библиотеку и прочие главные помещения монастыря. Все это построил на свои средства великолепный Козимо Медичи, движимый как своим благочестием, которое он всегда и во всем проявлял к христианской религии, так и тем расположением, которое он питал к отцу Тимотео из Вероны, отменнейшему проповеднику этого ордена; к тому же, дабы лучше наслаждаться его беседой, он построил в этом монастыре много комнат для себя и проживал в них с удобствами. Истратил же Козимо на эту постройку, как явствует из одной записи, сто тысяч скуди. Филиппо также спроектировал модель крепости в Викопизано, а в Пизе – модель старой крепости. Там же им был укреплен морской мост, и опять-таки он дал проект соединения моста с двумя башнями новой крепости. Точно так же он исполнил модель укреплений гавани в Пезаро, а вернувшись в Милан, он сделал много проектов для герцога и для собора этого города по заказу его строителей.

В это время во Флоренции начали строить церковь Сан Лоренцо, согласно постановлению прихожан, которые главным распорядителем постройки избрали настоятеля, человека, мнящего себя в этом деле и занимавшегося архитектурой как любитель, для своего развлечения. Уже начата была постройка кирпичных столбов, когда Джованни ди Биччи деи Медичи, обещавший прихожанам и настоятелю построить за свой счет ризницу и одну из капелл, пригласил однажды утром Филиппо на завтрак и после всяких бесед спросил его, что он думает о начале постройки Сан Лоренцо и каково вообще его мнение. Уступая просьбам Джованни, Филиппо пришлось высказать свое мнение, и, не желая ничего скрывать от него, он во многом осудил это предприятие, затеянное человеком, который, пожалуй, имел больше книжной мудрости, чем опыта в такого рода постройках. Тогда Джованни спросил Филиппо, можно ли сделать что-либо и более красивое. На что Филиппо отвечал: «Без сомнения, и я удивляюсь вам, как вы, будучи главой этого дела, не отпустили несколько тысяч скуди и не построили церковного здания с отдельными частями, достойными как самого места, так и стольких находящихся в нем славных могил, ибо с вашей легкой руки и другие будут изо всех сил следовать вашему примеру при постройке своих капелл, и это тем более, что от нас не останется иной памяти, кроме построек, которые свидетельствуют о своем создателе в течение сотен и тысяч лет». Воодушевленный словами Филиппо, Джованни решил построить ризницу и главную капеллу вместе со всем церковным зданием. Правда, принять в этом участие пожелало не более чем семь семейств, так как другие не имели средств; то были Рондинелли, Джирони делла Стуфа, Нерони, Чаи, Мариньолли, Мартелли и Марко ди Лука, капеллы же их должны были быть выстроены в трансепте храма. В первую очередь продвинулась постройка ризницы, а затем мало-помалу и сама церковь. А так как церковь была очень длинна, стали постепенно отдавать и другие капеллы прочим гражданам, правда, только прихожанам. Не успели закончить перекрытие ризницы, как Джованни деи Медичи умер и остался Козимо, его сын, который, будучи более щедрым, чем отец, и имея пристрастие к памятникам, закончил ризницу, первое построенное им здание; и это доставило ему такую радость, что он с тех пор до самой смерти не переставал строить. Козимо торопил эту постройку с особым жаром; и, пока начиналась одна вещь, он заканчивал другую. Но эту постройку он так полюбил, что почти все время на ней присутствовал. Его участие было причиной того, что Филиппо закончил ризницу, а Донато исполнил лепные работы, а также каменное обрамление маленьких дверей и большие бронзовые двери. Козимо заказал гробницу своего отца Джованни под большой мраморной плитой, поддерживаемой четырьмя балясинами, посередине ризницы, там, где облачаются священники, а для других членов своего семейства – отдельные усыпальницы для мужчин и женщин. В одной из двух маленьких комнат по обе стороны алтаря ризницы он поместил в одном из углов водоем и кропильницу. Вообще видно, что в этом здании вещи все до одной сделаны с великой рассудительностью.

 Джованни и другие руководители постройки в свое время распорядились, чтобы хор был как раз под куполом. Козимо это отменил по желанию Филиппо, который значительно увеличил главную капеллу, задуманную раньше в виде маленькой ниши, для того чтобы можно было придать хору тот вид, какой он имеет в настоящее время; когда капелла была закончена, оставалось сделать средний купол и остальные части церкви. Однако и купол, и церковь были перекрыты только после смерти Филиппо. Церковь эта имеет длину в 144 локтя, и в ней видно много ошибок; такова, между прочим, ошибка в колоннах, стоящих непосредственно на земле, без того, чтобы под них был подведен цоколь вышиной, равной уровню оснований пилястров, стоящих на ступенях; и это придает хромой вид всему зданию, благодаря тому что пилястры кажутся короче колонн. Причиной всему этому были советы его преемников, которые завидовали его славе, а при жизни его состязались с ним в изготовлении моделей; между тем некоторые из них были в свое время посрамлены сонетами, написанными Филиппо, а после его смерти они ему за это отомстили не только в этом произведении, но и во всех тех, которые перешли к ним после него. Он оставил модель и закончил часть канониката того же Сан Лоренцо, где он сделал двор с галереей длиной в 144 локтя.
Пока шла работа над этим зданием, Козимо деи Медичи захотел построить себе свой дворец и сообщил о своем намерении Филиппо, который, отложив в сторону всякие другие заботы, сделал ему прекраснейшую и большую модель для этого дворца, каковой он хотел расположить за церковью Сан Лоренцо, на площади, отъединенным со всех сторон. Искусство Филиппо проявилось в этом настолько, что строение показалось Козимо слишком роскошным и большим, и, испугавшись не столько расходов, сколько зависти, он не приступил к его постройке. Филиппо же, пока работал над моделью, не раз говорил, что благодарит судьбу за случай, заставивший его работать над вещью, о которой он мечтал много лет, и столкнувший его с человеком, который хочет и может это сделать. Но, услыхав решение Козимо, не желавшего браться за такое дело, он от досады разбил свою модель на тысячи кусков. Однако Козимо все-таки раскаялся, что не принял проект Филиппо, после того, как он уже осуществил другой проект; и тот же Козимо часто говорил, что ему никогда не приходилось беседовать с человеком, обладающим большим умом и сердцем, чем Филиппо.
Кроме того, Филиппо сделал еще одну модель – очень своеобразного храма дельи Анджели для благородного семейства Сколари. Он остался неоконченным и в том состоянии, в каком его можно видеть в настоящее время, так как флорентинцы истратили деньги, положенные в банк для этой цели, на другие нужды города или, как говорят некоторые, на войну, которую они как раз вели с Луккой. На модель же они истратили те деньги, которые тоже были отложены Никколо да Уццано для постройки университета, как об этом пространно повествуется в другом месте. Если бы этот храм дельи Анджели был действительно закончен по модели Брунеллеско, он оказался бы одним из самых исключительных произведений Италии, хотя и в настоящем своем виде он заслуживает величайших похвал. Листы с планом и законченным видом этого восьмигранного храма, исполненные рукой Филиппо, находятся в нашей книге наряду с другими рисунками этого мастера.
Также и для мессера Луки Питти сделал Филиппо проект роскошного и великолепного дворца, вне Флоренции, за воротами Сан Никколо, и в месте имени Рушано, во многом, однако, уступающий тому, который Филиппо начал для того же Питти в самой Флоренции; он довел его до второго ряда окон в таких размерах и с таким великолепием, что в тосканской манере не было построено ничего более исключительного и более пышного. Двери этого дворца – в два квадрата, вышиной в 16, шириной в 8 локтей, первые и вторые окна во всем подобны дверям. Своды двойные, и все здание построено столь искусно, что трудно себе представить более прекрасную и великолепную архитектуру. Строителем этого дворца был флорентийский архитектор Лука Фанчелли, который выполнил для Филиппо много построек, а для Леон-Баттисты Альберти – по заказу Лодовико Гонзага, – главную капеллу флорентийского храма Аннунциаты. Альберта взял его с собой в Мантую, где он исполнил целый ряд произведений, женился, жил и умер, оставив после себя наследников, которые до сих пор по его имени зовутся Луки. Дворец этот несколько лет тому назад купила светлейшая синьора Леонора Толедская, герцогиня флорентийская, по совету своего супруга, светлейшего синьора герцога Козимо. Она настолько расширила его кругом, что насадила огромнейший сад внизу, частью на горе и частью на склоне, и наполнила его в прекраснейшей разбивке всеми сортами садовых и диких деревьев, устроив очаровательнейшие боскеты из бесчисленных сортов растений, зеленеющих во все времена года, не говоря о фонтанах, ключах, водостоках, аллеях, садках, вольерах и шпалерах и бесконечном множестве других вещей, поистине достойных великодушного государя; но о них я умолчу, ибо нет возможности для того, кто их не видел, как-либо вообразить себе все величие их и всю их красоту. И поистине герцогу Козимо ничего не могло достаться в руки более достойного могущества и величия его духа, чем этот дворец, который, можно подумать, действительно был построен мессером Лукою Питти по проекту Брунеллеско именно для его светлейшего высочества. Мессер Лука оставил его неоконченным, отвлеченный теми заботами, которые он нес ради государства; наследники же его, не имевшие средств его достроить, чтобы предотвратить его разрушение, были рады, уступив его, доставить удовольствие синьоре герцогине, которая, пока была жива, все время на него тратила средства, не настолько, однако, чтобы могла надеяться так скоро достроить его. Правда, будь она жива, она, судя по тому, что я недавно узнал, была бы способна истратить на это в один год сорок тысяч дукатов, чтобы увидеть дворец если не достроенным, то, во всяком случае, доведенным до отличнейшего состояния. А так как модель Филиппо не нашлась, ее светлость заказала другую Бартоломео Амманати, отменнейшему скульптору и архитектору, и работы продолжаются по этой модели; уже сделана большая часть двора, рустованного, подобно наружному фасаду. И вправду всякий, созерцающий величие этого произведения, поражается, как гений Филиппо мог охватить столь огромное здание, поистине великолепное не только в своем наружном фасаде, но также в распределении всех комнат. Я оставлю в стороне прекраснейший вид и то подобие амфитеатра, которое образуют очаровательнейшие холмы, окружающие дворец со стороны городских стен, ибо, как я уже сказал, слишком далеко увлекло бы нас желание полностью об этом высказаться, и никто, не видавший этого собственными глазами, никогда не смог бы вообразить себе, насколько этот дворец превосходит какое бы то ни было иное царственное строение.
Говорят также, что Филиппо были изобретены машины для райка церкви Сан Феличе, что на площади в том же городе, на предмет представления, или, вернее, празднования Благовещения по обряду, совершавшемуся во Флоренции в этом месте, согласно древнему обычаю. Это была поистине удивительная вещь, и свидетельствовала она о таланте и изобретательстве того, кто ее создал: действительно, в вышине было видно, как движется небо, полное живых фигур и бесконечных светочей, которые, словно молнии, то вспыхивали, то вновь потухали. Однако я не хочу, чтобы показалось, что я ленюсь рассказать, каково в точности было устройство этой машины, ибо дело это совсем разладилось, и уже нет в живых тех людей, которые могли бы говорить об этом как очевидцы, а надежды на то, чтобы это было восстановлено, уже нет, так как в этом месте уже больше не живут как прежде камальдульские монахи, а живут монахи ордена св. Петра-мученика; в особенности же потому, что и у кармелитов уничтожили такого рода машину, так как она оттягивала вниз матицы, подпиравшие крышу. Филиппо, дабы вызвать такое впечатление, приладил между двумя балками, из тех, которые поддерживали крышу церкви, круглое полушарие, вроде пустой миски или, вернее, таза для бритья, обращенное полостью вниз; это полушарие было сделано из тонких и легких дощечек, вправленных в железную звезду, которая вращала это полушарие по кругу; дощечки сходились к центру, уравновешенному по оси, проходившей через большое железное кольцо, вокруг которого вертелась звезда из железных прутьев, поддерживавших деревянное полушарие. И вся эта машина висела на еловой балке, крепкой, хорошо обшитой железом и лежавшей поперек матиц крыши. В эту балку было вправлено кольцо, которое держало на весу и в равновесии полушарие, казавшееся человеку, стоящему на земле, настоящим небесным сводом. А так как оно на внутреннем крае своей нижней окружности имело несколько деревянных площадок, достаточно, но не более того поместительных, чтобы на них можно было стоять, а на высоте одного локтя, также внутри, имелся еще железный прут, – на каждую из этих площадок ставился ребенок лет двенадцати и на высоте полутора локтей опоясывался железным прутом таким образом, что не мог упасть, даже если бы он этого захотел. Эти дети, которых всего было двенадцать, прикрепленные таким образом к площадкам и наряженные ангелами с золочеными крыльями и с волосами из золотой пакли, брали в положенное время друг друга за руки и, когда они ими двигали, казалось, что они пляшут, в особенности же потому, что полушарие все время вращалось и находилось в движении, а внутри полушария над головой ангелов было три круга или гирлянды светочей, получавшихся при помощи особо устроенных лампадок, которые не могли опрокидываться. С земли светочи эти казались звездами, а площадки, покрытые хлопком, казались облаками. От упомянутого выше кольца ответвлялся очень толстый железный прут, на конце которого было другое кольцо с прикрепленной к нему тоненькой бечевкой, достигавшей, как будет сказано ниже, до самой земли. А так как упомянутый выше толстый железный прут имел восемь веток, размещенных по дуге, достаточной, чтобы заполнить пространство полого полушария, и, так как на конце каждой ветки были площадки величиной с тарелку, на каждую из них ставился ребенок лет девяти, крепко привязанный железкой, прикрепленной к вершине ветки, однако настолько свободно, что он мог поворачиваться во все стороны. Эти восемь ангелов, поддерживаемые упомянутым выше железным прутом, снижались при помощи постепенно опускаемого блока из полости полушария на восемь локтей ниже уровня поперечных балок, несущих крышу, причем таким образом, что они были видны, но сами не закрывали вида тех ангелов, которые помещались по кругу внутри полушария. Внутри этого «букета из восьми ангелов» (так именно его называли) находилась медная мандорла, полая изнутри, в которой во многих отверстиях помещались особого рода лампадки в виде трубочек, насаженных на железную ось, которые, когда нажималась спускная пружина, все прятались в полость медного сияния; покуда же пружина оставалась не нажатой, все горящие светильники были видны сквозь его отверстия. Как только «букет» достигал положенного ему места, тоненькая бечевка опускалась при помощи другого блока, и сияние, привязанное к этой бечевке, тихо-тихо спускалось и доходило до помоста, на котором разыгрывалось праздничное действо, а на этом помосте, где сияние как раз и должно было остановиться, было возвышение в виде седалища с четырьмя ступеньками, в середине которого было отверстие, куда отвесно упирался заостренный железный конец сияния. Под этим седалищем находился человек, и, когда сияние доходило до своего места, он незаметно вставлял болт в него, и оно стояло отвесно и неподвижно. Внутри сияния стоял мальчик лет пятнадцати в облике ангела, опоясанный железом и ногами прикрепленный к сиянию при помощи болтов так, чтобы он не мог упасть; однако для того чтобы он мог встать на колени, этот железный пояс состоял из трех кусков, которые, когда он становился на колени, легко вдвигались друг в друга. И когда «букет» был опущен и сияние поставлено на седалище, тот же человек, который вставлял болт в сияние, отпирал железные части, связывавшие ангела, так, что он, выйдя из сияния, шел по помосту и, дойдя до того места, где была Дева Мария, приветствовал ее и произносил весть. Затем, когда он возвращался в сияние, и снова зажигались светильники, которые потухали во время его выхода, человек, скрывавшийся внизу, снова заковывал его в те железные части, которые его держали, вынимал болт из сияния, и оно поднималось, в то время как ангелы в «букете» и те, которые вращались в небе, пели, производя впечатление, будто все это было настоящим раем; в особенности же потому, что помимо хора ангелов и «букета» около скорлупы полушария еще был Бог Отец, окруженный ангелами, подобными упомянутым выше и поддерживаемыми при помощи железных приспособлений, так что и небо, и «букет», и Бог Отец, и сияние с бесконечными светочами, и сладчайшая музыка – все это поистине являло вид рая. Но этого мало: для того чтобы можно было открывать и запирать это небо, Филиппо сделал две большие двери в пять квадратных локтей каждая, имевшие на нижней своей поверхности железные и медные валы, которые ходили по особого рода желобам; желоба же эти были настолько гладки, что, когда при помощи небольшого блока тянули за тонкую бечевку, прикрепленную с обеих сторон, дверь, по желанию, отворялась или затворялась, причем обе створки одновременно сходились и расходились, скользя по желобам. Таким устройством дверей достигалось, с одной стороны, то, что, когда их сдвигали, они вследствие своей тяжести шумели наподобие грома, с другой – то, что они, когда были затворены, служили помостом, чтобы одевать ангелов и приготовлять другие вещи, нужные внутри. Итак, все эти приспособления и многие другие были изобретены Филиппо, хотя некоторые и утверждают, что их изобрели гораздо раньше. Как бы то ни было, хорошо, что мы о них рассказали, так как они совсем вышли из употребления.

  Однако, возвращаясь к Филиппо, надо сказать, что слава и имя его настолько выросли, что за ним издалека посылал всякий, кому нужно было строить, дабы иметь проекты и модели, исполненные рукой такого человека; и для этого пускались в ход дружественные связи и очень большие средства. Так, в числе других маркиз Мантуанский, желая заполучить его, весьма настоятельно написал об этом флорентийской Синьории, которая и отправила его в Мантую, где он в 1445 году исполнил проекты для постройки плотин на реке По и целый ряд других вещей по воле этого государя, который бесконечно обласкал его, говоря, что Флоренция столь же достойна иметь Филиппо своим гражданином, сколь и он достоин иметь своим отечеством такой благородный и прекрасный город. Точно так же и в Пизе граф Франческо Сфорца и Никколо да Пиза, которые были превзойдены им в некоторых фортификационных работах, хвалили его в его присутствии, говоря, что, если бы каждое государство имело такого человека, как Филиппо, оно могло бы считать себя защищенным и без оружия. Кроме того, и во Флоренции Филиппо дал проект дома семейства Барбадори, около башни семейства Росси в Борго Сан Якопо, который, однако, не был построен; а также он сделал проект для дома семейства Джунтини на площади Оньисанти, на берегу Арно.
Впоследствии, когда капитаны гвельфской партии решили построить здание, а в нем залу и приемную для заседаний их магистрата, они это поручили Франческа делла Луна, который, начав работу, уже возвел постройку на десять локтей от земли и сделал в ней много ошибок, и тогда ее передали Филиппо, который придал дворцу ту форму и то великолепие, какие мы видим нынче. В этой работе ему пришлось состязаться с названным Франческо, которому многие покровительствовали; таков, впрочем, был его удел в течение всей его жизни, и он соревновался то с одним, то с другим, которые, воюя с ним, его постоянно мучили и очень часто пытались прославиться его проектами. В конце концов он дошел до того, что больше ничего не показывал и никому не доверял. Зала этого дворца ныне не служит нуждам капитанов гвельфской партии, так как после наводнения 1357 года, сильно попортившего бумаги банка, господин герцог Козимо ради большой сохранности этих весьма ценных бумаг поместил их и самую контору в эту залу. А для того чтобы управление партии, покинувшее залу, в которой помещается банк, и перебравшееся в другую часть этого же дворца, могло пользоваться старой лестницей, была по поручению его светлости заказана Джорджо Вазари новая, удобнейшая лестница, которая ныне ведет в помещение банка. По его рисунку был, кроме того, сделан филенчатый потолок, который, согласно замыслу Филиппо, покоился на нескольких каннелированных каменных пилястрах.
Вскоре после этого в церкви Санто Спирито проповедовал магистр Франческо Дзоппо, которого очень любили в этом приходе, и он напоминал в своей проповеди о монастыре, школе и в особенности о церкви, незадолго до того сгоревшей. И вот старейшины этого квартала Лоренцо Ридольфи, Бартоломео Корбинелли, Нери ди Джино Каппони и Горо ди Стаджо Дата, а также множество других граждан добились у Синьории распоряжения на постройку новой церкви Санто Спирито и попечителем назначили Стольдо Фрескобальди, который положил на это дело много забот, принимая к сердцу восстановление старой церкви, где одна из капелл и главный алтарь принадлежали его дому. Уже с самого начала, даже прежде чем были выручены деньги по смете на отдельные гробницы и от владельцев капелл, он из собственных средств истратил много тысяч скуди, которые были ему потом возмещены. Итак, после совещания, созванного на этот предмет, послали за Филиппо, чтобы он сделал модель со всеми частями, какие только возможны и необходимы для пользы и роскоши христианского храма; поэтому он приложил все свои усилия к тому, чтобы план этого здания был повернут в обратном направлении, так как он во что бы то ни стало хотел довести площадь перед церковью до берегов Арно, так, чтобы все проходившие здесь по пути из Генуи или с Риверы, из Луниджаны, из пизанской или луккской земли видели великолепие этого строения. Однако, так как многие этому воспрепятствовали, боясь, что разрушат их дома, желание Филиппо не осуществилось. Итак, он сделал модель церкви, а также обители для братии в том виде, в каком они существуют поныне. В длину церковь имела 161 локоть и в ширину – 54, и расположение ее настолько прекрасно, что в отношении ордера колонн и прочих украшений нет произведения более богатого, более красивого и более воздушного. И поистине, если бы не зловредное влияние тех, кто, представляясь, что понимает больше других, всегда портит прекрасно начатые вещи, это здание было бы ныне самым совершенным храмом христианства; однако даже в том виде, в каком он существует, он все же выше всякого другого по красоте и разбивке, хотя и не выполнен по модели, в чем можно убедиться по некоторым наружным неоконченным частям, не соответствующим внутреннему размещению, в то время как, несомненно, по замыслу модели должно было быть соответствие между дверью и обрамлением окон. Есть и другие приписываемые ему ошибки, о которых я умолчу и которых, думается, он бы не сделал, если бы сам продолжал постройку, ибо он все свои произведения доводил до совершенства с величайшей рассудительностью, осмотрительностью, талантом и искусством. Это творение его, как и прочие, свидетельствует о нем как о мастере поистине божественном.
Филиппо был большим шутником в беседе и очень остроумным в ответах, в особенности же, когда хотел подразнить Лоренцо Гиберти, который купил имение под Монте Морелло по имени Леприано; так как он на него тратил вдвое больше, чем получал дохода, оно стало ему в тягость, и он его продал. Когда же спросили Филиппо, что лучшее из сделанного Лоренцо, он отвечал: «Продажа Леприано», – вспомнив, быть может, о той неприязни, за которую он должен был ему отплатить.
Наконец, будучи уже очень старым, а именно шестидесяти девяти лет, он в 1446 году, 16 апреля, ушел в лучшую жизнь после многих трудов, положенных им на создание тех произведений, которыми он заслужил славное имя на земле и обитель упокоения на небесах. Бесконечно горевало о нем его отечество, которое узнало и оценило его гораздо больше после смерти, чем при жизни. Его похоронили с почтеннейшим погребальным обрядом и всяческими почестями в соборе Санта Мариа дель Фьоре, хотя семейная усыпальница его и находилась в церкви Сан Марко, под кафедрой около двери, где герб с двумя фиговыми листьями и зелеными волнами на золотом поле, так как его семья родом из феррарского края, а именно из Фикаруоло, вотчины на реке По, как о том свидетельствуют листья, обозначающие место, и волны, указывающие на реку. Его оплакивали бесчисленные его друзья, художники, в особенности же самые бедные, которым он постоянно оказывал благодеяния. Итак, прожив свой век по-христиански, он в мире оставил по себе благоухание своей доброты и своих великих доблестей.
Мне думается, о нем можно было бы утверждать, что от времен древних греков и римлян и до наших дней не было художника более исключительного и отменного, чем он. И он тем более заслуживает похвал, что в его время немецкая манера была в почете во всей Италии и применялась старыми художниками, как это видно на бесчисленных строениях. Он же вновь открыл древние обломы и восстановил тосканский, коринфский, дорический и ионический ордеры в их первоначальных формах.
Был у него ученик из Борго в Буджано, по прозванию Буджано, который исполнил водоем в сакристии церкви св. Репараты с изображением детей, выливающих воду, а также мраморный бюст своего учителя, сделанный с натуры и поставленный после его смерти в соборе Санта Мариа дель Фьоре, около двери, направо от входа, там же еще находится и нижеследующая надгробная надпись, начертанная там по воле государства, дабы почитать его после смерти так же, как он при жизни почитал свое отечество.
D. S.
Quantum Philippus architectus arte Daedalea valuerit; cum huius celeberrimi templi mira testudo, tum plures machinae divino ingenio ad eo adinventae documento esse possunt. Quapropter, oh eximias sui animi dotes, sindularesque virtutes eius b. m. corpus XV Kal. Maias anno MCCCC XLVI in hac humo supposita grata patria sepeliri jussit (Насколько зодчий Филиппо был доблестен в искусстве Дедала, могут свидетельствовать как удивительный купол его знаменитейшего храма, так и многие сооружения, изобретенные его божественным гением. Посему, ввиду драгоценных даров его духа и отменных его добродетелей, благодарное отечество распорядилось похоронить его тело на сем месте 15 мая 1446 года).

Другие, однако, дабы почтить его еще больше, прибавили следующие две надписи: Philippo Brunellesco antiquae architecturae instauratori S, P. Q. F. civi suo benemerenti (Филиппо Брунеллеско, возродителю древнего зодчества, сенат и народ флорентийский своему заслуженному гражданину).
Джованни Баттиста Строцци сочинил вторую:
Кладя на камень камень, так
Из круга в круг, я сводом ввысь метнулся,
Пока, возносясь за шагом шаг,
С небесной твердью не соприкоснулся.
Учениками его были еще Доменико с Луганского озера, Джеремия из Кремоны, который прекрасно работал в бронзе вместе с одним славянином, исполнившим много вещей в Венеции, Симоне, который, сделав в Орсанмикеле Мадонну для цеха аптекарей, умер в Виковаро, где он выполнял большую работу для графа Тальякоццо, флорентинцы Антонио и Никколо, которые в Ферраре в 1461 году сделали из металла большого бронзового коня для герцога Борсо, и многие другие, о которых слишком долго было бы упоминать в отдельности. В некоторых вещах Филиппо не везло, так как, не говоря о том, что у него всегда были противники, некоторые из его построек не были закончены ни при жизни его, ни впоследствии. Так, между прочим, очень прискорбно, что монахи монастыря дельи Анджели, как уже говорилось, не смогли закончить начатый им храм, так как истратили на ту часть, которую мы видим сейчас, свыше трех тысяч скуди, полученных частью от цеха Калималы, частью из банка, куда деньги эти были положены, капитал же истощился и здание осталось и стоит неоконченным. Посему, как это говорится в одном из жизнеописаний о Никколо да Уццано, тот, кто хочет оставить о себе память в этой жизни, сам должен об этом заботиться, пока жив, и ни на кого не полагаться. А то, что мы сказали об этом здании, можно было бы сказать о многих других, задуманных и начатых Филиппо Брунеллеско.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДОНАТО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

   Донато, которого близкие называли Донателло и который именно так подписывался на некоторых своих произведениях, родился во Флоренции в 1383 году. Посвятив себя искусству рисунка, он сделался не только редчайшим скульптором и удивительным ваятелем, но был также опытным лепщиком, отличным перспективистом и высоко ценимым архитектором. Произведения его настолько отличались изяществом, хорошим рисунком и добросовестностью, что они почитались более похожими на выдающиеся создания древних греков и римлян, нежели все, что было кем-либо и когда-либо сделано. Поэтому ему по праву присвоена степень первого, кто сумел должным образом использовать применение барельефа для изображения историй, каковые и выполнялись им так, что по замыслу, легкости и мастерству, которые он в них обнаруживал, становится очевидным, что он обладал истинным пониманием этого дела и достиг красоты более чем обычной; поэтому он не только в этой области никем из художников не был превзойден, но и в наше время нет никого, кто бы с ним сравнялся.
Донателло с детства воспитывался в доме Руберто Мартелли, и своими добрыми качествами и усердием в работе он заслужил не только любовь хозяина, но и всего этого благородного семейства. В юности своей он исполнил много вещей, с которыми, однако, ввиду их большого количества, не очень считались. Произведение же его, которое создало ему имя и позволило его узнать таким, каким он был на самом деле, было Благовещение из мачиньо, находящееся во Флоренции, в церкви Санта Кроче, на алтаре капеллы семейства Кавальканти; он украсил эту вещь обрамлением, скомпонованным из гротесков, с базой из разнообразных и переплетающихся узоров и с венчающей ее аркой в четверть круга; кроме того, он прибавил шесть детских фигур, которые держат гирлянды и, точно как бы от страха перед высотой, обнимаются и этим ободряют друг друга. Но превыше всего обнаружил он великий свой талант и искусство в фигуре Девы Марии, которая, испугавшись внезапного появления ангела, робко и нежно склоняется в почтительном поклоне, обернувшись с прекраснейшей фацией к приветствующему ее вестнику, так что на лице ее написано все смирение и благодарность, которая воздается тому, кто дарует неожиданное, и которая должна быть тем больше, чем этот дар драгоценнее. Помимо этого, Донато показал в одеждах Мадонны и ангела, как хорошо они облекают тело и как мастерски переданы складки, а в отделке обнаженных частей фигур он пытался воссоздать красоту древних, которая была скрыта уже в течение стольких лет. Словом, он проявил так много легкости и умения в этом произведении, что трудно большего пожелать от замыслов и от исполнения, от орудия и от техники. В этой же церкви под перегородкой около фрески Таддео Галди он исполнил с удивительным старанием деревянное распятие. Закончив его и считая, что он сделал исключительную вещь, он показал ее своему ближайшему другу Филиппо Брунеллеско, чтобы узнать его мнение; Филиппо же, который, со слов Донато, ожидал гораздо большего, увидев распятие, слегка улыбнулся. Заметив это, Донато стал просить его во имя их дружбы высказать свое мнение, на что Филиппо, который был человеком благороднейшим, ответил ему, что, по его мнению, на кресте распят мужик, а не тело, каким оно должно было быть у Иисуса Христа, который обладал тончайшим сложением и во всех частях своего тела был самым совершенным человеком, который когда-либо родился. Донато, почувствовав себя уязвленным, и притом глубже, чем он думал, поскольку он рассчитывал на похвалу, ответил: «Если бы делать дело было бы так же легко, как судить о нем, тогда мой Христос показался бы тебе Христом, а не мужиком; поэтому возьми-ка кусок дерева и попробуй сам». Филиппо, не говоря больше ни слова, принялся, вернувшись домой, тайком от всех за работу над распятием, и, стремясь во что бы то ни стало превзойти Донато, дабы самому не пришлось отказаться от собственного суждения, он после долгих месяцев довел свою работу до высшего совершенства. После этого однажды утром он пригласил Донато к себе позавтракать, и Донато принял приглашение. Когда они шли вместе с Филиппо к его дому и дошли до Старого рынка, Филиппо кое-что купил и, передав покупки Донато, сказал: «Иди с этими вещами домой и подожди меня там, я сейчас же вернусь». И вот, когда Донато вошел в дом, он сразу же увидел распятие, сделанное Филиппо, хорошо освещенное, и, остановившись, чтобы разглядеть его, он убедился, что оно доведено до такого совершенства, что, сраженный, полный смятения и как бы вне себя, выпустил узел, который держал в руках, и оттуда выпали яйца, сыр и всякая снедь, и все рассыпалось и разбилось. Но он продолжал удивляться и стоял, словно остолбенев, когда вошел Филиппо и со смехом сказал ему: «Что это ты затеял, Донато? Чем же мы будем завтракать, ежели ты все рассыпал?» «Что до меня, – отвечал Донато, – я на сегодняшнее утро свою долю получил, если хочешь свою, возьми ее, но только не больше; тебе дано делать святых, а мне – мужиков».
Для храма Сан Джованни в этом же городе Донато исполнил гробницу папы Джованни Коша, который был лишен сана Констанцским собором: заказ этот он получил от Козимо деи Медичи, который был большим другом Коша. На этой гробнице Донато исполнил собственными руками фигуру покойного из золоченой бронзы, а из мрамора – фигуры Надежды и Любви, Микелоццо же, его ученик, сделал Веру. В том же храме, напротив, находится другая работа Донато: кающаяся Мария Магдалина, из дерева, истощенная постами и подвижничеством, – вещь прекрасная и отлично сделанная, в которой всюду в совершенстве и с большим пониманием передана анатомия. На Старом рынке, на гранитной колонне, исполнена рукой Донато отдельно стоящая фигура Изобилия из твёрдого камня; она сделана настолько хорошо, что заслужила высокие похвалы художников и всех понимающих людей. Колонна, на которой помещается эта статуя, находилась раньше в церкви Сан Джованни в числе других гранитных колонн внутренней колоннады; она была оттуда изъята, и на место ее была поставлена другая колонна, каннелированная, которая раньше стояла посредине храма и на которой была статуя Марса, снятая с нее в то время, когда флорентинцы были обращены в христианскую веру. Будучи еще юношей, он исполнил для фасада Флорентийского собора пророка Даниила из мрамора и потом сидящего св. Иоанна Евангелиста, в четыре локтя вышиной, в простой одежде, – произведение, вызвавшее высокие похвалы. Там же, на том же углу фасада, который поворачивает на Виа Кокомеро, можно видеть между двух колонн старика, его же работы, который ближе к античной манере, чем всякое другое его произведение; на челе его можно прочитать те думы, которые прожитые годы приносят людям, одряхлевшим от времени и забот. Далее, внутри той же церкви он исполнил кафедру под органом и над дверью старой ризницы из незаконченных, как уже говорилось, фигур, которые, однако, поистине производят впечатление живых и движущихся. В этом отношении можно о нем сказать, что он работал столько же руками, сколько и расчетом, ибо ведь многие произведения заканчиваются и кажутся прекрасными в том помещении, где их делают, но, будучи затем оттуда вынесенными и помещенными в другое место, при другом освещении или на большей высоте, получают совершенно иной вид и производят впечатление как раз обратное тому, какое они производили на своем прежнем месте. Напротив, Донато создавал свои фигуры таким образом, что в том помещении, где он работал, они не достигали и половины того, чем они были там, куда предназначались и где они казались гораздо лучше. Для новой ризницы этой же самой церкви он сделал рисунок тех младенцев, что держат гирлянды, опоясывающие весь фриз, а также рисунок фигур, предназначавшихся для стекол круглого окна под куполом, то есть для того окна, где изображено Венчание Богоматери; рисунок этот намного лучше композиции других круглых окон, как в этом легко убедиться воочию. В том же городе, в Сан Микеле ин Орто, он исполнил для цеха мясников мраморную фигуру св. Петра, которую можно видеть на месте, – фигуру удивительную и исполненную с мудрым расчетом, а для цеха льнопрядильщиков – св. Марка Евангелиста, который был заказан ему совместно с Филиппо Брунеллеско, но которого он впоследствии закончил один, с согласия Филиппо. Фигура эта была выполнена Донато с таким расчетом, что, пока она стояла на земле, люди не понимающие не могли оценить ее достоинства, и консулы этого цеха решили не пускать ее в работу; однако Донато попросил все же разрешения поднять ее на место, утверждая, что он хочет им показать, что если он над нею еще поработает, то получится уже не прежняя, а совершенно новая фигура. Так и поступили. Донато же запаковал ее на две недели, а затем, не делая никаких исправлений, открыл ее и привел всех в восхищение.
Для цеха оружейников он исполнил вооруженную фигуру св. Георгия, полную жизни; голова его выражает красоту юности, смелость и доблесть в оружии, некий гордый и грозный порыв и изумительное движение, оживляющее камень изнутри. И, конечно, ни в одной современной нам скульптуре не найти столько жизни, ни в одном мраморе столько одухотворенности, сколько природа и искусство вложили в это произведение руками Донато. А на пьедестале, который поддерживает сень, венчающую эту статую, он низким рельефом изобразил святого, поражающего змия, на коне, заслужившем высокую оценку и много похвал, впереди – другой низкий рельеф с полуфигурой Бога Отца. А на той части фасада, что против церкви, он исполнил из мрамора в античном, так называемом коринфском ордере совершенно вне всякой немецкой манеры, по заказу цеха торговцев, сень для двух статуй, которые он, однако, не захотел сделать, так как не сошелся в цене. Фигуры эти после его смерти были отлиты из бронзы Андреа Верроккио, как об этом будет сказано в своем месте. Из мрамора же им было изваяно для переднего фасада колокольни Флорентийского собора четыре статуи размером в пять локтей каждая: две из них, сделанные с натуры, находятся посредине: одна – Франческо Содерини в молодости, другая – Джованни ди Бардуччо Керикини, которую ныне называют Дзукконе; ее считают самой редкостной и прекрасной из всего, что он когда-либо сделал; сам Донато, когда хотел поклясться так, чтобы ему поверили, говорил: «Клянусь моим Дзукконе»; а в то время, как он работал над ним, он приговаривал, обращаясь к нему: «Говори же, говори, чтоб ты лопнул!» Со стороны же канониката он исполнил над дверью в колокольню Авраама, собирающегося принести в жертву Исаака, а также и другого пророка; обе эти фигуры были помещены на место других двух статуй.

 Для Синьории этого же города он отлил из металла группу, которая была поставлена на площади, под одной из аркад правительственной лоджии, и которая изображает Юдифь, отрубающую голову Олоферну. Вещь эта исполнена с великим совершенством и мастерством; для всякого, созерцающего внешнюю простоту в одежде и в облике Юдифи, ясно обнаруживается внутреннее величие духа жены и Господня помощь, оказанная ей, точно так же, как в самом Олоферне – вино, и сон, и смерть, сковавшая его члены, которые, утратив чувствительность, имеют вид похолодевших и повисших, как плети. Вещь эту Донато настолько отделал, что отлив получился тончайший и прекраснейший; а затем он ее так хорошо отшлифовал, что прямо-таки диво на нее глядеть. Точно так же и пьедестал, в виде простейшей гранитной балясины, полон изящества и радует взор. Художник настолько был удовлетворен этим произведением, что захотел (чего он не делал в других случаях) подписаться своим именем, как явствует из следующих начертанных слов: «Donatelli opus» (Работа Донателло). Во дворе же дворца Синьории находится обнаженный бронзовый Давид натуральной величины, который, подняв ногу, наступил ею на отрубленную голову Голиафа, а в правой руке держит меч. Фигура эта настолько естественна в своей оживленности и мягкости, что художники не хотят верить, что она не отлита с натуры. Раньше статуя эта стояла во дворе дома Медичи и лишь после изгнания Козимо была перенесена в означенное место. Ныне герцог Козимо, соорудив фонтан там, где она раньше находилась, убрал ее и бережет для другого обширнейшего двора, который он задумал разбить с задней стороны дворца, то есть там, где раньше держали львов. Кроме того, в зале, где находятся часы работы Лоренцо делла Вольпайя, по левую руку, есть другой прекраснейший Давид, из мрамора; у него между ногами лежит мертвая голова Голиафа, и он держит в руках пращу, которой он его сразил. В первом дворе дома Медичи вделаны восемь мраморных медальонов, на которых воспроизведены античные камеи и обратные стороны медалей, а также несколько историй, прекрасно им исполненных; медальоны эти вделаны во фриз, проходящий между окнами и архитравом над арками лоджии. Кроме того, там же при входе в сад находятся реставрированный им Марсий из античного белого мрамора, равно как и бесконечное количество античных голов, им восстановленных и помещенных над дверями, которые он украсил орнаментом с крыльями и алмазами (герб Козимо), отлично исполненным лепниной. Из гранита он сделал прекрасный сосуд, из которого бил фонтан, а в саду Пацци во Флоренции – другой, подобный ему, точно так же источавший струю. В названном дворце Медичи – Мадонн из мрамора и бронзы, исполненных барельефом, а также другие истории из мрамора с прекраснейшими фигурами, удивительно сделанные в очень низком рельефе.
И так была велика любовь, которую Козимо питал к доблестям Донато, что постоянно давал ему работу; и в свою очередь Донато так любил Козимо, что по малейшему намеку с его стороны угадывал все его желания и во всем ему повиновался. Рассказывают, что один генуэзский купец заказал Донато бронзовую голову, которая вышла прекрасной, как сама природа, и была очень тонко отлита для легкости и для удобства далеких перевозок, причем заказ этот Донато получил через посредничество Козимо. И вот, когда она была закончена, купцу показалось, что Донато запрашивает лишнее, поэтому решение дела поручили Козимо, который, приказав принести голову на верхнюю террасу дворца, поместил ее между зубцами, выходящими на улицу, чтобы лучше было видно. Козимо, желая уладить спор, нашел, что предложение купца очень далеко от требований Донато, поэтому, обратившись к купцу, он заявил, что тот дает слишком мало. Купец же, которому сумма казалась преувеличенной, стал утверждать, что Донато работал немного больше месяца и что ему причитается не более полфлорина в день. Тогда Донато, которому казалось, что его очень уж обижают, вспылил и сказал купцу, что он в одну сотую часа может погубить труды и достижения целого года, и, толкнув голову, сбросил ее на улицу, где она разбилась на мелкие куски; к этому он добавил, что купец, по всему видно, привык торговать бобами, а не покупать статуи. Тот, устыдившись, стал предлагать ему двойную цену, только бы он повторил работу, но Донато так и не согласился, несмотря на посулы купца и просьбы Козимо.
В доме Мартелли находится много историй, исполненных им в мраморе и в бронзе, и в числе прочих Давид, вышиною в три локтя, а также много других произведений, щедро им пожертвованных в знак той преданности и любви, которые он питал к этому семейству, в особенности круглая статуя св. Иоанна из мрамора, вышиною в три локтя. Это исключительное произведение находится ныне в доме наследников Руберто Мартелли, который в своем завещании, под страхом нарушения его воли, запретил ее закладывать, продавать или дарить, как свидетельство и подтверждение тех милостей, которые Донато принимал от Мартелли, а они от него, и как признание его доблести, которую он приобрел, пользуясь их покровительством и содействием. Далее он исполнил и отправил в Неаполь мраморную гробницу одного архиепископа, ныне находящуюся в церкви Сант Анджело ди Седжо ди Нидо; на ней изваяны три круглые фигуры, которые несут на голове гроб, а на самом гробе изображена история, исполненная барельефом настолько прекрасно, что она сделалась предметом бесчисленных похвал. В том же городе, в доме графа Маталоне, находится голова лошади, исполненная Донато столь совершенно, что многие принимают ее за античную. В городке Прато им сделана мраморная кафедра, с которой показывают пояс Богоматери; на полях этой кафедры он изваял детский хоровод, столь прекрасный и удивительный, что многие утверждают, что он в этой вещи не менее проявил совершенство своего искусства, чем в других произведениях. Там же для поддержки этой кафедры им были исполнены две бронзовые капители, из коих одна на месте, а другая была унесена испанцами, которые разграбили эту область.
Случилось, что в то время венецианская Синьория, услыхав о его славе, послала за ним с тем, чтобы он увековечил память Гаттамелаты в городе Падуе, и он охотно туда отправился и исполнил конную статую, которая находится на площади Сант Антонио и в которой чувствуется храп и дрожь коня, а в фигуре всадника – его великое мужество и неукротимость, столь живо выраженные при помощи искусства. Донато показал себя таким чудодеем, отливая вещь столь огромных размеров и соблюдая соразмерность и качество исполнения, что он поистине может сравниться с любым античным мастером в отношении движения, рисунка, искусства, соразмерности и отделки. Поэтому он не только поражал всех, кто в то время видел эту вещь, но и доселе поражает всякого, кто ее видит. За это падуанцы всячески пытались перевести его в свое гражданство и при помощи всевозможных милостей удержать его в Падуе, а чтобы занять его, заказали ему в церкви братьев-миноритов истории из жития св. Антония Падуанского для пределлы большого алтаря: сцены эти исполнены с таким вкусом, что люди, понимающие в этом искусстве, остаются при виде их восхищенными и потрясенными, разглядывая прекрасные и разнообразные композиции, полные огромного количества смело задуманных фигур и перспективных сокращений. Точно так же на стенке алтаря он исполнил прекраснейшее изображение Марии, оплакивающей тело Христово. А в доме одного из графов Каподилиста он сделал деревянный каркас коня, который без шеи сохранился до сих пор; отдельные части его подобраны с такой точностью, что всякий созерцающий эту работу может судить о смелости ума и о величии духа Донато.
Для одного женского монастыря он исполнил св. Себастьяна из дерева по просьбе одного капеллана, друга монахинь и его родственника и земляка, который ему принес находившееся у них старое и грубое изображение этого святого с просьбой повторить его по этому образцу. В соответствии с этим, желая угодить капеллану и монахиням, Донателло пытался подражать оригиналу, однако, хотя он и воспроизвел все, что там было грубого, он невольно проявил привычное ему высокое качество и искусность исполнения. Наряду с этим он исполнил много других фигур из гипса и стука, а из обломка старого мрамора, который означенные монахини имели в своем саду, он изваял прекраснейшую Мадонну. И так по всему этому городу рассеяно бесчисленное множество его произведений. Тем не менее, хотя на него там и смотрели, как на чудо, и он был восхваляем всеми знающими людьми, он решил вернуться во Флоренцию, говоря, что, если он дольше останется, он забудет все, что знал, ибо слишком уж все его восхваляют, и что поэтому он охотно возвращается в свое отечество, чтобы его там постоянно осуждали, но что осуждение это толкает его на работу, а следовательно, и приносит ему еще большую славу. Поэтому он покинул Падую и на обратном пути через Венецию, на добрую память о себе, принес в дар флорентийской колонии для ее капеллы в церкви братьев-миноритов деревянную статую св. Иоанна Крестителя, исполненную им с величайшим прилежанием и умением.
В городе Фаэнце он вырезал из дерева св. Иоанна и св. Иеронима – вещи, ценимые нисколько не менее чем прочие его произведения. Затем, вернувшись в Тоскану, он в приходской церкви в Монтепульчано исполнил мраморную гробницу с прекраснейшей историей, а во Флоренции, в ризнице церкви Сан Лоренцо, – рукомойники из мрамора, в работе над которыми участвовал также и Андреа Верроккио; в доме же Лоренцо делла Стуфа – ряд голов и статуй, исполненных с большой непосредственностью и живостью.
Покинув вскоре Флоренцию, он переехал в Рим, чтобы попытаться как можно ближе подражать творениям античных мастеров, изучая которые он за время своего пребывания в этом городе и сделал из камня сень для св. Даров, которая ныне находится в соборе св. Петра. Возвращаясь во Флоренцию, он проездом через Сиену взялся за бронзовую дверь для баптистерия Сан Джованни, и он уже сделал было деревянную модель, и были уже почти совсем готовы восковые формы и благополучно закреплены под крышкой для отливки, когда Бернардетто, сын госпожи Папера, флорентийский золотых дел мастер, его друг и приятель, возвращаясь из Рима, сумел словом и делом добиться того, что по своим необходимостям или по какой другой причине, но увез Донато с собой во Флоренцию, так что эта вещь осталась незаконченной, точнее, даже и не начатой. Только в соборном попечительстве этого города осталась единственная вещь, сделанная его рукой, а именно металлическая статуя св. Иоанна Крестителя, у которой не хватает части правой руки выше локтя: говорят, что Донато это сделал, будучи неудовлетворенным общей суммой, причитавшейся ему за заказ.

 Вернувшись во Флоренцию, он для Козимо деи Медичи принялся за лепные работы в ризнице церкви Сан Лоренцо, а именно за четыре медальона в парусах свода, с историями евангелистов, с перспективами, частью написанными, частью исполненными низким рельефом. Там же он сделал две маленькие бронзовые двери с прекраснейшими низкими рельефами, изображающими апостолов, мучеников и исповедников, а над ними несколько плоских ниш, в одной из которых – св. Лаврентий и св. Стефан, в другой – св. Козьма и св. Дамиан. Под крестовым сводом этой же церкви он сделал четырех святых из стука вышиной в пять локтей каждый, каковые исполнены с большим мастерством. Он приступил также к исполнению двух бронзовых кафедр, на которых изображены Страсти Христовы. Вещи эти отличаются рисунком, силой, изобретательностью и обилием фигур и зданий, а так как он по старости лет не был в состоянии работать над ними, их закончил его ученик Бертольдо и довел их до завершения. В соборе Санта Мариа дель Фьоре он исполнил два колосса из кирпича и стука, которые находятся вне церкви, украшая собой углы капеллы. Над дверями церкви Санта Кроче можно поныне видеть исполненного им св. Людовика из бронзы, вышиной в пять локтей. Когда же его обвиняли в том, что эта фигура нелепа и, может быть, худшее из его произведений, он отвечал, что сделал это сознательно, так как нелепо было со стороны святого бросить королевство и сделаться иноком. Он же сделал из бронзы голову жены упомянутого Козимо деи Медичи, каковая хранится в гардеробной синьора герцога Козимо, где находятся и многие другие бронзовые и мраморные произведения руки Донато и между прочим Мадонна с младенцем на руках, в очень низком рельефе, – вещь, прекраснее которой и не увидишь, в особенности потому, что она обрамлена миниатюрами, исполненными братом Бартоломео и достойными удивления, как об этом будет сказано в своем месте. Прекрасное, мало того, чудеснейшее бронзовое распятие работы Донателло хранится у означенного синьора герцога в его кабинете, в котором бесчисленное множество редких старинных вещей и прекраснейших моделей. Там же в гардеробной бронзовый барельеф изображает Страсти Христовы, с большим количеством фигур; а на другой картине, также из металла, еще одно Распятие. Точно так же в доме наследников Якопо Каппони, который был отменным гражданином и истинным дворянином, находится мраморный полурельеф с изображением Богоматери – вещь, почитающаяся исключительной. Помимо этого, мессер Антонио деи Нобили, который был казначеем его превосходительства, имел в своем доме мраморную доску работы Донато, на которой низким рельефом изображена полуфигура Мадонны, столь прекрасная, что мессер Антонио оценивал ее равной всему своему имуществу; такого же мнения придерживался и сын его Джулио, юноша исключительной доброты и рассудительности и большой любитель талантливых и всех выдающихся людей.
Далее, в доме Джованни Баттисты д’Аньоль Дони, флорентийского дворянина, находится металлическое изваяние Меркурия работы Донато, высотою в полтора локтя; фигура эта, круглая и одетая в несколько странный наряд; поистине великолепна и нисколько не уступает другим вещам, украшающим этот прекраснейший дом. Бартоломео Гонди, о котором упоминалось в жизнеописании Джотто, владеет точно такой же Мадонной, исполненной Донато в полурельефе с такой любовью и старанием, что нельзя ни представить себе лучшего, ни вообразить ту почти что шутливую легкость, которую Донато проявил в изображении головного убора и в изяществе ее одежд. Равным образом мессер Лелио Торелли, первый аудитор и секретарь синьора герцога, являющийся не только любителем всех наук, талантов и почтенных профессий, но и отличнейшим юрисконсультом, обладает мраморным рельефом, изображающим Мадонну, исполненным рукой того же Донателло.
Словом, если полностью рассказать жизнь и творения этого художника, то получилась бы повесть куда более длинная, чем это входило в наши намерения при составлении жизнеописаний наших художников, ибо он прилагал свою руку не только к большим произведениям, о которых уже говорилось достаточно, но также к самым мельчайшим произведениям искусства, делая фамильные гербы на каминах и на фасадах домов граждан, прекраснейший образец каковых можно видеть на доме семьи Соммаи, что против пекарни Делла Вакка. Кроме того, он для семьи Мартелли сделал саркофаг в виде плетеной корзины для усыпальницы, но находится он под церковью Сан Лоренцо, так как наверху нет никаких могил, за исключением могильной плиты над усыпальницей Козимо деи Медичи, вход в которую также помещается внизу, вместе со всеми другими. Рассказывают, что Симоне, брат Донато, когда закончил модель гробницы папы Мартина V, послал за Донато, чтобы он ее посмотрел, прежде чем отдавать в отливку. Поэтому Донато отправился в Рим и оказался там как раз в то время, когда туда прибыл император Сигизмунд, чтобы принять корону от папы Евгения IV, вследствие чего ему пришлось вместе с Симоне принять участие в торжественном убранстве для этого празднества, чем он и приобрел себе славу и величайшие почести. Далее, в гардеробной герцога Гвидобальдо Урбинского находится исполненная Донато прекраснейшая мраморная голова, и полагают, что она была подарена предкам этого герцога Джулиано Медичи Великолепным, когда он посетил этот двор, который был полон доблестнейших синьоров.
Одним словом, Донато был в такой мере и до такой степени удивительным в каждом своем поступке, что можно смело утверждать, что по своему мастерству, вкусу и знаниям он был среди новых художников первым, прославившим искусство скульптуры и хорошего рисунка, и заслуживает тем больше похвал, что в его время античные вещи еще не были извлечены из земли, за исключением колонн, саркофагов и триумфальных арок. Им же был оказан могущественный почин к тому, что у Козимо Медичи пробудилось желание привезти во Флоренцию те древности, которые находились и до сих пор находятся в доме Медичи и которые все были реставрированы рукой Донато.
Он был человеком чрезвычайно щедрым, ласковым и приветливым и лучше относился к друзьям, чем к самому себе; никогда он не придавал никакой цены деньгам и держал их в корзинке, подвешенной веревкой к потолку, откуда каждый из его учеников и друзей мог черпать по мере надобности, не говоря ему об этом ничего. Он выносил очень бодро свою старость, а когда стал дряхлеть, ему пришлось принять помощь Козимо и других своих друзей, так как больше он, уже не мог работать. Рассказывают, что Козимо перед смертью поручил его своему сыну Пьеро, который, старательно выполняя волю своего отца, подарил Донато имение в Кафаджуоло с таким доходом, что тот мог дожить свой век без работы. Это доставило Донато величайшую радость, так как он считал, что он этим более чем застрахован от голодной смерти. Однако не прошло и года, как он вернул Пьеро это владение, отказавшись от него нотариальным порядком, ибо утверждал, что не хочет терять покоя в думах о домашних работах и о жалобах приказчика, который через каждые три дня к нему приставал то из-за того, что ветер сорвал у него крышу с голубятни, то из-за того, что у него отобрали скотину за уплату коммунальных пошлин, то из-за того, что виноград и плоды пострадали от непогоды, так что ему до такой степени наскучили и опостылели эти дела, что он предпочитал умереть с голоду, чем быть вынужденным думать обо всем этом. Пьеро посмеялся над простодушием Донато и, дабы освободить его от этих мучений, согласился принять обратно имение, так как Донато на этом настаивал во что бы то ни стало, и назначить ему в своем банке сумму в том же или даже большем размере, но наличными деньгами, которые выплачивались ему каждую неделю из соответствующего расчета. Этим Донато вполне удовлетворился и радостно и без забот прожил остаток дней своих как верный слуга и друг дома Медичи. Правда, когда он достиг восьмидесятитрехлетнего возраста, он оказался настолько разбитым параличом, что работать уже никак не мог и был непрерывно прикован к постели в бедном домике, который он имел на Виа дель Комеро, поблизости от женского монастыря Сан Никколо, где, хирея изо дня в день и постепенно угасая, он преставился 13 декабря 1466 года. Похоронили его в церкви Сан Лоренцо рядом с могилой Козимо, согласно его собственному распоряжению, с тем чтобы после смерти он так же близок был к телу своего друга, как при жизни всегда был ему близок духом.
Смерть его причинила бесконечное горе его согражданам, художникам и всем, кто знавал его при жизни. Посему, дабы после смерти почтить его больше, чем чтили его при жизни, устроили ему почетнейшие похороны в означенной церкви, и провожали его все живописцы, архитекторы, ваятели, золотых дел мастера и почти весь народ этого города, в котором еще долго не переставали сочинять в честь его разного рода стихи на различных языках, из коих достаточно, если мы приведем лишь те, что могут быть прочитаны ниже.
Однако, прежде чем перейти к этим эпитафиям, хорошо будет, если я расскажу о нем еще следующее. Когда он был болен, незадолго до его смерти его посетили некоторые из его родственников и приветствовали его и, утешая, как это принято, заявили ему, что он обязан завещать им имение около Прато, которым он владел, хотя оно, правда, невелико и очень недоходно, все же они настоятельно просят его об этом.
Услышав это, Донато, который во всех случаях жизни был справедливым, ответил им: «Я не могу вас удовлетворить, милые родственники, ибо я намереваюсь – и это мне кажется разумным – оставить землю тому крестьянину, который всегда ее обрабатывал и на ней трудился, а не вам, которые, не принеся ей никогда никакой пользы, кроме разве того, что собирались ее получить, хотите этим вашим посещением добиться того, чтобы я вам ее оставил; идите же с Богом!» И поистине именно так и следует обращаться с такими родственниками, которые загораются любовью только тогда, когда имеют в виду выгоду или на что-нибудь надеются. Поэтому, вызвав нотариуса, он передал это имение тому работнику, который всегда там работал и который, быть может, лучше к нему относился, действительно помогая ему в нужде, чем это делали родственники. Художественные произведения он завещал своим ученикам, а именно: Бертольдо, флорентийскому скульптору, который ему очень подражал, как это можно видеть по прекрасной конной битве, исполненной в бронзе и находящейся ныне в гардеробной синьора герцога Козимо; Нанни, сыну Антонио ди Банко, умершему раньше его; Росселино, Дезидерио и Веллано из Падуи; в общем, можно утверждать, что после его смерти учеником его был всякий, кто пожелал хорошо работать в области рельефа. В рисунке он был смел и делал свои наброски одетых и обнаженных фигур и животных с несравненным мастерством и блеском, поражающих всякого, кто их видит, а также многие другие столь же прекраснейшие вещи.

  Портрет его написал Паоло Учелло, как было указано в жизнеописании последнего. Надгробные его надписи следующие:
Sculptura h. m. а Florentinis fieri uoluit Donatello, utpote homini, qui ei, quod jamdiu optimis artificibus, multisque saeculis, turn nobilitatis turn nominis acquisitum fuerat, injuriave tempor. perdiderat ipsa, ipse unus, una vita, infinitisque operibus cumulatiss restituerit: et patriae benemerenti hujus restitutae virtutis palmam reporiavit (Скульптура пожелала, чтобы памятник этот сооружен был флорентинцами Донателло как человеку, который благородство и славу, добытые для нее раньше лучшими мастерами в продолжение многих веков и утраченные ею в потрясениях времен, один в течение одной жизни созданием бесчисленных произведений восстановил и отечеству своему, ему содействовавшему, славу воскрешения этого искусства доставил);
Excudit nemo spirantia mollius aera:
Vera cano: cemes marmora viva loqui.
Graeconim sileat prisca admirabilis aetas
Compendibus statuas continuisse Rhodon.
Nectere namque magis fuerant haec vincula digna
Istius egregias arlificis statuas.
(Мягче никто не касался трепещущей плоти металла.
Правду пою я: взгляни – в мраморе жизнь говорит.
Эллинов смолкни отныне исконная громкая слава,
Узами должно сковать твои изваяния, Родос!
Ибо никто не достойней оплесть их такими цепями,
Нежели мастер, что нам дивные статуи дал).
(Перевод А. Эфроса)
Что совокупным опытом скульптуре
Другие дали, – дал один Донато:
Он жизнь внес в мрамор, косностью объятый:
Что, как не речь, осталось дать натуре?
Вещей его сохранилось в мире такое множество, что можно поистине утверждать, что не было никогда художника, который бы работал больше, чем он. Ибо, радуясь всякому труду, он брался за все, невзирая на дешевизну или ценность заказа. Тем не менее творчество Донато в обширности своей включало все необходимое для скульптуры во всех её видах, будь то круглая скульптура, полурельеф или барельеф. Ибо, подобно тому как в добрые времена древних греков и римлян многие художники довели скульптуру до совершенства, так он один множеством своих творений вернул ее в наш век безукоризненной и дивной. Вот почему художники должны признавать великое искусство Донато более чем кого-либо другого, рожденного в наше время, ибо он не только облегчил трудности искусства количеством своих произведений, но и сочетал воедино замысел, рисунок, выполнение, вкус и все то, что можно и должно ожидать от божественного дарования. Донато был смел и решителен, заканчивал все свои произведения с величайшей легкостью и всегда давал гораздо больше того, что обещал.
Бертольдо, его ученик, наследовал все его работы и главным образом бронзовые кафедры для церкви Сан Лоренцо, которые в значительной своей части были им впоследствии закончены и доведены до того состояния, в каком их можно видеть ныне в означенной церкви.
Я не могу умолчать о том, что ученейший и достопочтеннейший дон Винченцио Боргини, о котором уже выше упоминалось в иной связи, собрав в большой книге бесчисленное множество рисунков лучших живописцев и скульпторов, как древних, так и современных, поместил друг против друга два листа, из которых на одном – рисунки Донато, на другом – рисунки Микеланджело Буонарроти, и с большой рассудительностью включил в их обрамление следующие два греческих изречения: под рисунками Донато –

аз3302   а под рисунками Микеланджело -

аз3303

что по-латыни звучит так «Аut Donatus Bonarrotum exprimit et refert aut Bonarrotus Donatum», а на нашем языке: «Либо дух Донато проявляется в Буонаррото, либо дух Буонаррото себя предвосхитил, проявившись в Донато».

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МИКЕЛОЦЦО МИКЕЛОЦЦИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

   Если бы каждый из живущих в этом мире рассчитывал дожить до того возраста, когда он уже не сможет больше работать, многие не довели бы себя до того, чтобы в старости выпрашивать как милостыню то, что они промотали в молодости, когда обильные крупные заработки, ослепляя их рассудок, заставляли их тратить превыше своих потребностей и гораздо больше того, что им подобало. Вот почему, особенно принимая во внимание, насколько люди косо смотрят на того, кто от многого дошел до малого, каждый должен честно и умеренно стремиться к тому, чтобы не пришлось ему в старости просить милостыню. И тот, кто будет поступать, как Микелоццо, который отнюдь не в этом, а лишь в доблестях подражал своему учителю Донато, в почете проживет свою жизнь, и ему не понадобится в последние свои годы жалким образом добывать себе средства к существованию.
Итак, стало быть, в юности своей Микелоццо занимался с Донателло скульптурой, а также рисованием, и, какие бы трудности ему ни встречались, он тем не менее шел все время вперед, так что в последующих своих работах он всегда обнаруживал и талант, и великое мастерство, используя все возможности, заложенные в глине, воске или мраморе. Но в одном он превзошел многих и самого себя, а именно: после Брунеллеско он почитался самым основательным архитектором своего времени и тем, который удобнее других распределял и приспособлял помещения во дворцах, монастырях и жилых домах и который проектировал их с наилучшим вкусом, как мы об этом скажем в свое время.
Его помощью Донателло пользовался много лет, так как Микелоццо обладал большим опытом в обработке мрамора и в бронзовом литье, о чем свидетельствует во Флоренции в церкви Сан Джованни гробница, которая, как уже говорилось, была заказана Донателло для папы Джованни Коша, ибо большую часть ее выполнил Микелоццо, и там же можно видеть мраморную очень красивую статую Веры в два с половиной локтя вместе с Надеждой и Любовью, которые выполнены Донателло в том же размере и при сравнении с которыми она не теряет. Микелоццо сделал также над дверями ризницы и попечительства, что насупротив Сан Джованни, круглую фигуру молодого св. Иоанна, тщательно отделанную и получившую большое одобрение.
Микелоццо был настолько близок к Козимо деи Медичи, что тот, зная талант его, заказал ему модель своего дома и палаццо, что на углу Виа Ларга со стороны церкви Сан Джованнино, так как ему показалось, что модель, сделанная, как уже говорилось, Филиппо ди сер Брунеллеско, была слишком роскошной и великолепной и способной скорее возбудить зависть к Козимо со стороны его сограждан, чем служить славе и украшению города или удобству ее хозяина. И вот, так как модель, сделанная Микелоццо, понравилась Козимо, он поручил ему завершить постройку по своему проекту в теперешнем ее виде, со всеми полезными и прекрасными удобствами и изящными украшениями, которые мы и сейчас видим и которые при всей своей простоте отличаются величественностью и благородством. И тем большей похвалы заслуживает Микелоццо, что палаццо это было первым, выстроенным в этом городе по новому чину и было разбито на целый ряд полезных и прекраснейших помещений. Подвалы наполовину расположены под землей, а именно на четыре локтя ниже ее уровня и на три локтя над ним для лучшего освещения, и при них находятся погреба и кладовые Два двора окружены в нижнем этаже великолепными лоджиями, куда выходят залы, покои, прихожие, кабинеты, нужники, бани, кухни, колодцы, удобнейшие общие и потайные лестницы, а над ними в каждом этаже расположены жилые помещения и апартаменты со всеми удобствами, кои могут удовлетворить не только частного гражданина, каким был тогда Козимо, но и любого самого великолепного и самого прославленного короля, и потому в наши дни там удобно размещались короли, императоры, папы и все что ни на есть знаменитейшие государи Европы, на все лады восхвалявшие как великодушие Козимо, так и выдающееся мастерство Микелоццо в архитектуре Когда в 1433 году Козимо постигло изгнание, Микелоццо, бесконечно его любивший и всецело ему преданный, добровольно отправился вместе с ним в Венецию и решил остаться с ним, сколько бы он там ни пробыл. И вот там-то, сверх многочисленных проектов и моделей, сделанных им для частных и общественных зданий, а также декоративных работ для друзей Козимо и для многих дворян, он построил по указаниям и на средства Козимо библиотеку монастыря Сан Джорджо Маджоре – местопребывания черных монахов св. Юстины, которая не только была выстроена до конца со стенами, скамьями, деревянными частями и другими украшениями, но и заполнена многочисленными книгами. Вот каковы были времяпрепровождение и развлечение Козимо в этом изгнании, из которого он был вызван в 1434 году обратно на родину, куда вернулся чуть ли не с триумфом, а вместе с ним и Микелоццо. Когда Микелоццо возвратился при таких обстоятельствах во Флоренцию, общественный дворец Синьории начал угрожать падением, потому что пострадали некоторые колонны двора вследствие ли их чрезмерной нагрузки или же из-за слабого и осевшего фундамента, а может быть, и потому, что колонны состояли из плохо пригнанных и плохо выложенных барабанов, но, какова бы ни была причина, позаботиться об этом было поручено Микелоццо, который охотно согласился, ибо в Венеции, в приходе св. Варнавы, он предотвратил подобную же опасность следующим образом. Один дворянин, дому которого угрожала опасность рухнуть, передал попечение о нем Микелоццо, тот же, как мне рассказывал когда-то Микеланджело Буонарроти, тайком заказал колонну и заготовил достаточное количество свай, погрузил все это на барку, на которую сел и сам с несколькими мастерами, и в одну ночь они забили под дом сваи и поставили колонну. И вот, ободренный этим опытом, Микелоццо предотвратил опасность, угрожавшую дворцу, и, сделав честь и себе, и тому, кто оказал ему благосклонность, дав подобное поручение, он переставил и перестроил колонны таким образом, как они стоят теперь. Прежде всего он сделал переплет из частых вертикальных свай и бревен, которые под арками сводов несли кружала из толстых ореховых досок и были в состоянии равномерно принять ту нагрузку, которая раньше приходилась на колонны, и постепенно он вынимал колонны, которые состояли из плохо пригнанных кусков, и заменял их новыми, сделанными из кусков, тщательно отработанных, так что здание ничуть не пострадало и ни на волос не сдвинулось. А чтобы его колонны отличались от других, он поставил по углам несколько восьмигранных колонн с капителями, на которых листва была высечена по новому образцу, а также и круглые, которые легко отличить от старых, сделанных когда-то Арнольфо. Затем по совету Микелоццо тогдашними правителями города было отдано распоряжение разгрузить и облегчить тяжесть стен, опирающихся на арки колонн, перестроить заново весь двор, начиная от арок и выше, с рядом окон в новом вкусе, наподобие тех, какие он сделал для Козимо во дворце палаццо Медичи, и украсить стены сграффито под руст, разместив на них золотые лилии, которые видны еще и поныне. Все это Микелоццо осуществил в короткий срок, устроив над окнами названного двора во втором этаже несколько глазков, отличающихся от вышеупомянутых окон, дабы освещать полуэтажи, расположенные над первым этажом, там, где теперь Зала двухсот. А третий этаж, где жили члены Синьории и гонфалоньер, он сделал более нарядным, разбив по фасаду, выходящему к Сан Пьеро Скераджо, ряд комнат для членов Синьории, которые раньше спали все вместе в одном помещении; комнат этих было восемь для членов Синьории и одна, большей величины, для гонфалоньера, и все они сообщались с коридором, окна которого выходили во двор. Выше он расположил другой ряд удобных комнат для дворцовой стражи, в одной из которых, там, где теперь казначейство, рукой Джотто изображен коленопреклоненным перед Богоматерью Карл, сын короля Роберта, герцог Калабрийский. Там же он равным образом устроил комнаты пажей, стольников, трубачей, музыкантов, флейтистов, жезлоносцев, комендантов и герольдов и все остальные помещения, приличествующие подобному дворцу. Он устроил также над верхней обходной галереей каменный карниз, опоясывающий весь двор, и близ него водоем, в котором собиралась дождевая вода, употреблявшаяся для искусственных фонтанов, которые били время от времени. Микелоццо руководил также отделкой капеллы, где слушают мессу, и многочисленных помещений рядом с ней с богатейшими потолками, расписанными золотыми лилиями на лазурном фоне; и в верхних, и в нижних помещениях того же дворца под его руководством были сделаны и другие потолки и перестланы все старые, которые были сделаны раньше в старинной манере, и в общем придал им все то совершенство, которое приличествовало подобному зданию. И устроил так, чтобы вода из колодцев доставлялась до самого верхнего этажа и чтобы при помощи колеса она зачерпывалась удобнее, чем это делается обычно. Одного только не мог исправить талант Микелоццо, а именно главную лестницу, ибо с самого начала она была задумана плохо, помещена не на том месте и устроена неудобно, крутой, темной и с деревянными ступеньками, начиная с первого этажа и выше. Тем не менее он постарался и тут, устроив при выходе во двор лестницу с круглыми ступенями и дверь с пилястрами из пьетрафорте и с прекраснейшими капителями, высеченными им собственноручно, а также двойной карниз с архитравом хорошего рисунка, на фризе которого он поместил все гербы коммуны, и, что еще важнее, все лестницы он заменил каменными из пьетрафорте до того самого этажа, где помещалась Синьория, и защитил их наверху и в середине двумя опускными решетками на случай мятежа, наверху же лестницы он пробил дверь, именуемую «цепью», у которой постоянно стоял привратник, открывавший и запиравший ее в соответствии с указаниями начальства.

Он укрепил огромнейшими железными полосами верх кампанилы, давшей трещину из-за перегрузки той части ее, которая находится на весу, а именно над консолями, обращенными к площади И в конце концов улучшил и восстановил дворец этот так, что получил одобрение всего города и сверх прочих вознаграждений был назначен членом Коллегии, учреждения, пользующегося во Флоренции большим почетом.
И если кому-либо покажется, что я говорил об этом, быть может, более пространно, чем следовало, то я заслуживаю извинения, ибо, показав в жизнеописании Арнольфо, первостроительство этого дворца, относящееся к 1298 году и производившееся беспорядочно и без какой-либо разумной меры, с нечетным числом колонн во дворе, с арками большими и малыми, с неудобными лестницами, косыми и несоразмерными помещениями, я должен был также показать, в какое состояние привел его талант и вкус Микелоццо, хотя и он перестроил его не так, чтобы жить в нем было удобно, вернее, так, что он все-таки оставался в достаточной степени нескладным и неудобным.
Когда же наконец в 1538 году там поселился синьор герцог Козимо, то его превосходительство начал приводить его в лучший вид. Но так как архитекторы, обслуживавшие герцога в этой работе, много лет не сумели ни понять, ни выполнить его замысел, он решил посмотреть, нельзя ли, не портя старого, в котором было кое-что и хорошее, исправить так, как он задумал, лестницы и неудобные и тесные помещения, добившись лучшей их планировки, большего удобства и большей соразмерности.
И вот вызвал он из Рима Джорджо Вазари, аретинского живописца и архитектора, находившегося на службе у папы Юлия III, и поручил ему не только приступить к исправлению помещений, начатых им в верхних апартаментах, что насупротив Пьяцца дель Грано, ибо в соответствии с планом нижнего этажа они были косыми, но и подумать о том, нельзя ли дворец этот без порчи того, что было уже сделано, перестроить внутри таким образом, чтобы повсюду можно, было переходить из одной части в другую и из одного места, в другое по потайным и общим лестницам, по возможности более отлогим. И тогда Джорджо, в то время как в названных помещениях, где уже приступили к работам, потолки украшались позолотой и живописными историями, написанными маслом, а стены фресками, а в иных применялась и лепнина, снял план всего этого дворца – и нового, и старого, его окружавшего, а затем с трудом и тщательностью немалыми и в соответствии со своим замыслом начал постепенно придавать всему сооружению правильную форму и соединять, нисколько не портя того, что было уже сделано, разобщенные помещения, которые раньше были на разных уровнях, одно выше, другое ниже. А дабы синьор герцог мог увидеть весь проект, в течение шести месяцев была сделана хорошо вымеренная деревянная модель всего этого сооружения, напоминающего формой и величиной скорее замок, чем дворец. Модель эта понравилась герцогу, и в соответствии с ней было объединено и создано много удобных помещений и отлогих лестниц, как общих, так и потайных, во всех этажах, и таким образом освободились залы, которые раньше были вроде общественных улиц, ибо нельзя было подняться наверх, не пройдя через них. И все в целом было великолепно украшено различной и разнообразной живописью, а в заключение перекрытие большого зала было поднято на двенадцать локтей против прежнего. Так что, если бы Арнольфо, Микелоццо и другие, работавшие там, начиная от первоначального плана и далее, вернулись к жизни, они его не узнали бы, мало того, подумали бы, что это не их творение, а новая постройка и другое здание.
Возвращаясь же, наконец, к Микелоццо, я расскажу, что, когда братьям-доминиканцам во Фьезоле была передана церковь Сан Джорджо, они пробыли там лишь от середины июля приблизительно до конца января, ибо Козимо деи Медичи и брат его Лоренцо получили для них от папы Евгения церковь и монастырь Сан Марко, где раньше были сальвестринские монахи, которым взамен этого и была передана названная церковь Сан Джорджо. Будучи особо преданными религии, обрядам и богослужению, они решили построить заново названный монастырь Сан Марко по проекту и модели Микелоццо, с тем чтобы он был как можно более обширным и великолепным, со всеми наилучшими удобствами, каких только могли пожелать названные братья. Приступили к строительству в 1437 году, и в первую очередь была сооружена та часть, которая наверху соответствует старой трапезной, что насупротив герцогских конюшен, выстроенных когда-то герцогом Лоренцо деи Медичи. В этой части было построено двадцать келий под одной крышей, в трапезной же была сделана деревянная обшивка и все было отделано так, как мы и теперь видим. Но дальше тогда не пошли, так как хотели посмотреть, чем кончится тяжба, возбужденная по поводу названного монастыря против монахов Сан Марко неким магистром Стефаном, генералом названных сальвестринцев; когда же она закончилась в пользу названных монахов Сан Марко, строительство возобновилось. Главная капелла, воздвигнутая сером Пино Бонаккорси, перешла затем к некоей донне деи Капонсакки, а от нее к Мариотто Банки, который, выиграв еще какую-то возникшую по этому поводу тяжбу, передал названную капеллу Козимо деи Медичи, оттягав и отняв ее у Аньоло делла Каза, которому ее не то отдали, не то продали названные сальвестринцы, зато Козимо заплатил за нее Мариотто пятьсот скуди.
Затем Козимо подобным же образом купил у братства св. Духа участок, где теперь хор, и там под руководством Микелоццо была построена капелла, абсида и хор, и все это было совершенно закончено в 1439 году. Затем была построена библиотека длиной в восемьдесят локтей и шириной в восемнадцать, вся перекрытая сводами наверху и внизу и с шестьюдесятью четырьмя шкафами из кипарисового дерева, полными прекраснейших книг. После этого он закончил общежитие, придав ему квадратную форму, да и вообще весь двор и все удобнейшие помещения этого монастыря, который считают наилучше задуманным, самым красивым и самым удобным из всех существующих в Италии благодаря мастерству и стараниям Микелоццо, сдавшего его в законченном виде в 1452 году. Говорят, что Козимо потратил на это сооружение тридцать шесть тысяч дукатов и что во время строительства он ежегодно выдавал монахам на пропитание 336 дукатов; о строительстве и освещении этого храма можно прочесть на мраморной доске, что над дверью, ведущей в ризницу, следующие слова: Сит hoc templum Marco Evangelistae dicatum magnificis sumptibus CL. V, Cosmi Medicis tandem absolutum esset, Eugenius Quartus Romanus Pontifex maxima Cardinalium, Archiepiscoporum, Episcoporum, aliorumque Sacerdotum frequentia comitatus id celeberrimo Epiphaniae die, solemni more servato, consecravit. Tum etiam quotannis omnibus, qui eodem die festo annuas statasque consecrationis ceremonias caste pieque celebraverint, viserintve, temporis luendis peccatis suis debiti, septem annos, totidemque quadragesimas, apostolika remisit auctoritate A. MCCCC XLII. (Когда храм сей, посвященный евангелисту Марку, был сооружен на щедрые пожертвования славного мужа Козимо Медичи, римский первосвященник Евгений IV при большом собрании кардиналов, архиепископов, епископов и других священнослужителей освятил его торжественным богослужением в славнейший день Богоявления и апостолической своею властью отпустил всем совершавшим и лицезревшим в сей праздничный день целомудренно и благочестиво церемонию освящения семилетние грехи Год 1442-й).
Равным образом по проекту Микелоццо выстроил Козимо и новициат Санта Кроче во Флоренции, капеллу в нем и вход, ведущий из церкви в сакристию, в названный новициат и к лестнице общежития. Красота, удобство и нарядность всего этого по-своему не уступают ни одной из построек, воздвигнутых поистине великолепным Козимо деи Медичи и осуществленных Микелоццо. Помимо всего другого, дверь, сделанная им из мачиньо и ведущая из церкви к названным местам, получила в те времена большое одобрение за свою новизну и за отлично выполненный фронтон, ибо она подражает в хорошей манере творениям древних, что тогда едва только начинало входить в обычай. Козимо деи Медичи выстроил, также по советам и проекту Микелоццо, дворец Кафаджуоло в Муджелло, придав ему вид крепости с окружающими рвами, и устроил угодья, дороги, сады и фонтаны, с окружающими их рощами, садками и прочими вещами, излюбленными принадлежностями всякой виллы; и на расстоянии в две мили от названного дворца, в местности, именуемой Боско аи Фрати, он под его же руководством завершил строительство монастыря для францисканских монахов-цокколантов, прекраснейшего творения. Равным образом и в Треббио он достроил многое другое, что можно видеть и поныне, а в двух милях от Флоренции и дворец виллы Кареджи – сооружение великолепнейшее и богатое, где Микелоццо провел воды для фонтана, существующего по сию пору. А для Джованни, сына Козимо деи Медичи, он же выстроил во Фьезоле другой великолепный и знаменитый дворец, нижняя часть которого утверждена на склоне холма, что потребовало огромнейших затрат, но принесло и немалую пользу, ибо в этой нижней части были устроены своды, подвалы, конюшни, погреба и другие прекрасные и удобные помещения; наверху же, кроме спален, зал и других обычных покоев, он устроил несколько комнат для книг и несколько других для музыки; в общем же в этой постройке Микелоццо показал, чего он стоит как архитектор, ибо помимо всего сказанного здание это построено было так, что, несмотря на то, что оно стоит на холме, оно до сих пор не сдвинулось ни на волос. Завершив этот дворец, он выстроил наверху на средства того же самого Козимо церковь и монастырь братства св. Иеронима, почти на самой вершине этой горы. Тот же Микелоццо сделал посланные Козимо в Иерусалим проект и модель гостиницы, построенной им для паломников, направляющихся ко гробу Господню.

Также и для фасада собора Св. Петра в Риме он послал проект с шестью окнами, которые затем и были выполнены и украшены гербом Козимо деи Медичи; три из них в наши дни были уничтожены папой Павлом III и заменены другими с гербами дома Фарнезе. После этого, когда Козимо услышал, что в Ассизи около церкви Санта Мариа дельи Анджели недоставало воды, к величайшему неудобству народа, направляющегося туда ежегодно 1 августа на покаяние, он послал туда Микелоццо, который провел воду от источника, находившегося на полгоре, к фонтану, перекрытому им весьма изящной и богатой лоджией на нескольких колоннах из отдельных кусков и с гербом Козимо. Внутри же монастыря он произвел для братии, также по поручению Козимо, много полезных работ, которые позднее переделал с большой нарядностью и еще большими расходами великолепный Лоренцо деи Медичи, посвятив тамошней Мадонне свое изображение из воска, которое и теперь там можно видеть. Козимо приказал также вымостить кирпичом дорогу, ведущую от названной Мадонны дельи Анджели к городу, Микелоццо же перед отъездом из этих мест составил проект старой цитадели в Перудже. Когда же он в конце концов возвратился во Флоренцию, он выстроил на Канто деи Торнаквинчи дом для Джованни Торнабуони, почти во всем сходный с дворцом, выстроенным им для Козимо, лишь за тем исключением, что фасад не имеет ни рустов, ни верхнего карниза, а обыкновенный. После смерти Козимо, любившего Микелоццо так, как только можно любить дорогого друга, сын его Пьеро поручил ему соорудить из мрамора в Сан Миньято аль Монте капеллу Распятия, а в полуциркульной арке за названной капеллой Микелоццо высек барельефного сокола с алмазом, эмблему отца его Козимо, – произведение поистине очень красивое.
Когда же после этого тот же Пьеро деи Медичи собрался в церкви сервитов строить капеллу Благовещения целиком из мрамора, он пожелал, чтобы Микелоццо, уже старый, высказал по поводу этого свое мнение, ибо он очень ценил талант этого человека, а также знал, каким верным другом и слугой он был его отцу Козимо. Когда же Микелоццо это сделал, работа была поручена Паньо ди Лапо Портиджани, скульптору из Фьезоле, которому при ее выполнении над многим пришлось поразмыслить, так как на небольшом пространстве нужно было разместить многое. По углам этой капеллы – четыре колонны из мрамора высотой около 9 локтей с двойными каннелюрами коринфского ордера и с базами и капителями, украшенными разнообразной резьбой и удвоенными членениями. На колонны опираются архитрав, фриз и карниз, имеющие также удвоенные членения и заполненные резными фантазиями, и в частности эмблемами и гербами Медичи, а также листвой. Между этим и другими карнизами, предназначенными для второго ряда лампад, находится большая надпись, высеченная на прекраснейшем мраморе. А на нижней поверхности перекрытия названной капеллы, между четырьмя колоннами, находятся мраморные резные кессоны, заполненные эмалью, обработанной на огне, и пестрыми мозаичными узорами цвета золота и драгоценных камней. Пол вымощен порфиром, серпентином, мискио и другими редчайшими камнями, выложенными и подобранными в красивых очертаниях. Капелла эта окружена решеткой из бронзовых канатов с установленными на ней подсвечниками, которые впаяны в мраморное обрамление, служащее прекрасной оправой для бронзы и подсвечников; спереди же дверка, замыкающая капеллу, – тоже бронзовая и очень подходящая. По завещанию Пьеро вокруг капеллы должны были быть повешены тридцать серебряных лампад, и так это и было сделано, но так как во время осады они были попорчены, то синьор герцог уже много лет тому назад приказал их восстановить; большая часть их уже сделана, и их продолжают делать и дальше, однако, с тех пор как были уничтожены серебряные лампады, все время, согласно завещанию Пьеро, оставалось одно и то же число зажженных, хотя и не серебряных лампад. К этим украшениям Паньо добавил огромнейшую медную лилию, растущую из вазы, расположив ее на углу поддерживающего лампады деревянного карниза, расписанного и позолоченного. Однако не один этот карниз несет столь большую тяжесть, но все это поддерживается двумя сделанными из железа и покрашенными в зеленый цвет ветвями лилии, которые припаяны к углу мраморного карниза и на которые опираются другие, медные ветви лилии, висящие в воздухе. Работа эта была выполнена поистине со вкусом и выдумкой и потому, будучи красивой и замысловатой, заслуживает большого одобрения. Возле этой капеллы он соорудил другую, обращенную ко двору и служащую хором для братии; свет со двора проникает не только через окна названной капеллы, но и дальше – через два окна, расположенные насупротив, – в помещение для маленького органа, которое находится около мраморной капеллы. В стену названного хора вделан большой шкаф, в котором хранится серебряная утварь капеллы Благовещения. Во всех этих украшениях, да и повсюду – эмблемы и гербы Медичи. Вне капеллы Благовещения и против нее он же сделал большой бронзовый светильник высотой в пять локтей, а при входе в церковь – мраморную кропильницу для освященной воды, а посередине – прекраснейшего св. Иоанна. Над стойкой же, за которой монахи продают свечи, он изваял из мрамора в натуральную величину полурельефную поясную Богоматерь, которая с великим благоговением держит младенца на руках, а также другую, подобную ей, для попечительства Санта Мариа дель Фьоре в помещении для попечителей. В юности Паньо выполнил совместно с Донато, своим учителем, несколько фигур в Сан Миньято аль Тедеско, а в Лукке, в церкви Сан Мартино, – мраморную гробницу, что напротив капеллы св. Даров, для мессера Пьеро Ночера, которого он изобразил на ней с натуры.
В двадцать пятой книге своего сочинения Филарете пишет, что Франческо Сфорца, четвертый герцог Миланский, подарил прекраснейший дворец в Милане великолепному Козимо деи Медичи, который, чтобы показать герцогу этому, насколько ему был приятен подобный дар, не только богато украсил его мрамором и резьбой на дереве, но и увеличил его, по указаниям Микелоццо, до восьмидесяти семи с половиной локтей, тогда как раньше он равнялся лишь восьмидесяти четырем. И сверх того он заказал там всякие росписи, в частности в одной из лоджий – истории из жизни императора Траяна. В обрамлении некоторых из них он приказал изобразить самого Франческо Сфорцу, синьору Бьянку, его супругу и герцогиню, а равным образом и их детей со многими другими синьорами и великими людьми и подобным же образом портреты восьми императоров, к которым сам Микелоццо прибавил портрет Козимо, написанный им собственноручно. И по всем помещениям он разместил в различных видах герб Козимо и его эмблему – сокола и алмаз. Все же названные картины были исполнены рукой Винченцо ди Дзоппа, живописца, немало ценившегося в то время и в тех краях. Выяснилось, что деньги, потраченные Козимо на восстановление этого дворца, были заплачены Пиджелло Портинари, флорентийским гражданином, который управлял тогда в Милане банком и торговыми делами Козимо и жил в названном городе.
Есть и в Генуе несколько произведений из мрамора и бронзы работы Микелоццо, а также много и в других местах, и узнать их можно по манере.
Однако о нем сказано уже достаточно. Скончался он шестидесяти восьми лет и был похоронен в своей гробнице в Сан Марко во Флоренции. Его портрет написал фра Джованни в ризнице Санта Тринита в образе старца с капюшоном на голове, снимающего с креста тело Христово.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АНТОНИО ФИЛАРЕТЕ И СИМОНЕ ФЛОРЕНТИЙСКИХ СКУЛЬПТОРОВ

   Если бы папа Евгений IV, решив сделать бронзовые двери для собора св. Петра в Риме, приложил старание к тому, чтобы раздобыть для этой работы людей выдающихся, он в те времена легко мог бы это сделать, ибо живы были Филиппо ди сер Брунеллеско, Донателло и другие редкостные художники, и двери эти не были бы выполнены в столь злосчастной манере, как мы это и поныне видим. Однако возможно, что с ним приключилось то, что часто случается со многими государями, которые либо ничего не понимают в произведениях искусства, либо проявляют к ним лишь самый ничтожный интерес. Между тем, если бы они приняли во внимание, как важно ценить лиц, отличившихся в общественных делах, ради увековечения их славы, то, несомненно, ни они сами, ни их министры не были бы столь беспечны, ибо тот, кто путается с художниками дурными и неспособными, пренебрегает как искусством, так и славой, не говоря уже о том, что он этим приносит вред и обществу, и эпохе, в которую он родился, поскольку потомки его будут твердо уверены в том, что, если бы в то время нашлись лучшие мастера, государи воспользовались бы скорее их услугами, чем услугами мастеров неумелых и ничтожных.
Итак, будучи избран первосвященником в 1431 году, папа Евгений IV, который услыхал, что флорентинцы заказали Лоренцо Гиберти двери Сан Джованни, замыслил сделать подобным же образом из бронзы одну из дверей собора Св. Петра. Но так как он в этих вещах не разбирался, то он это поручил своим министрам, у которых Антонио Филарете, тогда еще юноша, и Симоне, брат Донато, оба флорентийские скульпторы, пользовались такой благосклонностью, что работа эта была заказана им. И вот, приступив к ней, они мучились над ее завершением двенадцать лет, и, хотя папа Евгений бежал из Рима и получил много неприятностей от соборов, те, кому было оставлено попечение о соборе, настояли на том, чтобы эта работа продолжалась. Филарете решил свою задачу при помощи самого простого распределения барельефов, а именно: в каждой части он выполнил по две стоящие фигуры – наверху Спасителя и Мадонну, а внизу св. Петра и св. Павла, в ногах же у св. Петра – портрет того самого папы, стоящего на коленях, а под каждой фигурой – по небольшой истории из жития того святого, который изображен наверху. Под св. Петром находится его распятие, а под св. Павлом – его обезглавление и также под Спасителем и Мадонной несколько деяний из их жития. А с внутренней стороны, внизу названной двери, Антонио по прихоти своей сделал небольшую историю из бронзы, на которой изобразил себя, и Симоне, и своих учеников прогуливающимися по винограднику с ослом, нагруженным всякой снедью.
Но, так как в течение указанных двенадцати лет они не все время работали над этими дверями, они сделали в Сан Пьетро также для усопших пап и кардиналов несколько мраморных гробниц, уничтоженных при постройке новой церкви. После этих работ Антонио был приглашен в Милан герцогом Франческо Сфорца, который, был в то время гонфалоньером святой церкви, видел работы его в Риме и поручил ему построить, что он и сделал, по своему проекту приют для убогих, а именно больницу для больных мужчин и женщин и незаконнорожденных невинных младенцев. Отделение для мужчин в этом здании построено в форме креста, вписанного в квадрат, со стороной, равной 160 локтям, и такое же отделение для женщин. Ширина корпусов составляет 16 локтей, а в четырех квадратах, расположенных между ветвями креста каждого из этих отделений, находится четыре двора, окруженных портиками, лоджиями и помещениями для заведующего отделением, должностных лиц, служащих и служителей больницы, весьма удобными и полезными. С одной стороны расположен канал, по которому все время текут воды для надобностей больницы и для водяной мельницы с немалыми, как это легко себе представить, пользой и удобствами для этого учреждения.

Между одной и другой больницами расположен монастырский двор шириной с одной стороны в 80 локтей, а с другой стороны – в 160, в середине которого расположена церковь, устроенная так, что может обслуживать и то, и другое отделения. Короче говоря, учреждение это устроено и расположено так хорошо, что, как мне кажется, другого ему подобного нет во всей Европе. Как пишет сам Филарете, первый камень этого сооружения был заложен после торжественной процессии всего миланского духовенства в присутствии герцога Франческо Сфорцы, синьоры Бьянки-Марии и всех их детей, маркиза Мантуанского и посланника короля Альфонса Арагонского и многих других синьоров. И на первом камне, заложенном в фундаменты, а также на медалях стояли следующие слова: Franciscus Sfortia Dux IV, qui amissum per praecessorum obitum urbis imperium recuperavit, hoc munus Christi pauperibus dedit fundavitqie MCCCC LVII die XII Aprilis (Франциск Сфорца, четвертый герцог, вернувший власть над городом, утраченную вследствие кончины его предшественников, дар сей предназначил для нищих Аристовых, заложив первый камень 12 апреля 1457 года.).
Впоследствии в портике были написаны изображения этих церемоний мастером Винченцио ди Дзоппа, ломбардцем, так как в этих краях лучшего мастера не нашлось.
Произведением того же Антонио была главная церковь в Бергамо, воздвигнутая им с не меньшими тщательностью и рассудительностью, чем вышеназванная больница. А так как он охотно занимался и сочинительством, то в то время, как строились эти его сооружения, он написал книгу, Разделенную на три части: в первой говорится о мерах всех строений и обо всем необходимом для того, кто хочет строить, во второй – о способах строительства и о том, каким образом можно построить красивейший и удобнейший город, в третьей – о новых формах зданий, причем древние мешаются там с новыми; все сочинение это делится на двадцать четыре книги, и все оно иллюстрировано собственноручными его рисунками. И хотя в ней можно найти и кое-что хорошее, тем не менее она по большей части нелепа и настолько глупа, что большего, пожалуй, в ней и не найти. Посвящена она была им в 1464 году великолепному Пьеро, сыну Козимо деи Медичи, а ныне принадлежит светлейшему синьору герцогу Козимо. И в самом деле, если бы он, взявшись за столь трудное дело, по крайней мере упомянул о мастерах своего времени и их творениях, то его можно было бы в какой-то степени похвалить. Однако, так как он упоминает лишь о немногих, да и то упоминания эти рассеяны как попало по всему сочинению и там, где это меньше всего нужно, то и потрудился он, как говорится, на свою же голову и чтобы прослыть за человека, который по недомыслию берется за то, что ему не по плечу.
Однако о Филарете я сказал достаточно, и пора уже обратиться к Симоне, брату Донато, который, покончив с дверями, сделал из бронзы гробницу папы Мартина.
Подобным же образом отлил он несколько других работ, отправленных во Францию, и много других, неизвестно где находящихся. В армянской церкви на Канто алла Ма чине во Флоренции он выполнил распятие в натуральную величину, какое носят в процессиях, а чтобы легче было носить, он сделал его из пробки. В Санта Феличита он вылепил из глины кающуюся св. Марию Магдалину высотой в три с половиной локтя, в прекрасных пропорциях и с мускулами, свидетельствующими о хорошем знании анатомии. У сервитов для братства Нунциаты он обработал мраморный надгробный камень, инкрустировав в нем фигуру из серого и белого мрамора, наподобие живописной, вроде того, что делал, как рассказывалось выше, в Сиенском соборе Дуччо-сиенец, и получила она большое одобрение.
В Прато ему принадлежит бронзовая решетка в капелле Пояса Богоматери. В Форли он выполнил над дверью канониката барельефную Богоматерь с двумя ангелами, а в церкви Сан Франческо для мессера Джованни да Риоло – полурельефом капеллу Троицы, в Римини же для Сиджизмондо Малатесты в церкви Сан Франческо – капеллу св. Сигизмунда, где из мрамора высечено много слонов, служивших эмблемой этого синьора. Мессеру Бартоломео Скамиши, канонику приходской церкви в Ареццо, он переслал очень хорошо выполненную из терракоты Богоматерь с младенцем на руках и несколькими полурельефными ангелами, которая и теперь в названной приходской церкви прикреплена к одной из колонн. Равным образом для купели аретинского Епископства он изобразил в числе нескольких барельефных историй Крещение Христа св. Иоанном. Во Флоренции в церкви Нунциаты он выполнил из мрамора гробницу мессера Орландо деи Медичи. И в конце концов на пятьдесят пятом году он отдал душу Господу, ее ему даровавшему.
Немного спустя скончался по возвращении в Рим шестидесяти девяти лет и Филарете и был погребен в Минерве, где, живя в Риме на службе у папы Евгения, он поручил написать портрет этого папы весьма прославленному живописцу Джованни Фоккора. Автопортрет Антонио находится в начале его книги, в которой он обучает строительному искусству.
Учениками его были флорентинцы Варроне и Никколо, выполнившие близ Понтемолле мраморную статую для папы Пия II, когда тот привез в Рим главу св. Андрея, и по его же поручению они восстановили Тиволи почти от самых фундаментов, а в Сан Пьетро они сделали мраморные украшения над колоннами капеллы, где хранится глава св. Андрея; близ этой капеллы находится гробница названного папы Пия работы Пасквино из Монтепульчано, ученика Филарете, и Бернардо Чуффаньи, выполнившего в Римини в церкви Сан Франческо мраморную гробницу для Сиджизмондо Малатесты, где он изобразил его с натуры, и, кроме того, как говорят, еще несколько вещей в Лукке и Мантуе.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖУЛИАНО ДА МАЙАНО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

   Ошибку немалую совершают те отцы семейства, которые у своих детей с малых лет препятствуют естественному развитию их таланта и не дают им заниматься тем, что им больше по вкусу, ибо желание повернуть их к тому, что им претит, не что иное, как открыто добиваться того, чтобы они никогда ни в чем не достигли превосходства; и действительно, мы видим почти всегда, что всякий, кто работает не по своей охоте, тот в оном деле особенно не преуспевает. И наоборот, те, кто следует своему природному инстинкту, по большей части становятся выдающимися и знаменитыми в искусствах, которыми они занимаются, как это ясно видно по Джулиано да Майано, отец которого долго жил на склонах Фьезоле, в местечке, именуемом Майано, где он был каменотесом, а в конце концов переселился во Флоренцию, где открыл мастерскую по обработке камня и где он держал такого рода изделия, которые обычно невзначай могут понадобиться тем, кто что-либо строит.
И вот, когда он жил уже во Флоренции, у него родился сын Джулиано, и, так как отцу с течением времени показалось, что голова у сына толковая, он решил сделать из него нотариуса, ибо его собственное занятие каменотеса, как ему казалось, было очень трудным, а пользы от него было немного. Однако это ему не удалось, так как, хотя Джулиано и ходил некоторое время в начальную школу, но грамматика в голову ему никак не лезла и потому никакого толку из этого не получилось. Более того, он не раз оттуда убегал, и тут-то и обнаружилось, что всей душой он стремился к скульптуре, хотя вначале занялся было столярным делом, а кроме того, и рисовал.
Говорят, что совместно с Джусто и Миноре, мастерами интарсии, он делал скамейки для ризницы Аннунциаты, а также и для ее хора, что подле капеллы, и много других вещей во фьезоланском аббатстве и в Сан Марко и что, заслужив этим известность, был приглашен в Пизу, где в соборе возле главного алтаря он сделал сиденья, на которых священник, и диакон, и иподиакон восседают во время богослужения и на спинке которых он выполнил интарсией из темного и светлого дерева трех пророков, которых и сейчас там можно видеть. В этой работе ему помогали Гвидо дель Сервеллино и мастер Доменико ди Мариотто, пизанские деревообделочники, которых он обучил так, что позднее они отделали резьбой и интарсией большую часть хора, законченного в наши дни в гораздо лучшей манере пизанцем Баттистой дель Червельера, человеком поистине одаренным и хитроумным.
Вернемся, однако, к Джулиано. Он сделал также шкафы в ризнице Санта Мариа дель Фьоре, на которых его интарсии и инкрустации в то время считались чудесными. И в то время, как Джулиано занимался таким образом интарсией, скульптурой и архитектурой, умер Филиппо ди сер Брунеллеско, и, так как попечителем на его место был назначен Джулиано, он выложил черным и белым мрамором обломы глазков, что под сводом купола. По углам же он поставил мраморные пилястры, над которыми позднее Баччо д’Аньоло поместил архитрав, фриз и карниз, как об этом будет сказано ниже. Правда, как это видно по некоторым его собственноручным рисункам в нашей Книге, Джулиано собирался сделать фриз, карниз и балюстраду в другом ордере с фронтонами над каждой из восьми граней купола, но времени у него для этого не хватало, так как, перегруженный повседневной работой, он скончался. Однако до этого он побывал в Неаполе, где выстроил в Поджо Реале для короля Альфонса великолепный дворец с прекрасными фонтанами и водопроводом во дворе. И в самом городе для дворянских домов и для площадей он сделал рисунки многочисленных фонтанов с прекрасными и прихотливыми выдумками. И весь названный дворец он поручил расписать Пьеро дель Донзелло и его брату Полито. Он выполнил также для названного короля, который тогда был герцогом Калабрийским, в большом зале неаполитанского замка скульптурные и барельефные истории над одной из дверей, внутри и снаружи, а также отделал ворота замка мрамором в коринфском ордере с большим числом фигур, придав этой работе вид триумфальной арки с высеченными из мрамора изображениями некоторых побед и историй из жизни этого короля. Подобным же образом сделал Джулиано и обрамление Капуанских ворот с множеством разнообразных и красивых трофеев, чем он заслужил себе великую любовь короля и то, что король, оценив его труд высокой наградой, обеспечил и его потомство.
Джулиано обучил и Бенедетто, своего племянника, искусству интарсии, архитектуры и кое-каких поделок из мрамора, и Бенедетто, проживая во Флоренции, брал работы по интарсии, потому что они приносили ему больше выгоды, чем другие искусства. Между тем Джулиано был приглашен в Рим мессером Антонио Розелло – аретинцем, секретарем папы Павла II, на службу к названному первосвященнику, который, когда Джулиано туда прибыл, заказал ему в первом дворе дворца Сан Пьеро галерею из травертина с тремя ярусами колонн: первый – в нижнем этаже, где теперь ставят свинцовую печать и расположены другие учреждения, второй – выше, там, где живут датарий и другие прелаты, и третий, последний, – там, где расположены помещения, которые выходят во двор собора св. Петра и которые он украсил золочеными потолками и другим орнаментом. По его же проекту была сооружена и мраморная лоджия, откуда папа благословляет, и все это представляло огромнейший труд, как это видно и поныне.

 Однако самым поразительным и удивительным его произведением был выстроенный им в Риме для названного папы дворец с церковью Сан Марко, на строительство которых было потрачено огромное количество травертина, вырытого, как говорят, в виноградниках по соседству с аркой Константина и служившего подпоркой фундамента той части Колизея, которая ныне обрушилась, потому, быть может, что это сооружение и было этим самым ослаблено.
Тем же папой Джулиано был послан в Лорето, где он перестроил и значительно расширил здание церкви Богоматери, которое до этого было небольшим и держалось на грубых столбах, но довел стройку не выше того пояса в виде валика, который был там и раньше, вызвав для продолжения работ своего племянника Бенедетто, который, как об этом будет сказано, вывел затем и купол. После этого, так как ему пришлось возвратиться в Неаполь для завершения начатых работ, Джулиано получил там от короля Альфонса заказ еще на одни ворота, неподалеку от замка, на которых должно было стоять более восьмидесяти фигур, каковые Бенедетто должен был выполнить во Флоренции Однако из-за кончины короля вся работа осталась незаконченной, и лишь кое-какие остатки ее сохранились во флорентийской церкви Мизерикордиа, другие же в наше время еще находились на Канто алла Мачине, но где они теперь, мне не известно. Между тем еще до смерти короля умер в Неаполе и Джулиано, семидесяти лет от роду, и был весьма почтен богатыми похоронами, а именно король приказал, чтобы пятьдесят человек, одетые в черное, сопровождали его к месту погребения и чтобы ему была сооружена мраморная гробница.
По его стопам последовал Полито, который заканчивал каналы водопровода в Поджо Реале, а Бенедетто, занимаясь скульптурой, в конце концов превзошел, как будет об этом сказано, своего дядю Джулиано, а в молодости соревновался со скульптором по имени Моданино из Модены, работавшим в глине и выполнившим для названного короля Альфонса Плач над телом Христа с большим числом круглых фигур из раскрашенной терракоты, выполненных чрезвычайно живо. Работа эта по приказанию короля была поставлена в церкви неаполитанского монастыря Монте Оливето, весьма в тех местах почитаемого. В этом произведении изображен и сам король, стоящий на коленях, который, кажется, поистине живее живого и которым Моданино был за это время вознагражден весьма щедро.
По смерти короля, о которой уже говорилось, Полито и Бенедетто возвратились во Флоренцию, где недолгое время спустя вслед за Джулиано ушел навеки и Полито. Их скульптурные и живописные работы относятся примерно к 1447 году спасения нашего.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕРО ДЕЛЛА ФРАНЧЕСКА ЖИВОПИСЦА ИЗ БОРГО А САН СЕПОЛЬКРО

   Поистине несчастливы те, кто, потрудившись над наукой на пользу другим, а себе на славу, иной раз из-за болезни или смерти не могут довести до совершенства работы, ими начатые. И случается весьма часто, что труды, оставленные ими незаконченными или почти что законченными, присваиваются теми, кто, возомнив о себе, пытается прикрыть свою ослиную кожу благородной шкурой льва. И хотя время, которое называют отцом истины, рано или поздно обнаруживает правду, все же случается, что некоторое время бывает лишен почестей тот, кто заслужил их своими трудами, как это и приключилось с Пьеро делла Франческа из Борго Сан Сеполькро. Почитаясь редкостным мастером в преодолении трудностей правильных тел, а также арифметики и геометрии, он, пораженный в старости телесной слепотой, а затем и смертью, не успел выпустить в свет доблестные труды свои и многочисленные книги, им написанные, кои и поныне хранятся в Борго, у него на родине. И хотя тот, кто должен был всеми силами стараться приумножить его славу и известность, ибо у него научился всему, что знал, пытался как злодей и нечестивец изничтожить имя Пьеро, своего наставника, и завладеть для себя почестями, которые должны были принадлежать одному Пьеро, выпустив под своим собственным именем, а именно брата Луки из Борго, все труды этого почтенного старца, который помимо вышеназванных наук был превосходным живописцем.
Родился он в Борго Сан Сеполькро (который теперь стал городом, тогда же им еще не был) и назвался по имени матери своей делла Франческа, ибо она осталась беременной им, когда его отец и ее муж умер, и он ею был воспитан и при ее помощи достиг ступени, дарованной ему его счастливой судьбой. В своей юности Пьеро занимался математическими науками и, хотя с пятнадцати лет пошел по пути живописца, так никогда их и не бросал, но, пожав удивительные плоды и в них, и в живописи, был призван Гвидобальдо Фельтро, старым герцогом Урбинским, для которого он выполнил много картин с прекраснейшими мелкими фигурами, большая часть которых погибла, ибо государство это подвергалось неоднократно потрясениям войны. Тем не менее там сохранились некоторые его сочинения по вопросам геометрии и перспективы, в коих он не уступал никому из своих современников, а может быть, и никому из когда-либо живших и в другие времена, о чем свидетельствуют все его работы, изобилующие перспективами, и в особенности сосуд, построенный из квадратов и граней так, что дно и горло его видны и спереди, и сзади, и с боков, что, несомненно, вещь поразительная, ибо там тончайшим образом построена каждая мелочь и закругления всех этих кругов сокращаются с большим изяществом.
И вот, после того как он приобрел уважение и известность при этом дворе, ему захотелось показать себя в других краях, и потому отправился он в Пезаро и Анкону, но в разгар работы был вызван герцогом Борсо в Феррару, где во дворце расписал много помещений, которые позднее были разрушены старым герцогом Эрколе при перестройке дворца по-новому. Таким образом, в городе этом из работ Пьеро осталась лишь капелла Сант Агостино, расписанная фреской, да и та попорчена сыростью.
После этого, будучи приглашен в Рим папой Николаем V, он написал в верхних помещениях дворца две истории, соревнуясь с Браманте из Милана, которые наравне с другими были уничтожены папой Юлием III, для того чтобы Рафаэль Урбинский смог написать там св. Петра в темнице и чудо с причастием в Больсене, так же как был уничтожен ряд других произведений, написанных Брамантино, превосходным живописцем своего времени. Так как я не могу описать ни жизнь Брамантино, ни его отдельные работы, поскольку они погибли, мне не покажется затруднительным кстати напомнить о нем, который в названных уничтоженных работах написал, как я слышал, несколько голов с натуры столь прекрасных и совершенных, что им не хватало только дара речи, чтобы стать совсем живыми. Многие из этих голов сохранились, ибо Рафаэль Урбинский приказал снять копии с них, чтобы иметь изображения всех тех, которые были великими людьми, а среди них были Никколо Фортебраччо, Карл VII, король французский, Антонио Колонна – принц Салернский, Франческо Карманьуола, Джованни Вителлеско, кардинал Виссарион, Франческо Спинола, Баттиста да Каннето; все эти портреты ученик и наследник Рафаэля Урбинского Джулио Романо передал Джовио, а Джовио поместил их в свой музей в Комо. В Милане над дверями Сан Сеполькро я видел усопшего Христа его же работы, написанного в ракурсе, и, хотя вся живопись не превышает в высоту одного локтя, она обнаруживает всю безмерность невозможного, осуществленного с легкостью и с пониманием. Есть также в названном городе в доме молодого маркиза Останезиа помещения и лоджии со многими вещами, выполненными им с уверенностью и величайшей мощью в ракурсах фигур, а за Порта Верчеллина, близ замка, он написал в конюшнях, ныне запущенных и полуразрушенных, несколько конюхов, чистящих скребницей лошадей, среди которых одна была изображена так живо и так хорошо, что другая, живая лошадь, приняв ее за настоящую, сильно ее забрыкала.
Возвратимся, однако, к Пьеро делла Франческа. Закончив свои работы в Риме, он вернулся в Борго, так как умерла его мать, и в приходской церкви он написал фреской изнутри в средних дверях двух святых, которые считались работой прекраснейшей. В монастыре августинцев он написал на дереве образ главного алтаря, и работа эта получила большое одобрение, фреской же он написал Мадонну делла Мизерикордиа для одного сообщества или, как там говорят, братства, а во дворце Консерваторов – Воскресение Христово, почитающееся лучшей из работ, находящихся в названном городе, и из всех прочих его работ.
В Санта Мариа в Лорето он начал совместно с Доменико Венециано расписывать свод ризницы, но так как они убоялись чумы, то оставили работу незаконченной, и позднее она была завершена Лукой из Кортоны, учеником Пьеро, о чем будет сказано на своем месте.
Прибыв из Лорето в Ареццо, Пьеро расписал в Сан Франческо для Луиджи Баччи, аретинского гражданина, их семейную капеллу главного алтаря, свод которой был раньше начат Лоренцо ди Биччи. В этом произведении изображены истории Креста, начиная с того, как дети Адама, погребая отца, кладут ему под язык семя того дерева, из которого был сделан впоследствии названный крест, вплоть до воздвижения этого креста императором Ираклием, который входит в Иерусалим пеший и босой, неся его на плече. В этих фресках много прекрасных наблюдений и телодвижений, заслуживающих одобрения; так, например, одежды служанок царицы Савской, выполненные в манере нежной и новой, многие портреты, изображающие людей древности и очень живые, ордер коринфских колонн, божественно соразмерных, крестьянин, который, опершись руками на заступ, с такой живостью внимает словам св. Елены, в то время как из земли выкапывают три креста, что лучше сделать невозможно. Так же отлично сделан мертвец, воскресающий от прикосновения к кресту, равно как и радость св. Елены и восхищение окружающих, падающих на колени для молитвы. Но превыше всего проявились его талант и искусство в том, как он написал ночь и ангела в ракурсе, который спускается головой вниз, неся знамение победы Константину, спящему в шатре под охраной слуги и нескольких вооруженных воинов, скрытых ночной тьмой, и освещает своим сиянием и шатер, и воинов, и все околичности с величайшим чувством меры. Ибо Пьеро показывает в изображении этой тьмы, как важно подражать природным явлениям, выбирая в них самое существенное. А так как он это сделал отличнейшим образом, он дал возможность новым художникам следовать за ним и достичь той высшей ступени, которая, как мы видим, достигнута в наши дни. В той же самой истории он в одном сражении выразительно изобразил страх, смелость, ловкость, силу и все прочие страсти, которые можно наблюдать у сражающихся, а также и всякие иные случайности во время почти невероятной резни и свалки раненых, поверженных и убитых. За изображение на этой фреске блеска оружия Пьеро заслуживает величайшего одобрения, не меньшего, впрочем, и за то, что он сделал на другой стене, где в бегстве и потоплении Максенция он изобразил в ракурсе группу лошадей, выполненных так дивно, что, принимая во внимание те времена, их можно назвать чересчур прекрасными и чересчур превосходными. В той же истории он написал полуобнаженного и одетого, как сарацин, всадника на поджаром коне, изображенного с отличным пониманием анатомии, в ту пору малоизвестной. И потому он заслужил за эту работу большую награду от Луиджи Баччи (которого он изобразил вместе с Карло и другими его братьями, а также многочисленными аретинцами, процветавшими тогда в области литературы, в том месте фрески, где обезглавливают какого-то царя); да и в этом городе, который он так прославил своими творениями, его с тех пор всегда любили и уважали.

 Также в Епископстве названного города, возле дверей сакристии, он изобразил св. Марию Магдалину, а для сообщества Нунциаты сделал хоругвь для процессий. В Санта Мариа делле Грацие за городом на торцовой стене монастырского двора изображен в кресле, написанном в перспективе, св. Донат в папском облачении и в окружении нескольких ангелочков, а в Сан Бернардо, монастыре Монте Оливето, высоко на стене в нише – св. Винченций, который художниками ценится весьма высоко. В Сарджано, близ Ареццо, в монастыре францисканцев-цокколантов он написал в одной из капелл прекраснейшего Христа, молящегося ночью в саду.
Он выполнил также и в Перудже много произведений, которые можно видеть в этом городе, как, например, в церкви монахинь св. Антония Падуанского на доске темперой – Богоматерь с младенцем на коленях и с предстоящими св. Франциском, св. Елизаветой, св. Иоанном Крестителем и св. Антонием Падуанским, наверху же – прекраснейшее Благовещение с ангелом, который будто в самом деле нисходит с неба, но более того, тут же изображена и поистине прекрасная перспектива с уменьшающимися колоннами. На пределле в историях с малыми фигурами изображены: св. Антоний, воскрешающий мальчика, св. Елизавета, спасающая упавшего в колодец ребенка, и св. Франциск, получающий стигматы. В церкви Сан Чириако д’Анкона за алтарем св. Иосифа он написал прекраснейшую историю с изображением Обручения Богоматери.
Пьеро, как говорилось, был в искусстве весьма прилежным и много занимался перспективой, а также обладал отличнейшими познаниями в Эвклиде настолько, что лучше любого другого геометра понимал, как лучше всего проводить круги в правильных телах, и именно он пролил свет на эти вопросы, а мастер Лука из Борго, монах-францисканец, писавший о геометрически правильных телах, недаром был его
учеником; и когда Пьеро, написав много книг, состарился и умер, названный мастер Лука, присвоив их, напечатал их как свои, поскольку они попали к нему в руки после смерти мастера. Пьеро имел обыкновение делать множество моделей из глины и набрасывать на них мягкие ткани с бесчисленными складками, чтобы их срисовывать и пользоваться этими рисунками.
Учеником Пьеро был Лорентино д’Анджело, аретинец, который, подражая его манере, написал в Ареццо много живописных работ и закончил те, которые Пьеро оставил незавершенными, когда его застигла смерть. Лорентино выполнил фреской около св. Донато, которого Пьеро написал в церкви Мадонна делле Грацие, несколько историй из жития св. Доната, а также множество вещей во многих других местах того же города и его округи, ибо работал он беспрестанно, дабы помочь своей семье, находившейся в те времена в большой бедности. Он же написал в названной церкви делле Грацие историю, где папа Сикст IV между кардиналом мантуанским и кардиналом Пикколомини, который впоследствии стал папой Пием III, дарует прощение этому городу; в истории этой Лорентино изобразил с натуры коленопреклоненных Томмазо Марци, Пьеро Традити, Донато Росселли и Джулиано Нарди, аретинских граждан и попечителей этой церкви. В зале дворца приоров он изобразил, также с натуры, Галеотто, кардинала Пьетрамалы, епископа Гульельмино дельи Убертини, мессера Анджело Альберготти, доктора прав, и много других его работ рассеяно по этому городу. Говорят, что как-то, когда приближалась масленица, дети Лорентино попросили его зарезать свинью, как было в обычае в тех краях, но, так как возможности купить ее у него не было, они говорили ему: «Как же вы купите свинью, отец, раз у вас нет денег?» На что Лорентино отвечал: «Кто-нибудь из святых нам в этом поможет». Но так как он повторил это несколько раз, но свиньи все не покупал, а сроки все прошли, они потеряли надежду. В конце концов подвернулся крестьянин из Пьеве а Кварто, который во исполнение обета пожелал, чтобы ему написали св. Мартина, а заплатить за работу у него было нечем, кроме как свиньей, цена которой была пять лир. Разыскав Лорентино, он заявил ему, что хочет получить св. Мартина, но заплатить за него может только свиньей. Так они и поладили: Лорентино написал ему святого, а поселянин привел к нему свинью; так святой и добыл свинью бедным детям этого живописца.
Учеником Пьеро был также другой Пьеро – из Кастель делла Пьеве, расписавший арку наверху в церкви Сант Агостино и изобразивший для монахинь монастыря св. Екатерины в Ареццо св. Урбана, ныне при перестройке церкви уничтоженного. Равным образом его учеником был Лука Синьорелли из Кортоны, принесший ему больше славы, чем все остальные.
Пьеро из Борго, работы которого относятся примерно к 1458 году, ослеп шестидесяти лет от какого-то воспаления и жил таким образом до восемьдесят шестого года своей жизни. В Борго он оставил значительное состояние и несколько домов, построенных им самим, которые частично сгорели и были разрушены в 1563 году. Погребен он был с почестями своими согражданами в главной церкви, которая раньше принадлежала ордену камальдульцев и в которой теперь помещается Епископство. Большая часть книг Пьеро находится в библиотеке Федериго Второго, герцога Урбинского, и они таковы, что заслуженно стяжали ему имя лучшего геометра своего времени.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРА ДЖОВАННИ ДА ФЬЕЗОЛЕ ОРДЕНА БРАТЬЕВ. ПРОПОВЕДНИКОВ ЖИВОПИСЦА

   Брат Джованни Анджелико из Фьезоле, которого в миру звали Гвидо, был столь же отличным живописцем и миниатюристом, как и отменным иноком, а потому заслуживает и в том, и в другом отношении наидостойнейшего упоминания. Хотя он и мог бы беззаботнейшим образом жить в миру и приобрести сверх того, что имел, все, что захотел бы при помощи тех искусств, которыми прекрасно владел еще в детстве, он тем не менее пожелал для своего удовлетворения и покоя, будучи от природы уравновешенным и добрым, а также главным образом для спасения своей души принять на себя послушание в ордене братьев-проповедников. Действительно, хотя можно служить Богу во всех состояниях, однако некоторым представляется, что лучше спасаться в монастырях, чем в миру. Насколько это счастливо удается добрым, настолько, наоборот, из этого получается нечто поистине жалкое и несчастное для всякого, кто идет в монастырь с иными целями.
Рукою брата Джованни исполнено в его монастыре Сан Марко во Флоренции несколько лицевых богослужебных книг, до такой степени прекрасных, что невозможно и выразить; им же подобны кое-какие другие, невероятно старательные работы, оставленные им в церкви Сан Доменико во Фьезоле. Правда, ему в этой работе помогал его старший брат, который, подобно ему, был миниатюристом и очень опытным живописцем. Одной из первых живописных работ этого доброго отца был алтарный образ во флорентийской Чертозе, который был помещен в большой капелле кардинала Аччайуоли и на котором изображена Богоматерь с младенцем на руках и с некоторыми прекрасными ангелами, поющими и играющими у ее ног; а по сторонам – св. Лаврентий, св. Мария Магдалина, св. Зиновий и св. Бенедикт; на пределле же исполнены с бесконечным старанием, мелкими фигурками маленькие истории из жития этих святых. В сводчатой части означенной капеллы находятся две других им расписанных доски; на одной из них – Венчание Богоматери, на другой – Мадонна с двумя святыми, написанная прекраснейшими ультрамариновыми лазурями. После этого он написал в церкви Санта Мариа Новелла на трансепте, около двери против хора, фреску с изображением св. Доминика, св. Екатерины Сиенской и св. Петра-мученика, а также несколько маленьких историй в капелле Венчания Богоматери на упомянутой стене. На створках, закрывающих старый орган, он исполнил на холсте Благовещение, которое ныне находится в монастырском здании насупротив дверей нижнего общежития, что между двумя дворами.
Козимо деи Медичи так любил брата Джованни за его достоинства, что когда построил церковь и монастырь Сан Марко, то поручил ему написать на одной из стен залы капитула все Страсти Христовы: с одной стороны у подножия креста изображены в печали и слезах все святые, которые были главами и основателями монашеских
орденов, а с другой – св. Марк Евангелист около матери Сына Божьего, лишившейся чувств при виде распятого Спасителя мира; ее окружают Марии, которые в глубокой горести ее поддерживают, и святые Козьма и Дамиан. Говорят, что в образе св. Козьмы брат Джованни изобразил с натуры друга своего, скульптора Нанни д’Антонио ди Банко. Под этим произведением он написал в виде фриза, над спинкой скамьи, родословное древо доминиканского ордена со св. Домиником у его основания, а в круглых медальонах, окруженных ветками, – всех пап, кардиналов, епископов, святых и магистров богословия, которые до того времени входили в его орден братьев-проповедников. Пользуясь помощью своих братьев, которых он посылал в разные места, он многих из этих отцов написал с натуры. Там изображены: посредине – св. Доминик, держащий ветви древа, справа – папа Иннокентий V, француз; блаженный Уго, первый кардинал ордена; блаженный Павел, патриарх флорентийский; святой Антоний, архиепископ флорентийский; немец Иордании, второй генерал ордена; блаженный Николай; блаженный Ремигий, флорентинец; мученик Бонинсеньо, флорентинец; а слева – Бенедикт XI, тревизанец; Джандоменико, кардинал флорентийский; Петр Палудийский, патриарх иерусалимский; Альберт Великий, немец; блаженный Раймонд Каталонский, третий генерал ордена; блаженный Клар, флорентинец, римский провинциал; св. Викентий из Валенсии и блаженный Бернард, флорентинец. Все эти головы исполнены поистине изящно и очень красиво. Затем им написан фреской в первом монастырском дворе целый ряд прекрасных фигур в полукружиях, а также весьма прославленное Распятие со св. Домиником у его подножия, а в общежитии, не говоря о многих других вещах, исполненных им в кельях и на наружных стенах, он написал историю из Нового завета, которая превыше всяких похвал. Но в особенности прекрасен и достоин удивления образ главного алтаря монастырской церкви, написанный на дереве; ибо мало того, что Мадонна своей простотой вызывает у зрителя чувство молитвенного благоговения и что окружающие ее святые в этом ей подобны, – пределла, на которой изображены истории мученичества св. Козьмы и св. Дамиана, настолько хорошо сделана, что невозможно представить себе, чтобы когда-либо можно было увидеть вещь, исполненную с большим умением, и более нежные и лучше задуманные фигурки, чем те, которые на ней изображены. Также и в церкви Сан Доменико во Фьезоле им написан на дереве главный алтарный образ, который, может быть, из опасения порчи был подправлен и тем самым ухудшен Другими мастерами. Однако пределла и кивории для Святых Даров сохранились значительно лучше, а бесчисленные фигурки в небесном сиянии настолько прекрасны, что поистине имеют вид райских и трудно оторваться от них всякому, кто подойдет. В одной из капелл этой же церкви находится написанная его рукой на дереве Богоматерь, которая принимает благовестие архангела Гавриила и профиль лица которой исполнен такого благоговения, настолько нежен и прекрасно сделан, что поистине он кажется не делом рук человеческих, а созданным в раю; а на пейзажном фоне видны Адам и Ева, которые были причиной того, что от Девы воплотился Искупитель. Кроме того, на пределле им написано несколько прекраснейших небольших историй. Однако больше, чем в каком-либо другом из своих творений, брат Джованни превзошел себя и обнаружил свое высокое умение и понимание искусства в одной картине, написанной на дереве и находящейся в той же церкви, около двери, налево от входа. На ней изображен Иисус Христос, венчающий Богоматерь, окруженный хором ангелов и бесконечным множеством святых мужей и жен, которые так хорошо сделаны, в столь разнообразных положениях и со столь различными выражениями лиц, что при виде этой вещи испытываешь невероятное наслаждение и сладостное чувство; мало того, кажется, что блаженные духи на небе не могут быть иными или, лучше сказать, Не могли бы быть иными, если бы имели тела; ибо все изображенные святые мужи и жены не только кажутся живыми людьми с тонким нежным выражением лица, но и самый колорит этого произведения представляется творением руки святого или ангела, подобного тем, что изображены на картине, почему этого поистине святого человека всегда по справедливости и называют братом Джованни Анджелико. А на пределле столь же божественны истории из жизни Богоматери, исполненные в том же роде, и, что касается меня, я могу с уверенностью утверждать, что всякий раз, как я ее вижу, эта вещь мне кажется новой, и расстаюсь я с нею, никогда не насытившись.

 Также и в капелле флорентийской Аннунциаты, построенной Пьеро деи Медичи, он расписал дверцы шкафа для хранения серебра маленькими фигурками, исполненными с большим старанием. Этот инок создал столько произведений, рассеянных по домам флорентийских граждан, что подчас диву даешься, как один человек, хотя бы в течение многих лет, мог столь безукоризненно справиться с такой работой.
Высокочтимый дон Винченцио Боргини, настоятель Воспитательного дома, владеет маленькой великолепнейшей Богоматерью кисти брата Джованни, а Бартоломео Гонди, который в качестве любителя этого искусства не уступит никакому другому дворянину, обладает двумя картинами, большой и маленькой, а также распятием, написанными им же. Кроме того, живопись в арке над дверью церкви Сан Доменико – его же работы, а в церкви Санта Тринита, в сакристии, находится написанное им Снятие со креста, которое исполнено с таким искусством, что может быть упомянуто в числе лучших его вещей. В церкви Сан Франческо, что за воротами Сан Миньято, есть его Благовещение, а в церкви Санта Мариа Новелла помимо уже упомянутых вещей он расписал пасхальную свечу и некоторые из рак, которые выносятся на алтарь в большие праздники. В аббатстве этого же города им исполнен над одной из дверей монастырского двора св. Бенедикт, приложивший перст к устам в знак молчания. Для цеха льнопрядильщиков он написал картину на дереве, находящуюся в конторе цеха; а в Кортоне его кисти принадлежит маленькая арка над дверью церкви его ордена, а также написанный на дереве образ главного алтаря. В Орвието им было начато на одном из сводов капеллы Богоматери в соборе несколько изображений пророков, которые впоследствии закончил Лука да Кортона. Для общины Флорентийского храма им был написан на дереве усопший Христос, а в церкви монастыря дельи Анджели – рай и ад с маленькими фигурами; в этой вещи, истово соблюдая обычай, он изобразил блаженных, исполненных благолепия, радости и небесного ликования, а грешников, осужденных на адские муки, – с самыми различными выражениями глубокой печали, и каждого с печатью своего порока и греха на лице; блаженные в небесном плясании входят в райские врата, а обреченные влекутся демонами в ад на вечные мучения. Эта картина находится в означенной церкви, по направлению к главному алтарю, по правую руку, в том месте, где стоит священник, когда поется сидячая обедня. Для монахинь общины св. Петра-мученика, занимающих ныне монастырь Сан Феличе на площади, каковой раньше принадлежал камальдульскому ордену, брат Джованни написал на дереве Богоматерь со святыми Иоанном Крестителем, Домиником, Фомой и Петром-мучеником в фигурах очень маленького размера. На перегородке церкви Санта Мариа Нуова также имеется картина на дереве его работы.
Когда благодаря этим работам слава брата Джованни распространилась по всей Италии, папа Николай V послал за ним и заказал ему в Риме роспись дворцовой капеллы, в которой папа служит мессу, с изображением снятия со креста и нескольких сцен из жизни св. Лаврентия; то и другое – прекраснейшие произведения, как равно прекрасны и заказанные ему папой же миниатюрные украшения нескольких книг. В церкви Минервы он исполнил на дереве образ главного алтаря и Благовещение, которое в настоящее время висит на стене около большой капеллы. Кроме того, он расписал для этого же папы, во дворце, капеллу Св. Даров, которая впоследствии была разрушена Павлом III при постройке лестницы; в этой своей отличной работе он исполнил в свойственной ему манере несколько фресок со сценами из жизни Иисуса Христа, а так-
же много портретов людей, известных в то время и написанных им с натуры; портреты эти наверное сделались бы жертвою случая и до нас не дошли, если бы Джовио не заказал с них копии для своего музея; они изображали следующих лиц: папу Николая V, императора Фридриха, который в то время посетил Италию, брата Антонина, впоследствии епископа флорентийского, Бьондо из Форли и Фердинанда Арагонского. А так как брат Джованни показался папе человеком святой, спокойной и скромной жизни, – каковым он и был на самом деле, – а флорентийская архиепископская кафедра в то время пустовала, папа счел его достойным этого сана. Когда брат Джованни об этом узнал, он стал умолять его святейшество найти кого-нибудь другого, так как он чувствовал себя неспособным управлять людьми, и, зная в своем ордене одного ученейшего инока строгих правил, сердобольного и богобоязненного, он считал его гораздо более достойным носителем этого сана, нежели себя. Услыхав это и вспомнив, что брат Джованни говорит правду, папа охотно оказал ему эту милость; таким образом брат Антонин из ордена проповедников стал архиепископом Флоренции, человек действительно достойнейший своей святостью и учением, – достаточно сказать, что он в наше время удостоился быть сопричтенным лику святых папой Адрианом VI. Такова была великая и поистине редчайшая доброта брата Джованни – уступить столь великие предложенные ему первосвященником сан, почесть и должность тому, кого он верным взглядом и искренне, от всего сердца считал значительно достойнее себя. Хорошо было бы, если бы духовенство нашего времени научилось от этого святого человека не гоняться за теми должностями, которых они не могут достойно нести, и уступать их достойнейшим. Возвращаясь к брату Джованни, скажу, что дай Бог, чтобы все монахи (не во гнев будь сказано добрым среди них) проводили время так, как этот отец, поистине ангельский; ибо всю жизнь свою он потратил на службу Господу и на пользу миру и ближнему. Чего же большего можно и должно желать, как не того, чтобы святою жизнью заслужить царство небесное и доблестным трудом – вечную славу в этом мире? Ведь поистине такого рода высокий и исключительный талант, каким обладал брат Джованни, не мог и не должен был снизойти ни на кого другого, как на человека святейшей жизни, ибо те, кто посвящает себя изображению церковных и священных предметов, должны быть действительно церковными и святыми людьми; и недаром мы видим, что, когда за это берутся люди мало верующие и не уважающие религию, они часто вызывают в нас дурные стремления и порочные желания, откуда и рождается порицание таких произведений как дурных и вместе с тем превознесение их как искусно и талантливо исполненных. Однако я отнюдь не хотел бы, чтобы кто-нибудь пал жертвой заблуждения, считая все нелепое и беспомощное благочестивым, а все красивое и хорошо сделанное – порочным, как поступают некоторые, которые при виде изображения женщин или юношей несколько более привлекательных, красивых и нарядных, чем обычно, тотчас же считают их порочными и потому их осуждают, не замечая того, что они глубоко неправы, когда отказывают в хорошем вкусе художнику, который считает святых мужей и жен, обладающих природой небесной, настолько более прекрасными, нежели смертная природа, насколько небо превосходит земные красоты и наши людские творения, и, что хуже того, они этим самым обнаруживают в своих душах заразу и соблазн, черпая зло и недобрые желания из тех вещей, от которых у них – будь они действительными любителями честного пути, как они хотят это доказать своим глупым рвением, – возникло бы стремление к небу и к тому, чтобы быть угодным Создателю всех вещей, от которого, как от наисовершеннейшего и наипрекраснейшего, и проистекает все совершенное и все прекрасное. Если уже один только образ красоты и как бы тень ее волнует этих людей, то что сделали бы или, надо думать, что делают они, ежели бы они оказались или в самом деле оказываются там, где они могли бы увидеть или действительно видят живые красоты, сопровождаемые соблазнительными одеждами, сладчайшей речью, движениями, полными изящества, и взглядами, покоряющими не слишком твердые сердца. Однако я опять-таки отнюдь не хотел бы, чтобы кто-нибудь подумал, что я этим самым одобряю все те церковные изображения, которые написаны почти что совершенно голыми, ибо в таких вещах видно, что живописец не имел должного уважения к месту. Ведь даже тогда, когда хочешь показать свое умение, нужно же считаться с данными обстоятельствами и иметь уважение к людям, времени и месту. Брат Джованни был человеком большой простоты и святости в своем обхождении. Примером его доброты может служить такой случай: когда однажды утром папа Николай V предложил ему завтракать, он посовестился вкусить мяса без разрешения своего настоятеля, не подумав о разрешающей власти первосвященника. Он чуждался всех мирских дел и, живя чисто и свято, настолько был другом бедных, насколько я убежден, что ныне душа его пребывает на небесах. Он постоянно упражнялся в живописи и никогда не пожелал написать что-либо иначе, как во славу святых. Он мог быть богатым, но об этом не заботился; мало того, он часто говорил, что истинное богатство – не что иное, как довольство малым. Он мог повелевать многими, но этого не хотел, говоря, что в повиновении другим меньше забот и заблуждений. От него зависело иметь высокие почести в своем ордене и вне его, но он этому не придавал значения, уверяя, что не стремится к иной почести, как к стремлению избегнуть адских мук и приблизиться к райскому блаженству. И поистине какая почесть сравнима с той, к которой должны стремиться лица духовного звания, мало того – все люди, и которая обретается лишь в Господе и в праведной жизни. Он был в высшей степени человечен, был трезвенником, и, живя целомудренно, он освободился от мирских пут, не раз повторяя, что всякий посвятивший себя этому искусству нуждается в покое и в бездумной жизни и что всякий творящий дела Христовы должен пребывать со Христом. Никогда его не видели гневающимся в среде братьев, что, на мой взгляд, является делом величайшим и почти что невозможным; но имел он обыкновение с простой улыбкой увещевать своих друзей. Всякому, кто заказывал ему вещь, он отвечал необычайно ласково, что он сначала испросит согласия у своего настоятеля и потом непременно исполнит заказ. Вообще говоря, этот святой отец, слава которого никогда не достигала его заслуг, был в делах и рассуждениях своих человеком смиреннейшим и кротким, а в картинах своих – легким и благочестивым, и святые, написанные им, имеют больше вид и подобие святых, чем у кого-либо из других художников. Он имел обыкновение никогда не исправлять и не переписывать своих картин, но всегда оставлял их такими, какими они вылились у него с первого раза, считая (как он говорил), что такова была воля Божья. Некоторые утверждают, что брат Джованни никогда не брался за кисти, предварительно не помолившись. Всякий раз, как он писал Распятие, ланиты его обливались слезами: недаром в ликах и положениях его фигур обнаруживается доброта его искренней и великой души, всецело преданной христианской религии.

  Он умер шестидесяти восьми лет, в 1445 году, и оставил после себя учеников: Беноцци-флорентинца, который всегда подражал его манере, и Дзамбони Строцци, который писал картины на дереве и на холсте для всей Флоренции, украшая дома граждан; в особенности известна одна из них, помещенная на трансепте церкви Санта Мариа Новелла, около картины брата Джованни, а другая, сделанная им для разрушенного ныне камальдульского монастыря Сан Бенедетто, что за воротами Пинти, находится в настоящее время в церковке Сан Микеле, в монастыре дельи Анджели, перед входом в главную церковь, направо, по пути к алтарю; кроме того, его же кисти принадлежат еще картина на дереве в капелле Нази, в церкви Санта Лучиа, и другая – в церкви Сан Ромео, а в гардеробной герцога – портреты Джованни ди Биччи деи Медичи и Бартоломео Валори – на одном полотне. Учениками брата Джованни были также Джентиле да Фабриано и Доменико ди Микелино; последний написал на дереве образ для алтаря св. Зиновия в церкви Сант Аполлинаре во Флоренции и многие другие картины. Брат Джованни был похоронен братьями в Риме, в церкви Минерва, если идти от бокового входа, около сакристии, в круглом мраморном саркофаге, на котором изваян его портрет, сделанный с натуры. На мраморе высечена следующая надгробная надпись:
Non mihi sit laudi, quod eram velit alter
Apelles, Sed quod lucra tuis omnia,
Christe, dabam: Altera nam terns opera extant, altera coelo.
Urbs me Joannem, flos tulit Etruriae.
(Пусть хвалою мне будет не то, что вторым
Апеллесом Был я, а то, что весь труд отдал тебе, о Христос!
Живы у нас творенья иные, иные на небе
Город, Этрурии цвет, ты Иоанна родил)
(Перевод А. Дживелегова)

Рукой брата Джованни исполнены в соборе Санта Мариа дель Фьоре две огромные книги, украшенные божественно написанными миниатюрами; содержатся они с большим почетом и в богатейшем убранстве и показываются лишь в самые торжественные дни.
В те же времена, что и брат Джованни, жил прославленный и знаменитый миниатюрист, некий флорентинец Аттаванте, полного имени которого я не знаю и который в числе многих других вещей украсил миниатюрами экземпляр книги Силия Италика, находящийся ныне в Венеции, в церкви Сан Джованни Паоло. Я не умолчу о некоторых особенностях этого произведения как потому, что они достойны внимания художников, так и потому, что другие произведения его мне неизвестны. Да и об этом я ничего бы не знал, если бы не любовь, питаемая к этому искусству достойнейшим мастером Козимо Бартоли, флорентийским дворянином, который мне на нее указал, чтобы талант Аттаванте не оказался навеки, так сказать, похороненным. Итак, в этой книге фигура илия имеет на голове шлем с золотым гребнем, на ней голубой, тронутый золотом панцирь античного образца, в правой руке – книга, а левая опирается на короткий меч. Поверх панциря надета красная хламида, которая спереди застегнута пряжкой, накинута на плечи и оторочена золотой бахромой, подкладка же ее переливчатая и расшитая золотыми розетками. На фигуре желтая обувь, и она, упираясь правой ногой, стоит в нише. Далее фигура, изображающая в этой книге Сципиона Африканского, одета в желтый панцирь, голубые оборки и рукава которого сплошь расшиты золотом. На голове у нее шлем с двумя крылышками и гребнем в виде рыбы. Она изображает очень красивого и белокурого юношу, гордо поднятая правая рука которого держит обнаженный меч, а левая – красные ножны с золотым узором. Обувь зеленая и простая, голубая хламида с красной подкладкой и золотой бахромой собрана у шеи, оставляя спереди открытое туловище и образуя сзади изящные ниспадающие складки. Этот юноша, стоящий в нише из голубовато-зеленого мрамора, обут в голубые вышитые золотом башмаки и с необычайной свирепостью смотрит на Ганнибала, изображенного на противоположной странице книги. Ганнибал этот изображен в возрасте примерно тридцати шести лет. Под носом у него две морщинки, как у человека в гневе и в ярости, и он, в свою очередь, пристально смотрит на Сципиона. На голове у него желтый шлем с гребнем в виде зелено-желтого дракона, и вместо венка – змея. Он опирается на левую руку и поднял правую руку, держащую древко античного дротика, или маленькой пертираны. Панцирь у него голубой с бахромой частично голубой и частично желтой и с рукавами, переливающимися из голубого в красное, а башмаки у него желтые. Хламида, собранная на правом плече, отливает красным и желтым и подбита зеленой подкладкой. Левой рукой фигура эта опирается на меч и стоит в нише из желтого, белого и переливчатого мрамора.
На другой странице – портрет папы Николая V в лилово-красной переливчатой мантии, сплошь расшитой золотом. Он без бороды, в полном профиле и смотрит на начало рукописи на противоположном листе, указуя на него правой рукой и словно удивляясь. Ниша зеленая, белая и красная. В обрамлении разбросаны полуфигурки, вкомпонованные в узор, состоящий из овалов и кружков, и разные другие вещи, в том числе бесчисленное множество птичек и детишек, настолько хорошо сделанных, что лучшего и не пожелаешь. Далее в той же манере изображены Ганнон-карфагенянин, Газдрубал, Лелий Массинисса, Кай Салинатор, Нерон, Семпроний, Марк Марцелл, Квинт Рабий, другой Сципион и Вибий. В конце книги можно увидеть Марса на античной повозке, запряженной двумя красными конями. На голове у Марса красный золоченый шлем с двумя крылышками, в левой вытянутой вперед руке – античный щит, а в правой – обнаженный меч. Стоит он на левой ноге, приподняв правую. На нем античный панцирь сплошь красный с золотом, и таковы же чулки и башмаки. Хламида – голубая сверху и изнутри совсем зеленая с золотым шитьем. Повозка покрыта красным вышитым золотом пологом с горностаевой опушкой и изображена на фоне лугов цветущих и зеленеющих, но окруженных скалами и камнями, а вдали видны пейзажи и города, тонущие в превосходно написанном голубом воздухе.
На другом листе – молодой Нептун, одетый в некое подобие длинной простой рубашки, но отороченной шитьем цвета зеленой земли. Тело его по цвету очень бледное. В правой руке он держит крохотный трезубец, а левой подхватывает свою одежду. Обеими ногами он стоит на маленькой повозке, покрытой красным пологом, расшитым золотом и с соболиной опушкой. Эта повозка имеет четыре колеса, как и у Марса, но запряжена четырьмя дельфинами. На этом же листе изображены еще три морские нимфы, два путта и бесчисленное множество рыб, и все они великолепно написаны акварелью, напоминающей зеленую землю, и изображены парящими в воздухе. Далее мы видим женскую фигуру, олицетворяющую город Карфаген, стоящую в отчаянии с распущенными волосами. Верхняя одежда у нее зеленая, распахнувшаяся от колена до пят и подшитая красной с золотом подкладкой, а под ней видна другая одежда, но тонкая и переливающаяся из лилового в белое. Рукава красные с золотом, собранные фонариками под развевающейся верхней одеждой. Левой рукой она указует на фигуру Рима, изображенную на противоположной странице, словно говоря: «Что тебе надо? Я сумею тебе ответить». А в правой руке она как бы вне себя от ярости держит обнаженный меч. Обувь у нее голубая, и стоит она на скале посреди моря, окутанного великолепно написанной дымкой. Рим – девушка такой красоты, какую только человек способен вообразить, с распущенными волосами, отдельные пряди которых нарисованы с бесконечной грацией. На ней красная одежда, обшитая внизу одной единственной золотой каймой. Подкладка этой одежды желтая, а нижняя одежда, видимая там, где распахнута верхняя, переливается из лилового в белое. Обувь зеленая. В правой руке у нее скипетр, а в левой – держава, и стоит она опять-таки на скале, окруженной воздухом, который лучше изобразить невозможно.
Хотя я и старался, как умел, показать, насколько искусно эти фигуры сработаны рукой Аттаванте, однако пусть никто не подумает, что я выразил хотя бы часть всего того, что можно сказать об их красоте, ибо среди вещей того времени никак нельзя увидеть миниатюру, исполненную с большей изобретательностью, с большим вкусом и с лучшим рисунком, а главное, нельзя увидеть лучших красок, распределенных по своим местам с большей тонкостью и с изяществом более чем изящным.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛЕОН-БАТТИСТЫ АЛЬБЕРТИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО АРХИТЕКТОРА

   Гуманитарные науки служат, как правило, величайшим подспорьем всем художникам, к ним прилежащим, особливо же ваятелям, живописцам и зодчим, открывая им путь к изобретательству во всем, что ими создается, ибо без них не может обладать совершенным суждением человек, который хотя он по-своему и одарен природой, но лишен благоприобретенных преимуществ, а именно дружеской помощи, оказываемой ему хорошим литературным образованием. И точно, кому не известно, что при расположении построек надлежит философски избегать всяческих напастей, причиняемых вредоносными ветрами, избегать тлетворного воздуха, зловония и испарений, исходящих от сырых и нездоровых вод? Кому не ведомо, что должно со зрелым размышлением самому уметь отвергать или принимать то, что ты намерен применить на деле, не полагаясь на милость чужой теории, которая, не сочетаемая с практикой, приносит по большей части весьма незначительную пользу? Но если случится так, что практика сочетается с теорией, то ничего не может быть полезней для нашей жизни, ибо, с одной стороны, искусство достигает при помощи науки большого совершенства и богатства, с другой – советы и писания ученых художников сами по себе более действенны и пользуются большим доверием, чем слова и дела тех, кто не знает ничего другого, кроме голой практики, как бы хорошо или плохо они ею ни владели. А что все это правда, ясно видно на примере Леон-Баттисты Альберти, который, изучив латинский язык и в то же время посвятив себя зодчеству, перспективе и живописи, оставил после себя книги, написанные им так, что ввиду неспособности кого-либо из современных художников к письменному изложению этих искусств, хотя многие из них в области практики и стояли выше него, он, по общему признанию, превзошел в этом отношении всех тех, кто превзошел его в творчестве; такова сила его писаний, владеющая и поныне пером и устами ученых. Это показывает на опыте, насколько писания, в числе прочего, могущественны и живучи для приобретения славы и имени, ибо книги легко распространяются и повсюду снискивают себе доверие, только бы они были правдивы и лишены всякой лжи. Не удивительно поэтому, что прославленный Леон-Баттиста более известен своими писаниями, чем творениями рук своих.

   Рожденный во Флоренции в благороднейшей семье Альберти, о которой шла речь в другом месте, он посвятил себя не только исследованию природы и обмерам Древностей, но также, имея к тому особую склонность, он предавался сочинительству в гораздо большей мере, чем своей работе. Он был отличнейшим арифметиком и геометром и написал на латинском языке десять книг о зодчестве, выпущенных им в свет в 1481 году; ныне же книги эти читаются в переводе на флорентийский язык, сделанном досточтимым мессером Козимо Бартоли, настоятелем церкви Сан Джованни во Флоренции. Кроме того, он написал три книги о живописи, переведенные ныне на тосканский язык мессером Лодовико Доменики. Он составил трактат о передвижении тяжестей и правила для измерения высот, книги о частной жизни и некоторые любовные сочинения в прозе и в стихах, и он был первый, попытавшийся свести итальянские стихи к латинским размерам, как видим по его посланию, которое начинается словами:
Жалкое это письмо я тому отправляю,
Кто столь безжалостно нас так презирает всегда.
Оказавшись в Риме во времена Николая V, поставившего своими строительными затеями весь Рим вверх дном, он через посредство своего большого друга Бьондо из Форли стал своим человеком при папе, который до того советовался в архитектурных делах с Бернардо Росселино, флорентийским скульптором и архитектором, как будет о том сказано в жизнеописании его брата Антонио. Бернардо, приступивший по желанию папы к перестройке папского дворца и к некоторым работам в церкви Санта Мариа Маджоре, с тех пор всегда советовался с Леон-Баттистой. Таким образом, первосвященник, руководствуясь мнением одного из них и пользуясь исполнением другого, соорудил много полезных и достойных похвалы вещей: так, был починен испорченный водопровод Аква Верджине и был построен фонтан на площади Треви с теми мраморными украшениями, которые мы видим по сию пору и в которых изображены гербы первосвященника и римского народа.
Затем, отправившись в Римини к синьору Сиджизмондо Малатесте, он сделал для него модель церкви Сан Франческо, в частности модель фасада, который был выполнен в мраморе, а также боковой фасад, обращенный на юг, с огромными арками и гробницами для прославленных мужей этого города. В общем, он выполнил эту постройку так, что в отношении прочности она является одним из самых знаменитых храмов Италии. Внутри она имеет шесть прекраснейших капелл, из коих одна, посвященная св. Иерониму, весьма разукрашена, ибо в ней хранится множество реликвий, привезенных из Иерусалима. Там же находятся гробницы названного синьора Сиджизмондо и его супруги, весьма богато исполненные в мраморе в 1450 году; на одной из них – портрет этого синьора, а в другой части этой постройки – портрет Леон-Баттисты.
Затем, в 1457 году, когда немцем Иоганном Гуттенбергом был изобретен полезнейший способ печатания книг, Леон-Баттиста по сходству изобрел прибор, при помощи которого можно было строить перспективы с натуры и уменьшать фигуры, а также изобрел способ, позволивший переводить вещи в большой масштаб и их увеличивать; все это хитроумные, полезные для искусства и поистине прекрасные изобретения.
Когда Джованни ди Паоло Ручеллаи при жизни Леон-Баттисты пожелал сделать на свой счет и целиком из мрамора фасад церкви Санта Мариа Новелла, он поговорил об этом с Леон-Баттистой, лучшим своим другом, и, получив от него не только совет, но и проект, он решил осуществить это дело во что бы то ни стало, дабы оставить о себе память. Итак, приступили к работе, и она была закончена в 1477 году к великому удовлетворению всего города, которому нравилось все произведение в целом, особенно же портал, свидетельствующий о немалых трудах, потраченных на него Леон-Баттистой. Также и для Козимо Ручеллаи он сделал проект дворца, который тот построил себе на Виа Винья, а также проект лоджии, находящейся напротив. В этой лоджии, после того как он положил арки на те колонны, которые тесно расставлены на переднем фасаде, а также с боков, где он хотел сделать такое же количество арок, а не только одну, у него с каждой стороны получился излишек, вследствие чего он был вынужден сделать соответствующие выступы на торцовых углах задней стены. Но когда он затем пожелал перекинуть арку внутреннего свода, он увидел, что не может сделать ее полукруглой, так как она получалась придавленной и безобразной, и решился перекинуть маленькие арочки, от одного углового выступа к другому, ибо ему не хватило должного рассуждения и замысла, и это явственно свидетельствует о том, что помимо науки необходима и практика; ведь рассуждение никогда не может быть современным, если в ходе работы наука не применяется на практике. Говорят, что он же сделал проект дома и сада для тех же Ручеллаи на улице делла Скала. Дом этот сделан с большой рассудительностью и весьма благоустроен, ибо помимо прочих удобств в нем две лоджии, одна – обращенная на юг, другая – на запад, обе очень красивые, с колоннами, без арок, что является истинным и правильным способом, которого придерживались древние, ибо архитравы, положенные на колонны, горизонтальны, в то время как прямоугольные вещи – а таковы пяты перекинутых арок – не могут покоиться на круглой колонне без того, чтобы углы их не оказывались на весу. Итак, правильный способ требует того, чтобы на колонны клались архитравы и чтобы, когда требуется перекинуть арки, их делали на столбах, а не на колоннах.
Для тех же Ручеллаи Леон-Баттиста в церкви Сан Бранкаччо сделал в этой манере капеллу, в которой большие архитравы покоятся на двух колоннах и двух столбах, причем он пробил внизу церковную стену, – решение трудное, но прочное; посему это одно из лучших произведений названного архитектора. Посреди этой капеллы находится прекрасно сделанная овальная и продолговатая мраморная гробница, подобная, как гласит надпись на ней, гробу Иисуса Христа в Иерусалиме.
К тому времени Лодовико Гонзага, маркиз мантуанский, пожелал соорудить в церкви Нунциаты при монастыре сервитов во Флоренции круглый хор и главную капеллу по проекту и модели Леон-Баттисты. Снеся на алтарном конце церкви находившуюся там квадратную капеллу, ветхую, не очень большую и расписанную по-старинному, он построил этот круглый хор – сооружение замысловатое и мудреное, наподобие круглого храма, окруженного девятью капеллами, которые все закруглены полуциркульными арками, а внутри имеют форму ниш. Таким образом, в этих капеллах каменные архивольты арок, опирающихся на столбы, должны отклоняться назад, чтобы не отходить от стены, которая выгибается, следуя форме круглого хора, поэтому, если смотреть на эти арки капелл сбоку, кажется, что они заваливаются и что они – и таковы они и на самом деле – некрасивы, хотя размеры их правильные и прием этот действительно очень трудный. В самом деле, если бы Леон-Баттиста избежал этого приема, было бы лучше, и, хотя его очень нелегко осуществить, он все же некрасив ни в малых, ни в больших вещах, да и не может хорошо удастся. А что это справедливо в отношении больших вещей, видно из того, что огромная арка спереди, образующая вход в этот круглый хор, очень красива снаружи, а изнутри, так как ей приходится загибаться, следуя форме круглой капеллы, она кажется падающей назад и в высшей степени некрасивой. Леон-Баттиста этого, быть может, и не сделал бы, владей он вместе с наукой и теорией также практикой и строительным опытом, ибо другой избежал бы этой трудности и, скорее, стремился бы к изяществу и большей красоте постройки. В остальном все это произведение само по себе красиво, замысловато и является разрешением трудной задачи, и Леон-Баттиста обнаружил для того времени немалую смелость, выведя свод этого хора так, как он это сделал.
Засим этот же маркиз Лодовико взял с собой в Мантую Леон-Баттисту, который сделал для него модель церкви Сант Андреа и некоторых других вещей; и также по пути из Мантуи в Падую можно видеть целый ряд храмов, построенных в его манере. Исполнителем проектов и моделей Леон-Баттисты был флорентинец Сильвестро Фанчелли, рассудительный зодчий и ваятель, построивший по воле Леон-Баттисты с удивительным умом и старанием все те произведения, сооружением которых Баттиста руководил во Флоренции; а для мантуанских построек – некий флорентине Лука, который с тех пор обосновался в этом городе и в нем умер, оставив, по свидетельству Филарете, свое имя семье деи Луки, живущей там и поныне. Итак, немалым счастьем было для Леон-Баттисты иметь друзей, служивших ему с пониманием, умением и охотой, ибо, поскольку архитекторы не могут все время присутствовать на работах, преданный и любящий исполнитель – великая для них помощь; и кто-кто, а я-то прекрасно это знаю по долголетнему опыту.
В живописи Леон-Баттиста не создал ни крупных, ни прекрасных произведений, ибо очень немногие известные нам вещи его работы не отличаются особым совершенством, да это и не так важно, потому что он имел больше склонности к наукам, чем к рисунку. Однако, рисуя, он достаточно хорошо выражал свой замысел, как можно видеть по некоторым листам его работы, имеющимся в нашей книге. В числе их есть рисунок моста св. Ангела и перекрытие этого моста в виде лоджии, которое было сделано по его проекту для защиты от солнца летом и от дождя и ветров зимой. Работа эта была ему заказана папой Николаем V, который задумал исполнить много других ей подобных по всему Риму, но смерть его этому помешала. Есть еще произведение Леон-Баттисты, находящееся во Флоренции в маленькой часовне, посвященной Мадонне у основания моста алла Карайа, а именно алтарное подножие и в нем три маленькие истории с перспективами, которые гораздо лучше были описаны им пером, чем написаны кистью. Точно так же во Флоренции, в доме Паллы Ручеллаи, находится его автопортрет, который он сделал, глядя в зеркало, и картина на дереве с очень большими фигурами, написанными светотенью. Изобразил он также перспективный вид Венеции и собора Сан Марко, но фигуры на нем были исполнены другими мастерами; это одна из лучших его живописных вещей.
Был Леон-Баттиста человеком нрава обходительнейшего и похвального, другом мастеров своего дела, приветливым и вежливым со всеми без исключения; и прожил он всю свою жизнь достойно и как подобает благородному человеку, каковым он и был, и, наконец, достигнув весьма зрелого возраста, он, довольный и спокойный, отошел к лучшей жизни, оставив по себе достойнейшую славу.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛАДЗАРО ВАЗАРИ АРЕТИНСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Поистине велика радость тех, кто обнаружит, что кто-нибудь из их предков и из их собственного семейства отличился и прославился, проявив себя в военном деле, в словесности, в живописи или в любом ином благородном занятии. И люди эти, нашедшие в истории почетное упоминание о ком-либо из своих предков, получают за неимением другого хотя бы это побуждение к доблести и узду, сдерживающую их от поступков, недостойных семейства, имевшего людей знаменитых и славнейших.
Но насколько эта радость, о которой я упомянул с первых же слов, велика, я сам испытал на себе, обнаружив среди своих предков Ладзаро Вазари, который был живописцем известным в свое время не только у себя на родине, но и во всей Тоскане. И, несомненно, не без причины, что мне и нетрудно было бы показать, если бы я мог позволить себе говорить о нем так же свободно, как о других. Однако, поскольку его кровь течет в моих жилах, можно подумать, что, восхваляя его, я преступаю положенные мне границы. Поэтому, оставив в стороне заслуги его и его семейства, я просто расскажу о том, о чем никоим образом не могу и не должен умолчать, не желая уклониться от истины, на коей зиждется вся история.

 Итак, Ладзаро Вазари был аретинским живописцем, ближайшим другом Пьеро делла Франческа из Борго Сан Сеполькро, с которым он постоянно сотрудничал, когда тот работал, как уже говорилось, в Ареццо. И подобная дружба, как это часто случается, пошла ему на пользу, ибо, если Ладзаро поначалу в некоторых своих работах умел изображать лишь малые фигуры, как это тогда было принято, то благодаря Пьеро делла Франческа он стал писать и более крупные вещи. И первая его работа фреской была в Сан Доменико в Ареццо, во второй капелле, по левую руку при входе в церковь; она изображала св. Викентия, у ног которого он написал коленопреклоненными самого себя и своего маленького сына Джорджо в праздничных одеждах того времени; они обращаются к этому святому, так как мальчик нечаянно порезал себе ножом лицо. Хотя на этой фреске и нет никакой подписи, тем не менее кое-какие воспоминания стариков из нашего семейства и изображение герба Вазари позволяют приписать ему эту работу с твердой уверенностью. Память об этом в самом монастыре несомненно сохранилась бы, но так как солдаты неоднократно уничтожали и рукописи, и все прочее, то я нисколько не удивляюсь обратному. Манера Ладзаро была настолько сходной с манерой Пьеро из Борго, что их едва можно было различить. В его время очень было принято расписывать лошадиные седла различными узорами и сочетаниями всяких эмблем в соответствии с положением их владельцев, и в этом Ладзаро был мастером отменнейшим, в особенности потому, что ему удавались весьма изящные маленькие фигурки, очень хорошо подходившие к подобного рода сбруям. Ладзаро выполнил для Никколо Пиччинино и его солдат и капитанов много вещей, изобиловавших историями и эмблемами, которые очень ценились и приносили ему такую пользу, что на вырученные за них деньги он перевез в Ареццо почти всех своих братьев, которые жили в Кортоне, занимаясь горшечным ремеслом. К нему в дом переехал из Кортоны также и Лука Синьорелли, его племянник, сын одной из его сестер, а так как он обнаружил большой талант, то Ладзаро договорился с Пьеро из Борго, чтобы тот обучал его искусству живописи, в котором он и сделал отменнейшие успехи, как будет сказано в своем месте. Ладзаро же неустанно продолжал изучать свое искусство и с каждым днем достигал все большего совершенства, о чем свидетельствуют несколько собственноручных весьма отменных его рисунков, находящихся в нашей Книге. А так как ему особенно по душе было все естественное и все страстное и так как он отлично выражал плач, смех, радость, страх, содрогание и тому подобные вещи, то большинство его живописных произведений изобилует такого рода выдумками, как мы это можем видеть в маленькой капелле, расписанной им собственноручно фресками в аретинской церкви Сан Джиминьяно, где изображено Распятие, а у подножия креста – плачущие, в разных положениях, столь живо, что завоевали ему среди сограждан уважение и известность. Для сообщества св. Антония в том же городе он написал на материи хоругвь, что носят в процессиях, на которой изобразил у столпа нагого и связанного Иисуса Христа с такой живостью, что кажется, будто он трепещет и с невероятной кротостью и терпением принимает на скрученные веревками плечи удары, наносимые ему двумя иудеями, один из которых, расставив ноги и повернувшись плечами к Иисусу Христу, заносит обе руки со свирепейшим видом, а другой, в профиль и поднявшись на носки, сжимает в руках бич и скалит зубы с такой яростью, что и передать невозможно. Обоих Ладзаро изобразил в разорванной одежде, чтобы лучше подчеркнуть голое тело и лишь как-нибудь прикрыть их срамные и менее пристойные части. С этой работы, сохранившейся на материи столько лет и поныне (чему я, конечно, удивляюсь), за красоту ее и добротность по заказу членов названного сообщества была сделана копия французом-приором, о чем будет рассказано в своем месте.
Ладзаро выполнил также в Перудже в церкви сервитов, в одной из капелл возле ризницы несколько историй из жития Богоматери, а также Распятие, а в приходской церкви Монтепульчано – пределлу с малыми фигурами, в аретинском же Кастильо – не в церкви Сан Франческо он расписал образ на дереве и темперой и много других вещей, о которых, дабы не распространяться, рассказывать не приходится, и в особенности много сундуков с мелкими фигурами для домов граждан. Во дворце гвельфской партии во Флоренции можно видеть среди старого вооружения несколько расписанных им седел, выполненных отлично. Кроме того, для сообщества св. Себастьяна он на хоругви написал названного святого у столпа с венчающими его несколькими ангелами, однако ныне эта вещь, пострадав от времени, сильно испорчена.
В Ареццо во времена Ладзаро стекла для окон изготовлял аретинец Фабиано Сассоли, юноша весьма сведущий в этом деле, о чем свидетельствуют его работы в Епископстве, аббатстве, приходской церкви и других местах этого города, однако рисунком он хорошо не владел и к тому, что сделал Парри Спинелло, много не прибавил. Умея хорошо варить стекло, составлять и крепить витражи, он решил попробовать выполнить некоторые работы так, чтобы и живопись на них была дельной, и потому он заказал Ладзаро, по его усмотрению, два картона для двух окон в церкви Мадонна делле Грацие. И, получив их от Ладзаро, который был его приятелем и мастером учтивым, сделал названные окна, завершив их в прекрасной манере и столь отменно, что они не уступают многим другим. На одном из них – очень красивая Богоматерь, а на другом, которое еще значительно лучше, – Вознесение Христово с вооруженным воином перед гробницей, изображенным в ракурсе; а так как окно, а следовательно и самая роспись, малых размеров, то просто чудо, как в таком небольшом пространстве фигуры могли казаться такими большими. Много и другого можно было бы сказать о Ладзаро, который рисовал отличнейшим образом, как мы это видим по нескольким листам нашей книги, но обойду все это молчанием – так, мне кажется, будет лучше.
Был Ладзаро человеком приятным и на язык весьма острым и, хотя весьма был предан удовольствиям, от порядочной жизни никогда не уклонялся. Прожил он семьдесят два года, и после него остался сын его Джорджо, который всю жизнь посвятил изучению древних аретинских глиняных сосудов. И в то время, как в Ареццо епископом этого города был мессер Джентиле, урбинец, Джорджо заново открыл состав для глиняных сосудов красного и черного цвета, вырабатывавшихся древними аретинцами со времен царя Порсенны. Будучи человеком трудолюбивым, он делал на круге большие сосуды высотой в полтора локтя, какие можно видеть в его доме и поныне. Говорят, что, разыскивая древние сосуды в одном месте, где, как он полагал, находилась древняя гончарная мастерская, он нашел в глинистом поле у Кальчарельского моста, как называлось это место, на глубине в три локтя под землей три арки древних печей и вокруг них много разбитых сосудов и четыре целых из упомянутого состава. Когда же в Ареццо прибыл великолепный Лоренцо деи Медичи, Джорджо через посредство епископа поднес их ему в дар, и они таким образом послужили причиной и началом его службы этому счастливейшему роду, которая с тех пор стала постоянной. Джорджо отлично работал в круглой скульптуре, о чем можно судить по нескольким головам, находившимся в его доме и выполненным им собственноручно. Было у него пять детей мужского пола, и все они занимались тем же ремеслом, и среди них были хорошие мастера – Ладзаро и Бернардо, умерший молодым в Риме. И не подлежит сомнению, что, если бы смерть так рано не похитила его из семьи, он приумножил бы славу своей родины тем ловким и легким талантом, который был им обнаружен. Скончался Ладзаро глубоким стариком в 1452 году, а Джорджо, сын его, – шестидесяти восьми лет, в 1494 году, и оба были похоронены в приходской церкви в Ареццо под их семейной капеллой, посвященной св. Георгию, где в честь Ладзаро со временем были помещены следующие стихи:
Aretii exultet tellus clarissima: namque est
Rebus in angustis, in tenuique labor.
Vix operum istius partes cognoscere possis:
Myrmecides taceat: Callicrates sileat.
(Пусть в аретинской земле славнейшей господствует радость.
Дивны ее мастера в крупных и малых делах,
Глазом части иных без труда различишь ты едва ли –
Пусть же молчит Мирмикид, смолкнет пускай Калликрат)

В конце концов Джорджо Вазари последний, сочинитель этой истории, в знак благодарности за благодеяния, которые он приписывает главным образом доблестям своих предков, получив, как говорилось в жизнеописании Пьеро Лаурати, в дар от своих сограждан и от попечителей и каноников главную капеллу названной приходской церкви и приведя ее в то состояние, о котором рассказано, воздвиг посреди хора, что позади алтаря, новую гробницу, куда перенес оттуда, где они были раньше, останки названного Ладзаро и Джорджо старших, а равным образом и всех остальных, принадлежавших к названному семейству, – как женщин, так и мужчин, – и таким образом создал новое место погребения для всех отпрысков дома Вазари. Равным образом и тело матери, скончавшейся во Флоренции в 1357 году и похороненной за несколько лет до того в Санта Кроче, он перенес в названную гробницу, согласно ее желанию, вместе с Антонио, ее супругом, а его отцом, умершим уже в 1527 году от чумы. А на пределле, что под образом названного алтаря, названным Джорджо Вазари изображены с натуры Ладзаро и Джорджо-старший, его дед, Антонио, его отец, и мадонна Маддалена де’Таччи, его мать. И на этом пусть закончится жизнеописание Ладзаро Вазари, аретинского живописца.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНТОНЕЛЛО ДА МЕССИНЫ ЖИВОПИСЦА

   Когда я сам с собою рассуждаю о различных благодеяниях и преимуществах, полученных искусством живописи от многочисленных мастеров, воспринявших вторую сию манеру, то не могу по их произведениям назвать их иначе, как поистине трудолюбивыми и превосходными, ибо они всеми силами старались поднять живопись на более высокую ступень, не считаясь ни с удобствами, ни с расходами, ни с какими-либо личными интересами. Между тем, работая на досках и на холсте, они никогда не применяли иных красок, кроме темперы, начало же этому способу было положено Чимабуэ в 1250 году, когда он работал с упоминавшимися греками, а продолжали его Джотто и другие, о которых говорилось до сих пор; этого же способа придерживались и после них, хотя художники и признавали, что живописи темперой не хватало некоей мягкости и живости, которые, если бы только их удалось найти, придали бы больше изящества рисунку и большую красоту колориту и облегчили бы достижение большего единства в сочетании цветов, в то время как они в своем письме всегда пользовались лишь кончиком кисти. Однако, хотя многие и изощрялись, чтобы найти нечто подобное, все же никто хорошего способа не открыл, даже применяя жидкий лак или же краски другого рода, смешанные с темперой. И в числе многих делавших такие или подобные им попытки, но напрасно, были Алессо Бальдовинетти, Пезелло и многие другие, но ни у кого из них не удавались произведения той красоты и добротности, какие они себе воображали. И даже когда они находили то, что искали, они не в состоянии были добиться того, чтобы фигуры на досках держались так, как они держатся на стене, а также способа промывать их так, чтобы краска не сходила и чтобы они не боялись никаких толчков при обращении с ними. Обо всех этих вещах многие художники, собравшись вместе, неоднократно вели бесплодные споры. К тому же стремились и многие возвышенные таланты, занимавшиеся живописью за пределами Италии, а именно все живописцы Франции, Испании, Германии и других стран. И вот при таком положении вещей случилось так, что работавший во Фландрии некий Иоанн из Брюгге, живописец в тех краях весьма ценимый за большой опыт, приобретенный им в этом занятии, начал испытывать разные виды красок, а так как он занимался и алхимией, то и смешивал разные масла для лаков и другие вещи, соответственно выдумкам людей мудрствующих, к каковым принадлежал и он. Однажды, дописав с большой тщательностью доску и потратив на это величайший труд, он покрыл ее лаком и, как полагалось, выставил сушиться на солнце. Однако, то ли потому, что жар был слишком сильный, то ли дерево было плохо пригнано или плохо выдержано, названная доска злополучным образом разошлась по швам. И потому, увидев вред, причиненный ему солнечным жаром, Иоанн решил не допускать больше никогда, чтобы солнце причиняло столь большой ущерб его работам. И вот, так как лак досадил ему не менее, чем работа темперой, он стал думать о том, чтобы он сохнул в тени и чтобы ему не приходилось выставлять свою живопись на солнце. Поэтому, испробовав многое как в чистом, так и в смешанном виде, он в конце концов обнаружил, что масло льняное и ореховое из всех им испытанных сохнет лучше всех. Вскипятив его с другими своими смесями, он получил лак, о котором давно мечтал и он, да, пожалуй, и все живописцы мира. Проделав опыты со многими другими составами, он увидел, что из смеси красок с этими видами масел получался очень прочный состав, который, высохнув, не только не боялся вовсе воды, но и зажигал краски так ярко, что они блестели сами по себе без всякого лака, и еще более чудесным показалось ему то, что смешивались они бесконечно лучше темперы. Такое изобретение очень обрадовало Иоанна, а так как он был человеком весьма толковым, то и приступил к многочисленным работам, коими заполнил все те края, к огромному удовлетворению их жителей и к величайшей своей пользе. И, приобретая с каждым днем все больший опыт, он стал выполнять все более крупные и лучшие работы.
Молва об изобретении Иоанна скоро распространилась не только по Фландрии, но и по Италии и многим другим частям света, пробудив в художниках величайшее желание узнать, каким образом он придавал такое совершенство своим работам. Художники эти, видя его работы, но не зная, чем он для них пользовался, вынуждены были его прославлять и воздавать ему бессмертные хвалы, но в то же время всячески ему завидовали, тем более что он долгое время не хотел, чтобы кто-нибудь видел, как он работает, или узнал его тайну. Однако, дожив до старости, он оказал в конце концов такую милость Руджери из Брюгге, ученику своему, а Руджери – обучавшемуся у него Ауссе и другим, о которых говорилось, когда речь шла о письме маслом в живописных работах. Но, несмотря на все это, хотя купцы и закупали эти картины и рассылали их по всему свету государям и высокопоставленным лицам, к великой для себя выгоде, изобретение это за пределы Фландрии не выходило. Картины подобного рода обладали острым запахом, который им придавали смешанные вместе масла и краски, в особенности же когда они были новые, и потому казалось, что можно было распознавать их, чего, впрочем, не случалось в продолжение многих лет. Однако несколько флорентинцев, торговавших во Фландрии, послали неаполитанскому королю Альфонсо I доску со многими фигурами, написанную маслом Иоанном, которая красотой фигур и новоизобретенным колоритом королю весьма понравилась; и все живописцы, какие только были в том королевстве, собрались, чтобы взглянуть на нее, и все как один удостоили ее наивысших похвал.

И вот некий Антонелло из Мессины, обладавший талантом отменным и резвым, будучи человеком в своем деле весьма проницательным и опытным и много лет обучавшийся рисованию в Риме, сперва поселился в Палермо и работал там много лет и, наконец, в Мессине, на своей родине, где он своими произведениями подтвердил добрую славу, которой он пользовался в своем отечестве как отменный живописец. Отправившись однажды по своим надобностям из Сицилии в Неаполь, он услыхал, что названному королю Альфонсо прислана из Фландрии вышеупомянутая доска работы Иоанна из Брюгге, написанная маслом такой манерой, что ее можно было мыть, что она не боялась никаких толчков и обладала всяческим совершенством. Когда он добился разрешения на нее взглянуть, живость красок, а также красота и цельность живописи произвели на него такое сильное впечатление, что, отложив в сторону все другие дела и мысли, он отправился во Фландрию и, прибыв в Брюгге, близко подружился с означенным Иоанном и подарил ему много рисунков в итальянской манере и всяких других вещей. Поэтому, а также потому, что Антонелло был очень внимателен, а Иоанн уже стар, последний в конце концов согласился показать Антонелло, как он пишет маслом. Антонелло же не уехал из этих краев до тех пор, пока досконально не изучил тот способ живописи, о котором так мечтал. Недолгое время спустя Иоанн скончался, Антонелло же уехал из Фландрии, чтобы повидать свою родину и посвятить Италию в столь полезную, прекрасную и удобную тайну. Пробыв несколько месяцев в Мессине, он отправился в Венецию, где, будучи человеком весьма склонным к удовольствиям и весьма преданным Венере, решил поселиться навсегда и закончить свою жизнь там, где он нашел образ жизни, вполне соответствующий его вкусам. Приступив же к работе, он написал маслом тем способом, которому научился во Фландрии, много картин, рассеянных по домам дворян этого города, где благодаря новизне своего исполнения они стали очень высоко цениться. Он написал много и других, которые были разосланы в разные места. В конце концов, когда он завоевал там славу и большую известность, ему был заказан на дереве образ для Сан Кассано, приходской церкви этого города, и образ этот Антонелло написал со всем присущим ему умением и не щадя времени. Когда же он был закончен, то за новизну колорита и красоту фигур, которые к тому же были им хорошо нарисованы, он был весьма одобрен и очень высоко ценился. А после того, как новый секрет, привезенный им из Фландрии в Венецию, был раскрыт, Антонелло до конца своей жизни пользовался любовью и лаской великолепных дворян этого города.
Среди живописцев, стоявших в то время в Венеции на высоком счету, весьма превосходным почитался некий мастер Доменико. Когда Антонелло приехал в Венецию, тот осыпал его всяческими ласками и любезностями, какие только могут быть оказаны самому дорогому и нежному другу. И потому Антонелло, не желая оставаться в долгу, за любезности мастера Доменико по прошествии немногих месяцев открыл ему секрет и способ писать масляными красками. При всей исключительной оказанной ему ласке и любезности ничто не могло быть для Доменико более дорогим, да и не удивительно, ибо, обладая этим секретом, он, как это и предполагал Антонелло, отныне всегда пользовался на своей родине величайшим почетом. И, без сомнения, жестоко ошибаются те, кто полагает, что, если они будут скупиться на то, что им ничего не стоит, всякий должен служить им, как говорится, ради их прекрасных глаз. Любезность мастера Доменико-венецианца извлекла для него из рук Антонелло то, чего тот добился с таким трудом и в поте лица своего и чего не уступил бы никому другому хотя бы и за огромные деньги. Но так как о мастере Доменико будет рассказано в свое время, о том, как он работал во Флоренции, и о том, кому он подарил то, что от других получил своей любезностью, я только скажу, что Антонелло после образа в Сан Кассано написал много картин и портретов для венецианских дворян, мессеру же Бернардо Вьеккьетти, флорентинцу, принадлежат написанные его рукой на одной и той же картине прекраснейшие св. Франциск и св. Доминик. Когда же затем Синьорией Антонелло были заказаны в палаццо Дукале несколько историй, которые не захотели передать Франческо ди Монсиньоре, веронцу, несмотря на то, что тому весьма покровительствовал герцог Мантуанский, но заболел воспалением легких и умер сорока девяти лет от роду, даже не приступив к этой работе. Художниками ему были устроены весьма торжественные похороны за то, что он одарил искусство новой манерой писать красками, о чем свидетельствует следующая эпитафия:
D. О. М. (Господину Всеблагому Великому),
Antonius pictor, praecipuum Messanae suae et Siciliae, totius omamentum, hac humo contagitur. Non solum suis picturis, in quibus singulare artificium et venustas fuit, sed et quod coloribus oleo miscendis splendorem et perpetuitatem primus italicae picturae contulit, summo semper artificium studio celebratus.
Смерть Антонио опечалила многочисленных друзей его, и в особенности Андреа Риччо, скульптора, изваявшего из мрамора в Венеции, во дворце Синьории, две обнаженные статуи Адама и Евы, которые и теперь там можно видеть и которые почитаются прекрасными.
Таков был конец Антонелло, которому наши художники должны несомненно быть обязаны за то, что он ввез в Италию способ писать маслом, не менее чем Иоанну из Брюгге за то, что он изобрел его во Фландрии, ибо и тот, и другой облагодетельствовали и обогатили это искусство. Действительно, благодаря этому изобретению художники со временем достигли такого совершенства, что смогли изображать свои фигуры почти что живыми. И это тем более ценно, ибо лишь немногие писатели приписывают древним такую манеру писать красками. А если бы можно было убедиться в том, что у древних ее действительно не было, то в этом достижении наше время превзошло бы совершенно древних. Но, подобно тому, как не говорится ничего, что уже не было бы сказано, так, пожалуй, ничего и не делается, что не было бы уже сделано. Почему без дальнейших разговоров я пойду дальше и, всячески похвалив тех, кто помимо рисунка чем-нибудь да обогатил искусство, перейду к остальным.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АЛЕССО БАЛЬДОВИНЕТТИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Благородство искусства живописи обладает такой силой, что многие благородные мужи отказывались от того ремесла, которое сулило им величайшее богатство, и, влекомые склонностью, против воли родителей последовали своему естественному стремлению, посвятив себя живописи или скульптуре, или же иному подобному занятию. И, говоря по правде, тот, кто, ценя богатства не выше должного, ставит доблесть конечной целью всех своих действий, обретает иные сокровища, чем серебро и золото, и, более того, никогда не робеет перед всем тем, что в любое время может лишить его земных благ, которые люди по своей глупости ценят превыше должного.
Сознавая это, Алессо Бальдовинетти бросил по собственной воле торговлю, которой всегда занимались его родичи и в которой они честным трудом нажили себе состояние и жили как благородные граждане, и посвятил себя живописи; в ней он отличался тем, что великолепнейшим образом подражал природе, о чем можно судить по живописным работам, выполненным его рукой. Будучи еще мальчиком, он не иначе, как против воли отца, предпочитавшего, чтобы он занялся торговлей, посвятил себя рисованию и в короткое время сделал в этом такие успехи, что отец волей-неволей разрешил ему следовать влечению природы.

 Первой работой, которую Алессо выполнил фреской, была капелла св. Джилия в церкви Санта Мариа Нуова, а именно наружный ее фасад, получивший в то время большое одобрение за то, что там, между прочим, была фигура св. Эгидия, почитавшаяся очень красивой. Кроме того, Алессо выполнил темперой главный образ, а фреской – капеллу св. Троицы для мессеров Герардо и Бонджанни Джанфильяцци, почтеннейших и состоятельных флорентийских граждан, написав там несколько историй из Ветхого Завета, которые он набросал по-сырому, завершил же по-сухому растерев краски на яичном желтке, смешанном с жидким лаком, разогретым на огне. Такая темпера, как он полагал, должна была защитить живопись от воды, однако она оказалась такой крепкой, что там, где она была наложена слишком густо, штукатурка во многих местах осыпалась, и, таким образом, думая, что он нашел редкостный и прекраснейший секрет, он обманулся в своих предположениях. Он много писал портретов с натуры: так, в названной капелле в истории царицы Савской, прибывшей к Соломону, чтобы внять его премудрости, он написал портреты великолепного Лоренцо деи Медичи, который был отцом папы Льва X, Лоренцо делла Вольпайя, превосходнейшего часового мастера и наилучшего астролога, того самого, который для названного Лоренцо деи Медичи сделал прекраснейшие часы, находящиеся ныне во дворце светлейшего герцога Козимо; в часах этих планеты беспрерывно движутся по своим орбитам; вещь это редкостная и сделана в этой манере впервые. В другой истории, что насупротив этой, Алессо написал портреты Луиджи Гвиччардини Старшего,
Луки Питти, Диотисальви Нерони, Джулиано деи Медичи, отца папы Климента VII, а возле каменного столба – Герардо Джанфильяцци Старшего и мессера Бонджанни, кавалера в голубом камзоле с ожерельем на шее, а также Якопо и Джованни из того же семейства. Рядом с ними – Филиппо Строцци Старший и астролог из Поццо мессер Паоло Тосканелли. На своде он изобразил четырех патриархов, а на образе, написанном на дереве, – Троицу и св. Иоанна Гвальберта, коленопреклоненного вместе с другими святыми. Все эти портреты очень легко узнать, судя по их сходству с гипсовыми или живописными портретами тех людей, которые можно увидеть главным образом в домах их потомков. На эту работу Алессо употребил много времени, так как был весьма терпеливым и любил выполнять свои работы вольготно и с удобством. Рисовал он очень хорошо, о чем можно судить в нашей книге по мулу, нарисованному с натуры, где завитки шерсти по всему телу изображены с большим терпением и с отменным изяществом. В работах своих Алессо был весьма прилежным и старался воспроизвести все мелочи, какие умеет создавать мать-природа. Манерой он обладал несколько сухой и жестковатой, в особенности в изображении тканей.
Он очень любил писать пейзажи, изображая их с натуры точь-в-точь как они есть в действительности. Поэтому на картинах его мы видим реки, мосты, камни, травы, плоды, дороги, поля, города, замки, песчаные отмели и бесчисленное множество подобных вещей. Во флорентийской Нунциате во дворе, позади как раз той стены, где изображено Благовещение, он писал историю по-сырому и прошелся по ней посуху, изобразив в ней Рождество Христово с такими тщательностью и старанием, что на навесе, который там изображен, можно было бы пересчитать стебли и узелки соломы. Там же он воспроизвел в развалинах дома камни, заплесневевшие от дождя и потрескавшиеся и осыпавшиеся от мороза, с толстым корнем плюща, частично закрывающим стену, где следует обратить внимание на то, с каким великим терпением он одним оттенком зеленого цвета написал лицевую сторону листьев, а другим – оборотную, не больше и не меньше как в природе, и, кроме пастухов, изобразил змею или гадюку, ползущую по стене естественнейшим образом.
Говорят, что Алессо приложил большие усилия к тому, чтобы найти настоящий способ мозаики и что у него все не получалось ничего стоящего, до тех пор пока не попался ему некий немец, шедший в Рим за отпущением грехов, и будто бы, приютив его, он полностью узнал у него способ и правила, как это делать, так что после этого, смело принявшись за работу, он выполнил в Сан Джованни над бронзовыми дверями с внутренней стороны в арках несколько ангелов, которые держат голову Христа. Показав этой работой хорошую свою сноровку, он получил заказ от консулов купеческого цеха на обновление и очистку всего свода храма, который был расписан, как уже говорилось, Андреа Тафи; ибо во многих местах свод испортился и нуждался в восстановлении и починке. Алессо выполнил это с любовью и тщательностью, пользуясь при этом деревянными лесами, сооруженными для него Чеккой, который был лучшим архитектором того времени. Мозаичному мастерству у Алессо обучился Доменико Гирландайо, который позднее изобразил его рядом с собой в капелле Торнабуони в Санта Мариа Новелла на той истории, где Иоахим изгоняется из храма, в образе бритого старика с красным капюшоном на голове.
Прожил Алессо восемьдесят лет и, когда стал приближаться к старости, желая получить возможность со спокойной душой предаться занятиям своей профессией, Удалился, как это часто делают многие, в приют госпиталя Сан Паоло. А для того, возможно, чтобы его приняли там охотнее и обращались с ним лучше (а может быть, это вышло и случайно), он велел внести в свои комнаты в названном приюте большой сундук, делая вид, что там находится большая сумма денег; ибо он полагал, что таким образом заведующий и остальные служащие, знавшие, что он завещал приюту все, что останется после его смерти, ублаготворят его превыше всех на свете. Когда же Алессо умер, в сундуке оказались лишь рисунки, набросанные на бумаге, и книжечка с наставлениями, как приготовлять для мозаики камни, как замешивать гипс и как производить работы. И не удивительно, как говорят, что денег там не оказалось, так как он был человеком настолько добрым, что у него не было вещи, которую друзья его не могли бы считать своей. Учеником его был флорентинец Граффионе, который над дверью Воспитательного дома написал фреской Бога Отца с теми ангелами, которых и теперь там можно видеть. Говорят, что великолепный Лоренцо деи Медичи, беседуя однажды с Граффионе, который был человеком взбалмошным, сказал ему: «Хочу, чтобы мне сделали из мозаики и лепнины все внутренние ребра купола». На что Граффионе ответил: «У вас нет таких мастеров». На это Лоренцо возразил: «У нас денег столько, что мы их создадим». Граффионе тотчас же возразил: «Э, Лоренцо, не деньги делают мастеров, а мастера делают деньги». Был он человеком чудным и странным: у себя дома он никогда не ел за столом, который предназначался лишь для его картонов, и спал не в постели, а в сундуке, наполненном соломой, и без простынь.
Возвратимся, однако, к Алессо: завершил он свое искусство и свою жизнь в 1448 году и был своими родственниками и согражданами погребен с почестями.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ВЕЛЛАНО ИЗ ПАДУИ СКУЛЬПТОРА

   В воспроизведении чего-либо с любовью и рвением бывает заключена такая сила, что если кто-нибудь хорошо подражает манере одного из наших искусств, увлекаясь чьими-нибудь работами, то произведение, в котором он подражает, в большинстве случаев становится настолько сходным с тем, которому оно подражает, что лишь тот, у кого уж очень верный глаз, сможет заметить какое-либо различие; и редко случается, чтобы преданный ученик не воспринял, хотя бы в большей части, манеру своего учителя.
Веллано Падуанский старался с таким рвением воспроизвести манеру и почерк Донато в скульптуре, и главным образом в бронзах, что остался в Падуе, на своей родине, наследником доблести флорентинца Донателло, о чем свидетельствуют работы его в Санто, которые ежедневно обманывают почти каждого, незнатока, полагающего, что они принадлежат Донато, если он только не предупрежден. Воспламененный многочисленными восхвалениями, которые, как он слышал, доставались Донато, флорентийскому скульптору, работавшему тогда в Падуе, а также стремлением к пользе, которая за высокое качество их произведений достается хорошим художникам, он договорился с этим самым Донато о том, чтобы обучаться у него скульптуре, и настолько в ней преуспел при помощи такого мастера, как Донато, что в конце концов достиг своей цели. И вот, перед тем как Донато уехал из Падуи по окончании своих работ, он настолько овладел своим искусством, что учитель уже возлагал на него большие надежды и ожидал от него многого. Веллано заслужил себе этим то, что учитель оставил ему материалы, рисунки и модели историй, которые нужно было выполнить из бронзы вокруг хора в соборе в этом городе. И это послужило причиной тому, что после отъезда Донато вся эта работа в его родном городе официально была передана Веллано, к великой его чести. Итак, он и выполнил все бронзовые истории, находящиеся в хоре собора с внешней стороны, там, где, между прочим, есть история, на которой Самсон, обхватив колонну, обрушивает храм филистимлян, где мы видим, как друг за другом падают обломки крушения, гибель многих людей и, помимо того, дивно выраженное Веллано разнообразие многочисленных положений умирающих либо от крушений, либо от страха. Там же находится несколько восковых моделей этих вещей, а также несколько бронзовых канделябров, выполненных им же с большим вкусом и изобретательностью. И, как мы это видим, у художника этого было крайнее стремление достичь уровня Донателло, однако он этого не достиг, ибо тот поднялся слишком высоко в этом труднейшем искусстве. А так как Веллано занимался также и архитектурой и проявил себя в этом деле более чем толково, то, отправившись в Рим во времена папы Павла, венецианца, в 1464 году (архитектором этого папы в ватиканских постройках был Джулиано да Майано), был и он привлечен ко многим работам, и, между прочим, им собственноручно был выполнен герб этого первосвященника с его именем, который там можно видеть. В палаццо ди Сан Марко он выполнил также много украшений этого здания для того же папы, голова которого работы Веллано помещена наверху лестницы. Для того же места он составил проект изумительного двора с удобными и приятными лестничными подъемами, однако все это осталось незавершенным из-за приключившейся смерти папы. Во время пребывания своего в Риме Веллано сделал для названного папы и для других много мелких вещей из мрамора и бронзы, однако мне не удалось разыскать их. Он же сделал в Перудже бронзовую статую, превышающую человеческий рост, в которой он изобразил с натуры названного папу восседающим в первосвященническом облачении, у ног же его поместил свое имя и год, когда она была сделана; фигура эта поставлена с наружной стороны двери Сан Лоренцо, собора этого города, в нишу из камня нескольких сортов, обработанного с большой тщательностью. Он же выполнил много медалей, некоторые из коих можно увидеть и теперь, и в частности медаль названного папы, а также двух его секретарей – Антонио Розелло, аретинца, и Баттисты Платины.
После этого Веллано возвратился в Падую с наилучшей славой, и ценили его не только на его собственной родине, но и во всей Ломбардии и Тревизанской Марке, как потому, что в тех местах до того времени не было превосходных художников, так и потому, что в литье металла он приобрел величайший опыт. Позднее, когда Веллано был уже старым, венецианская Синьория, постановив воздвигнуть бронзовую конную статую Бартоломео из Бергамо, заказала лошадь Андреа дель Верроккио, флорентинцу, а фигуру – Веллано. Услышав об этом, Андреа, полагавший, что ему будет передана вся работа, пришел в такую ярость (ибо сознавал себя, как это было и в действительности, не таким мастером, каким был Веллано), что разбил и разломал всю модель лошади, уже им законченную, и уехал во Флоренцию. Однако позднее, будучи вызван Синьорией, передавшей ему всю работу, он снова вернулся к ее завершению. Это так огорчило Веллано, что, уехав из Венеции, не говоря ни слова и не отозвавшись на это никак, он возвратился в Падую, где и прожил остаток своей жизни в почете, удовлетворяясь сделанными им работами и любовью и почетом, которыми он всегда пользовался на своей родине. Умер он в возрасте девяноста двух лет и был похоронен в соборе с теми почестями, коих, прославив себя и родину, он своим талантом и заслужил. Портрет его был прислан мне из Падуи некоторыми моими друзьями, получившими его, как они мне об этом сообщили, от ученейшего и достопочтеннейшего кардинала Бембо, который был в такой же мере любителем наших искусств, в какой он превосходил всех прочих людей нашего времени, обладая в наивысшей степени всеми наиболее ценными доблестями и дарованиями, как духовными, так и телесными.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ФРА ФИЛИППО ЛИППИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Фра Филиппо ди Томмазо Липпи, кармелит, родился во Флоренции, на улице, именуемой Ардильоне, возле Канто алла Кукулиа за монастырем братьев-кармелитов. После смерти Томмазо, его отца, несчастный двухлетний младенец оказался без всякого призора, ибо и мать его умерла недолгое время спустя после родов. И вот остался он на попечении некоей монны Лапаччи, его тетки, сестры отца его Томмазо, которая воспитывала его с величайшими для себя трудностями и поэтому, когда ему исполнилось уже восемь лет, не будучи больше в состоянии содержать его, отдала его в монахи в вышеупомянутый кармелитский монастырь, где мальчик проявил себя столь же ловким и находчивым в ручном труде, сколь тупым и плохо восприимчивым к изучению наук, почему он никогда и не испытал желания приложить к ним свой талант и с ними сдружиться. Мальчик этот, которого в миру звали Филиппо и которого, чтобы проверить его способности, вместе с другими держали в послушниках, под присмотром учителя грамматики, вместо учения не занимался ни чем иным, как только пачкал всякими уродцами свои и чужие книги, и потому настоятель решил предоставить ему все удобства и возможности для обучения живописи. В то время в церкви Кармине уже существовала капелла, незадолго до того расписанная Мазаччо, которая была прекраснейшим произведением и поэтому очень нравилась фра Филиппо. Вот он и стал ежедневно посещать ее для своего удовольствия, и, постоянно упражняясь в сообществе многих юношей, всегда там рисовавших, он намного перегнал их в сноровке и в умении, твердо убедившись в том, что со временем ему суждено сделать нечто удивительное. Однако еще в незрелые годы, не говоря о зрелых, он создал такие похвальные произведения, что это было просто чудо. Так, вскоре он написал зеленой землей в монастырском дворе, недалеко от Освящения Мазаччо, папу, утверждающего устав кармелитов, и во многих местах в церкви расписал фресками несколько стен, и в частности св. Иоанна Крестителя и несколько историй из его жития. И, работая таким образом с каждым днем все лучше, он настолько усвоил себе почерк Мазаччо и работал настолько с ним сходно, что многие говорили, что дух Мазаччо вселился в тело фра Филиппо. На одном из столбов церкви возле органа он изобразил фигуру св. Марциала, принесшую ему бесконечную славу, ибо она могла выдержать сравнение с фресками, написанными Мазаччо, и потому, слыша, как все в один голос его хвалят, он семнадцати лет от роду смело снял с себя рясу.
Когда он, находясь в Марке Анконской, однажды катался на лодке по морю с несколькими своими друзьями, все были схвачены шайкой мавров, рыскавших по тем местам, увезены в Берберию, прикованы цепями, обращены в рабство и провели там с большими лишениями восемнадцать месяцев. Но вот однажды, будучи Дружным с хозяином, он как-то захотел нарисовать его, и ему это удалось: взяв остывший уголек, он им нарисовал его во весь рост на белой стене в его мавританском одеянии. Когда же другие рабы рассказали об этом хозяину, ибо это всем казалось чудом в тех краях, где не знали ни рисунка, ни живописи, то это и стало причиной освобождения его от цепей, в которых его продержали столько времени. Поистине величайшей славы достойна добродетель того, кто, имея законное право осуждать и наказывать, поступает обратно, а именно: вместо пыток и смерти прибегает к ласкам и дарует свободу. Сделав еще кое-что и красками для названного своего хозяина, он целым и невредимым был доставлен в Неаполь, где для короля Альфонса, который тогда был герцогом Калабрийским, написал на доске темперой образ в капелле замка, там, где теперь стоит караул.
Вскоре ему пришла охота возвратиться во Флоренцию, где он провел несколько месяцев и где по заказу монахинь Сант Амброджо написал на дереве для главного алтаря прекраснейший образ, весьма понравившийся Козимо деи Медичи, который по этому случаю стал его близким другом. На дереве он написал также образ и для капитула монастыря Санта Кроче и еще один, который был поставлен в капелле в доме Медичи и на котором он изобразил Рождество Христово Он расписал также для супруги названного Козимо доску с тем же Рождеством Христовым и св. Иоанном Крестителем, предназначавшуюся в обители камальдульцев для одной из келий, которую она себе построила, для молитвы, и которую она посвятила св. Иоанну Крестителю. Он выполнил также несколько небольших историй, посланных в дар от Козимо папе Евгению IV, венецианцу. За эту работу Филиппо получил от папы много милостей.
Был же он, как говорят, настолько привержен Венере, что, увидя женщин, которые ему понравились, он готов был отдать последнее ради возможности ими обладать, и если он не добивался этой возможности никакими средствами, то изображал этих женщин на своих картинах, рассудком охлаждая пыл своей любви. И это вожделение настолько сбивало его с толку, что, находясь в таком состоянии, он мало или вовсе не уделял внимания тем работам, за которые брался. И вот в одном из таких случаев Козимо деи Медичи, для которого фра Филиппо работал в его доме, запер его, чтобы тот не выходил на улицу и не терял времени. Он же, не пробыв там и двух дней, побуждаемый любовным, вернее, животным неистовством, нарезал ножницами полосы из постельных простынь, спустился через окно и много дней предавался своим наслаждениям. Не найдя его, Козимо послал искать его и в конце концов все же вернул к работе; и с тех пор он предоставил ему свободу предаваться удовольствиям и очень раскаивался, что раньше держал его взаперти, памятуя о его безумстве и об опасностях, которые ему грозили. И потому впредь он всегда старался удержать его милостями и этим добился от него большой исполнительности, говоря, что в своем превосходстве редкостные таланты подобны небожителям, а не вьючным ослам.
Филиппо расписал также доску в церкви Санта Мариа Примерана, что на Фьезоланской площади, с Богоматерью, благовествуемой ангелом; в работу он вложил величайшее усердие, а в фигуре ангела красота такая, что он поистине кажется небесным явлением. Для монахинь делле Мурате он расписал две доски, одну с Благовещением, которая была поставлена на главный алтарь, и другую с историями из житий св. Бенедикта и св. Бернарда – на один из алтарей той же церкви, а во дворце Синьории над одной из дверей он написал на дереве Благовещение, а над другой дверью в том же дворце – св. Бернарда; в ризнице же церкви Санто Спирито во Флоренции – образ с Богоматерью в окружении ангелов и со святыми по сторонам – произведение редкостное, всегда и весьма почитавшееся нашими флорентийскими мастерами.
В церкви Сан Лоренцо для капеллы попечителей он написал образ также с Благовещением, а для капеллы Стуфа – другой, им не законченный. В церкви Санто Апостоло в названном городе, в одной из ее капелл он написал на доске несколько фигур
вокруг Богородицы, а в Ареццо у монахов Монте Оливето для мессера Карло Марсуппини в капелле св. Бернарда – образ с Венчанием Богоматери, окруженной многочисленными святыми, который сохранился в такой свежести, что кажется, будто он только что вышел из рук фра Филиппо (кстати о руках: вышеназванный мессер Карло сказал ему по поводу этой вещи, чтобы он обратил внимание на руки, которые пишет, ибо за это многие его работы порицались, и потому фра Филиппо с тех пор, когда писал, то большую часть рук во избежание этого упрека прикрывал либо одеждой, либо придумывал что-нибудь другое); в этом произведении он написал портрет названного мессера Карло. Во Флоренции для монахинь Анналены он написал образ с изображением Рождества Христова; также и в Падуе можно видеть несколько его живописных работ. Он отослал в Рим кардиналу Барбо две собственноручные небольшие истории с малыми фигурками, превосходно выполненные и тщательно отделанные. И действительно, он исполнял свои произведения с чудесной непосредственностью и добивался их цельности при величайшей законченности, за что всегда ценился художниками того времени и заслуживал высших похвал и у современных мастеров, да и впредь будет почитаться во все века, пока ненасытное время будет щадить достижения столь великих его трудов.
Также и в Прато близ Флоренции, где у него были кое-какие родственники, он прожил несколько месяцев вместе с кармелитом фра Диаманте, его товарищем и в то же время учеником, выполнив во всей округе много работ. После чего монахиням из Санта Маргарита ему был заказан образ для главного алтаря, и, когда он над ним работал, ему как-то раз довелось увидеть дочь флорентийского гражданина Франческо Бути, которая была туда отправлена не то на воспитание, не то в монахини. Фра Филиппо, заглядевшись на Лукрецию (так звали девушку, отличавшуюся величайшей красотой и обаянием), так обошел монахинь, что добился у них разрешения написать ее портрет, чтобы поместить его в виде фигуры Богоматери в заказанную ими картину. И, влюбившись в нее по этому случаю еще пуще прежнего, он после этого всеми правдами и неправдами добился того, что похитил Лукрецию у монашек и увел ее в тот самый день, когда она пошла смотреть на перенесение пояса Богоматери – чтимую реликвию этого города. Монахини были весьма опозорены этим обстоятельством, и не веселее было и отцу ее Франческо, который приложил все усилия, чтобы получить ее обратно, но она либо из страха, либо по другой причине так и не пожелала возвратиться, а предпочла остаться у Филиппо, от которого у нее родился ребенок мужского пола, названный также Филиппо и ставший впоследствии, подобно отцу, отличнейшим и знаменитым живописцем. В церкви Сан Доменико в названном городе Прато находятся два образа, а на алтарной преграде церкви Сан Франческо – фреска, изображающая Богоматерь; когда преграду эту брали с того места, где она была раньше, то, чтобы не попортить Богоматерь, вырезали стену, на которой она была написана, и, кругом укрепив ее досками, перенесли на одну из стен церкви, где ее и теперь еще можно видеть. В приюте же Франческо ди Марко во дворе над колодцем находится небольшая доска его же работы с изображением названного Франческо ди Марко, владельца и основателя богоугодного сего дома.

  А в приходской церкви этого города над боковой дверью, как подниматься по лестнице, он написал на небольшой доске Смерть св. Бернарда, который исцеляет многочисленных калек, коснувшихся его гроба, в окружении монахов, оплакивающих покойного их учителя, и диву даешься, глядя на прекрасные выражения лиц, горестно плачущих и изображенных с большим искусством и естественным сходством. Некоторые монашеские рясы написаны там с великолепнейшими складками и заслуживают неисчислимых похвал за хороший рисунок, колорит и композицию, а также изящество и соразмерность, которыми отличается все это произведение, созданное нежнейшей рукой фра Филиппо. Попечителями названной приходской церкви ему была заказана, дабы сохранить о нем память, капелла главного алтаря названной церкви. В этой росписи он проявил помимо хороших качеств и мастерства всю свою силу, написав чудеснейшим образом и одежду, и лица. Фигуры в этой работе он выполнил больше естественной величины и этим ввел в обращение тот способ, при помощи которого другие современные художники придают особую величественность нынешней манере. Есть там несколько фигур в одеяниях, мало распространенных в то время: ими он начал побуждать человеческие умы к отходу от той простоты, которую можно назвать скорее устарелой, чем древней. В этой росписи, на стене с правой стороны, изображены истории из жития св. Стефана, которому посвящена названная приходская церковь; они состоят из диспута, побиения камнями и смерти названного первомученика, в лице которого, когда он спорит с евреями, выражено столько рвения и жара, что трудно и вообразить, а не только выразить на лицах же и в разнообразных позах этих евреев ненависть, негодование и ярость при виде того, что они побеждены им. Равным образом еще более явственно показал он зверство и бешенство тех, что побивают его камнями, схватив кто большие, кто маленькие камни с ужасным скрежетом зубовным и с телодвижениями жестокими и яростными. И все же под угрозой столь страшного нападения св. Стефан стоит непоколебимо и с ликом, поднятым к небу, и видно, как он с величайшей любовью и жаром возносит к вечному Отцу свою молитву за тех самых людей, которые его убивают. И все это, несомненно, великолепнейшим образом продумано и каждому дает возможность понять, насколько важны в живописи изобретательность и умение выражать страсти, но ведь это-то как раз и было учтено тем, кто изображал людей, погребающих св. Стефана, представив столь горестные позы и столь печальные и рыдающие лица, что, глядя на них, трудно удержаться от волнения. С другой стороны он изобразил Рождество, Проповедь, Крещение, Пир Ирода и Усекновение главы св. Иоанна Крестителя, где на лице его, когда он проповедует, отражается божественный дух, а в толпе слушателей – различные движения души, радость и скорбь как в мужчинах, так и в женщинах, целиком захваченных и увлеченных проповедью св. Иоанна. И если в Крещении мы видим красоту и благостность, то в Пире Ирода – пышность пиршества, проворство Иродиады, изумление гостей и беспримерное их потрясение при виде отсеченной главы на блюде. Вокруг стола в числе пирующих мы видим бесчисленное множество фигур в очень красивых позах и отменно написанных как в одеждах, так и в выражениях лиц; среди них он изобразил в зеркало самого себя, одетого в черное одеяние прелата, а своего ученика фра Диаманте там, где оплакивают св. Стефана. И поистине работа эта была превосходнейшим из всех его творений как по продуманности, о которой говорилось выше, так и по тому, что фигуры он написал несколько больше человеческого роста, что и побудило пришедших после него выработать манеру более величественную. За высокие качества его ценили настолько, что многое предосудительное в его жизни было покрыто тем уровнем, которого достигла его доблесть. В этом произведении он изобразил мессера Карло, незаконного сына Козимо деи Медичи, бывшего в то время настоятелем этой церкви, которую он и вся семья его не оставляли своими щедротами.
Когда работа эта в 1463 году была закончена, он написал темперой образ для церкви Сан Якопо в Пистоне с прекраснейшим Благовещением по заказу мессера Якопо Беллучо, которого он там весьма живо изобразил с натуры. В доме Пулидоро Браччолини находится картина с изображением Рождества Богородицы его работы, а в магистрате Восьми во Флоренции в полутондо темперой написана Богоматерь с младенцем на руках. В доме Лодовико Каппони на другой картине – прекраснейшая Богоматерь, а у Бернардо Веккиетти, флорентийского дворянина, столь доблестного и честного, что и выразить невозможно, написан его же рукой на небольшой картине прекраснейший св. Августин, погруженный в занятия. Но гораздо лучше кающийся св. Иероним той же величины, находящийся в гардеробной герцога Козимо. И если фра Филиппо был редкостным во всех своих живописных работах, то в малых он превзошел самого себя, ибо писал их так изящно и так прекрасно, что лучше и не сделаешь, о чем можно судить по пределлам всех образов, им написанных. В общем же он был таков, что в его время его не превзошел никто, а в наше – немногие, и Микеланджело не только постоянно его прославлял, но и подражал ему во многих вещах. Написал он также для церкви Сан Доменико Веккио в Перудже образ, помещенный позднее на главном алтаре, с Богоматерью, св. Петром, св. Павлом, св. Людовиком и св. Антонием, аббатом. Мессер Алессандро дельи Алессандри, кавалер тех времен и его друг, заказал ему для своей церкви на вилле Винчилиотта, на Фьезоланском холме, образ со св. Лаврентием и другими святыми, где он изобразил и его, двух его сыновей.
Фра Филиппо очень любил веселых людей и сам всегда жил в свое удовольствие. Он научил искусству живописи фра Диаманте, который выполнил для церкви Кармине в Прато много живописных работ, и, сильно подражая его манере, он составил себе этим славу, ибо достиг в ней наивысшего совершенства. В своей молодости с фра Филиппо водились Сандро Боттичелли, Пезелло, Якопо дель Селлайо, флорентинец, написавшие два образа в церкви Сан Фриано и один темперой в церкви Кармине, и бесчисленное множество других мастеров, которых он всегда обучал искусству с большой любовью. Он жил честно на свои труды, но исключительно много тратил на любовные дела, которыми он постоянно услаждал себя в течение всей своей жизни и до самой смерти. Сполетская коммуна попросила его через Козимо деи Медичи расписать капеллу в главной церкви Богоматери, которую, работая вместе с фра Диаманте, он начал весьма успешно, однако, застигнутый смертью, закончить ее не успел. Недаром говорят, что вследствие его чрезмерной склонности к своим пресловутым блаженным амурам его отравили родственники одной женщины, которая была его возлюбленной. Закончил течение своей жизни фра Филиппо в возрасте пятидесяти семи лет, в 1469 году, и по завещанию оставил на воспитание фра Диаманте своего сына Филиппо, начавшего обучаться у него искусству мальчиком десяти лет, и с ним же возвратился во Флоренцию, причем фра Диаманте увез с собой триста дукатов, которые оставалось дополучить от коммуны за выполненную работу и на которые он купил для себя лично несколько имений, уделив из этих денег лишь ничтожную их долю мальчику. Филиппо был пристроен к Сандро Боттичелли, почитавшемуся в то время отменнейшим мастером; старый же Филиппо был похоронен в гробнице из красного и белого мрамора, поставленной сполетцам и в расписанную им церковь. Смерть его оплакивали многочисленные друзья и в особенности Козимо деи Медичи и папа Евгений, который при жизни его хотел снять с него духовный сан, чтобы он мог взять Лукрецию ди Франческо Бути в законные жены, о чем Филиппо нисколько не заботился, так как ему хотелось располагать собой и своими склонностями так, как вздумается. При жизни Сикста IV Лоренцо деи Медичи, назначенный флорентийским послом, выбрал путь через Сполето, чтобы затребовать у тамошней коммуны тело фра Филиппо для перенесения его в Санта Мариа дель Фьоре во Флоренции; однако сполетцы ему ответили, что им не доставало достопримечательностей и главным образом выдающихся людей, и потому, чтобы прославить себя, они просили оказать им эту милость, прибавив, что во Флоренции было бесчисленное множество знаменитых людей и даже в избытке, и что поэтому она может обойтись и без этого; так все и осталось по-старому. Правда, Лоренцо решил все же по мере сил почтить память фра Филиппо. Он направил его сына Филиппино в Рим к кардиналу неаполитанскому расписывать капеллу, и когда Филиппино проезжал через Сполето, он по поручению Лоренцо заказал отцу мраморную гробницу под органом, что над ризницей, на что потратил сто золотых дукатов, выплаченных Нофи Торнабуони, управляющим банком Медичи; мессера же Аньоло Полициано он попросил составить следующую эпиграмму, которая была высечена на названной гробнице прописными литерами:
Conditus hic ego sum picturae fama Philippus
Nulli ignota meae est gratia mira manus,
Artifices potuit digitis animare colores,
Sperataque animos fallare voce diu.
Ipsa meis stupuit nalura expressa figuris,
Meque suis fassa est artibus esse parem,
Marmoreo tumulo Medices Laurentius hic me
Condidit, ante humili pulvere tectus eram.
(Здесь я покоюсь, Филипп, живописец, навеки бессмертный,
Дивная прелесть моей кисти – у всех на устах
Душу умел я вдохнуть искусными пальцами – в краски.
Набожных души умел – голосом Бога смутить
Даже природа сама, на мои заглядевшись созданья,
Принуждена меня звать мастером равным себе
В мраморном этом гробу меня упокоил Лаврентий
Медичи, прежде чем я в низменный прах обращусь).
Рисовал фра Филиппо отличнейшим образом, в чем можно убедиться по нашей книге рисунков знаменитейших живописцев и в особенности по тем листам, где нарисован образ для церкви Санто Спирито, и по другим, где изображена капелла в Прато.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ПАОЛО РИМЛЯНИНА И МАСТЕРА МИНО СКУЛЬПТОРОВ, А ТАКЖЕ КИМЕНТИ КАМИЧА И БАЧЧО ПИНТЕЛЛИ АРХИТЕКТОРОВ

   Теперь следует нам поговорить о Паоло Римлянине и Мино дель Реньо, сверстниках и занимавшихся одним и тем же делом, но сильно отличавшихся друг от друга свойствами нрава и искусства, ибо Паоло был скромный и очень способный, Мино же обладал значительно меньшими способностями, но зато таким самомнением и нахальством, что не только поступки его были полны высокомерия, но он и на словах превозносил свои собственные труды превыше всякой меры. Когда папа Пий II заказал римскому скульптору Паоло какую-то фигуру, Мино из зависти так извел его и замучил, что Паоло, который был человеком добрым и смиреннейшим, волей-неволей обиделся. И вот Мино, рассорившись с Паоло, стал биться об заклад на тысячу дукатов, что тот не будет с ним соревноваться, и заявил об этом с величайшей самоуверенностью и наглостью, зная характер Паоло, не любившего хлопот, и не думая, что он на это согласится. Однако Паоло вызов принял, и Мино, наполовину раскаявшись и лишь бы поддержать свою честь, уже спорил только на сто дукатов. Когда фигуры были сделаны, преимущество было отдано Паоло как мастеру редкостному и превосходному, а Мино был признан человеком, владевшим своим искусством больше на словах, чем на деле.

 В Монтекассино, монастыре черных монахов в Неаполитанском королевстве, есть гробница работы Мино, а в Неаполе – несколько его вещей из мрамора. В Риме у подножия лестницы собора св. Петра – статуи святых Петра и Павла, а в самом соборе – гробница папы Павла И; фигурой же, выполненной Паоло в соревновании с Мино, был св. Павел, которого можно видеть на мраморном постаменте при входе на мост св. Ангела и который раньше долгое время стоял возле капеллы Сикста IV, и никто о нем не знал. Но случилось потом, что папа Климент VII однажды обратил внимание на эту статую, и, так как он понимал в таких делах и обладал вкусом, она ему очень понравилась. И потому он решил заказать св. Петра такой же величины и поставить обе статуи вместе при входе на мост св. Ангела, убрав посвященные там этим апостолам две мраморные часовенки, так как они загораживали вид на замок.
В сочинении Антонио Филарете мы читаем, что Паоло был не только скульптором, но и выдающимся золотых дел мастером, сделавшим некоторых из двенадцати серебряных апостолов, стоявших до разгрома Рима на алтаре папской капеллы; в выполнении их принимали участие также Никколо делла Гвардиа и Пьетро Паоло из Тоди, которые были учениками Паоло и затем дельными мастерами в скульптуре, о чем можно судить по гробницам пап Пия II и Пия III, на которых оба названных первосвященника изображены с натуры. Их же работы можно видеть на медалях трех императоров и других великих людей. Названный же Паоло выполнил конную статую некоего вооруженного человека, ту, что ныне стоит на земле в соборе св. Петра возле капеллы св. Андрея. Учеником Паоло был Янкристофоро Римлянин, выдающийся скульптор, несколько работ которого находится в Санта Мариа Трастевере и других местах. Кименти Камича, о происхождении которого неизвестно ничего, кроме того, что он был флорентинцем, был на службе у короля Венгрии и строил ему дворцы, сады, фонтаны, храмы, крепости и многие другие значительные каменные здания с украшениями, резными потолками и тому подобными вещами, которые с большой тщательностью выполнял Баччо Челлини. После этих работ Кименти, как человек преданный своей родине, возвратился во Флоренцию и послал Баччо, который оставил в Венгрии несколько картин работы Берто Аинайуоло для передачи их королю. Картины эти считались в Венгрии очень красивыми и заслужили высокую похвалу от тамошнего короля. Берто этот (не обойду молчанием и его) написал в прекрасной манере много картин, находящихся в домах разных граждан, но внезапно умер во цвете лет, не оправдав добрых надежд, которые на него возлагались.
Возвратимся, однако, к Кименти. Пробыв недолгое время во Флоренции, он вернулся в Венгрию, где продолжал службу у короля. Как-то во время поездки по Дунаю для строительства мельниц он от переутомления схватил болезнь, которая в течение нескольких дней свела его в могилу. Работали эти мастера приблизительно около 1470 года.
В те же времена жил флорентинец Баччо Пинтелли. Во время папы Сикста IV он проживал в Риме и большим опытом, которым он обладал в архитектурных делах, заслужил того, что названный папа пользовался его услугами во всех своих строительных предприятиях. Так, по его проекту были построены церковь и монастырь Санта Мариа дель Пополо и в них несколько капелл с многочисленными украшениями, и в особенности капелла Доменико делла Ровере, кардинала Сан Клименте и племянника этого папы, который построил по проекту Баччо дворец в Борго Веккио, почитавшийся тогда очень красивым и хорошо задуманным зданием. Он же под покоями папы Николая построил большую библиотеку, во дворце же капеллу, именуемую Сикстинской, украшенную прекрасной живописью. Равным образом он заново отстроил здание больницы Санто Спирито ин Сассия, сгоревшую в 1471 году почти до основания, пристроив к ней очень длинную лоджию и все полезные удобства, какие возможно пожелать. Внутри же по длине больницы по его указаниям были написаны истории из жизни папы Сикста от рождения его до завершения этой постройки, вернее, до конца его жизни. Он построил также мост, по имени этого первосвященника названный Понте Систо и признанный произведением превосходным, ибо Баччо построил его с такими крепкими устоями и с такой правильной нагрузкой, что он оказался прочнейшим и великолепнейшим сооружением.
Равным образом в юбилейный 1473 год он построил много новых церквушек в Риме, которые опознаются по гербу папы Сикста, и в частности Санто Апостоло, Сан Пьетро ин Винкула и Сан Систо. А кардиналу Гульельмо, епископу Остии, он сделал модель его церкви с фасадом и лестницами в таком виде, как мы сейчас это видим. Многие утверждают, что проект церкви Сан Пьетро ин Монторио в Риме принадлежит Баччо, однако я не могу утверждать с уверенностью, что это так. Церковь эта была построена на средства короля португальского почти в то же время, когда испанская колония выстроила в Риме церковь Сан Якопо. Талант Баччо ценился папой настолько, что без его совета он не строил ничего. И потому в 1480 году, услышав, что церковь и монастырь Сан Франческо в Ассизи грозят рухнуть, папа послал туда Баччо, который, воздвигнув со стороны долины прочнейший контрфорс, полностью укрепил чудесную эту постройку, а на одном из устоев Баччо поставил статую этого папы, который за несколько лет до того отделал в этом монастыре много апартаментов, состоящих из комнат и зал: их можно узнать по великолепию, а также и по гербу названного папы, там помещенному. Во дворе же находится самый большой герб с латинскими стихами в честь папы Сикста IV, который дал много доказательств, как глубоко он почитал сие святое место.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АНДРЕА ДЕЛЬ КАСТАНЬО ДИ МУДЖЕЛЛО И ДОМЕНИКО ВЕНЕЦИАНО ЖИВОПИСЦЕВ

   Я не уверен, можно ли выразить словами, насколько в человеке выдающемся достоин порицания порок зависти, который, впрочем, ни у кого не должен был бы встречаться, и насколько преступно и ужасно стремиться под видом притворной дружбы уничтожить в другом не только известность и славу, но и саму жизнь, ибо перед лицом такого преступления немеет даже самый красноречивый язык, лишившись всех своих способностей и всех своих сил. А потому, не вдаваясь в подобные рассуждения, скажу только, что в таких поступках кроется дух не только, я бы сказал, бесчеловечный и дикий, но во всех смыслах жестокий и дьявольский, столь чуждый всякой добродетели, что совершающие их не только уже не люди и даже и не звери, но существа недостойные жизни. И потому, насколько соперничество и соревнование, стремящиеся в доблестном труде победить и превзойти стоящих выше, чтобы завоевать себе славу и честь, сами по себе похвальны и достойны высокой оценки, как нечто в мире необходимое и полезное, настолько, наоборот, в еще большей степени заслуживает порицания и осуждения преступнейшая зависть, которая, не терпя в других ни почестей, ни успехов, готова лишить жизни того, у кого она не может отнять славу, как это сделал коварный Андреа дель Кастаньо. Ведь он был живописцем и рисовальщиком поистине превосходным и великим, но еще больше были его злоба и зависть, которые он питал к другим живописцам и которые доходили до того, что он похоронил и скрыл сияние своего таланта во мраке греха.
Так как он родился в маленькой деревушке, именуемой Кастаньо, во Флорентийской области Муджелло, он сделал это название своим прозвищем, когда переселился во Флоренцию, куда он попал следующим путем. Лишившись в раннем детстве отца, он нашел приют у одного из своих дядей, который заставлял его много лет пасти стадо. Мальчик оказался таким расторопным и смышленым и таким бедовым, что сумел внушить уважение не только к дядюшкиной скотинке, но и к его пастбищам и ко всему прочему, что ему было дорого.
Однажды, когда он занимался этим, случилось так, что, спасаясь от дождя, он попал в одно место, где один из тех деревенских живописцев, что работают за гроши, расписывал божницу у какого-то крестьянина. Андреа, который ничего подобного никогда не видел, охваченный внезапным изумлением, стал внимательнейшим образом смотреть и приглядываться, как производится такая работа, и у него внезапно появилось огромнейшее желание и настолько лихорадочное стремление к этому искусству, что, не теряя времени, он принялся на стене и камнях углем и кончиком ножа выцарапывать и рисовать животных и людей так бойко, что вызывал в тех, кто его видел, немалое удивление. И вот среди поселян пошла молва о странных занятиях Андреа; когда же это дошло (как угодно было его судьбе) до ушей одного флорентийского дворянина, по имени Бернардетто деи Медичи, у которого там были владения, Бернардетто пожелал познакомиться с этим мальчиком. И когда он его в конце концов увидел и услышал его весьма бойкие рассуждения, то спросил его, не хочет ли он посвятить себя искусству живописца. Андреа ответил ему, что ничего более приятного с ним случиться не могло бы, и тот увез его с собой во Флоренцию, чтобы он мог усовершенствоваться, и устроил его работать у одного из тех мастеров, которые тогда считались лучшими.
И, таким образом, посвятив себя искусству живописи и отдав себя целиком ее изучению, Андреа обнаружил величайшее понимание трудностей искусства и главным образом рисунка. Не так это ему удавалось в колорите своих вещей, которые в этом отношении были жестковатыми и сухими, что в значительной мере их лишало добротности и изящества и главным образом того обаяния, которого мы и не находим в его колорите. Движение фигур он передавал исключительно смело, а головы мужчин и женщин – с потрясающей силой, придавая им суровый вид хорошим рисунком.
В ранней своей юности во дворе Сан Миньято аль Мойте, как спускаться из церкви по направлению к монастырю, он написал фреской историю св. Миньята и св. Кресценция, разлучающихся с родителями. Много живописных работ, выполненных рукой Андреа, находились во дворе и в церкви Сан Бенедетто, красивейшего монастыря, что за воротами, ведущими в Пинти, но о них не стоит и упоминать, ибо они были уничтожены во время осады Флоренции. Внутри города, в монастыре монахов дельи Анджели, в первом дворе против главного входа, он написал Распятие (которое находится там и ныне), Богоматерь, св. Иоанна, св. Бенедикта и св. Ромуальда. А на торцовой стене двора, что над садом, он написал еще одно подобное Распятие, изменив лишь головы и немногое другое. В Санта Тринита, возле капеллы мастера Луки, он написал св. Андрея. В Леньяйе он написал для Пандольфо Пандольфини, в одной из зал, много знаменитых мужей и для сообщества евангелистов – хоругвь для процессий, почитавшуюся очень красивой. В церкви сервитов в названном городе он расписал фреской три плоские ниши в нескольких капеллах; одна из них – в капелле св. Юлиана, где изображены истории из жития этого святого с большим числом фигур и с собакой, изображенной в ракурсе и получившей большое одобрение. В капелле, посвященной св. Иерониму, он наверху написал этого святого тощим и бритым, с хорошим рисунком и с большим старанием, и под ним изобразил Троицу с Распятием в ракурсе так хорошо, что Андреа заслуживает за это значительной похвалы, исполнив ракурсы в гораздо лучшей и более современной манере, чем это делали до него другие. Однако эта фреска больше не видна, так как семейство Монтагути повесило прямо на нее картину, написанную на дереве. В третьей капелле, возле той, что под органом, сооруженной мессером Орландо деи Медичи, он написал Лазаря, Марфу и Магдалину; Для монахинь Сан Джулиано над дверью он написал Распятие, св. Доминика, св. Юлиана и св. Иоанна; живопись эта, принадлежащая к лучшим работам Андреа, повсеместно восхваляется всеми художниками. В Санта Кроче, в капелле Кавальканти, он выполнил св. Иоанна Крестителя и св. Франциска, почитавшиеся фигурами весьма отменными. Но особенно поразила художников та фреска, которую он написал в новом дворе названного монастыря, в торце его против входа, а именно прекраснейшее Бичевание Христа у колонны, где он изобразил лоджию с перспективой колонн, которые поддерживают крестовые своды с ребрами, видными в сокращении, а также стену с инкрустацией в виде ромбов с таким искусством и с такой тщательностью, что обнаружил не меньшее понимание трудностей в перспективе, чем рисунка в живописи. В этой же истории прекрасны и очень выразительны напряженные позы бичующих Христа, на лицах которых отражается ненависть и ярость, Так же как терпение и кротость на лице Христа, в его теле, прикрученном и привязанном веревками к колонне; кажется, что Андреа пытался показать мучение плоти и то, как божественная природа, скрывающаяся в этом теле, излучает свое величие, поразившее Пилата, который, восседая среди своих советников, имеет такой вид, словно он ищет способа освободить его. В общем же живопись эта такова, что если бы она из-за малой заботы, которую к ней проявляли, не была поцарапана и попорчена детишками и другими неразумными людьми, сцарапавшими все лица, руки и почти все остальное на фигурах евреев, как бы желая отомстить этим за оскорбление, нанесенное ими нашему Господу, то она несомненно была бы прекраснейшей из всех работ Андреа, и, если бы природа одарила его прелестью колорита, подобно тому, как даровала ему выдумку и рисунок, он почитался бы мастером поистине удивительным. В Санта Марна дель Фьоре он написал изображение Никколо да Толентино верхом на лошади. Когда же во время его работы над этой фреской какой-то мальчик, проходя мимо, толкнул лестницу, Андреа, который был человеком звериного нрава, пришел в такую ярость, что, спустившись, бежал за ним вслед до самого Канто де’Пацци. На кладбище Санта Марна Нуова, что на костях, он написал св. Андрея, который понравился настолько, что Андреа после этого было предложено написать в трапезной, где обедали служки и другие служащие, Вечерю Христа с апостолами. Благодаря чему он вошел в милость у дома Портинари и у заведующего больницей и ему было поручено расписать часть главной капеллы, так как другая часть была заказана Алессо Бальдовинетти, а третья – весьма прославившемуся в то время живописцу Доменико из Венеции, приглашенному во Флоренцию ради нового способа писать маслом, которым он владел.

 И вот, в то время как каждый из них занимался своей работой, Андреа воспылал величайшей завистью к Доменико, ибо, хотя и сознавал, что превосходит его в рисунке, тем не менее ему не нравилось, что граждане ухаживали за чужеземцем и осыпали его ласками; и по этому поводу гнев и негодование охватили его с такой силой, что он только и думал о том, как бы отделаться от него тем или иным путем. А так как Андреа был не менее ловким притворщиком, чем превосходным живописцем, и когда хотел, умел делать веселое лицо и быть приветливым на язык, скрывая свою злобу в душе и сохраняя неколебимую решительность во всех своих действиях, как и в своих замыслах, он поступал с Доменико так же, как и с другими, имея обыкновение тайно отмечать ногтем на работах художников подмеченные им ошибки. Когда же в дни его юности его работы порицались за что-нибудь, то он ударами и другими оскорблениями давал понять своим хулителям, что умеет и всегда готов отомстить любым способом за нанесенное ему оскорбление.
Однако, прежде чем перейти к работам в этой капелле, скажем кое-что и о Доменико, который до приезда во Флоренцию с большим изяществом написал некоторые вещи совместно с Пьеро делла Франческа в Лорето в ризнице Санта Мариа, благодаря чему, помимо того что он делал в других местах (как, например, в Перудже одну из комнат в доме Бальони, ныне разрушенном), он стал известным во Флоренции, куда затем и был приглашен. Прежде всего он написал там на Канто де’Карнесекки, на углу двух улиц, одна из которых идет к старой, а другая – к новой площади Санта Мариа Новелла, в табернакле, фреску с изображением Богоматери в окружении нескольких святых. Работа эта, понравившаяся и получившая большое одобрение граждан и тогдашних художников, послужила причиной того, что в проклятой душе Андреа разгорелось еще больше негодования и зависти к бедному Доменико. И потому, решив обманом и предательством добиться того, чего он без явной опасности для себя не мог сделать открыто, он притворился ближайшим другом Доменико, который, как человек добрый и ласковый, любивший петь под музыку и играть на лютне, охотно с ним подружился, так как Андреа казался ему человеком умным и веселым. Так и продолжалась эта дружба: искренняя с одной стороны и притворная с другой. Они вместе проводили все вечера, развлекались и устраивали серенады своим возлюбленным. Доменико это очень нравилось, и, полюбив Андреа по-настоящему, он научил его способу писать маслом, которого в Тоскане еще не знали.
Итак, – буду продолжать по порядку – на отведенной ему стене капеллы в Санта Мариа Нуова Андреа написал Благовещение, которое признается великолепнейшим произведением за то, что он в нем изобразил ангела парящим в воздухе, что до него не было принято. Но еще лучшей работой считается та, где он написал Богоматерь, поднимающуюся по ступеням храма, на которых он изобразил много нищих и среди прочих одного, который бьет другого горшком по голове, и не только эта фигура, но и все остальные поистине прекрасны, ибо, соревнуясь с Доменико, он выполнил их с большим старанием и с большой любовью. Мы видим там также изображенный в перспективе и свободно стоящий посреди площади восьмигранный храм с многочисленными пилястрами и нишами и с передним фасадом, превосходно украшенным мраморными статуями. А вокруг площади расположены разнообразные красивейшие здания, на которые с одной стороны падает тень от храма, освещенного солнцем, в соответствии с его очень красивым, трудным, но искусно осуществленным замыслом. С другой стороны мастер Доменико написал маслом Иоакима, посещающего св. Анну, свою супругу, а внизу – Рождество Богородицы, где он с большим изяществом изобразил очень нарядную комнату и мальчика, который стучит в дверь молотком. Еще ниже он написал Обручение Богородицы с большим количеством портретов с натуры, среди которых он изобразил Бернардетто деи Медичи, флорентийского коннетабля, в красном берете, Бернардо Гваданьи, который был гонфалоньером, Фолько Портинари и других представителей того же семейства. Он очень живо изобразил там также карлика, ломающего палку, и нескольких женщин в платьях исключительно красивых и изящных, какие носили в те времена. Однако работа эта осталась незавершенной по причинам, о которых будет сказано ниже.
Между тем Андреа на своей стене написал маслом Успение Богоматери, на котором из-за упомянутого соревнования с Доменико и чтобы его считали именно за того, каким он и был на самом деле, он, как мы видим, с невероятной тщательностью изобразил в ракурсе гробницу, в которой лежит усопшая дева, и, хотя эта гробница длиной не более полутора локтей, тем не менее кажется, что в ней их целых три. Вокруг стоят апостолы, выполненные таким образом, что хотя на лицах их и отражается радость по поводу того, что их госпожа возносится на небеса Иисусом Христом, но в то же время видна и горечь, что они остаются на земле без нее. Среди этих апостолов есть и несколько ангелов с зажженными светильниками, с прекрасным выражением лиц и написанные так хорошо, что видно, что Андреа владел масляными красками не хуже, чем его соперник Доменико. На этих живописных работах Андреа написал с натуры мессера Ринальдо дельи Альбицци, Пуччо Пуччи, Фальганаччо, который был посредником при освобождении Козимо деи Медичи вместе с Федериго Малевольти, хранившего ключи от «альбергетты». Равным образом он изобразил там мессера Бернардо ди Доменико делла Вольта, смотрителя тамошней больницы, коленопреклоненного, который кажется живым, а в кругу, у края картины, самого себя в виде Иуды Искариота, каковым он и был и по наружности, и по поступкам.
Когда же Андреа довел эту работу до благополучнейшего завершения, то, ослепленный завистью к похвалам, которыми, как он слышал, награждался талант Доменико, решил отделаться от него окончательно и, обдумав много способов, один из них привел в исполнение следующим образом. В один летний вечер Доменико, как обычно, взял свою лютню и ушел из Санта Мариа Нуова, оставив Андреа в его комнате за рисованием, так как Андреа не захотел последовать приглашению к совместной прогулке под предлогом, что ему нужно доделать какие-то важные рисунки. Итак, Доменико ушел развлекаться один, Андреа же незаметно притаился, ожидая его за углом.
Когда же Доменико, возвращаясь домой, с ним поравнялся, то Андреа какими-то свинцовыми гирями пробил ему лютню, а вместе с тем и живот. Но, так как ему показалось, что этого все еще недостаточно, он этой же гирей нанес ему смертельный удар по голове, а потом, оставив его лежать на земле, вернулся в свою комнату в Санта Марна Нуова и, запершись, стал рисовать так же, как рисовал, когда от него ушел Доменико. Между тем сбежались служители больницы, услышавшие шум, увидели, в чем дело, и стали звать самого Андреа, предателя и убийцу, чтобы сообщить ему печальную новость. А тот, прибежав туда, где вокруг Доменико собрались все остальные, прикинулся безутешным и все повторял: «Увы, брат мой, увы, брат мой!» Наконец Доменико испустил дух у него на руках, и так и не узнали – настолько тщательно это было сделано, – кто его убил, а если бы Андреа перед смертью не открылся на исповеди, этого не знали бы и до сих пор.
Андреа написал в церкви Сан Миньято фра ле Торри во Флоренции образ Успения Богоматери с двумя фигурами, а в Наве а Ланкетта, что за воротами алла Кроне, в табернакле, Богоматерь. Он же изобразил в доме Кардуччи, ныне Пандольфини, нескольких знаменитых людей – частично по воображению, частично же с натуры. Среди них Филиппо Спано дельи Сколари, Данте, Петрарка, Боккаччо и другие. В Скарперии, что в Муджелло, он написал над дверями дворца викария очень красивую обнаженную Любовь, позднее уничтоженную. В 1478 году, когда семейством Пацци и другими их приверженцами и заговорщиками был убит в Санта Марна дель Фьоре Джулиано Медичи, а брат его Лоренцо ранен, Синьория постановила, чтобы все, принимавшие участие в заговоре, были как изменники изображены на фасаде палаццо дель Подеста, и, когда работа эта была предложена Андреа, он, находясь на службе у дома Медичи и будучи им обязанным, согласился на это весьма охотно и, принявшись за работу, выполнил ее столь прекрасно, что все были потрясены. В самом деле, невозможно и сказать, сколько искусства и вкуса было вложено в изображения этих людей, большинство которых были написаны с натуры повешенными за ноги в странных, весьма разнообразных великолепнейших положениях. Работа эта, понравившаяся всему городу и в особенности знатокам живописи, была причиной того, что с тех пор он стал именоваться не Андреа из Кастаньо, а Андреа дельи Импиккати.

 Жил Андреа в почете, и, так как тратил много и в особенности на одежду и на то, чтобы прилично содержать свой дом, он оставил после себя небольшие средства, когда семидесяти одного года отошел к жизни иной. Но так как вскоре после его смерти узнали о нечестивом его поступке по отношению к Доменико, который так любил его, то похоронен он был с позорящей его надписью в церкви Санта Мариа Нуова, там же, где был погребен несчастный Доменико, умерший в возрасте пятидесяти шести лет, работа которого, начатая в Санта Мариа Нуова, осталась незавершенной и вовсе не отделанной не в пример тому, как он отделал образ главного алтаря в Санта Лучиа де Барди, где он с большой тщательностью изобразил Богоматерь с младенцем на руках, св. Иоанна Крестителя, св. Николая, св. Франциска и св. Лучию. Образ этот он в совершенстве довел до конца лишь незадолго до своей смерти.
Учениками Андреа были Якопо дель Корсо, который был дельным мастером, Пизанелло, Маркино, Пьеро дель Поллайоло и Джованни да Ровеццано.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.