Вазари Джорджо. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев ваятелей и зодчих. (Продолжение I).

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА ТАФИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Подобно тому как творения Чимабуэ, даровавшего искусству живописи лучший рисунок и форму, казались немалым чудом людям тех времен, привыкшим видеть только вещи, выполненные в греческой манере, так и мозаичные работы Андреа Тафи, жившего в те же времена, вызывали восхищение, а посему я сам он почитался художником превосходным и даже божественным, ибо люди эти, непривычные видеть что-либо иное, и не думали, что в этом искусстве можно было работать и лучше. Однако, хотя он на самом деле вовсе и не был первым на свете мастером своего дела, все же, поразмыслив, что мозаика долгое время почиталась более, чем всякая другая живопись, он из Флоренции отправился в Венецию, где несколько греческих живописцев выполняли в Сан Марко мозаичные работы, и, сблизившись с ними, просьбами, деньгами и посулами добился того, что привез во Флоренцию мастера Аполлония, греческого живописца, который и научил его варить стекла для мозаик и приготовлять раствор для их скрепления, и совместно с ним он работал в куполе баптистерия Сан Джованни над верхней частью, где изображены силы, престолы и господства и где позднее Андреа, когда приобрел больший опыт, выполнил, как будет сказано ниже, Христа над главной капеллой.
Упомянув о баптистерии Сан Джованни, не обойду, однако, молчанием того, что сей древний храм, весь, и снаружи, и внутри, отделан мрамором по-коринфски и что он не только во всех своих частях и пропорциях соразмерен и доведен до совершенства, но и превосходно украшен дверями и окнами с добавлением на каждой стороне по две гранитные колонны по одиннадцать локтей каждая, образующие по три проема» над которыми находятся архитравы, положенные на названные колонны и несущие всю махину двойного свода, заслуженно восхваляемого и современными зодчими как произведение исключительное; и действительно, именно в нем увидели все то хорошее, что крылось в этом искусстве, и Филиппо ди сер Брунеллеско, и Донателло, и другие мастера тех времен, которые научились искусству по этому творению и по церкви Сант Апостоло во Флоренции, построенной в настолько хорошей манере, что она обладает поистине античными достоинствами, ибо, как было сказано выше, все колонны ее состоят из кусков, вымеренных и сопряженных с такой тщательностью, что можно многому научиться, рассматривая их во всех их частях. Я умолчу, однако, о многом, что можно было бы сказать о хорошей архитектуре этой церкви, и скажу только, что сильно отклонились от этого образца и от этих хороших приемов, когда облицовывали мрамором фасад церкви Сан Миньято суль Монте за Флоренцией в честь обращения блаженного св. Иоанна Гуальберта, флорентийского гражданина и основателя монашеской конгрегации в Валломброзе, ибо эту, как и многие другие работы, выполненные позднее, нельзя и сравнивать по добротности с вышеназванными.
То же самое происходило и в области скульптуры, ибо все произведения мастеров того времени, работавших в Италии, как уже говорилось во «Вступлении к жизнеописаниям», были весьма грубыми, что можно видеть во многих местностях и в особенности в Пистойе, в церкви Сан Бартоломео де’Каноничи Реголари, где на кафедре, весьма неуклюже выполненной Гвидо да Комо, изображено Рождество Христово со следующими словами, высеченными самим художником в 1199 году:
Sculptor laudatur, qui doctus in arte probatur,
Guido de Como me cunctis carmine promo.
(Скульптор хвалимый, признанный в искусстве ученым, я,
Гвидо из Комо, стихом этим всем себя открываю.)
Возвращаясь же к храму Сан Джованни, я не буду рассказывать о его возникновении, описанном Джованни Виллани и другими писателями, и, сказав уже, что с того именно времени и пошла господствующая ныне хорошая архитектура, прибавлю, что купол, судя по тому, что мы видим, был отделан позднее и что в то время, когда Алессо Бальдовинетти после Липпо, флорентийского живописца, исправлял эту мозаику, обнаружилось, что первоначально там была роспись, выполненная красным по штукатурке. Андреа же Тафи и Аполлоний, грек, сделал и для мозаичных работ такие деления купола, которые суживаются у фонаря, а затем постепенно расширяются до уровня нижнего карниза, причем верхняя часть делится на пояса с различными историями. В первом находятся все служители и выполнители божественной воли, то есть ангелы, архангелы, херувимы, серафимы, силы, престолы и господства. Во втором ряду выполнены точно так же мозаикой в греческой манере главные творения Господа от сотворения света до потопа. В поясе, что под этими и расширяясь по всем восьми граням купола, находятся все деяния Иосифа и его двенадцати братьев. Ниже следуют многие другие поля того же размера, обходящие подобным же образом кругом, и на которых также мозаикой изображена жизнь Иисуса Христа от зачатия во чреве Марии до вознесения на небеса, затем в том же порядке под этими тремя фризами следует житие св. Иоанна Крестителя, начиная с явления ангела священнику Захарии до усекновения главы и погребения учениками. Все эти неуклюжие вещи, в которых отсутствуют и рисунок, и искусство и в которых нет ничего, кроме греческой манеры того времени, я хвалю не прямо, а лишь относительно, принимая во внимание и тогдашние приемы работы, и тогдашнее несовершенство искусства живописи; в остальном же работа добротная, и кусочки мозаики прекрасно пригнаны. В общем завершение этой работы значительно лучше, или же, говоря точнее, не такое плохое, как начало, хотя в целом, при сравнении с современными вещами, все это вызывает скорее смех, чем удовольствие или восхищение.
Наконец, Андреа выполнил, заслужив большую похвалу, уже самостоятельно и без помощи Аполлония, на этом же куполе, над главной капеллой, Христа в семь локтей, которого можно видеть и ныне. Благодаря этим творениям он стал знаменитым во всей Италии, а на своей родине, будучи на превосходном счету, заслужил много почестей и наград. И поистине величайшим счастьем было для Андреа родиться в такое время, когда его грубая работа получила высокую оценку за то, что заслуживало оценки невысокой, скорее же не заслуживало никакой. То же самое произошло и с фра Якопо да Туррита из ордена св. Франциска, ибо, выполнив мозаичные работы в абсиде за алтарем названного Сан Джованни, несмотря на то что они мало заслуживали похвалы, был вознагражден исключительно высоко и затем в качестве превосходного мастера был приглашен в Рим, где выполнил некоторые работы в капеллах главного алтаря Сан Джованни Латерано и Санта Мариа Маджоре. Будучи затем приглашен в Пизу, он выполнил в главной абсиде собора в той же манере, как и другие свои вещи, но с помощью Андреа Тафи и Гаддо Гадди, евангелистов и другие вещи, там находящиеся, законченные позднее Вичино, потому что они остались не полностью завершенными. Итак, работы этих мастеров некоторое время ценились, позднее же, когда, как будет сказано в своем месте, творения Джотто были сопоставлены с произведениями Андреа, Чимабуэ и других, люди отчасти узнали совершенство искусства, видя отличие первой манеры Чимабуэ от манеры Джотто в изображении фигур у того и у другого и от тех, кто были их учениками и подражателями. А когда постепенно и другие, отправляясь от этого начала, стали следовать по стопам лучших мастеров, изо дня в день счастливо перегоняя друг друга, то и искусства эти от того низкого состояния, в коем они находились, поднялись, как это явственно видно, до вершины своего совершенства.
Андреа жил 81 год и умер до Чимабуэ в 1294 году. Он заслужил доброе имя и почести за мозаичное дело, ибо первым его ввел и научил ему тосканцев в лучшей манере, что и было причиной того, что Гаддо Гадди, Джотто и другие выполняли затем в этой области превосходнейшие работы, обеспечившие их именам вечную славу. Не обошлось и без того, что после смерти Андреа нашелся некто, прославивший его следующей надписью:
Андреа здесь лежит, он славой был Тосканы,
Работал на земле изящно и легко.
Он к звездам отошел теперь, в иные страны.
Учеником Андреа был Буонамико Буффальмакко, который смолоду немало над ним подшучивал и который получил от него портрет папы Целестина IV, миланца, и портрет Иннокентия IV; он изобразил затем обоих на своих росписях в Пизе, в церкви Сан Паоло а Рипа д’Арно. Его же учеником, а может быть, и сыном, был Антонио д’Андреа Тафи, который был толковым живописцем, однако я не мог найти ни одной его собственноручной работы; о нем упоминается лишь в старой книге сообщества рисовальщиков.
Среди других старых мастеров Андреа Тафи заслуживает высокой похвалы, ибо, несмотря на то, что выучился он началам мозаичного дела от тех, кого привез с собой из Венеции во Флоренцию, тем не менее он вложил столько хорошего в это искусство, пригоняя кусочки друг к другу с большой тщательностью и добиваясь работы гладкой, как доска, а это в мозаичном деле имеет величайшее значение, что направил на верный путь других, а также и Джотто, в жизнеописании которого об этом и будет сказано; да и не только Джотто, но и всех тех, кто занимался этим видом живописи после него и до наших дней. Поэтому можно безошибочно утверждать, что удивительные мозаичные работы, выполняемые и ныне в Сан Марко в Венеции и в других местностях, ведут свое первое начало от Андреа Тафи.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ГАДДО ГАДДИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   В то же самое время Гаддо, флорентийский живописец, в творениях своих, исполненных в греческом духе и завершенных с прилежанием величайшим, обнаружил больше рисунка, чем Андреа Тафи и другие живописцы, жившие до него; а произошло это, возможно, вследствие дружбы и близкого общения его с Чимабуэ, так как, либо по общности крови, либо по доброте душ, они связаны были тесным взаимным расположением, и в постоянных беседах, которые они вели друг с другом, и весьма частых дружеских обсуждениях трудностей искусства и рождались в их душах замыслы прекраснейшие и великие. И тем лучше это им удавалось потому, что помогала им легкость флорентийского воздуха, порождающего, как правило, умы талантливые и тонкие, постоянно очищая их от следов всякой ржавчины и грубости, что часто бывает недоступно их собственной натуре, несмотря на соревнование и советы добрых художников, предлагаемые ими постоянно.
Ведь совершенно очевидно, что дела, обсуждаемые теми, кто в дружбе не покрывает волчью шкуру овечьей (хотя таких и немного), завершаются успешно. Когда такие люди обучаются науке, они обсуждают совместно ее трудности, очищают ее от них и делают ее столь ясной и легкой, что заслуживают величайшего одобрения. Когда же, наоборот, другие, дьявольски прикрываясь долгом дружбы и под видом правдивости и любви, из зависти и злобы похищают чужие замыслы, тогда и искусства не так быстро достигают того совершенства, которое наблюдалось бы, если бы любовь осеняла благородные таланты так, как она поистине спаяла Гаддо и Чимабуэ и подобным же образом Андреа Тафи и Гаддо, приглашенного Андреа для совместного завершения мозаики Сан Джованни. На этой работе Гаддо научился столь многому, что затем уже самостоятельно сделал пророков, тех, что можно видеть в этом храме кругом, в рамках под окнами, выполненных им совсем самостоятельно и в гораздо лучшей манере и принесших ему славу величайшую.
Укрепившись вследствие этого духом и решившись работать самостоятельно, он продолжал непрерывно изучать греческую манеру, соединяя ее с манерой Чимабуэ. Достигнув благодаря этому в короткое время превосходства в искусстве и получив от попечителей Санта Мариа дель Фьоре заказ на мозаику внутри храма над главными Дверями, он и выполнил там мозаикой Венчание Богоматери. Когда работа эта была завершена, она была всеми мастерами, как чужеземными, так и нашими, признана прекраснейшей из всех мозаик, виденных где-либо в Италии до того времени, ибо они нашли в ней лучший рисунок, больше рассудительности и тщательности, чем во всех остальных мозаичных работах, существовавших тогда в Италии. Слава творения этого распространилась, и в 1308 году, то есть год спустя после пожара, уничтожившего латеранские церковь и дворец, Гаддо был приглашен в Рим Климентом V, для которого завершил мозаикой кое-какие вещи, оставшиеся незаконченными после фра Якопо да Туррита.

Затем он выполнил также мозаикой кое-что в Сан Пьетро, в главной капелле и в самой церкви, но главным образом огромного Бога Отца со многими фигурами на переднем фасаде. Помогая закончить мозаикой несколько историй, что на фасаде Санта Мариа Маджоре, он до некоторой степени улучшил свою манеру, отступив несколько от той греческой, которая ничего хорошего в себе не имела. По возвращении в Тоскану он сделал в Старом соборе, что за городом Ареццо, для Тарлати, синьоров Пьетрамалы, кое-что мозаикой на выветрившемся своде, перекрывавшем среднюю часть этого храма, который от излишней перегрузки старым каменным сводом рухнул во времена епископа Джентиле, урбинца, восстановившего его затем целиком из кирпича.
Из Ареццо Гаддо отправился в Пизу, где в соборе, над капеллой Инкороната выполнил в нише Богоматерь, возносящуюся на небо, а наверху Иисуса Христа, ожидающего ее рядом с богатым креслом, приготовленным для нее в качестве трона. Работа эта была для тех времен так хорошо и так тщательно выполнена, что отлично сохранилась и поныне, после чего Гаддо возвратился во Флоренцию с намерением отдохнуть; поэтому, занявшись изготовлением небольших мозаичных картин, он выполнил некоторые из них из яичных скорлупок с тщательностью и терпением невероятным, о чем можно судить по тем, что и ныне находятся в храме Сан Джованни во Флоренции. Читал я также, что две он сделал для короля Роберта, но иного об этом неизвестно. И что касается мозаичных работ, то о Гаддо Гадди сказано достаточно.
Он написал затем много картин живописным способом и между прочим ту, что находится в Санта Мариа Новелла, в трансепте церкви, около капеллы Минербетти, а также многочисленные другие, разосланные в разные места Тосканы. И, работая таким образом то мозаикой, то живописью, он выполнил тем и другим способом много дельных работ, которые всегда поддерживали его доброе имя и известность. Рассуждая о Гаддо, я мог бы здесь распространяться и больше, но так как приемы живописцев тех времен чаще всего не могут принести художникам большой пользы, я о них умолчу, оставляя за собой право подробнее о них сказать в жизнеописаниях тех, кто, улучшив искусство, могут в чем-нибудь оказаться полезными.
Жил Гаддо 73 года, умер в 1312 году и был с почестями погребен в Санта Кроне сыном своим Таддео. И хотя имел он и других сыновей, один лишь Таддео, восприемником которого при крещении был Джотто, занимался живописью, изучив ее основы первоначально у своего отца, а затем у Джотто. Учеником Гаддо кроме сына Таддео был, как уже сказано, Вичино, пизанский живописец, отлично выполнивший мозаикой некоторые вещи в большой абсиде Пизанского собора, о чем свидетельствуют следующие слова, которые еще можно увидеть в этой абсиде: Tempore domini Ioannis Rossi operant istius ecclesiae, Vicinus pictor incepit et perfecit hanc imaginem B. Mariae; sed Majestatis et Evangelistae per alios inceptae, ipse complevit et perfecit, Anno Domini 1321, de mense Septembris. Benedictum sit nomen Domini Dei nostri Jesu Christi. Amen (Во времена господина Джованни Росси, попечителя сей церкви Вичино, живописец начал и завершил сей образ блаженной Марии; что же касается Величия и Евангелистов, начатых другими, он закончил и довел их до совершенства, 1321 года в сентябре месяце. Благословенно имя Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.). Портрет Гаддо, выполненный рукой сына его Таддео, находится в той же церкви Санта Кроче в капелле Барончелли в Обручении Богоматери, рядом же с ним стоит Андреа Тафи. В выше упоминавшейся нашей Книге есть лист, который выполнен рукою Гаддо в духе миниатюры, так же как и рисунок Чимабуэ, и по которому видно, чего он стоил в рисунке.
Теперь же, поскольку в той древней книжечке, откуда я извлек немногое, рассказанное мной о Гаддо Гадди, говорится также о строительстве Санта Мариа Новелла, флорентийской церкви братьев-проповедников, поистине великолепной и весьма почитаемой, не умолчу и о том, кем и когда она была построена. Итак, я начну с того, что, когда блаженный Доминик пребывал в Болонье и когда ему был предоставлен приход в Риполи, за Флоренцией, он послал туда на попечение блаженного Иоанна Салернского двенадцать братьев, которые несколько лет спустя перешли во Флоренцию, в церковь и приход Сан Панкрацио, и там пребывали; когда же сам Доминик прибыл во Флоренцию, они оттуда ушли и по его желанию обосновались в церкви Сан Паоло. После чего названному блаженному Иоанну папским легатом и епископом города был предоставлен приход Санта Мариа Новелла со всем имуществом, и они вступили во владение названным приходом и переселились туда в последний день октября 1221 года. А так как названная церковь была весьма малой и, будучи обращена на запад, имела вход со старой площади, то пользовавшиеся в городе большим доверием братья, число коих сильно возросло, начали подумывать о расширении названной церкви и монастыря. И потому, собрав значительнейшую сумму денег и заручившись у многих в городе обещанием всяческой помощи, начали строительство новой церкви в день св. Луки 1278 года, причем первый камень был весьма торжественно заложен кардиналом Латино дельи Орсини, легатом папы Николая III у флорентинцев. Зодчими названной церкви были брат Джованни, флорентинец, и брат Ристоро из Кампи, послушники того же ордена, те самые, которые перестраивали Понте алла Карайя и Санта Тринита, разрушенные наводнением 1 октября 1264 года. Большая часть участка названной церкви и монастыря была пожертвована братьям наследниками мессера Якопо, кавалера деи Торнаквинчи. Расходы, как говорили, частично были покрыты милостыней, частично же деньгами различных лиц, помогавших охотно; в особенности же помогал брат Альдобрандино Кавальканти, который позднее был епископом аретинским и погребен над дверями Богоматери. Говорят, что сверх других вещей он своим рвением поставил рабочую силу и весь материал на постройку названной церкви. Когда она была завершена, настоятелем монастыря был брат Якопо Пассаванти, заслуживший посему мраморную гробницу перед главной капеллой по левую руку. Освящена была названная церковь в 1420 году папой Мартином V, о чем свидетельствует мраморная эпитафия на правом столбе главной капеллы, гласящая так: Anno Domini 1420 dei septima Septembris Dominus Martinus divina procidentia papa V personaliter hanc ecchsiam consecravit et magnas indulgentias contulit uisitantibus eamdem. (Года 1420 сентября 7 дня Мартин V, Божьей милостью папа, самолично церковь сию освятил и при сем присутствовавшим многие прегрешения отпустил.)
Обо всех этих вещах и многих других повествуется в хронике строительства названной церкви, хранящейся у отцов Санта Мариа Новелла, а также в «Историях» Джованни Виллани. Мне же не хотелось это немногое, касающееся этой церкви и монастыря, обойти молчанием, как потому, что она принадлежит к главнейшим и прекраснейшим во Флоренции, так и потому, что в ней находятся, как будет сказано ниже, многочисленные превосходные работы, выполненные знаменитейшими художниками минувших лет.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ МАРГАРИТОНЕ АРЕТИНСКОГО ЖИВОПИСЦА, СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

   В числе других старых живописцев, приведенных в великое смятение восхвалениями, заслуженно воздававшимися Чимабуэ и его ученику Джотто, успехи коих в живописи оправдывали их славу по всей Италии, был и некий Маргаритоне, аретинский живописец, который, как и остальные, занимавшие в тот несчастливый век высшее положение в живописи, понял, что работы вышеупомянутых почти что полностью затмевали его славу.
Маргаритоне, почитавшийся превосходным среди других живописцев тех времен, работавших в греческом духе, выполнил в Ареццо много досок темперой; фреской же он работал долго и с большим трудом, расписав множеством разных изображений почти всю церковь Сан Клементе аббатства Камальдульского ордена, ныне разрушенную и сровненную с землей вместе с многими другими постройками, а также и с крепостью, именовавшейся Сан Кименти. Ибо герцог Козимо деи Медичи не только там, но во всей округе этого города разрушил вместе с многочисленными постройками старые стены, возобновленные Гвидо Пьетрамалеско, бывшим епископом и патроном города, дабы, окружив их валами и бастионами, сделать их более низкими, но значительно более крепкими, чем прежде, и потому более пригодными для охранения меньшим числом людей. На названных же изображениях было много малых и больших фигур, и хотя они были выполнены в греческом духе, все же отличались тем, что были написаны с правильным пониманием и с любовью. О том же могут свидетельствовать работы, выполненные рукой того же художника и сохранившиеся в названном городе, и главным образом доска, находящаяся в новой раме ныне в Сан Франческо в капелле Зачатия и изображающая Мадонну, весьма почитаемую тамошними братьями. В той же церкви он выполнил также в греческом духе большое Распятие, находящееся теперь в той капелле, где помещение для попечителей; Распятие же изображено на доске, имеющей вид креста; распятий подобного рода он сделал в том городе много. Для монахинь Санта Маргарита он выполнил работу, которая ныне висит в трансепте церкви, а именно холст, прикрепленный к доске, на котором малыми фигурами изображены истории из жития Богоматери и св. Иоанна Крестителя, в гораздо лучшей манере, чем большие фигуры, и выполненные с большей тщательностью и изяществом; эту работу следует отметить не только потому, что названные малые фигуры сделаны так хорошо, что кажутся миниатюрами, но и потому, что дивно видеть работу на полотне, сохранившуюся в течение трехсот лет.
По всему городу он написал бесчисленное количество картин, а в Сарджано, монастыре братьев-цокколантов, изобразил на доске портрет св. Франциска и поместил внизу свое имя, так как работа эта, по его суждению, удалась ему более обычного. Затем он сделал большое Распятие из дерева, написанное в греческом духе, и послал во Флоренцию славнейшему гражданину мессеру Фарината дельи Уберти за то, что в числе многих других его превосходных деяний было и освобождение отечества от угрожавшей гибели и опасности. Распятие это находится ныне в Санта Кроче между капеллами Перуцци и Джуньи.
В Ареццо для церкви и монастыря Св. Доминика, построенных синьорами Пьетрамалы в 1275 году, о чем до сих пор свидетельствует их герб, он выполнил много работ до того, как отправился в Рим, где уже раньше весьма понравился папе Урбану IV, выполнив по его поручению несколько фресок в портике Сан Пьетро, которые для того времени были удачно написаны в греческой манере. Выполнив затем в Гангерето, местечке над Террануова ди Вальдарно, св. Франциска на доске, он, обладая возвышенным духом, обратился к скульптуре, причем с таким усердием, что сделал успехи значительно большие, чем в живописи. Действительно, хотя первые его скульптуры были выполнены по-гречески, о чем свидетельствуют четыре деревянные фигуры, находящиеся в приходской церкви и изображающие Снятие со креста, а также несколько круглых фигур, стоящих в капелле Сан Франческо над купелью, тем не менее, увидев во Флоренции работы Арнольфо и других наиболее знаменитых тогда скульпторов, он приобрел лучшую манеру. Когда же он вернулся в Ареццо в 1275 году вслед за свитой папы Григория, проезжавшего через Флоренцию на обратном пути из Авиньона в Рим, ему представилась возможность показать себя еще больше; ибо, когда папа этот скончался в Ареццо, оставив Коммуне 30 тысяч скудо для завершения здания епископства, постройка коего была начата раньше мастером Лапо, но продвинулась немного, аретинцы распорядились (сверх того, что выстроили в память названного папы в епископстве капеллу Сан Грегорио, где со временем Маргаритоне написал на доске образ), чтобы им же была для них выполнена в названном епископстве мраморная гробница папы. Взявшись за эту работу и доведя ее до конца, Маргаритоне создал такой портрет папы как в мраморе, так и в живописи, что произведение это было признано лучшим из всех, когда-либо им сделанных.

После этого Маргаритоне, снова приступив к постройке епископства, сильно продвинул ее вперед, следуя рисункам Лапо, но не закончил, так как немногие годы спустя, в 1289 году, возобновилась война между флорентинцами и аретинцами по вине Гульельмо Убертини, епископа и синьора Ареццо, пособниками коего на свою беду были Тарлати из Пьетрамалы и Пацци из Вальдарно, разбитые и павшие при Кампальдино а все деньги, оставленные папой на строительство епископства, были истрачены на эту войну. И потому аретинцы вскоре распорядились, чтобы взамен этого служило возмещение, взимаемое с округа (так у них назывались таможенные пошлины) в качестве особого поступления на это дело, и так это происходило доселе и происходит и ныне.
А теперь возвратимся к Маргаритоне; насколько можно судить по его работам в области живописи, он был первым, обратившим внимание на то, что следует делать при работе на деревянных досках, чтобы они оставались плотными по швам и, будучи расписанными, не расходились, образуя трещины и щели; он обычно покрывал всю доску куском льняного полотна, который приклеивал крепким клеем, приготовленным из обрезков пергамента, прокипяченных на огне, а затем названное полотно покрывал гипсом, как это мы видим по многим доскам, принадлежащим ему и другим художникам. Он выполнял также из гипса, распущенного в таком же клее, выпуклые Фризы, венчики и другие круглые орнаменты. Он же был изобретателем того способа позолоты, при котором листовое золото накладывается на грунт из болуса и затем полируется. Все это, дотоле невиданное, можно видеть на многих его работах и в особенности в приходской церкви в Ареццо на запрестольном образе, где изображены житие св. Доната, а также в Сант Аньезе и Сан Никколо в том же городе.
Наконец, много работ, выполненных им на родине, ушли оттуда и частично находятся в Риме в Сан Джованни и Сан Пьетро, частично же в Пизе в Санта Катарина, где в трансепте церкви над одним из алтарей висит доска с изображением св. Екатерины и многочисленных историй из ее жития с малыми фигурами, а на другой небольшой доске изображен св. Франциск со многими историями на золотом поле. А в верхней церкви Сан Франческо в Ассизи есть Распятие, написанное его рукой в греческом духе на дереве и помещенное поперек церкви. Все эти работы у людей того времени ценились очень высоко, нами же они признаются лишь как вещи старые и хорошие для того времени, когда искусство не достигло, как ныне, своей вершины. А так как Маргаритоне занимался и архитектурой, то я, хотя и не упомяну кое о чем, выстроенном по его проектам, но не имеющим значения, все же не умолчу, что он, как я установил, сделал в греческой манере проект и модель палаццо де Говернатори в городе Анконе в 1270 году и, более того, – выполнил скульптурные украшения восьми окон главного фасада, каждое из которых имеет в среднем проеме по две колонны, несущих две полуарки, над которыми в каждом окне помещена история, выполненная полурельефом и занимающая пространство от названных малых арок до верха окна; упомянутые истории, заимствованные из Ветхого Завета, высечены из особого местного камня. Под названными окнами на фасаде находится несколько литер, которые скорее можно понять только по догадке, так как нельзя сказать, чтобы они были в хорошем состоянии или были правильно написаны; по ним можно прочитать дату и при ком была произведена эта работа. Им же был выполнен проект церкви Сан Чириако в Анконе.
Умер Маргаритоне семидесяти семи лет, утомленный, как говорят, столь продолжительной жизнью, повидав и смену времен, и славу новых мастеров. Погребен он был в Старом соборе, что за Ареццо, в гробнице из травертина, погибшей при разрушении названного храма; ему была составлена следующая эпитафия:
Hie jacet ille bonus pictura Margaritonus, Cui requiem Dominus tradat ubique pius.
(Здесь лежит Маргаритоне, добрый живописец, коему Господом всеблагостным да будет уготован всюду покой.)
Портрет Маргаритоне, исполненный рукой Спинелло, находился в названном Старом соборе в истории волхвов; перед разрушением собора я его срисовал.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОТТО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА, СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

   Мы должны, как мне думается, быть обязанными Джотто, живописцу флорентийскому, именно тем, чем художники-живописцы обязаны природе, которая постоянно служит примером для тех, кто, извлекая хорошее из лучших и красивейших ее сторон, всегда стремятся воспроизвести ее и ей подражать, ибо с тех пор, как приемы хорошей живописи и всего смежного с ней были столько лет погребены под развалинами войны, он один, хоть и был рожден среди художников неумелых, милостью Божьей воскресил ее, сбившуюся с правильного пути, и придал ей такую форму, что ее уже можно было назвать хорошей. И поистине чудом величайшим было то, что век тот, и грубый, и неумелый, возымел силу проявить себя через Джотто столь мудро, что рисунок, о котором люди того времени имели немного или вовсе никакого понятия, благодаря ему полностью вернулся к жизни.
Как бы то ни было, этот человек, столь великий, родился в 1276 году во Флорентийской области, в четырнадцати милях от города, в деревне Веспиньяно от отца по имени Бондоне, хлебопашца и человека простого. Он дал своему сыну, которого он назвал Джотто, приличное воспитание в соответствии со своим положением. Когда же Джотто достиг десятилетнего возраста, обнаруживая во всех своих еще ребяческих действиях быстроту и живость ума необычайные, чем был приятен не только отцу, но и всем, знавшим его и в деревне, и в округе, Бондоне дал ему под присмотр нескольких овец, и когда он пас их на усадьбе, то там, то здесь, будучи побуждаем природной склонностью к искусству рисования, постоянно что-нибудь рисовал на скалах, на земле или на песке, либо с натуры, либо то, что приходило ему в голову. И вот однажды Чимабуэ, отправляясь по своим делам из Флоренции в Веспиньяно, наткнулся на Джотто, который пас своих овец и в то же время на ровной и гладкой скале слегка заостренным камнем срисовал овцу с натуры, хотя не учился этому ни у кого, кроме как у природы; потому-то и остановился Чимабуэ, полный удивления, и спросил его, не хочет ли он пойти к нему. Мальчик ответил на это, что пойдет охотно, если отец на это согласится. Когда же Чимабуэ спросил об этом Бондоне, тот любезно на это согласился, и они договорились, что он возьмет его с собой во Флоренцию. Прибыв туда, мальчик в короткое время с помощью природы и под руководством Чимабуэ не только усвоил манеру своего учителя, но и стал столь хорошим подражателем природы, что полностью отверг неуклюжую манеру и воскресил новое и хорошее искусство живописи, начав рисовать прямо с натуры живых людей, чего не делали более Двухсот лет. И хотя кое-кто это раньше и пробовал, как говорилось выше, но получалось это не очень удачно и далеко не так хорошо, как у Джотто, который изобразил, между прочим, как это можно видеть и ныне в капелле палаццо дель Подеста во Флоренции, Данте Алигьери, своего ровесника и ближайшего друга и поэта не менее знаменитого, чем был в те времена знаменит Джотто, столь прославленный как живописец мессером Джованни Боккаччо во введении к новелле о мессере Форезе да Рабатта и этом самом живописце Джотто. В этой же капелле находится портрет, равным образом его же работы, сера Брунетто Латини, учителя Данте, и мессера Корсо Донати, великого флорентийского гражданина того времени.
Первые живописные работы Джотто находились в капелле главного алтаря Флорентийского аббатства, где он выполнил много вещей, почитавшихся прекрасными, в особенности же Богоматерь, получающую благую весть, ибо в ней он живо выразил страх и ужас, внушенные Деве Марии приветствующим ее Гавриилом, так что кажется, будто она, вся охваченная величайшим смятением, чуть не собирается обратиться в бегство. Равным образом работы Джотто и доска главного алтаря названной капеллы, которая хранилась и хранится там поныне более из почтения к произведению подобного мужа, чем за что-либо другое.
А в Санта Кроче есть четыре капеллы его же работы, три между сакристией и главной капеллой и одна – с другой стороны. В первой из трех, капелле Ридольфо де Барди, в той, где веревки от колоколов, изображено житие св. Франциска, в сцене смерти которого очень удачно показано, как плачут многие из монахов. В другой капелле, принадлежащей Перуцци, находятся две истории из жития св. Иоанна Крестителя, которому посвящена капелла; там очень живо изображены пляска и прыжки Иродиады и расторопность слуг, обслуживающих стол. Там же две чудесных истории из жития св. Иоанна Евангелиста, а именно воскрешение им Друзианы и вознесение его на небо. В третьей, принадлежащей Джуньи, посвященной апостолам, рукой Джотто написаны истории мученичества многих из них. В четвертой капелле с другой, северной, стороны церкви, той, что принадлежит Тозинги и Спинелли и посвящена Успению Богоматери, Джотто написал ее Рождество, Обручение, Благовещение, Поклонение волхвов и то, как она протягивает младенца Христа Симеону; вещь эта прекраснейшая, ибо помимо большого чувства, проявляющегося в старце, принимающем Христа, движение младенца, который, испугавшись его, протягивает ручки и, весь объятый страхом, отворачивается к матери, не могло быть ни более ласковым, ни более прекрасным. В Успении же Богоматери очень хороши апостолы и многочисленные ангелы со свечами в руках. В капелле Барончелли в названной церкви есть образ, написанный темперой рукой Джотто, где в Венчании Богородицы с большой тщательностью изображены и огромнейшее количество мелких фигур, и сонмы ангелов и святых, выполненные весьма тщательно. А так как на этой работе написаны золотыми буквами его имя и дата, то художники, которые увидят, в какое время Джотто, не просвещенный никакой хорошей манерой, заложил основы хорошего способа рисовать и писать красками, должны будут относиться к нему с величайшим почтением. В той же церкви Санта Кроче над мраморной гробницей Карло Марсуппини, аретинца, есть еще Распятие, Богоматерь, св. Иоанн и Магдалина у подножия креста, а с другой стороны церкви, как раз насупротив, над гробницей Лионардо Аретинца находится в направлении главного алтаря Благовещение, переписанное новыми живописцами по заказу кого-то, мало в этом смыслящего. В трапезной на деревянном кресте им же написаны истории из жития св. Людовика и Тайная вечеря, а на шкафах сакристии малыми фигурами истории из жизни Христа и св. Франциска. Он написал также в церкви Кармине, в капелле Св. Иоанна Крестителя все житие этого святого, разделив его на несколько картин, а в палаццо Гвельфской партии, во Флоренции, его работы – история христианской веры, написанная фреской в совершенстве; там же изображение папы Климента IV, основавшего этот магистрат и пожаловавшего ему свой герб, который он всегда имел и имеет и ныне.

 После этого по дороге из Флоренции в Ассизи, куда он отправился для завершения работ, начатых Чимабуэ, он, проездом через Ареццо, расписал в приходской церкви капеллу Св. Франциска, ту, что над купелью, а на круглой колонне под древней и весьма прекрасной коринфской капителью он написал портреты св. Франциска и св. Доминика, в соборе же, что за Ареццо, в маленькой капелле он написал избиение камнями св. Стефана с прекрасно расположенными фигурами.
Закончив эти работы, он отправился в Ассизи, город в Умбрии, куда его пригласил фра Джованни ди Муро делла Марка, который был тогда генералом братьев-францисканцев, и там в верхней церкви он написал фреской под галереей, пересекающей окна, по обеим сторонам церкви тридцать две истории из жизни и деяний св. Франциска, а именно по шестнадцати на каждой стене, столь совершенно, что завоевал этим славу величайшую. И в самом деле, в работе этой мы видим большое разнообразие не только в телодвижениях и положениях каждой фигуры, но и в композиции всех историй, не говоря уже о прекраснейшем зрелище, являемом разнообразием одежд того времени и целым рядом наблюдений и воспроизведений природы. Между прочим весьма прекрасна история, где изображен жаждущий, в котором так живо показано стремление к воде и который, приникши к земле, пьет из источника с выразительностью величайшей и поистине чудесной, настолько, что он кажется почти что живым пьющим человеком. Там есть и много других вещей, весьма достойных внимания, о которых, дабы не стать многословным, распространяться не буду. Достаточно того, что все эти произведения в целом принесли Джотто славу величайшую за прекрасные фигуры и за стройность, пропорциональность, живость и легкость, чем он обладал от природы, и что сильно приумножил при помощи науки и сумел ясно во всем показать. А так как помимо того, чем Джотто обладал от природы, он был и весьма прилежным и постоянно задумывал и почерпал в природе что-либо новое, он и заслужил то, чтобы быть названным учеником природы, а не других учителей.
Закончив вышеназванные истории, он расписал там же, но в нижней церкви, там, где останки св. Франциска, верхние стены по сторонам главного алтаря и все четыре паруса верхнего свода, и все это с изобразительностью прихотливой и прекрасной. На первом парусе изображен св. Франциск, прославленный в небесах, в окружении добродетелей, необходимых для совершенного пребывания в Божьей Благодати. С одной стороны Послушание надевает на шею стоящего на коленях перед ней монаха ярмо, супони коего чьи-то руки тянут к небесам, и, приложив палец к губам в знак молчания, воздевает очи к Иисусу Христу, проливающему кровь из ребра. Добродетель эту сопровождают Благоразумие и Смирение, дабы показать, что где истинная покорность, там всегда и смирение с благоразумием, благодаря которым благим становится всякое деяние. Во втором парусе в неприступной крепости находится Целомудрие, которое отвергает и царства, и короны, и пальмовые ветви, ему предлагаемые. Внизу находятся Чистота, омывающая нагих людей, и Сила, ведущая других для омовения и очищения. Возле Целомудрия – Покаяние, изгоняющее крылатого амура бичом и обращающее в бегство Нечисть. На третьем парусе – Бедность, попирающая босыми ногами терний; сзади на нее лает собака и один мальчик бросает в нее камнями, другой же колет ей ноги тернистой веткой. И Бедность сия, как мы видим, сочетается браком со св. Франциском, в то время как Иисус Христос держит ее за Руку, при чем таинственно предстоят Надежда и Целомудрие. В четвертом и последнем из названных парусов изображен св. Франциск, уже прославленный, облаченный белую диаконскую ризу, торжествующий на небесах и окруженный сонмом ангелов; вверху же – стяг, на котором начертаны крест и семь звезд, а над ним Святой Дух. На каждом из этих парусов – по несколько латинских слов, изъясняющих истории. Подобным же образом, помимо названных четырех парусов, и на боковых стенах находятся прекраснейшие живописные работы, почитаемые по справедливости ценными как за их совершенство, так и за тщательность работы, такую, что и поныне они хранились свежими. На этих историях есть и портрет самого Джотто, прекрасно выполненный, а над дверью сакристии его же работы также фреской – св. Франциск, получающий стигматы, такой любящий и набожный, что, по мне, кажется самой превосходной живописной работой изо всех других в этой церкви, поистине прекрасных и достойных восхваления.
Наконец, завершив названного св. Франциска, он возвратился во Флоренцию, где с необыкновенной тщательностью написал на доске для отправления в Пизу св. Франциска на страшной скале Верниа. Не говоря о пейзаже со многими деревьями и скалами, что было по тем временам новостью, в живой позе св. Франциска, принимающего стоя на коленях стигматы, видны и пылкое стремление принять их, и бесконечная любовь к Иисусу Христу, дарующему их ему, паря в воздухе в окружении серафимов, и все это столь живо и выразительно, что лучшего и вообразить невозможно. Внизу на той же доске находятся три прекраснейших истории из жития того же святого. Доска эта, находящаяся ныне в Сан Франческо в Пизе на одном из столбов возле главного алтаря, весьма почитавшаяся в память о таком муже, стала причиной того, что пизанцы, только что закончившие строительство Кампо Санто по проекту Джованни, сына Никкола Пизано, как об этом говорилось выше, поручили Джотто расписать часть внутренних стен: так как все это большое сооружение снаружи было инкрустировано мраморами и резьбой, что потребовало величайших расходов, перекрыто свинцовой крышей, а внутри полно древних саркофагов и надгробий, принадлежавших язычникам и свезенных в этот город из разных частей света, его следовало и по внутренним стенам также украсить благороднейшей живописью. Потому-то Джотто и отправился в Пизу и написал в начале одной из стен этого Кампо Санто фреской шесть больших историй о многотерпеливом Иове. А так как он рассудительно подметил, что мраморы с той стороны постройки, где ему нужно было работать, обращенные к морю и покрытые из-за юго-восточных ветров солью, всегда были влажными и выделяли соляной осадок, что по большей части делается и с пизанским кирпичом, и так как вследствие этого блекнут и съедаются краски и живопись, он, для того чтобы работы его сохранились возможно дольше, повсюду, где собирался работать фреской, делал подмазку, штукатурку, или, я бы сказал, грунт из известки, гипса и толченого кирпича, смешанных так удачно, что живописные работы, выполненные им поверх этого, сохранились и поныне и сохранились бы еще лучше, если бы не были сильно повреждены сыростью из-за небрежности тех, кто должен был об этом заботиться; ибо так как за ними не смотрели, как это легко можно было сделать, то это и стало причиной того, что, пострадав от сырости, живопись эта кое-где попортилась, телесные краски почернели, а штукатурка облупилась, не говоря уже о том, что природа гипса такова, что, будучи смешанным с известью, он со временем размокает и портится, а потому неизбежно повреждает и краски, хотя и кажется, что вначале он хорошо схватывает и прочен.
На этих историях, кроме портрета мессера Фаринаты дельи Уберти, много прекрасных фигур и в особенности нескольких крестьян, которые приносят Иову печальные вести и как нельзя лучше и нагляднее обнаруживают горе из-за потерянного скота и других несчастий. Точно так же удивительной прелестью отличается фигура раба, стоящего с опахалом возле Иова, покрытого язвами и покинутого почти всеми; и хотя он хорошо сделан во всех своих частях, поражает в его позе то, как он, отгоняя одной рукой мух от прокаженного и зловонного хозяина, другой зажимает брезгливо нос, дабы не слышать этого зловония. Таковы же другие фигуры на этих историях, а также прекраснейшие головы мужчин и женщин и ткани, написанные так мягко, что не приходится удивляться той славе, какую работа эта завоевала и в этом городе, и за его пределами настолько, что папа Бенедикт XI, намереваясь произвести некоторые живописные работы в соборе Св. Петра, послал из Тревизы в Тоскану одного из своих придворных поглядеть, что за человек Джотто и каковы его работы. Придворный этот, приехавший, дабы повидать Джотто и узнать о других превосходных в живописи и мозаике флорентийских мастерах, беседовал со многими мастерами и в Сиене. Получив от них рисунки, он прибыл во Флоренцию и, явившись однажды утром в мастерскую, где работал Джотто, изложил ему намерения папы. И так как тот хотел сам оценить его работы, то он, наконец, попросил его нарисовать что-нибудь, дабы послать это его святейшеству. Джотто, который был человеком весьма воспитанным, взял лист и на нем, обмакнув кисть в красную краску, прижав локоть к боку, как бы образуя циркуль, и сделав оборот рукой, начертил круг столь правильный и ровный, что смотреть было диво. Сделав это, он сказал придворному усмехаясь: «Вот и рисунок». Тот же, опешив, возразил: «А получу я другой рисунок, кроме этого?» «Слишком много и этого, – ответил Джотто. – Отошлите его вместе с остальными и увидите, оценят ли его». Посланец, увидев, что другого получить не сможет, ушел от него весьма недовольным, подозревая, что над ним подшутили. Все же, отсылая папе остальные рисунки с именами тех, кто их выполнил, он послал и рисунок Джотто, рассказав, каким образом тот начертил свой круг, не двигая локтем и без циркуля. И благодаря этому папа и многие понимающие придворные узнали, насколько Джотто своим превосходством обогнал всех остальных живописцев своего времени. Весть об этом распространилась, и появилась пословица, которую и теперь применяют, обращаясь к круглым дуракам: «Ты круглее, чем джоттовское О». И пословицу эту можно назвать удачной не только из-за того случая, по которому она возникла, но и еще больше из-за ее двусмысленного значения, ибо в Тоскане называют «круглыми», кроме фигур, имеющих форму совершенного круга, также и людей с умом неповоротливым и грубым.
И вот вышеназванный папа пригласил его в Рим, где, оказав ему большие почести и признав его достоинства, поручил ему написать в абсиде Сан Пьетро пять историй из жизни Христа, а в сакристии главный образ, что и было выполнено им с такой тщательностью, что никогда больше не выходило из рук его более чистой работы темперой. За это папа, оставшись доволен его услугами, приказал вознаградить его шестьюстами золотыми дукатами, а сверх того оказал ему столько милостей, что об этом говорили по всей Италии. Дабы не умолчать о чем-либо, относящемся к искусству и достойном памяти, скажу, что в это время в Риме жил большой друг Джотто Одериджи д’Агоббио, превосходный миниатюрист того времени, который по заказу папы украсил миниатюрами много книг дворцовой библиотеки, ныне в большей части погибших от времени. И в моей Книге старых рисунков остались кое-какие работы этого поистине достойного человека. Правда, гораздо лучшим мастером, чем он, был миниатюрист Франко, болонец, который для того же папы и той же библиотеки в те же времена превосходно выполнил много вещей в этой же манере, как это можно видеть в названной Книге, где у меня есть рисунки к картинам и миниатюрам его работы и, между прочим, весьма хорошо выполненный орел и прекраснейший лев, ломающий дерево. Об этих двух превосходных миниатюристах упоминает Данте в 11-й главе «Чистилища», где о тщеславных говорится в следующих стихах:

И я: «Да ты же Одеризи, ты же
Честь Губбьо, тот, кем горды мастера,
Иллюминур, как говорят в Париже!»
«Нет, братец, в красках веселей игра
У Франко из Болоньи, – он ответил. –
Ему и честь, моя прошла пора».

   Когда папа увидел названные работы, манера Джотто понравилась ему бесконечно, и он приказал, чтобы тот выполнил по всему Сан Пьетро истории из Ветхого и Нового Завета. И вот, начав их, Джотто выполнил фреской над органом ангела в семь локтей и много других живописных работ, частью переписанных в наши дни другими, частью же при возведении новых стен либо погибших, либо перенесенных из старого здания Сан Пьетро. Так он продолжал вплоть до тех, что под органом, как, например, написанную на стене Богоматерь, которую, дабы она не погибла, вырезали из стены и, укрепив стену бревнами и железом, ее таким образом изъяли и воздвигли затем за ее красоту там, где того пожелали благочестие и любовь к превосходным произведениям искусства мессера Никколо Аччайуоли, флорентийского ученого, богато обрамившего эту работу Джотто стуком и другими современными живописными работами. Его же была и мозаика с изображением корабля над тремя дверьми портика в притворе Сан Пьетро, поистине чудесная и по заслугам восхваляемая всеми ценителями не только за рисунок, но и за расположение апостолов, различным образом борющихся с морской бурей, в то время как ветрами раздувается парус, образующий именно такую выпуклость, какую образовал бы не иначе и настоящий. И действительно, трудно было из кусочков стекла создать такое единство, какое мы видим в светах и тенях столь огромного паруса и какого едва ли можно было бы достигнуть кистью, даже прилагая к тому все свои усилия, а кроме того, и рыбак, удящий рыбу на скале, обнаруживает в своей позе крайнее терпение, свойственное этому занятию, а в лице надежду и желание поймать. Под этой работой три арочки, расписанные фреской, попорчены почти целиком и потому я о них ничего больше не скажу. Таким образом, работа эта вполне заслуживает похвал, расточаемых ей художниками повсеместно. После этого в Минерве, церкви братьев-проповедников, Джотто написал темперой на доске большое Распятие, весьма тогда восхвалявшееся, и возвратился на (Юдину, где не был шесть лет.
Однако не прошло много времени, как после смерти папы Бенедикта XI папой был избран в Перудже Климент V, и Джотто пришлось отправиться вместе с этим папой туда, куда переехал его двор, а именно в Авиньон, дабы выполнить там кое-какие работы; приехав туда по этой причине, он не только в Авиньоне, но и во многих других местностях Франции написал много прекраснейших образов и живописных работ фреской, кои бесконечно понравились папе и всему двору. Когда он разделался с этим, он был любезно и со многими дарами отпущен папой и потому вернулся домой столь же богатым, сколько почитаемым и славным, и между прочим он привез портрет названного папы, который подарил потом Таддео Гадди, своему ученику; вернулся же Джотто во Флоренцию в 1316 году.
Однако во Флоренции ему не пришлось долго задержаться, ибо он был приглашен на работу к синьорам делла Скала в Падую, где и расписал в Санто, церкви, построенной в те времена, прекраснейшую капеллу. Оттуда он отправился в Верону, где выполнил несколько живописных работ для мессера Кане в его дворце и в особенности портрет названного синьора, а для братьев-францисканцев – образ. Закончив эти работы, он на пути в Тоскану должен был остановиться в Ферраре и написать по заказу тамошних синьоров Эсте во дворце и в Сант Агостино кое-что, находящееся там и ныне. Между тем до ушей флорентийского поэта Данте дошло, что Джотто находится в Ферраре, и ему удалось привлечь его в Равенну, где он находился в изгнании, и заказать ему в Сан Франческо для синьоров Полента кругом всей церкви несколько историй фреской, которые были выполнены очень удачно. Приехав затем из Равенны в Урбино, он и там выполнил несколько вещей. После этого случилось ему проезжать через Ареццо, где он не мог не угодить Пьеро Сакконе, весьма к нему благоволившему, и поэтому написал для него фреской на одном из столбов главной капеллы епископства св. Мартина, который, разорвав свой плащ пополам, отдает одну половину нищему, стоящему перед ним почти совершенно голым. Написав затем в аббатстве Санта Фьоре темперой на дереве большое Распятие, находящееся ныне посреди той же церкви, он вернулся, наконец, во Флоренцию, где среди прочих многочисленных работ выполнил в монастыре фаэнцских монахинь несколько живописных работ и фреской, и темперой, ныне не существующих, ибо монастырь этот разрушен.
Подобным же образом в 1322 году, через год после того, как, к великому его горю, скончался ближайший друг его – Данте, он отправился в Лукку, где по просьбе Каструччо, который тогда был синьором своего родного города, написал в Сан Мартино образ с Христом на небесах и четырьмя святыми, покровителями этого города, а именно св. Петром, св. Регулом, св. Мартином и св. Павлином, представляющими Христу папу и императора, в коих, по мнению многих, изображены Фридрих Баварский и антипапа Николай V. Некоторые полагают равным образом, что в Сан Фриано, в той же Луккской области Джотто составил проект замка и неприступной крепости Джуста.
По возвращении Джотто во Флоренцию Руберто, король неаполитанский, написал Карлу, королю калабрийскому, своему первенцу, находившемуся во Флоренции, дабы он во что бы то ни стало прислал Джотто к нему в Неаполь, ибо, закончив строительство женского монастыря Санта Кьяра и королевской церкви, он пожелал, чтобы тот украсил их благородной живописью. Услышав, что его призывает столь прославленный и знаменитый король, Джотто отправился к нему на службу весьма охотно и, прибыв туда, написал в нескольких капеллах названного монастыря много историй из Ветхого и Нового Завета. Истории же из Апокалипсиса, выполненные им в одной из названных капелл, были, говорят, выдуманы Данте, как, возможно, и столь прославленные в Ассизи, о которых достаточно говорилось выше, и хотя Данте к этому времени уже умер, они могли обсудить это и раньше, что среди друзей часто бывает.
Возвратимся, однако, в Неаполь: много работ выполнил Джотто в Кастель дель Уово и в особенности капеллу, весьма понравившуюся названному королю, который так его любил, что многократно с ним общался в то время, как Джотто работал. Этому королю доставляло удовольствие смотреть, как он работал, и слушать его рассуждения, а Джотто, у которого всегда было словечко под рукой и острый ответ наготове, беседовал с ним с кистью в руке и веселой шуткой на языке. Так, однажды король сказал ему, что хочет сделать его первым человеком в Неаполе, на что Джотто ответил: «Потому я и живу у Королевских ворот, что я первый в Неаполе». В другой раз король сказал ему: «Джотто, если бы я был тобой, я, пока жарко, немного передохнул бы от живописи». Он же ответил: «И я бы, конечно, это сделал, если бы был вами». Итак, пользуясь большой благосклонностью короля, он выполнил для него в зале, разрушенном королем Альфонсом при строительстве замка, а также в Инкоронате большое количество живописных работ, и в зале этом, между прочим, были портреты многих знаменитых людей и среди них самого Джотто.
Однажды королю пришла в голову причуда попросить его, чтобы он нарисовал ему его королевство, и Джотто, как говорят, написал ему навьюченного осла, у ног которого находился другой, новый вьюк, и осел обнюхивал его с таким видом, что ему хочется и его заполучить, и на одном вьюке была королевская корона, а на другом, новом вьюке, – скипетр подесты. Когда же король спросил Джотто, что обозначает эта картина, тот ответил, что таковы его подданные и таково и королевство: каждый день там люди желают нового властителя.
Уехав из Неаполя, Джотто по пути в Рим остановился в Гаэте, где ему пришлось написать в Нунциате кое-какие истории из Нового Завета, ныне испорченные временем, но не в такой степени, чтобы нельзя было отлично разобрать портрет самого Джотто возле большого очень красивого Распятия. Закончив эту работу, он не мог отказать синьору Малатесте и сначала провел на службе у него несколько дней в Риме, а затем отправился в Римини, город, властителем которого был названный Малатеста, и там в церкви Сан Франческо он выполнил очень много живописных работ, которые впоследствии Джисмондо, сыном Пандольфо Малатесты, наново переделавшим всю названную церковь, были сбиты со стены и погибли. Там же во дворе, насупротив фасада церкви, он написал фреской историю жития блаженной Микелины, и это было одним из самых прекрасных и превосходных произведений, когда-либо выполненных Джотто, благодаря многочисленным и прекрасным наблюдениям, сделанным им во время работы, ибо, помимо красоты тканей и прелести и живости чудесных лиц, там есть молодая женщина, такая красивая, какой только может быть женщина. И чтобы снять с себя ложное обвинение в прелюбодеянии, она произносит на книге клятву, с потрясающим видом вперив глаза в глаза мужа, который заставил ее поклясться, ибо он никак не мог поверить, что родившийся от нее черный младенец – его сын. Она же, в то время как муж являет на лице своем гнев и подозрение, показывает жалостным лицом и глазами всем, весьма пристально наблюдавшим за ней, свою невинность, чистоту и несправедливость, которую ей причинили, заставив ее поклясться и несправедливо объявив ее блудницей. Ту же величайшую выразительность показал он в покрытом язвами убогом, ибо все окружающие его женщины, оскорбленные зловонием, строят самые изящные гримасы отвращения, какие только бывают на свете. Что же касается сокращений, которые мы видим на другой картине у многочисленных скорченных нищих, то они весьма похвальны и должны особенно цениться художниками, ибо именно от них пошли начало и способ изображения сокращений, не говоря уже о том, что их нельзя не признать толковыми, имея в виду, что это делалось впервые. Но превыше всего в этом произведении – это чудеснейший жест, с каким вышеназванная блаженная обращается к нескольким ростовщикам, выплачивающим ей деньги за имущество, которое она продала, чтобы раздать деньги бедным; ибо в нем выражено презрение к деньгам и другим земным благам, которые кажутся ей словно смердящими, ростовщики же являют собой живое воплощение скупости и алчности человеческой. Равным образом весьма прекрасна фигура одного из них, отсчитывающего ей деньги и явно что-то указывающего пишущему нотариусу: следует обратить внимание на то, что, хотя глаза его обращены к нотариусу, рукой он тем не менее прикрывает деньги, обнаруживая алчность, стяжательство и подозрительность. Подобным же образом и три фигуры, поддерживающие в воздухе одежду св. Франциска и изображающие Послушание, Терпение и Бедность, достойны похвал бесконечных, ибо в особенности в манере изображения тканей естественное падение складок свидетельствует о том, что Джотто был рожден, дабы просветить живопись. Кроме того, в том же произведении он изобразил синьора Малатесту на корабле столь естественно, что он кажется совсем живым, а некоторые моряки и другие люди живостью, выразительностью и телодвижениями, и в особенности фигура одного, который, разговаривая с другими и приложив руку к лицу, плюет в море, заставляют признать превосходство Джотто. И в самом деле, среди всех живописных работ, выполненных этим мастером, эта может назваться одной из лучших, ибо все многочисленные фигуры отличаются величайшим искусством и поставлены в смелые позы. И потому нет ничего удивительного в том, что синьор Малатеста не преминул щедро вознаградить и прославить его.

 Закончив работы для этого синьора, он, по просьбе одного флорентинца, который был тогда приором в Сан Катальдо в Римини, выполнил с наружной стороны церковных дверей св. Фому Аквинского, читающего своей братии. Уехав оттуда, он возвратился в Равенну и в Сан Джованни Эванджелиста расписал фреской капеллу, получившую большое одобрение.
Он возвратился затем во Флоренцию с величайшими почестями и хорошим заработком, выполнил в Сан Марко темперой на дереве и на золотом фоне Распятие, превышающее естественную величину, которое было помещено в церкви по правую руку другое подобное же он выполнил в Санта Мариа Новелла, над которым вместе с ним работал его ученик Пуччо Капанна; оно и теперь еще находится над главными дверями при входе в церковь по правую руку над гробницей Гадди. И в той же церкви он выполнил св. Людовика над алтарной преградой для Паоло ди Лотто Ардингелли, которого он изобразил внизу с натуры вместе с супругой.
В следующем 1327 году Гвидо Тарлати из Пьетрамалы, епископ и синьор Ареццо, скончался в Масса ди Маремма по пути из Лукки, куда он ездил, дабы посетить императора, после чего тело его было перенесено в Ареццо и было предано погребению с величайшими почестями; Пьеро же Сакконе и Дольфо из Пьетрамалы, брат епископа, решили воздвигнуть ему мраморное надгробие, достойное величия такого мужа, бывшего духовным и мирским владыкой и главой гибеллинской партии в Тоскане. И посему написали они Джотто, чтобы он сделал рисунок гробницы богатейшей и наидостойнейшей почитания, и послали ему размеры, а помимо того, попросили прислать, по его усмотрению, в их распоряжение превосходнейшего скульптора из всех существовавших в Италии, ибо всецело полагались на его суждение. Джотто, отличавшийся любезностью, сделал и отослал им рисунок, по которому, как будет сказано на своем месте, и была сооружена названная гробница. А так как названный Пьеро Сакконе питал бесконечную любовь к достоинствам сего мужа, то вскоре по получении названного рисунка он, после взятия им Борго Сан Сеполькро, перевез оттуда в Ареццо образ работы Джотто с малыми фигурами, который позднее разбился на куски. Когда же комиссаром Ареццо был Баччо Гонди, флорентийский дворянин, любитель благородных искусств и всех доблестей, он с большим рвением разыскал куски этого образа и, собрав кое-какие, отвез их во Флоренцию, где хранит их с большим почтением вместе с принадлежащими ему некоторыми другими вещами работы того же Джотто, который выполнил столько вещей, что, если рассказать о них, и не поверишь. Так, несколько лет тому назад в бытность мою в камальдульской обители, где я выполнил много работ для тамошних преподобных отцов, я видел в одной келье очень красивое небольшое Распятие на золотом фоне с собственноручной подписью Джотто (перевезенное туда из Пизы преподобнейшим дон Антонио, который тогда был генералом камальдульской конгрегации). Распятие это, по словам преподобного Дон Сильвано Рацци, камальдульского монаха, хранится ныне в монастыре дельи Анджели во Флоренции, в келье настоятеля, как вещь редкостнейшая, ибо выполнено оно рукой Джотто, а вместе с ним и прекраснейшая небольшая картина работы Рафаэля Урбинского.
Для братьев-умилиатов в Оньисанти во Флоренции Джотто расписал капеллу и четыре доски и, между прочим, на одной из них – Богоматерь с многочисленными ангелами вокруг нее и с младенцем на руках, а также большое деревянное Распятие; Пуччо Капанна срисовал его и написал затем много таких распятий по всей Италии, хорошо усвоив манеру Джотто. В трансепте названной церкви, когда эта книга жизнеописаний живописцев, скульпторов и архитекторов печаталась в первый раз, находилась небольшая доска, расписанная Джотто темперой с тщательностью бесконечной, на которой было изображено Успение Богоматери с окружающими ее апостолами и Христом, принимающим в объятия ее душу. Работа эта художниками-живописцами весьма восхвалялась и в особенности Микеланджело Буонарроти, утверждавшим, как об этом говорилось, что подробности этой истории невозможно было написать красками более правдоподобно. Небольшой этот образ, говорю я, обративший на себя внимание, когда книга этих жизнеописаний впервые вышла в свет, позднее был оттуда убран кем-то, кто, по словам нашего поэта, стал святотатцем, так как ему, то ли из любви к искусству, то ли из благочестия, показалось, что эта вещь недостаточно ценится. И поистине было для тех времен чудом то, что Джотто достиг такой красоты в живописи, в особенности если принять во внимание, что искусству он обучался некоторым образом без учителя.
После всего этого в 1334 году июля 9-го дня приступили к строительству кампанилы Санта Мариа дель Фьоре, основанием которой служила площадка из пьетрафорте на том месте, где на глубину в двадцать локтей вычерпали воду и гравий; над этой площадкой, уложив порядочную забутовку высотой в двенадцать локтей от первоначального основания, вывели еще восемь локтей ручной кладки. И когда было положено начало работ, прибыл епископ города, который в присутствии всего духовенства и всех должностных лиц и заложил торжественно первый камень. Затем, в то время как работу эту продолжали по названной модели, сделанной в принятой в то время немецкой манере, Джотто нарисовал все истории, предназначавшиеся для украшений, и разметил с большой тщательностью белой, черной и красной краской на модели все те места, где должны были проходить камни и фризы. Кампанила внизу равнялась ста локтям, то есть каждая сторона равнялась двадцати пяти локтям, высота же составляла сто сорок четыре локтя. И если правда, я же считаю это истинной правдой, то, что написал Лоренцо ди Чоне Гиберти, то Джотто сделал не только модель этой колокольни, но также и часть скульптурных рельефных мраморных историй, где изображены олицетворения всех искусств. И названный Лоренцо утверждает, что видел модели рельефов работы Джотто, и в частности модели именно этих рельефов, чему можно легко поверить, ибо рисунок и изобретательность – отец и мать всех искусств, а не только одного. Кампанила эта по модели Джотто должна была над тем, что мы видим, иметь еще шатер, то есть квадратную пирамиду высотой в пятьдесят локтей, но, так как она была в немецком духе и в старой манере, новые архитекторы посоветовали ее не делать, ибо им казалось, что так будет лучше.
За все это Джотто был не только сделан флорентийским гражданином, но и награжден флорентийской Коммуной ста золотыми флоринами в год, что для тех времен было делом немалым, а также был назначен руководителем этой работы, которую продолжал после него Таддео Гадди, ибо сам он не прожил столько, чтобы увидеть ее законченной.
Пока же работа эта подвигалась вперед, он для монахинь Сан Джорджо написал образ, а во Флорентийском аббатстве три поясных фигуры в арке над дверью внутри церкви, ныне забеленных для того, чтобы в церкви стало светлее. А в большом зале подесты во Флоренции он написал Коммуну, которая вызвала много подражаний, где изобразил ее сидящей с жезлом в руке, в виде судьи, а над головой ее весы, находящиеся в равновесии в знак справедливого суда; помогают же ей четыре добродетели, а именно: Сила – духом, Благоразумие – законами, Справедливость – оружием и Умеренность – словами. Живопись прекрасна, а замысел правдив и своеобразен.
Затем он снова отправился в Падую, где выполнил много вещей и расписал много капелл, а сверх того в месте, именуемом Арена, – Мирскую славу, которая принесла ему много чести и выгоды. Он выполнил и в Милане кое-какие работы, рассеянные по всему городу и почитающиеся и поныне прекраснейшими. Наконец, не прошло и много времени, как, по возвращении из Милана, создав в жизни столь много прекрасных творений и быв не менее добрым христианином, чем превосходным живописцем, он отдал душу Богу в 1336 году, к большой горести всех своих сограждан и даже и всех тех, кто не знал его, а только о нем слышал, и был погребен, как того заслуживали его доблести, с почестями, ибо в жизни любили его все, в особенности люди превосходные во всех профессиях. Так, кроме Данте, о коем говорилось выше, также и Петрарка весьма почитал и его, и его творения, причем настолько, что в своем завещании он оставил синьору Франческо да Каррара, властителю Падуи, наряду с другими очень ценными для него вещами картину работы Джотто с изображением Богоматери как вещь редкостную и весьма ему дорогую. Слова же этого пункта завещания гласят так:
Transeo ad dispositionem aliarum rerum; et praedicto igitur domino meo Paduano, quia et ipse per Dei gratiam поп eget, et ego nihil aliud habeo dignum se, mitto tabulam meam sive historiam Beatae Virginis Mariae, opus Jocti pictoris egregii, quae mini ah amiсо meo Michaele Vannis de Florentia missa est, in cuius pulchritudinem ignorantes поп intelligunt, magistri autem artis stupent: banc iconem ipsi domino lego, ut ipsa Virgo sibi sit propitia apud filium suum Jesum Christum и т.д. (Перехожу к распределению других вещей; и названному господину моему Падуанскому – ибо и сам он по милости божией не нуждается, и я ничем другим его достойным не владею – оставляю принадлежащую мне доску с изображением Благословенной Девы Марии работы Джотто, превосходного живописца, присланную мне из Флоренции другом моим Микеле Ванни, красоты которой невежды не понимают, мастера же искусства коей восхищаются; образ сей самому господину моему завещаю, дабы сама Благословенная Дева была ему заступницей перед своим сыном Иисусом Христом.)
И тот же Петрарка в одном из латинских писем в книге V «Писем к домашним» пишет следующие слова: Atque (ut a veteribus ad nova, ab externis ad nostra transgrediar) duos ego novi pidores egregios, nec formosos, Joctum Florentinum civem, cujus inter modernos fama ingens est, et Simonem Senensem. Novi scultores aliquot и т. д. (Знал я еще (переходя от старого к новому, от чужеземного к своему) двух живописцев не только превосходных но прекрасных: флорентийского гражданина Джотто, слава которого среди новых художников велика, и Симоне сиенца. Знал и некоторых ваятелей).

Погребен он был в Санта Мариа дель Фьоре с левой стороны при входе в церковь, где в память подобного мужа находится белая мраморная плита. И, как говорилось в жизнеописании Чимабуе, один комментатор Данте, современник Джотто, сказал: «Был и есть Джотто среди живописцев того же города Флоренции наивысший, о чем свидетельствуют его творения в Риме, Неаполе, Авиньоне, Флоренции, Падуе и многих других частях света».
Учениками его были Таддео Гадди, которого он, как говорилось, крестил, и Пуччо Капанна, флорентинец, написавший в Римини в церкви братьев-проповедников Сан Катальдо в совершенстве фреской трюм тонущего в море корабля с людьми, выбрасывающими вещи в воду, и среди многих моряков есть и сам Пуччо, написанный с натуры. Он же выполнил после смерти Джотто много работ в Ассизи, в церкви Сан Франческо, а во Флоренции в церкви Санта Тринита расписал возле боковых дверей, выходящих к реке, капеллу Строцци, где фреской изображено венчание Мадонны с хором ангелов, сильно напоминающих манеру Джотто, по сторонам же весьма отменно выполнены истории из жития св. Лучии. Во Флорентийском аббатстве он расписал капеллу Св. Иоанна Евангелиста, принадлежащую семейству Ковони, ту, что возле ризницы. В Пистойе же он расписал фреской главную капеллу церкви Сан Франческо и капеллу Св. Людовика весьма толковыми историями из жития этих святых. Посреди церкви Сан Доменико в том же городе находятся Распятие, Мадонна и св. Иоанн, выполненные с большой мягкостью, внизу же целый скелет, по которому видно, что Пуччо пытался проникнуть в первоосновы искусства, а это было для того времени делом неслыханным (на этой работе мы читаем его имя, написанное им самим, следующим образом: «Пуччо из Флоренции меня создал»). Его же работы в названной церкви над дверями Санта Мариа Нуова в арке – три поясных фигуры Богоматери с младенцем на руках, св. Петра с одной стороны и св. Франциска с другой. А в уже названном городе Ассизи в нижней церкви Сан Франческо он написал фреской с большой опытностью и весьма уверенно несколько историй из страстей Иисуса Христа, а в расписанной фреской капелле церкви Санта Мариа дельи Анджели – Христа во славе с Девой, молящей его за народ христианский; эта весьма хорошая работа вся закопчена лампадами и восковыми свечами, постоянно горящими там в большом количестве. И поистине, поскольку можно судить об этом, Пуччо, владея манерой и всеми приемами своего учителя Джотто, отлично умел ими пользоваться в своих работах, хотя, как полагают некоторые, он жил недолго, так как заболел и умер, перетрудившись над фресками. Его же работы, насколько известно, в той же церкви – капелла Св. Мартина и истории из жития этого святого, написанные фреской для кардинала Джентиле. Можно видеть также в середине улицы, именуемой Портика, бичуемого Христа и в рамке Богоматерь между св. Екатериной и св. Кларой. Его работы рассеяны и по многим другим местам, как, например, в Болонье, в трансепте церкви образ со страстями Христа и историями из жития св. Франциска, а также и другое, что, ради краткости, пропускаю. Скажу все же, что в Ассизи, где его работ больше всего и где, как мне кажется, он помогал писать Джотто, я обнаружил, что его считают тамошним гражданином и что в этом городе и теперь есть кое-кто из рода Капании. Отсюда легко можно вывести, что родился он во Флоренции, как сам об этом писал, и был учеником Джотто, но что впоследствии он женился в Ассизи и имел там детей, потомки коих ныне там проживают. Но так как не слишком важно иметь об этом точные сведения, достаточно и того, что был он хорошим мастером.

Равным образом учеником Джотто и весьма опытным живописцем был Оттавиано из Фаэнцы, который много написал в Сан Джорджо в Ферраре, обители монахов Монте Оливето; а в Фаэнце, где он жил и умер, он написал в арке над воротами Сан Франческо Богоматерь, св. Петра и св. Павла, а также много других вещей в названном его родном городе и в Болонье.
Учеником Джотто был также Паче из Фаэнцы, который долго жил вместе с ним и помогал ему во многих вещах; в Болонье же его работы на внешней стене Сан Джованни Деколлато несколько историй, написанных фреской. Паче этот был человеком стоящим и в особенности при выполнении малых фигур, о чем можно судить и ныне в церкви Сан Франческо в Форли по деревянному кресту и дощечке, написанной темперой, где изображены жизнь Христа и четыре небольшие истории из жития Богоматери, причем все выполнено весьма хорошо. Говорят, что он написал в Ассизи фреской в капелле св. Антония несколько историй из жития этого святого для герцога Сполети, погребенного там со своим сыном; пали они в одном из предместий Ассизи во время битвы, как видно из длинной надписи на саркофаге названной гробницы. В старой книге сообщества живописцев значится, что его же учеником был некий Франческо по прозванию Франческо ди маэстро Джотто, о котором ничего другого не знаю.
Был учеником Джотто и Гульельмо из Форли, расписавший помимо многих других работ капеллу главного алтаря в церкви Сан Доменико в Форли, на его родине. Учениками Джотто были также сиенцы Пьетро Лаурати и Симоне Мемми, флорентинец Стефано и Пьетро Каваллини, римлянин. Но так как о всех них говорится в жизнеописании каждого из них, здесь достаточно сказать, что они были учениками Джотто, который для своего времени рисовал очень хорошо и в той манере, о какой можно судить по многочисленным пергаментам, находящимся в нашей Книге рисунков, собственноручно разрисованным им акварелью, обведенной пером, со светотенью и выбеленными светами; по сравнению с рисунками мастеров, рисовавших до него, они – поистине чудо.
Джотто, как уже говорилось, был весьма остроумным и веселым и очень острым в своих шутках, о чем до сих пор жива память в этом городе, ибо, помимо того, что писал о них мессер Джованни Боккаччо, о многих и весьма прекрасных рассказывает Франко Саккетти в своих «Трехстах новеллах», некоторые из которых я не затруднюсь выписать точными словами самого Франко, дабы вместе с содержанием новеллы показать также и некоторые обороты и выражения тех времен. Итак, в одной из них включая заглавие, он пишет: «Новелла LXIII. – Джотто, великому живописцу, некий простой человек приносит щит, чтобы тот ему его расписал. Он же насмех расписывает его так, что заказчик остается посрамленным.
Вероятно, каждый слышал уже, кто такой был Джотто и что он был великим живописцем, превыше всех других. О славе его прослышал один грубый ремесленник и так как ему, чтобы попасть на службу в какой-нибудь замок, захотелось расписать свой щит, он и отправился в мастерскую Джотто с кем-то, кто нес за ним этот щит, и, придя туда, он нашел там Джотто и сказал: «Спаси тебя Господь, мастер, мне бы хотелось, чтобы ты написал мой герб на этом щите». Джотто, увидев человека и его обхождение, только и сказал, что: «Когда тебе это нужно?» – и тот ответил. Джотто сказал: «Сделаю», – и тот ушел. А Джотто, оставшись один, подумал про себя: «Что это значит? Насмех, что ли, мне его подослали? Пусть будет по его, однако никогда еще не приходилось мне расписывать щиты. Притащил мне его простой человек, да еще говорит, чтобы я ему изобразил его герб, будто он из французского королевского дома. Надо будет сделать ему потешный герб». Размышляя про себя таким образом, он поставил перед собой названный щит и, нарисовав на нем то, что задумал, сказал одному из своих учеников, чтобы тот закончил работу, и так тот и сделал. Роспись же эта представляла собой шлем, нашейник, пару нарукавников, пару железных перчаток, панцирь, пару набедренников и наколенников, меч, кинжал и копье. И вот почтенный человек, который и сам толком не знал, кто он таков, явился к мастеру и сказал: «Ну как, мастер, расписал щит?» «Еще бы, – сказал Джотто, – а ну-ка, принесите его сюда». Когда принесли щит, этот дворянин по заказу стал разглядывать его и говорит Джотто: «Что за мазню ты мне здесь намалевал?» Джотто говорит: «Придется тебе заплатить за эту мазню». Тот говорит: «Не заплачу за это и четырех грошей». Джотто говорит: «А ты что мне заказал написать?» А тот отвечает: «Мой герб». Джотто говорит: «А разве это не герб? Чего же здесь не хватает?» А тот говорит: «Ну, тогда ладно». Джотто говорит: «Нет, не ладно, а плохо. Клянусь Богом – ты большой дурак. Если бы тебя спросили, кто ты, ты едва ли сумел бы ответить, а ты приходишь сюда и говоришь: напиши мне мой герб. Благо ты был бы из рода Барди. Но какой у тебя герб? Кем были твои предки? И не стыдно тебе: не успел родиться на свет, и уже рассуждаешь о гербе, будто герцог Баварский. Я изобразил на твоем щите полные доспехи, если чего не хватает – скажи, а я допишу». Гот и говорит: «Ты и обругал меня, и щит мне испортил». С тем и ушел и подал на Джотто в суд. Джотто является и предъявляет ему иск, требуя за роспись два флорина, за которые подрядился. Судьи выслушали обе стороны и, так как Джотто говорил гораздо лучше, постановили, чтобы тот взял себе расписанный щит и заплатил шесть лир Джотто, так как Джотто был прав. Вот и пришлось тому согласиться взять щит и заплатить, и он был отпущен. Так не знал он себе цены, а его оценили, ведь всякий проходимец норовит иметь герб и родословную, а у иного и отца-то подобрали в приюте подкидышей».
Говорят, что, когда Джотто в молодости еще жил у Чимабуэ, он изобразил как-то на носу одной из фигур, написанных Чимабуе, муху столь естественно, что когда мастер возвратился, дабы продолжить работу, он несколько раз пытался согнать ее рукой, думая, что она настоящая, пока не заметил своей ошибки. Я мог бы рассказать о многих других шутках Джотто и о многочисленных острых его ответах, но, пожалуй, достаточно мне сказать здесь лишь о вещах, имеющих отношение к искусству, остальное же предоставляю Франко и другим.
В конце концов, так как память о Джотто осталась не только в произведениях, вышедших из рук его, но и в тех, что вышли из рук писателей того времени, и так как он обрел истинный способ живописи, утерянный за многие до него годы, то согласно общественному постановлению и благодаря хлопотам и особой милости великолепного Лоренцо деи Медичи Старшего, в знак преклонения перед доблестями сего мужа в Санта Мариа дель Фьоре было установлено его изображение, изваянное из мрамора превосходным скульптором Бенедетто да Майано с нижеприведенными стихами, сочиненными божественным мужем мессером Анджело Полициано, дабы всякий достигший превосходства в любой деятельности имел надежду на то, что и его вспомянут, как по заслугам вспомянули Джотто за великие его достоинства:

Ille ego sum, per quem picture extincta revixit,
Cui quam recta manus, tarn fuit et facilis.
Naturae deerat nostrae quod defuit arti:
Plus licuit nulli pingere, nee melius.
Miraris turrim egregiam sacro aere sonantem?
Haec quoque de modulo crevit ad astra meo.
Denique sum Jottus, quid opus fuit ilia referre?
Hoc nomen longi carminis instar erit.

(Я – это тот, кем угасшая живопись снова воскресла.
Чья столь же тонкой рука, сколько и легкой была,
В чем недостаток искусства, того не дала и природа,
Больше никто не писал, лучше – никто не умел.
Башне ль дивишься великой, звенящей священною медью?
Циркулем верным моим к звездам она взнесена.
Джотто – прозвание мне. Чье творение выразит это?
Имя мое предстоит долгим, как вечность, хвалам.)

   А чтобы наши потомки могли увидеть собственноручные рисунки Джотто и по ним убедиться еще больше в превосходстве мужа сего, я в моей упоминавшейся уже Книге поместил несколько чудесных, собранных мной с большими трудами и затратами и не меньшим рвением.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ АГОСТИНО И АНЬОЛО СИЕНСКИХ СКУЛЬПТОРОВ И АРХИТЕКТОРОВ

   Среди других, обучавшихся в школе пизанских скульпторов Джованни и Никкола, сиенцы Агостино и Аньоло, к жизнеописанию коих мы теперь приступаем, преуспели как превосходнейшие по тем временам скульпторы. Оба они, насколько мне удалось обнаружить, родились от отца и матери, сиенцев, а предки их были архитекторами, ибо ими в 1190 году в правление трех консулов была завершена Фонтебранда и затем в следующем году при тех же консулах – таможня в том же городе и другие постройки, И поистине видим мы, что в некоторых семьях семена доблести, однажды зародившись, зачастую вскоре там же и прорастают и дают побеги, приносящие затем плоды больше и лучше тех, что были у первоначальных растений. Так и Агостино и Аньоло, внеся большое улучшение в манеру Джованни и Никкола, пизанцев, обогатили искусство лучшим рисунком и выдумкой, как ясно показывают их творения.

 Говорят, что вышеназванный Джованни, возвращаясь из Неаполя в Пизу в 1284 году, остановился в Сиене, дабы составить проект и заложить фасад собора с тремя главными дверями, каковой должен был быть весь богато украшен мрамором, и что тогда же к нему присоединился Агостино, которому было не более пятнадцати лет, для работы над скульптурой, первоосновы коей он уже изучил и к которой он имел склонность не меньшую, чем к архитектуре. Итак, под руководством Джованни он путем постоянных занятий превзошел в рисунке, в изяществе и манере всех своих сотоварищей настолько, что каждый говорил о нем, что он был правым глазом своего учителя. А так как лица, любящие друг друга, желают один другому, превыше всех иных благ природы, души или судьбы, таланта, который единственно делает людей великими и благородными, мало того – счастливейшими как в этой, так и в иной жизни, то и Агостино, пользуясь случаем своего знакомства с Джованни, привлек Аньоло, своего младшего брата, к тому же занятию. Сделать это затруднений ему не представилось, ибо, общаясь с Агостино и другими скульпторами, Аньоло уже и раньше, видя почести и пользу, извлекаемые из этого искусства, загорелся сильным желанием и страстью посвятить себя скульптуре, и даже раньше, чем подумал об этом Агостино, Аньоло уже сделал тайно несколько вещей. И вот, когда Агостино работал с Джованни над мраморной доской главного алтаря епископа аретинского, о коей рассказывалось выше, он добился привлечения к этой работе и названного Аньоло, своего брата, который проявил себя в этом произведении так, что по его окончании он в совершенстве своего искусства оказался не уступающим Агостино. Когда же Джованни в этом убедился, то он после этой работы стал пользоваться услугами и того и другого в прочих многочисленных своих работах, выполнявшихся им в Пистойе, Пизе и других местностях.
А так как занимались они не только скульптурой, но и архитектурой, то не прошло много времени, как Агостино в Сиене при правлении Девяти выполнил проект их
дворца в Мальборгетто, а было это в 1308 году. Этим он приобрел на родине такую известность, что и тот и другой, по возвращении после смерти Джованни в Сиену, были назначены общественными архитекторами, после чего позднее, в 1317 году, по их указаниям был выстроен северный фасад собора, а в 1321 году по их же проекту начали строить Порта Романа в том виде, какой они имеют ныне. Закончены же они были в 1326 году; ворота эти раньше именовались Порта Сан Мартино. Они перестроили также ворота в Туфи, называвшиеся раньше Порта ди Санта Агата аль Арко. В том же году по проекту тех же Агостино и Аньоло были начаты церковь и монастырь св. Франциска по почину кардинала гаэтского, апостолического легата. Вскоре после этого через кого-то из Толомеи, пребывавших в изгнании в Орвието, Агостино и Аньоло были вызваны туда, дабы выполнить несколько скульптур для попечительства Санта Мариа в этом городе. Отправившись туда для этой цели, они выполнили из мрамора несколько скульптурных пророков, которые и ныне среди других работ на том же фасаде остаются лучшими и наиболее пропорциональными в этом столь прославленном творении. Случилось же, что в 1326 году Джотто, как об этом говорилось в его жизнеописании, был приглашен в Неаполь герцогом калабрийским Карлом, пребывавшим тогда во Флоренции, дабы выполнить королю Руберто некоторые вещи в Санта Кьяра и других местах того же города. Когда же по пути туда Джотто проезжал через Орвието, дабы взглянуть на произведения, выполненные и выполнявшиеся там столькими мастерами, ему захотелось осмотреть все внимательно. А так как больше всех остальных скульптур ему понравились Пророки сиенцев Агостино и Аньоло, то и пошло отсюда, что Джотто не только похвалил и, к большому их удовольствию, включил их в число друзей своих, но и отправил их к Пьеро Сакконе из Пьетрамалы, как наилучших из живших тогда скульпторов для выполнения, как об этом говорилось в жизнеописании самого Джотто, гробницы епископа Гвидо, синьора и епископа аретинского. И таким образом именно потому, что Джотто, видевший в Орвието произведения многих скульпторов, признал лучшими произведения сиенцев Агостино и Аньоло, им и было поручено выполнение названной гробницы, однако по проекту Джотто и по модели, посланной им названному Пьеро Сакконе. Закончили эту гробницу Агостино и Аньоло в течение трех лет, работая с большим прилежанием, и установили ее в церкви епископства Аретинского, в капелле Св. Даров. На саркофаге с консолями, покрытыми искусно выполненной порезкой, покоится высеченное из мрамора тело епископа, а по сторонам ангелы очень изящно раздвигают занавески. Кроме того, в филенках полурельефом высечены двенадцать историй из жизни и деяний названного епископа с бесчисленным количеством малых фигур. Рассказать содержание этих историй мне не покажется затруднительным, дабы видно было, с каким терпением они выполнены и как оба скульптора добивались в своей работе хорошей манеры.
На первой изображено, как епископ при помощи миланской партии гибеллинов приславшей ему четыреста каменщиков и денежные средства, перестраивает заново стены Ареццо, удлиняя их настолько, чтобы они получили форму галеры; на второй – взятие Лучиньяно ди Вальдикьяна; на третьей – взятие Кьюзи; на четвертой – взятие Фрондзоли, в то время укрепленного замка над местечком Поппи, принадлежавшего сыновьям графа Баттифолле; на пятой – замок Рондине после многомесячной осады аретинцами сдается, наконец, епископу; на шестой – взятие замка Бучине в Вальдарно; на седьмой – штурм крепости Капрезе, принадлежавшей графу Ромена и выдержавшей многомесячную осаду; на восьмой – по приказанию епископа разрушается замок Латерино и крест-накрест перекапывается возвышающийся над ним холм, дабы нельзя было больше возвести там укреплений; на девятой мы видим, как епископ разрушает и предает огню и пламени Монте Сансовино, изгоняя оттуда всех обитателей; на одиннадцатой – венчание епископа митрой, причем примечательны красивые одежды пехотинцев и конников, а также и другого люда; на двенадцатой, наконец, мы видим, как его люди несут его из Монтенеро, где он заболел, в Массу и оттуда затем после его кончины в Ареццо. Вокруг этой гробницы, кроме того, во многих местах – эмблемы гибеллинов и герб епископа, а именно шесть квадратных золотых камней на лазурном поле, расположенные в том же порядке, как шесть шаров в гербе Медичи. Герб этот епископского рода был описан братом Гвиттоне, рыцарем и поэтом аретинским, при описании местоположения замка Пьетрамала, откуда это семейство было родом, сказавшим:

Джильон и Кьясса встретились на воле
Там, где мои когда-то жили предки,
У коих шесть камней в лазурном поле.

   Итак, Аньоло и Агостино, сиенские скульпторы, выполнили эту работу с величайшим искусством и изобретательностью и с наибольшим прилежанием, когда-либо виденным в любой вещи, выполненной в те времена. И поистине они заслуживают восхваления бесконечного, изобразив там столько фигур, столько местностей, городов, башен, коней, людей и других вещей, что просто чудо. И хотя гробница эта в большей своей части была повреждена французами герцога Анжуйского, кои в отместку врагам своим за какие-то полученные ими обиды разграбили большую часть этого города, тем не менее она обнаруживает, что была выполнена с большим пониманием дела, названными Агостино и Аньоло, которые высекли на ней весьма крупными литерами следующие слова: Hoc opus fecit magister Augustinus et magister Angelus de Senis.( Эту работу выполнил мастер Аньоло из Сиены). После этого в 1329 году они выполнили в Болонье мраморную доску для церкви Сан Франческо в прекраснейшей манере; на ней помимо богатейших резных украшений они сделали фигуры высотой в полтора локтя: Христа, венчающего Богоматерь, и по сторонам по три подобных же фигуры святых Франциска, Якова, Доминика, Антония Падуанского, Петрония и Иоанна Евангелиста; а под каждой из названных фигур высечена в низком рельефе история из жития святого, находящегося над ней, и во всех этих историях – бесконечное количество полуфигур, образующих по обычаю того времени богатое и красивое убранство. Явственно видно, что Агостино и Аньоло потратили на это произведение труд огромнейший и вложили в него всяческое старание и рвение, ибо поистине работа эта достойна была восхваления, и на ней, хотя и наполовину стертые, все же можно прочитать их имена и дату, на основании чего, зная, когда они ее начали, можно увидеть, что трудились они над ее выполнением целых восемь лет; правда, в то же время сделали они также много других вещиц в разных Других местах и для разных лиц. И вот в то время, как они работали в Болонье, город этот при посредстве папского легата добровольно отдался церкви, папа же, в свою очередь, обещал переехать со своим двором на жительство в Болонью, но для своей безопасности пожелал построить там замок или же крепость. Болонцы согласились на это, и крепость была быстро воздвигнута по проекту и под руководством Агостино и Аньоло; однако существование ее было весьма кратковременным, ибо болонцы, узнав, что многочисленные обещания папы были совершенно пустыми, сломали и разрушили названную крепость гораздо быстрее, чем ее построили. Говорят, что в то время, когда оба эти скульптора жили в Болонье, река По стремительно вышла из русла, причинив невероятный ущерб мантуанской и феррарской землям и умертвив более десяти тысяч человек, которые погибли при этом, а также опустошив всю местность на много миль вокруг, и что потому они были приглашены и, как люди изобретательные и опытные, нашли способ вернуть сей ужасный поток в его ложе, укротив его насыпями и другими полезнейшими береговыми укреплениями, и это послужило к большому их прославлению и пользе, ибо помимо того, что они приобрели известность, они получили почетнейшие награды от синьоров мантуанских и от Эсте.
После этого в 1338 году они возвратились в Сиену, где под их руководством и по их проекту была выстроена новая церковь Санта Мариа близ старого собора в сторону площади Манетти, а немного спустя сиенцы, оставшиеся весьма удовлетворенными всеми работами, которые были ими выполнены, постановили по этому случаю осуществить то, о чем рассуждали до того времени многократно, но напрасно, а именно соорудить общественный фонтан на главной площади насупротив дворца Синьории. И так как попечение об этом было возложено на Агостино и Аньоло, то они и провели по свинцовым и глиняным трубам, хотя и было это весьма затруднительно, воду к этому фонтану, который и начал бить в 1343 году, первого июня, к великому удовольствию и удовлетворению всего города, оставшегося посему весьма обязанным доблести обоих этих своих граждан. В то же самое время строился зал Большого совета палаццо дель Пубблико и равным же образом под их же руководством и по их же проекту была завершена в 1344 году башня названного палаццо, на которую были повешены два больших колокола, один из которых был получен из Гроссетто, другой же был вылит в Сиене. В конце концов Аньоло попал в город Ассизи, где в нижней церкви Св. Франциска соорудил капеллу и мраморную гробницу для брата Наполеоне Орсини, который был кардиналом и монахом-францисканцем и умер в этом городе. Агостино, оставшийся в Сиене на общественной службе, скончался в то время, когда выполнял рисунок украшений для названного фонтана на площади, и был с почестями погребен в соборе. Я не нашел ничего и поэтому ничего не могу и сказать о том, как и когда умер Аньоло, а также и о других значительных работах, выполненных обоими братьями, и потому пусть будет здесь конец их жизнеописанию.

  Теперь же, так как несомненно было бы ошибкой, следуя временному порядку оставить без упоминания некоторых из тех, которые, хотя и не сделали столько, что можно было бы составить все их жизнеописания, тем не менее как-то обогатили искусство и мир красотой и удобством, я, воспользовавшись, случаем, ибо выше говорилось об аретинских епископстве и приходской церкви, замечу, что Пьетро и Паоло, аретинские ювелиры, учившиеся рисованию у сиенцев Аньоло и Агостино, первые выполнили резцом крупные работы, обладавшие некоторыми достоинствами. Так, для протопресвитера приходской церкви в Ареццо они выполнили серебряную голову естественной величины, в которую была помещена глава св. Доната, епископа и покровителя названного города; работу эту нельзя не похвалить как потому, что на ней были выполнены эмалью несколько весьма прекрасных фигур и другие украшения, так и потому, что она была, как уже сказано, одной из первых вещей, обработанных резцом.
Почти в то же время или немногим раньше цех Калимара во Флоренции заказал мастеру Чоне, превосходному ювелиру, если не весь, то большую часть серебряного алтаря св. Иоанна Крестителя с многочисленными историями из жития этого святого вырезанными на серебряном листе толковыми полурельефными фигурами. Произведение это как за свои размеры, так и за новизну почиталось всяким ее видевшим удивительным. Тот же мастер Чоне в 1330 году, когда под сводами собора Санта Репарата было обретено тело св. Зиновия, включил в серебряную голову натуральной величины остаток главы названного святого, что и ныне хранится в серебряной голове и носится во время процессий; голова эта почиталась тогда вещью прекраснейшей и принесла большую известность художнику, который вскоре после скончался в богатстве и славе великой.
Мастер Чоне оставил много учеников и среди прочих аретинца Форцоре ди Спинелло, выполнявшего резцом всякие отличнейшие работы, в особенности же превосходно истории из серебра, залитого на огне эмалью, о чем свидетельствуют в аретинском епископстве митра с прекраснейшей отделкой эмалью и очень красивый серебряный посох. Он же работал для кардинала Галеотто из Пьетрамалы над многими серебряными вещами, кои после смерти кардинала остались монахам в Верниа, где тот пожелал быть погребенным и где помимо постройки, возведенной там графом Орландо, синьором Кьюзи, небольшого замка под Верниа, он построил церковь и много монастырских помещений, нигде не оставив после себя ни герба своего, ни какой-либо другой памяти. Учеником мастера Чоне был также Леонардо ди сер Джованни, флорентинец, который при помощи резца и паяльной трубки и, владея рисунком, лучшим, чем тот, коим обладали до него другие, выполнил много работ, и в особенности алтарь и серебряный образ для Сан Якопо в Пистойе; в этой работе помимо многочисленных историй весьма восхвалялась находящаяся в середине фигура св. Иакова высотой более локтя, круглая и выполненная столь чисто, что кажется скорее вылитой, чем вырезанной резцом. Фигура эта помещается среди названных историй алтарной доски, вокруг же обходит фриз из эмалевых букв, гласящих следующее: Ad honorem Dei et Sancti Jacobi Aposloli, hoc opus factum fuit tempore Domini Franc. Pagni dictae operae operarii sub anno 1371, per me Leonardum ser Io, de Floren. aurific (Во славу Господа и святого апостола Иакова работа сия выполнена во времена господина Франческо Паньи, попечителя названной работы, в 1371 году, мною, Леонардо ди сер Джованни, флорентийским ювелиром.).
Возвратимся же теперь к Агостино и Аньоло. Было у них много учеников, кои после них выполнили много архитектурных и скульптурных вещей в Ломбардии и других местностях Италии, и среди прочих мастер Якопо Ланфрани из Венеции, заложивший церковь Сан Франческо в Имоле и выполнивший там скульптуры на главных дверях, где вырезал свое имя и дату, каковой был 1343 год. В Болонье тот же мастер Якопо воздвиг в церкви Сан Доменико мраморную гробницу для Джованни д’Андреа Кальдуино, доктора прав и секретаря папы Климента VI, и другую, прекраснейшей работы, также из мрамора и в той же церкви выполнил для Таддео Пепполи, блюстителя народа и справедливости в Болонье; и в том же 1347 году, когда была завершена эта гробница, или немногим раньше, мастер Якопо отправился в Венецию, к себе на родину, и заложил там при доже мессере Андреа Дандоло церковь Сант Антонио, которая раньше была деревянной, по заказу одного флорентийского аббата из древнего семейства Абати; завершена была эта церковь в 1349 году. Венецианцы Якобелло и Пьетро Паоло, которые также были учениками Агостино и Аньоло, соорудили в Сан Доменико в Болонье мраморную гробницу для мессера Джованни да Линьяно, доктора прав, в 1383 году. Все эти и многие другие скульпторы работали долгое время, следуя одной и той же манере, которую они и распространили по всей Италии. Полагают также, что и тот пизарец, который помимо многих других вещей построил на родине церковь Сан Доменико со скульптурными мраморными дверями, с тремя круглыми фигурами Бога Отца, св. Иоанна Крестителя и св. Марка, был учеником Агостино и Аньоло, о чем свидетельствует его манера. Эта работа была закончена в 1385 году. Но так как я стану слишком многословным, если пожелаю упомянуть подробно о работах, выполненных в этой манере многочисленными мастерами тех времен, я думаю, что сказанного мною в общих чертах пока достаточно, и главным образом потому, что подобные работы не приносят особой пользы для нашего искусства. О перечисленных же выше мастерах, как мне казалось, следовало упомянуть, ибо, если они и не заслуживают того, чтобы о них говорить пространно, все же, с другой стороны, ›ни не таковы, чтобы можно было обойти их полным молчанием.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ СТЕФАНО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА И УГОЛИНО СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Стефано, флорентийский живописец и ученик Джотто, был в такой степени превосходным, что не только превзошел всех, до него для искусства потрудившихся, но и самого учителя опередил настолько, что почитаем был, и по заслугам, лучшим из всех живописцев, дотоле существовавших, о чем явственно свидетельствуют и творения его. Он написал фреской Богоматерь на Кампо Санто в Пизе, которая по колориту и рисунку кое в чем лучше творений Джотто, а во Флоренции – во дворе монастыря Санто Спирито – три небольших люнеты под арками также фреской, на первой из коих, там, где Преображение Христово с Моисеем и Илией, он представил, вообразив себе, каким должно было быть ослепившее их сияние, трех учеников в необыкновенных и прекрасных положениях и закутанных в одежды таким образом, что видно, как он изображает складки по-новому, пытаясь найти под ними обнаженное тело, чего до тех пор не делалось и на что, как я уже говорил, не обращал внимания и сам Джотто. Под той аркой, где он написал Христа, исцеляющего бесноватую, он в совершенстве изобразил в перспективе некую постройку в манере тогда мало известной, придав ей хорошую форму и лучшее расположение частей; и исполнив это по-новому, с величайшей осмысленностью, он показал такое искусство и такую изобретательность и пропорциональность в изображении колонн, дверей, окон и карнизов и приемы, столь отличавшиеся от других мастеров, что кажется, будто он начал в какой-то степени различать свет хорошей и современной манеры современных наших художников. Среди других хитроумных вещей он выдумал также весьма замысловатую лестницу, которая, будь то в живописном изображении или в постройке, в любом случае отличается хорошим рисунком и богатством и является полезнейшим изобретением, настолько удобным, что им и воспользовался великолепный Лоренцо Старший деи Медичи при строительстве внешней лестницы дворца в Поджо-а-Кайано, ныне главной виллы светлейшего синьора герцога. Под другой арочкой – история Христа, спасающего св. Петра во время кораблекрушения, написанная столь прекрасно, что кажется, будто слышишь голос Петра, говорящего: Domine, salve nos, perimus (Господи, спаси нас, погибаем). Работа эта признается еще более превосходной, чем другие, ибо помимо мягкости тканей и нежных переходов в выражениях лиц виден испуг во время морской бури, и апостолы, раздираемые разными волнениями и морскими страхами, изображены в положениях весьма соответственных и всегда прекраснейших. И хотя время погубило частично труды, вложенные Стефано в это творение, все же, хотя и смутно, можно увидеть, как живо сопротивляются названные апостолы ярости ветров и морским волнам; работа эта, весьма превозносимая нашими современниками, в те времена, когда она была исполнена, должна была несомненно казаться чудом во всей Тоскане.

После этого он написал в первом дворе Санта Мариа Новелла Фому Аквинского возле двери, где выполнил также Распятие, которое позднее было испорчено дурной манерой подновлявших его других живописцев. Равным образом он начал, но не закончил капеллу в церкви, сильно попорченную временем, где мы видим, как из-за гордыни Люцифера ангелы сыплются вниз в разные стороны, причем следует обратить внимание на то, что сокращение рук, туловища и ног фигур изображено гораздо лучше, чем такие сокращения изображались раньше, благодаря чему мы можем понять, что Стефано обнаружил и показал нам частично те трудности, которые впоследствии были с большими знаниями преодолены мастерами, получившими признание за то, что показали нам в этом свое совершенство; недаром и получил он от художников прозвище «обезьяна природы».
Будучи приглашенным в Милан, Стефано начал много вещей для Маттео Висконти, однако закончить их не мог, ибо заболел от перемены воздуха и принужден был возвратиться во Флоренцию, где, восстановив здоровье, выполнил фреской в трансепте церкви Санта Кроче, в капелле Азини историю из мученичества св. Марка, как похищают его тело, со многими неплохо написанными фигурами.
Будучи затем приглашен в Рим как ученик Джотто, он выполнил фреской в главной капелле Сан Пьетро, там, где алтарь названного святого, несколько историй из жизни Христа между окнами большой ниши с такой тщательностью, что видно, насколько он уже приблизился к современной манере, значительно превзойдя рисунком и другими вещами своего учителя Джотто. Затем в Арачели на столбе по левую руку от главной капеллы он написал фреской св. Людовика, весьма одобренного за живость, не встречавшуюся до того времени даже у Джотто. И поистине была у Стефано большая мягкость в рисунке, как это можно видеть в упоминавшейся нашей Книге по одному листу с его рисунком, на котором Преображение, написанное им во дворе Санто Спирито, изображено так, что, по моему разумению, он рисовал гораздо лучше, чем Джотто.
Отправившись затем в Ассизи, он начал фреской изображение Небесной Славы в нише главной капеллы нижней церкви Сан Франческо, там, где хор; и хотя он и не закончил ее, все же в том, что сделано, видна такая тщательность, более которой и пожелать невозможно. На этой работе мы видим начатый круг святых мужей и жен со столь прекрасным разнообразием лиц молодых, пожилых и старых, что лучшего и быть не может, и мы опознаем в сих блаженных душах манеру столь мягкую и плавную, что кажется почти невероятным, что это было сделано в те времена рукой Стефано, который все же это сделал. В фигурах этого круга закончены только головы, над которыми находится хор ангелов, резвящихся в разных положениях и несущих в руках соответствующие богословские символы; все они обращены к распятому Христу, расположенному посередине этой работы над головой св. Франциска, окруженного сонмом святых. Сверх этого он выполнил по краям несколько ангелов, каждый из которых держит в руке по одной из тех церквей, о которых пишет в Апокалипсисе св. Иоанн Евангелист; и ангелы эти изображены с таким изяществом, что поражаюсь, как нашелся в те времена художник, обладавший столькими знаниями. Принялся Стефано за эту работу с тем, чтобы довести ее до совершенства, и это ему удалось бы, но ему пришлось оставить ее незавершенной и вернуться по важным своим делам во Флоренцию.

 Пребывая там ради этого, он, дабы не терять времени, расписал для Джанфильяцци на набережной Арно между их домами и Понте алла Карайя на одном из углов небольшой табернакль, где изобразил шьющую Богоматерь, которой сидящий одетый младенец протягивает птицу; как бы ни была мала эта работа, тем не менее и она заслуживает восхваления не меньшего, чем крупные его творения, еще более мастерски выполненные. Закончив этот табернакль и развязавшись со своими делами, он, будучи приглашен в Пистойю тамошней Синьорией, получил в 1346 году заказ расписать капеллу св. Иакова, на своде которой он выполнил Бога Отца с несколькими апостолами, а на стенах – истории из жития названного святого, и главным образом, как его мать, жена Заведея, просит Иисуса Христа поместить двух сыновей ее – одного по правую руку, другого по левую руку – в Царствии Отца Его. Рядом с этой историей он превосходно написал усекновение главы названного святого.
Считают, что Мазо, прозванный Джоттино, о котором будет сказано ниже, был сыном этого Стефано; и хотя по сходству имен многие считают его сыном Джотто, я по кое-каким виденным мною выдержкам и по некоторым надежным воспоминаниям, написанным Лоренцо Гиберти и Доменико дель Грилландайо, уверен в том, что он, скорее, был сыном Стефано, чем Джотто. Как бы там ни было, возвратимся к Стефано, о котором можно сказать, что после Джотто он внес в живопись огромнейшее улучшение, ибо, помимо того, что он был более разнообразен в выдумках, колорит его был более плавным, и у него было больше «сфумато», чем у всех остальных, главным же образом он не имел соперников в своей тщательности. Что же касается введенных им перспективных сокращений, хотя он и обнаружил в них, как я говорил, дурную манеру из-за трудностей в их выполнении, можно тем не менее утверждать, что первый исследователь этих трудностей заслуживает гораздо большей славы, чем те, кто за ним следуют, хотя бы и в более упорядоченной и правильной манере. И потому мы должны быть весьма обязанными Стефано, ибо тот, кто идет в темноте и, указывая путь, ободряет других, становится причиной того, что и мы, нащупав трудные места, с течением времени с ложного пути приходим к желанной цели.
Также и в Перудже, в церкви Сан Доменико, он начал фрески в капелле Св. Екатерины, оставшиеся незавершенными.
В одно время со Стефано жил ближайший его друг Уголино, сиенский живописец, имевший имя весьма доброе и расписавший много досок и капелл по всей Италии; впрочем, он во многом придерживался греческой манеры, ибо, дожив с ней до старости, он из некоторого своего упрямства желал постоянно держаться скорее манеры Чимабуе, чем столь почитаемой манеры Джотто. Работы же Уголино – доска главного алтаря Санта Кроче, вся на золотом фоне, и другая доска, простоявшая много лет на главном алтаре церкви Санта Мариа Новелла и находящаяся ныне в капитуле, где испанская нация совершает ежегодно торжественнейшее празднование дня св. Иакова и другие в честь его заупокойные и иные службы. Помимо этого, выполнил он много других весьма добротных вещей, не отступая, однако, от манеры своего учителя. Он же написал находившуюся на кирпичном столбе лоджии, выстроенной Лапо на площади Орсанмикеле, Богоматерь, которая немного лет спустя совершила столько чудес, что лоджия долгое время была полна приношений, да и поныне весьма почитается. Наконец, в капелле мессера Ридольфо де Барди, что в Санта Кроче, там, где Джотто написал житие св. Франциска, он выполнил на доске алтаря темперой Распятие с плачущими Магдалиной и св. Иоанном и двумя монахами по сторонам. Отошел из этой жизни Уголино, будучи в преклонном возрасте, в 1349 году и был с почестями погребен в Сиене, на своей родине.
Возвратимся, однако, к Стефано. Говорят, что он был также хорошим архитектором, и то, что о нем выше сказано, подтверждает это; умер он, как говорят, в первом юбилейном 1350 году в возрасте сорока девяти лет и был погребен в Санто Спирито, в склепе своих предков, со следующей эпитафией: Stephano Florentine pictori (in) fatiundis imaginibus ac colorandis figuris nulli unquam inferiori; affines moesiiss. pos. Vix an XXXXIX (Стефано, флорентинцу, живописцу, в выполнении образов и расцветке фигур никому не уступавшему, опечаленные близкие воздвигли. Жил он 49 лет).

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕТРО ЛАУРАТИ СИЕНСКОГО

   Пьетро Лаурати, превосходный сиенский живописец, доказал своей жизнью, как велико бывает удовлетворение настоящих мастеров своего дела, коль скоро они услышат, что творения их ценятся и на родине, и за ее пределами, и увидят, как они всем желательны, ибо и его в течение всей его жизни приглашали и ласкали по всей Тоскане. Впервые же о нем узнали по историям, написанным им фреской в Сиене, в Оспедале делла Скала, в коих он подражал распространившейся по всей Тоскане манере Джотто столь хорошо, что с большим основанием полагали, что он, как это позднее и случилось, окажется лучшим мастером, чем были Чимабуе и Джотто и другие, ибо фигуры, изображающие Деву Марию, поднимающуюся в сопровождении Иоакима и Анны по ступеням храма, где ее встречает священник, а также и в Обручении так прекрасно задрапированы в свои простые одежды, что выражение их лиц являет величие, а расположение фигур прекраснейшую манеру. Из-за этой именно работы, которая была началом проникновения в Сиену хорошего способа живописи, ставшего светочем для стольких прекрасных талантов, процветавших во все времена в этом городе, и был приглашен Пьетро в Монте Оливето ди Кьюзури, где он расписал темперой доску, находящуюся ныне в парадизе под церковью.
Во Флоренции он расписал затем насупротив левых дверей церкви Санто Спирито, на том углу, где теперь мясная лавка, табернакль, который за мягкость в лицах и обнаруживающуюся во всем остальном нежность заслуживает высшей похвалы всякого сведущего художника. Из Флоренции он отправился в Пизу, где на Кампо Санто, на стене, что подле главных ворот, написал все жития святых отцов со столь живыми чувствами и в столь прекрасных положениях, что при сравнении с Джотто он заслужил похвалы величайшие, выразив в некоторых лицах рисунком и красками всю тy живость, какую только могла проявить манера тех времен.
Переехав из Пизы в Пистойю, он в Сан Франческо написал темперой на доске Богоматерь, окруженную несколькими ангелами, очень хорошо расположенными, а в пределле под этой доской на некоторых историях изобразил несколько малых фигур, столь подвижных и столь живых, что по тем временам это было вещью удивительной и довольный сам не меньше, чем другие, он пожелал подписаться такими словам: Petrus Laurati de Senis (Петр. сын Лаурати из Сиены).
После чего в 1355 году Пьетро был приглашен в Ареццо пресвитером мессере Гульельмо и попечителями приходской церкви, среди которых тогда был Маргарито Боски; в церкви этой, выстроенной задолго до того по лучшему проекту и в лучшей манере, чем любая другая, выстроенная до того времени в Тоскане, которая, как уже говорилось, была украшена рукой Маргаритоне каменной облицовкой и резьбой, он расписал фреской абсиду и всю большую нишу капеллы главного алтаря, изобразив там двенадцать историй из жития Богоматери с большими фигурами в естественную величину, начиная с изгнания из храма Иоакима и до Рождества Иисуса Христа. В историях этих, выполненных фреской, можно узнать почти те же приемы, очертания, выражения лиц и положения фигур, которые были свойственны в особенности Джотто, его учителю. И хотя все творение это прекрасно, не подлежит сомнению, что написанное на своде этой ниши гораздо лучше всего остального, ибо там, где он изобразил возносящуюся на небо Богоматерь и, помимо того, что выполнил каждого из апостолов величиной в четыре локтя, в чем обнаружил смелость души, первым попытавшись перейти к более крупной манере, он придал лицам такое прекрасное выражение и такую еще большую красоту одеяниям, что лучшего для тех времен нельзя было и пожелать. Подобным же образом на ликах ангельского хора, парящего в воздухе вокруг Мадонны и поющего с изящными танцевальными движениями, он изобразил радость поистине ангельскую и божественную, в особенности же в ангелах, которые играют на разных инструментах и очи которых направлены и устремлены на другой хор ангелов, которые, поддерживаемые овальным облаком в виде мандорлы, в прекрасных положениях и в окружении радуг возносят на небеса Мадонну. Работа эта понравилась по заслугам и стала причиной того, что ему же было заказано расписать темперой доску главного алтаря названной приходской церкви. На пяти полях поколенными фигурами в естественную величину он изобразил Богоматерь с младенцем на руках и с одной стороны св. Иоанна Крестителя и св. Матфея, а с другой – Иоанна Евангелиста и св. Доната, и множество малых фигур на пределле и на верхней части доски; все это выполнено поистине прекрасно и в отличнейшей манере. Доска эта после того, как я собственноручно и за собственный счет целиком обновил главный алтарь названной приходской церкви, была помещена при входе в церковь над алтарем св. Христофора.
В связи с этим мне не кажется затруднительным и неуместным рассказать здесь о том, как, движимый христианским благочестием и любовью, питаемой мной к этой почтенной древней коллегиальной церкви, в коей в раннем моем младенчестве я прошел первое свое обучение и где находятся останки моих предков, движимый, говорю я, этими побуждениями и тем, что она показалась мне почти совершенно обветшавшей, я восстановил ее так, что она, можно сказать, возвратилась от смерти к жизни: помимо того, что я осветил ее, так как она была весьма темной, увеличив прежние окна и пробив новые, я убрал также хоры, находившиеся спереди и занимавшие большую часть церкви, и поместил их за главный алтарь к большому удовлетворению синьоров каноников.
Новый этот алтарь стоит обособленно и на передней доске его изображен Христос, призывающий Петра и Андрея от сетей их, а со стороны хоров на другой доске – св. Георгий, убивающий змея. По сторонам расположены четыре картины, и на каждой из них по два святых в естественную величину. Затем наверху и внизу в пределле – множество других фигур, о которых для краткости рассказывать не буду. Высота этого алтаря вместе с рамой – 13 локтей, высота пределлы – 2 локтя. А так как внутри он пустой и в него можно войти по лестнице через железную дверку» устроенную весьма ладно, то хранится там много почитаемых мощей, видных снаружи через две решетки с передней стороны; и между прочим там находится голова св. Доната, епископа и покровителя сего города, а в ларце из пестрого мрамора величиной в три локтя, переделанном мной заново, хранятся кости четырех святых. Перед алтарем, равномерно опоясанным кругом пределлой, стоит деревянный табернакль или же киворий для Святых Даров, резной и весь позолоченный, высотой около трех локтей; табернакль этот совершенно круглый и виден одинаково как со стороны хоров, так и спереди. А так как я не жалел ни трудов, ни расходов, ибо, как мне казалось, я был обязан поступить таким образом во славу Божию, то и произведение это я отделал по своему разумению всеми наилучшими и подобающими для сего места украшениями золочеными, резными, живописными, из травертина, пестрых мраморов, порфира и других камней.

Вернемся, однако, к Пьетро Лаурати: закончив доску, о которой говорилось выше, он выполнил много вещей в Риме в Сан Пьетро, погибших позднее при строительстве нового Сан Пьетро. Выполнил он также несколько работ в Картоне и в Ареццо, помимо уже названных, кое-что в церкви монастыря черных монахов Санта Фьора и Санта Лучилла и, в частности, в одной из капелл – св. Фому, вкладывающего персты в рану на груди Христа.
Учеником Пьетро был сиенец Бартоломео Бологини, расписавший в Сиене и других местностях Италии много досок; во Флоренции его рукой выполнена та, что находится на алтаре капеллы св. Сильвестра в Санта Кроне. Работали эти мастера около 1350 года после Рождества спасения нашего. В моей много раз упоминавшейся Книге есть рисунок, выполненный рукой Пьетро, где с величайшей выразительностью простыми, но естественными линиями изображен шьющий сапожник – такова и была манера, присущая Пьетро. Портрет его, написанный рукой Бартоломео Бологини на доске, находился в Сиене; несколько лет тому назад я срисовал его так, как это видно выше.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА ПИЗАНО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

   Никогда не бывало так, чтобы искусство живописи процветало, а скульпторы в своем занятии не обнаруживали бы превосходных успехов, и об этом свидетельствуют, если хорошо присмотреться, произведения всех времен; ибо поистине оба эти искусства – сестры, рожденные единовременно и направляемые единой душой. Это видим мы и по Андреа Пизано, который, занимаясь скульптурой во времена Джотто, внес в это искусство такое улучшение, что за свои дела и знания почитался в этой деятельности мужем величайшим из тех, что до той поры были у тосканцев, и в особенности в литье из бронзы. И посему всеми, кто его знал, в особенности же флорентинцами, работы его почитались и вознаграждались настолько, что не жаль ему было расстаться с отечеством, родственниками, состоянием и друзьями. Этому немало способствовали и те трудности, с которыми до него сталкивались мастера ваяния, скульптуры коих были столь грубыми и дюжинными, что по сравнению с ними работы мужа сего всяким, кто их видел, почитались чудом.
А о том, насколько первоначальные скульптуры были неуклюжими, как об этом говорилось в другом месте, могут свидетельствовать некоторые из расположенных над главной дверью Сан Паоло во Флоренции и некоторые каменные, находящиеся в церкви Оньисанти, выполненные так, что вызывают в зрителях скорее смех, чем какое-либо восхищение или удовольствие. Несомненно, что когда сущность скульптур была утеряна, все же гораздо легче было обрести искусство ваяния, ибо тело и внешний вид людей совершенно круглы, как того и требует скульптура, чем искусство живописи, в котором не так-то скоро и легко можно найти прекрасные контуры и добрую манеру для показа этих свойств человеческого тела. А ведь именно эти свойства в работах живописцев и придают им величие, красоту, изящество и прелесть.
В одном отношении трудам Андреа благоприятствовала и судьба, ибо, как говорилось в другом месте, благодаря многочисленным победам, одержанным пизанцами на море, в Пизу были свезены многочисленные древности и саркофаги, находящиеся и теперь вокруг собора и на Кампо Санто; они-то и принесли ему большую пользу и сильно его просветили, чего не мог получить Джотто, ибо не сохранилось столько древних живописных работ, сколько сохранилось скульптурных. И хотя часто статуи повреждались огнем, разрушениями и яростью войн, засыпались землей и перевозились в разные места, все же человек понимающий распознает различие манер всех стран: так, например, египетская отличается тонкостью и выгнутостью фигур, греческая – искусством и большим знанием обнаженных тел, а лица имеют почти одно и то же выражение, древнейшая же тосканская беспомощна в передаче волос и достаточна груба. Что же касается римской манеры (я называю римлянами главным oбpазом тех. которые после завоевания Греции обосновались в Риме, куда было свезено все, что было в мире хорошего и красивого), то она, скажу, была столь прекрасной в выражении лиц, в позах, движениях, в обнаженном теле и в тканях, что, можно сказать, изо всех остальных провинций было извлечено все прекрасное и сведено к одной манере, которая должна была стать, как она и стала, самой лучшей и более того, самой божественной из всех. Все эти прекрасные манеры и искусства исчезли ко времени Андреа, и осталась в ходу одна единственная, завезенная в Тоскану готами и огрубевшими греками.
И вот, изучив новый рисунок Джотто и те немногие древности, кои были ему известны, он по своему разумению настолько в основном утончил грубость столь неудачной манеры, что начал работать лучше и придавать вещам гораздо большую красоту, чего в этом искусстве до него не делал еще никто. А так как на талант его, хорошую работу и сноровку обратили внимание, то заслужил он на родине поддержку от многих и, будучи еще молодым, он получил в Санта Мариа, а Понте заказ на несколько мраморных фигурок, которые составили ему столь доброе имя, что с величайшим настоянием он был приглашен работать во Флоренцию для попечительства Санта Мариа дель Фьоре, которое, когда был начат фасад с тремя дверями, испытывало нехватку в мастерах для историй, намеченных Джотто в начале этого строительства.
Итак, Андреа отправился во Флоренцию на службу к названному попечительству, а так как в это время флорентинцам хотелось доставить приятное и быть друзьями папе Бонифацию VIII, который тогда был первосвященником церкви Господней, то они и пожелали, чтобы Андреа прежде всего изваял из мрамора портрет названного папы. Приступив тотчас же к этой работе, он не прекращал ее, пока не завершил фигур папы и св. Петра и св. Павла, между которыми он стоит; три фигуры эти были помещены на фасаде Санта Мариа дель Фьоре и находятся там и ныне. Затем Андреа выполнил для нескольких табернаклей или же ниш средних дверей названной церкви фигуры пророков, по которым видно, что он внес в искусство большое улучшение и превзошел качеством и рисунком всех, кто до того работал для названной постройки. Почему и было решено все значительные работы передавать ему, а не кому-либо другому. И потому немного спустя и были заказаны ему четыре статуи главных отцов церкви – св. Иеронима, св. Амвросия, св. Августина и св. Григория. И когда он завершил их, заслужив благодарность и восхваление не только попечителей, но и всего города, ему были заказаны еще две другие мраморные фигуры той же величины, а именно св. Стефана и св. Лаврентия, находящиеся ныне на названном фасаде Санта Мариа дель Фьоре, на крайнем углу.
Андреа равным образом выполнил и мраморную Мадонну высотой в три с половиной локтя с младенцем на груди, ту, что над алтарем церковки братства Мизерикордиа на Пьяцца Сан Джованни во Флоренции, произведение в те времена весьма прославленное, в особенности за то, что он по обе стороны Мадонны приставил двух ангелов, в два с половиной локтя каждый; для произведения этого, весьма хорошего, в наши дни сделал деревянную раму мастер Антонио, прозванный иль Карота, внизу же находится пределла, полная прекраснейших фигур, написанных маслом Ридольфо, сыном Доменико Грилландайо. Равным образом Андреа выполнил и ту поясную мраморную фигуру Богоматери, что над боковой дверью того же братства Мизерикордиа на фасаде Чалдонаи; работа эта весьма восхвалялась за то, что он вопреки своему обыкновению подражал в ней доброй древней манере, от которой он, впрочем, и не был далек, как о том свидетельствуют некоторые его собственноручные рисунки в нашей книге, в которых изображены все истории Апокалипсиса.
А так как в юности своей Андреа занимался архитектурными вещами, то флорентийская Коммуна воспользовалась случаем занять его и этим; а именно после смерти Арнольфо и ввиду отсутствия Джотто ему был поручен проект замка Скарпериа, что в Муджелло, у отрогов Альп.
Кое-кто говорит (я бы не стал утверждать, что это правда), что Андреа пробыл год в Венеции и изваял там из мрамора несколько фигурок на фасаде Сан Марко и что при мессере Пьетро Градениго, доже этой республики, составил проект Арсенала; но так как об этом мне не известно ничего, кроме того, что, как я обнаружил, некоторыми было написано понаслышке, то пусть всякий об этом думает по-своему.
По возвращении Андреа из Венеции во Флоренцию город, опасаясь нашествия императора, быстро соорудил при участии Андреа часть каменных, на растворе стен в восемь локтей, на участке между Сан Галло и Пратскими воротами; в других же местах были устроены бастионы, палисады и другие надежные укрепления из земли и дерева.
А так как за три года до того он, к большой для себя чести, обнаружил свои достоинства в бронзовом литье, когда он послал папе в Авиньон через посредство Джотто, своего ближайшего друга, проживавшего тогда при названном дворе, прекраснейший литой крест, то ему теперь и было поручено вылить из бронзы одну из дверей храма Сан Джованни, прекраснейший рисунок которой был в свое время сделан Джотто. Ему, говорю, было поручено завершить ее, ибо среди многих, работавших до того времени, он был признан наиболее достойным, наиболее опытным и наиболее дельным мастером не только Тосканы, но и всей Италии. Таким образом, он к этому и приступил с духом, полным решимости не щадить ни времени, ни трудов, ни рвения для выполнения работы столь важной; и судьба благоприятствовала ему настолько в этом литье, что он в те времена, когда еще не знали тех секретов, которые теперь известны, в течение двадцати двух лет довел эту работу до того совершенства, какое мы видим ныне. И более того, он выполнил в то же время не только табернакль главного алтаря Сан Джованни с двумя ангелами по сторонам (почитавшимися прекраснейшими), но, также по рисунку Джотто, и мраморные фигуры, служащие завершением двери кампанилы Санта Мариа дель Фьоре, и вокруг той же кампанилы в отдельных ромбиках семь планет, семь добродетелей и семь деяний милосердия полурельефом с малыми фигурками, получившими тогда большое одобрение. Выполнил он также в то же время три фигуры, в четыре локтя каждая, которые были поставлены в нишах названной кампанилы под окнами, выходящими туда, где теперь Сиротский дом, то есть на юг, и фигуры эти были в то время признаны более чем дельными.

   Возвращаясь, однако, к тому, о чем я начал, скажу, что на названной бронзовой двери находятся небольшие барельефные истории из жития св. Иоанна Крестителя, а именно от рождения до кончины, выполненные удачно и с большой тщательностью. И хотя и кажется многим, что в историях этих нет ни того прекрасного рисунка, ни того большого искусства, кои обычно вкладываются в фигуры, все же Андреа заслуживает величайшего восхваления, ибо он был первым, кто взялся за то, чтобы довести до совершенства работу, послужившую впоследствии поводом к тому, что другие после него сделали все то прекрасное, трудное и хорошее в обеих других дверях и их наружных украшениях, что мы видим и поныне. Работа эта была помещена на средних дверях этого храма и оставалась там до тех пор, пока Лоренцо Гиберти не сделал того, что там теперь находится; тогда она была снята и помещена насупротив Мизерикордии, где находится и ныне. Не обойду молчанием и того, что при выполнении этой двери Андреа пользовался помощью сына своего Нино, который впоследствии стал мастером гораздо лучшим, чем был его отец, а также и того, что закончена она была полностью в 1339 году, то есть не только вся вычищена и отполирована, но и позолочена на огне; а литье металла производили, по-видимому, несколько венецианских мастеров, весьма опытных в плавлении металла, о чем и гласит запись в книгах цеха купцов Калимары, надзирателей попечительства Сан Джованни.
В то время как названная дверь была в работе, Андреа выполнил не только другие вышеназванные работы, но и многие другие, и в частности модель храма Сан Джованни в Пистойе, основанного в 1337 году, и в том же самом году января 25 дня при рытье фундаментов этой церкви были обретены мощи блаженного Атто, бывшего епископа этого города, погребенного на этом месте 137 лет тому назад. Архитектура же этого храма, круглого по форме, была по тому времени дельная. Андреа выполнил также в названном городе Пистойе в главном храме и мраморную гробницу, саркофаг коей покрыт малыми фигурами, сверху же несколько других фигур большей величины. В гробнице этой покоится тело мессера Чино д’Анджибольджи, доктора прав и весьма знаменитого литератора своего времени, как свидетельствует мессер Франческо Петрарка в сонете:
Заплачьте, донны, и Амур пусть плачет,
и в четвертой главе «Триумфа любви», где говорится:
Вот Чино из Пистойи, вот Гвиттоне – Ему досадно, что он здесь не первый.
На гробнице этой мы видим мраморное изображение мессера Чино, поучающего нескольких учеников, окружающих его, выполненное рукой Андреа в столь прекрасных положениях и манере, что в те времена оно должно было казаться вещью чудесной, если бы даже ныне и не ценилось. В делах архитектурных услугами Андреа пользовался также Гвальтьери, герцог Афинский и тиран Флоренции, поручивший ему расширить площадь и для укрепления своего дворца забрать прямоугольными весьма крепкими решетками все нижние окна первого этажа, там, где теперь зал Двухсот. Названный герцог присоединил также ко дворцу, дабы увеличить его, находившиеся насупротив Сан Пьетро Скераджо рустованные стены, и в толще стены он сделал потайную лестницу, чтобы можно было незаметно подниматься и спускаться по ней, и в названном рустованном фасаде он пробил внизу большую дверь, ведущую ныне в таможню, сверху же поместил свой герб, и все это по рисунку и под руководством Андреа. И хотя правительство Двенадцати, обязанностью коего было стереть всякое воспоминание об этом герцоге, приказало сбить этот герб, тем не менее на прямоугольном щите сохранилась форма двухвостого ползущего льва, что может увидеть всякий, кто приглядится внимательно. Для того же герцога Андреа воздвиг много башен на стенах вокруг города и не только положил великолепное начало воротам Сан Фриано и довел их до того состояния, в коем мы их видим теперь, но выстроил также стены предвратий всех городских ворот и калитки для удобства народа. А так как герцог задумал выстроить крепость на склонах Сан Джорджо, Андреа сделал ее модель, которой впоследствии не воспользовались, ибо к работе этой и не приступали, поскольку герцог в 1343 году был изгнан. Однако желание герцога превратить дворец в крепость в большей части осуществилось, ибо к тому, что было выстроено первоначально, он сделал ту большую пристройку, которую мы видим и ныне, включив в нее дома Филиперти, башню и дома Амидеи и Манчини, а также дома Беллальберти. Когда же приступили к столь большому строительству с толстыми стенами и откосами, то под рукой не оказалось всего необходимого, и он задержал постройку Понте Веккио и дабы работы производились быстро, пользовался без зазрения совести как необходимым материалом тесаным камнем и лесом, заготовленным для этого моста. И хотя Таддео Гадди был в области архитектуры, возможно, не ниже, чем Андреа, герцог в этих сооружениях не пожелал воспользоваться его услугами, ибо тот был флорентинцем, а предпочел Андреа. Тот же герцог Гвальтьери собирался разрушить церковь Санта Чечилиа, чтобы открыть из дворца вид на Страда Романа и Меркато Нуово, а равным образом снести для своего удобства и Сан Пьетро Скераджо, но не получил на это разрешения от папы. Тем временем был он, как уже сказано выше, изгнан ненавистью народа.
За почетные многолетние труды Андреа заслужил не только крупнейшие вознаграждения, но и гражданство: он был сделан Синьорией флорентийским гражданином и занимал в городе должности по выборам и по назначению; работы же его ценились и при жизни, и после смерти, ибо не находилось никого, кто бы превзошел его, пока не явились Никколо Аретинец, Якопо делла Кверча Сиенец, Донателло, Филиппо ди сер Брунеллеско и Лоренцо Гиберти, которые и скульптурные, и другие работы выполняли так, что народ понял, в каком заблуждении ранее находился, ибо в своих произведениях мастера эти обнаружили достоинства, остававшиеся скрытыми и неведомыми многие и многие годы. Работал Андреа около 1340 года спасения нашего.
После Андреа осталось много учеников и среди прочих Томмазо Пизано, архитектор и скульптор, закончивший капеллу на Кампо Санто и завершивший кампанилу собора, а именно ту последнюю часть, где находятся колокола; полагают, что Томмазо этот был сыном Андреа, ибо так написано на доске главного алтаря Сан Франческо в Пизе, где высечена выполненная им полурельефом Богоматерь с другими святыми; внизу же имена его и отца его.
После Андреа остался сын его Нино, занимавшийся скульптурой, и в Санта Мариа Новелла во Флоренции находится его первая работа, а именно он закончил там мраморную Богоматерь, начатую отцом, ту, что внутри у боковой двери возле капеллы Минербетти. Затем он отправился в Пизу и выполнил в Спина мраморную поясную Богоматерь, кормящую грудью младенца Иисуса Христа, завернутого в тонкие ткани; для этой Мадонны в 1522 году мессер Якопо Корбини заказал мраморную раму и другую, еще более крупную и прекрасную, для другой Мадонны, тоже мраморной и целиком выполненной собственноручно тем же Нино, в позе которой мы видим мать, с большим изяществом протягивающую розу сыну, берущему ее с манерой детской и столь прекрасной, что можно сказать, что Нино поистине начал лишать камни их твердости и превратил их в живую плоть, придавая им лоск тщательнейшей полировкой. Фигура эта расположена между мраморными св. Иоанном и св. Петром, голова коего и представляет портрет Андреа с натуры. Нино выполнил также для алтаря Санта Катерина в той же Пизе две мраморные статуи, а именно Богоматерь с благовествующим ангелом, выполненные, как и другие его вещи, с такой тщательностью, что можно сказать, что они были лучшими в те времена. Под этой Мадонной, получающей благую весть, Нино высек на базе следующие слова: «Февраля первого дня 1370 года». А под ангелом – «Фигуры эти сделал Нино, сын Андреа Пизанца». В том же городе и в Неаполе он выполнил и другие работы, упоминать о которых не стоит.
Умер Андреа семидесяти пяти лет в 1345 году и был погребен сыном в Санта Мариа дель Фьоре со следующей эпитафией:
Ingenti Andreas jacet hie Pisanus in uma,
Marmore qui poluit spirantes dusere vultus,
Et simulacra Deum mediis imponere templis
Ex aere, ex auro candenti, et pulcro elephanto.
(В урне большой здесь покоится Андреа,
Из мрамора, который мог сотворить лица живые
И ставил посреди храмов изображения богов
Из меди, из блестящего золота, из прекрасной слоновой кости).

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БУОНАМИКО БУФФАЛЬМАККО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Буонамико ди Кристофано, прозванный Буффальмакко, флорентийский живописец, который был учеником Андреа Тафо и прославлен как человек веселый мессером Джованни Боккаччо в его «Декамероне», был, как известно, ближайшим приятелем живописцев Бруно и Каландрино, которые и сами были шутниками и весельчаками, и, насколько можно судить по его работам, рассеянным по всей Тоскане, весьма хорошо разумел и в своем искусстве живописи.
Начну с того, что он проделывал еще в юности. Франко Саккетти рассказывает в своих «Трехстах новеллах», что, когда Буффальмакко был еще подмастерьем у Андреа, названный мастер имел обыкновение в то время, когда ночи были длинные, подниматься на работу до света и заставлял бодрствовать и своих подмастерьев; это очень огорчало Буонамико, которого отрывали от сладкого сна, и он замыслил найти способ отучить Андреа вставать на работу до света, и вот что он придумал. В каком то неметеном подвале поймал он тридцать больших не то жуков, не то тараканов и тонкими и короткими булавками приколол на спину каждого из них по огарку, и ишь только наступил час, когда Андреа обычно поднимался, через дверную щель он начал впускать, зажегши свечки, их одного за другим в комнату Андреа. Тот уже проснулся как раз в тот час, когда он обычно будил Буффальмакко, и, увидев огонь и, начал дрожать от страха и, будучи старым и весьма трусливым, тихонько молился Богу читая молитвы и псалмы; в конце же концов, спрятавшись с головой под одеяло он в эту ночь так и не стал будить Буффальмакко, но остался в том же положении, дрожа непрерывно от страха, до самого света. Когда же он утром встал, то спросил Буффальмакко, не видел ли он демонов, которых было больше тысячи. Буонамико ответил, что не видел, ибо лежал с закрытыми глазами и подивился только тому, что его не разбудили. «Куда там будить, – сказал Тафо, – не до живописи мне было. Я решил во что бы то ни стало переехать в другой дом». На следующую ночь, хотя Буонамико впустил в комнату Тафо только трех жуков, но тот, помня страхи прошлой ночи из-за немногих дьяволов, которых он увидел, не спал ни минуты и, едва наступил день, ушел из дома с тем, чтобы больше туда не возвращаться. И немалых трудов стоило заставить его переменить решение. Буонамико привел к нему приходского священника, только тот и смог его утешить. Когда Тафо и Буонамико обсуждали после это происшествие, Буонамико сказал: «Я постоянно слышу, что величайшие враги Господа – это демоны, и заключаю отсюда, что они должны быть также главнейшими противниками живописцев, ибо, помимо того, что мы всегда изображаем их безобразнейшими и, что того хуже, только и занимаемся тем, что пишем и на стенах, и на досках святых мужей и жен, то есть, на зло демонам, людей самых благочестивых и лучших; потому-то демоны на нас сердятся, а так как могущества у них больше ночью, чем днем, то они и проделывают над нами подобные шутки и устроят что-нибудь еще и похуже, если вовсе не оставить этой привычки вставать до света». Такими и многими другими словами Буффальмакко, подкрепив то, что говорил мессер священник, обделал дело так хорошо, что Тафо перестал вставать до света, а демоны перестали бродить ночью по дому со свечками. Но так как доходы Тафо стали уменьшаться, то не прошло и нескольких месяцев, как он, забыв почти о всяком страхе, начал снова вставать и работать ночью, а также будить Буффальмакко; но тогда снова стали гулять тараканы, и со страха, а главным образом по совету священника, ему пришлось отказаться от этого совершенно. Слух об этом распространился затем по городу, и это стало причиной того, что некоторое время ни Тафо, ни другие живописцы уже больше не вставали работать ночью.

По прошествии недолгого времени Буффальмакко стал очень хорошим мастером, ушел, как рассказывает тот же Франко, от Тафо и начал работать самостоятельно, имея всегда заказы. Он нанял дом, где и работал и проживал, рядом же жил весьма зажиточный шерстяных дел мастер по имени Каподока, который стал новым посмешищем: жена его каждую ночь вставала до света, как раз тогда, когда Буффальмакко, работавший до этого часа, только ложился; и, усевшись за свою прялку, которую она по несчастливой случайности поставила насупротив кровати Буффальмакко, она всю ночь пряла шерсть. И так как Буонамико не мог ни вздремнуть, ни выспаться, он начал раздумывать, как бы пособить этой напасти. Но вот не прошло и много времени, как он заметил, что за кирпичной стеной, отделявшей его от Каподоки, находился очаг докучливой соседки, и через трещину было видно, что она делала у огня; измыслив новую хитрость, он просверлил отверстие длинным буравом и вставил трубку и, дождавшись, когда жены Каподоки не было у огня, он и один, и другой раз насыпал столько, сколько хотел, соли в горшок соседки; когда же Каподока садился за обед или ужин, он подчас не мог не только есть, но и попробовать ни супа, ни мяса, такими горькими они были от излишка соли. Он стерпел раз и другой и всего пошумел лишь немного; но, убедившись в том, что слов было недостаточно, он несколько раз поколотил бедную женщину, которая дошла до отчаяния, ибо ей казалось, что она хорошо умеет солить жаркое. И вот, когда муж бил ее за это, она начала оправдываться, отчего Каподока еще больше осерчал и снова стал колотить ее так, что она кричала со всей мочи; на шум сбежались все соседи, и вместе с другими притащился туда и Буффальмакко, который, выслушав, в чем Каподока обвиняет свою жену и как она оправдывается, сказал Каподоке: «Ей-богу, кум, надо быть благоразумным. Ты жалуешься на то, что жаркое пересолено и утром, и вечером, а я удивляюсь, как твоя добрая жена может что-нибудь толком делать. Что до меня, то я не знаю, как она днем на ногах держится: ведь всю ночь она сидит за своей прялкой и не спит, как мне кажется, ни часу. Отучи ее полуночничать и увидишь, что, высыпаясь как следует, она и днем будет в своем уме и таких оплошностей не сделает». Обратившись затем к остальным соседям, он ловко убедил их, что это дело нешуточное, и все начали говорить Каподоке, что Буонамико сказал правду и что следует так и сделать, как он советует. Поверив этому, он не велел жене вставать так рано; и с тех пор жаркое было посолено как следует, за исключением тех дней, когда жена случайно вставала рано, ибо тогда Буффальмакко опять применял свое средство; и в конце концов Каподока отучил ее от этого совершенно.
Буффальмакко же в числе первых выполненных им работ, во Флоренции в монастыре фаэнцских монахинь, находившемся там, где ныне цитадель Прато, расписал собственноручно всю церковь и среди других историй из жизни Христа, в которые вложил много хорошего, изобразил избиение Иродом невинных младенцев, где показал очень живо выражения как убивающих, так и других фигур, ибо в некоторых матерях и кормилицах, вырывающих детей из рук убийц, царапаясь, кусаясь и помогая себе, насколько возможно, руками и всеми движениями тела, проявляется вовне их душа, полная столько же ярости и гнева, сколько и жалости. От этой работы, поскольку монастырь этот ныне разрушен, не осталось ничего, кроме раскрашенного рисунка в нашей Книге рисунков разных художников, где эта история нарисована собственноручно самим Буонамико.
Буффальмакко был человеком очень рассеянным и небрежным как в жизни, так и в том, что касается одежды, и когда он выполнял эту работу для вышеупомянутых фаэнцских монахинь, он не всегда надевал плащ и капюшон, какие носили в те времена; монахини видели его так несколько раз через отверстие, которое он для них проделал, и начали говорить келарю, что им не нравится, что он ходит в жилете; тот их успокоил, и они некоторое время молчали. Но в конце концов, видя его всегда в том же виде, они начали думать, что это подмастерье, растирающий краски, и передали ему через настоятельницу, что им хотелось бы видеть, как работает мастер, а не только он один. На это Буонамико, как человек любезный, ответил, что, как только прибудет мастер, он известит их об этом, хотя он и замечал, как мало они ему доверяют. После чего он взял козлы и поставил их на другие, сверху же поместил сосуд, а именно кувшин с водой, на горлышко которого надел капюшон, остальную же часть кувшина покрыл гражданским плащом, подпоясав хорошенько козлы, затем в носик, откуда течет вода, он искусно вставил кисть и ушел. Когда монахини пришли посмотреть на работу через отверстие, проделанное им в холсте, они увидели фальшивого мастера во всем параде. Они решили, что он будет работать лучше, не так, как тот подмастерье неряха, и несколько дней больше ни о чем не думали. Наконец, им так захотелось поглядеть, каких прекрасных вещей наделал мастер, что по прошествии двух недель, в течение которых Буффальмакко не появлялся там ни разу, ночью, предполагая, что тогда мастера там не будет, пошли посмотреть на его живопись, но совсем законфузились и покраснели, когда самая из них смелая обнаружила важного мастера, который за две недели ничего не наработал. Тогда они поняли, что получили от него по заслугам и что работы, выполненные им, достойны восхваления, и через келаря они обратно вызвали Буонамико, который, покатываясь от смеха, весело вернулся к работе, дав им понять, чем люди отличаются от кувшинов и что о работе людей не всегда можно судить по их одежде. И в несколько дней он закончил там историю, весьма всем понравившуюся; она понравилась им во всех своих частях, и только цвет лица фигур показался слишком неживым и бледным. Буонамико услышал это и, узнав, что у настоятельницы было лучшее во Флоренции вино, которое она хранила для причастия во время мессы, сказал им, что недостаток можно исправить только в том случае, если подмешать к краскам хорошего вина, ибо, если такими красками тронуть щеки и другие части лица фигур, они покраснеют и окрасятся гораздо живее. Услышав это, добрые сестры поверили всему и, пока он работал, все время снабжали его лучшим вином; он же, распивая его, стал после этого писать своими обыкновенными красками более свежие и румяные лица.
Окончив эту работу, он написал в аббатстве в Сеттимо несколько историй из жития св. Иакова, в посвященной этому святому капелле, что во дворе. На своде он изобразил четырех патриархов и четырех евангелистов, причем следует отметить, как естественно дует св. Лука на перо, чтобы с него стекали чернила. На стенах же, где изображено пять историй, мы видим красиво расположенные фигуры, и все завершено с толком и изобретательностью. А чтобы легко добиваться телесного цвета, Буонамико, как это видно по этой работе, делал весь подмалевок фиолетовой солью, которая образует со временем соленый осадок, съедающий и разрушающий белила и другие краски; и потому не удивительно, что работа эта испортилась и выцвела, тогда как многие другие, выполненные гораздо раньше, сохранились отлично. Я думал раньше, что росписям этим повредила сырость, позднее же убедился по опыту, рассмотрев другие его же работы, что не от сырости, а от этого особого способа Буффальмакко они испортились настолько, что на них не видно ни рисунка, ни чего-либо другого, а там, где был телесный цвет, остался только фиолетовый. Тому, кто хочет, чтобы живопись его была долговечной, способ этот применять не следует. После этого Буонамико выполнил на досках две работы темперой для монахов Флорентийской чертозы, из которых одна находится там, где на хорах ставятся книги для пения, другая же внизу, в старых капеллах. Во Флорентийском аббатстве он расписал фресками капеллу Джоки и Бастари возле главной капеллы; в капелле этой, несмотря на то, что она перешла к семейству Босколи, названные росписи Буффальмакко сохранились и поныне; он изобразил там страсти Христовы, с талантливой и прекрасной выразительностью показав в Христе, омывающем ноги ученикам, кротость и смирение величайшие, в евреях же, ведущих его к Ироду, – жестокость и свирепость, особенные же талант и легкость он проявил, изображая Пилата в темнице и повесившегося на дереве Иуду; после чего нетрудно поверить тому, что рассказывают об этом приятном живописце, а именно, что, когда он хотел постараться и потрудиться, что бывало редко, он не уступал ни одному из других живописцев своего времени. Справедливость этого подтверждают фрески, выполненные им в Оньисанти, там, где теперь кладбище; они выполнены с такой тщательностью и такой предусмотрительностью, что дождевая вода, поливавшая их столько лет, не могла их испортить так, чтобы нельзя было опознать их хорошего качества, а сохранились столь превосходно потому, что написаны они были прямо по сырой штукатурке. Итак, на стенах, а именно над гробницей Алиотти, находится Рождество Христово и Поклонение волхвов. После этих работ Буонамико отправился в Болонью, где в Сан Петронио, в капелле Болоньини, а именно на сводах, написал фреской несколько историй, не законченных по неизвестной причине.
В 1302 году он, как говорят, был приглашен в Ассизи и в церкви Сан Франческо, в капелле св. Катерины, расписал фреской все истории ее жития; фрески эти сохранились весьма хорошо, и мы видим на них несколько фигур, заслуживающих одобрения. Когда он заканчивал эту капеллу, из Ареццо приехал епископ Гвидо; услышав, что Буонамико был веселым человеком и стоящим художником, он пожелал, чтобы тот задержался в его городе и расписал в епископстве капеллу, ту, где теперь крещальня. Буонамико приступил к работе и сделал уже порядочно, когда с ним приключился самый странный на свете случай; произошло же, как рассказывает Франко Саккетти в своих «Трехстах новеллах», следующее. У епископа была обезьяна, самая потешная и дурная изо всех, когда-либо существовавших. Животное это влезало иногда на подмостья, чтобы посмотреть, как работает Буонамико, и, стоя у него за спиной, не спускало с него глаз и примечало все, когда он смешивал краски, встряхивал баночки, разбивал яйца для темперы и вообще, что бы он ни делал. И вот как-то после того, как Буонамико в субботу вечером ушел с работы, обезьяна эта в воскресенье утром, несмотря на то, что к ногам ее, по распоряжению епископа, был привязан большой деревянный чурбан, чтобы она не могла повсюду прыгать, влезла, хотя груз был большой, на подмостья, где обыкновенно стоял во время работы Буонамико, и, схватив там банки, стала их опрокидывать одна в другую, смешивая краски, и разбивать все яйца, сколько их там ни было, и начала кистями пачкать изображенные фигуры и продолжала заниматься этим до тех пор, пока не переписала собственноручно все, что там было. Покончив с этим, она сделала новую смесь из всех немногих оставшихся красок, слезла с подмостьев и ушла. Когда в понедельник утром Буонамико пришел на работу и увидел испорченные фигуры, опрокинутые банки и все остальное, перевернутое вверх ногами, он был весьма поражен и смущен. Многое про себя передумав, он пришел, наконец, к выводу, что это сделал какой-нибудь аретинец из зависти или по иной причине; он отправился затем к епископу и рассказал ему, что произошло и кого он подозревает; епископ был этим сильно взволнован, но, одобрив Буонамико, попросил, чтобы он снова принялся за работу и восстановил все испорченное. И так как он поверил его словам, которые были правдоподобными, он дал ему шесть своих вооруженных слуг, которые должны были стоять на страже с секирами в то время, когда он не работал, и беспощадно рубить на куски всякого, кто бы ни пришел. После того как фигуры были переписаны во второй раз, однажды, когда часовые были на страже, они услышали, как что-то по церкви громыхает, и вскоре увидели, как обезьяна влезла на подмостья, с быстротой молнии смешала краски, и вот уже новый мастер начал обрабатывать святых Буонамико. Позвав художника и показав ему злоумышленника, они стояли и смотрели вместе с ним, как тот работает, и чуть не лопались от хохота, и в особенности Буонамико, который, хотя с ним и произошло несчастье, не мог не смеяться до слез. Наконец, он отпустил стражей, стоявших на часах с секирами, а сам отправился к епископу и заявил ему: «Монсиньор, вы желаете, чтобы я писал так, а ваша обезьяна хочет писать по-другому». Рассказав ему затем о случившемся, он добавил: «Вам не стоит искать живописца на стороне, раз у вас дома есть мастер; хотя он, кажется, не умел хорошо мешать краски, то теперь он этому научился, ну и пусть работает один, я лучше не сделаю, а, убедившись в его умении, буду доволен, если за свои труды не получу ничего, кроме разрешения вернуться во Флоренцию». Слушая рассказ о происшествии, епископ, хотя оно ему и не понравилось, не мог удержаться от смеха и главным образом потому, что животное подшутило над тем, кто был величайшим шутником на свете. Однако после того, как они наговорились об этом и вдоволь посмеялись, епископу удалось убедить Буонамико приняться за работу в третий раз и довести ее до конца. Обезьяна же в искупление и в наказание за содеянный проступок была посажена в большую деревянную клетку, пока работа не была закончена совершенно. Невозможно себе и представить, какие штуки и мордой, и всем телом, и руками проделывала в клетке эта зверюга, видя, что не может сделать того, что делают другие. После того как работы в капелле были закончены, епископ распорядился либо для смеху, либо по какой иной причине, чтобы Буффальмакко написал на одной из стен его дворца орла на спине убитого им льва. Хитрый живописец обещал выполнить все, что желает епископ, но попросил сделать ему хорошую будку из досок, ибо, как он сказал, он не хочет, чтобы видели, как он пишет такую вещь. Когда это было сделано, он заперся внутри совсем один и написал, в противоположность тому, чего желал епископ, льва, терзающего орла. Закончив работу, он попросил у епископа разрешения съездить во Флоренцию за красками, которых ему не хватало. И вот запер он будку на ключ и отправился во Флоренцию с намерением больше не возвращаться. Епископ же, видя, что дело затягивается и художник не возвращается, приказал открыть будку и увидел то, что Буонамико было известно больше, чем ему. Вследствие чего, охваченный ужаснейшим гневом, он приговорил его к пожизненному изгнанию. Буонамико же, узнав об этом, просил передать епископу, что тот может сделать с ним самое худшее, что только в его силах, на что епископ пригрозил ему позорным столбом. Однако в конце концов поняв, что тот хотел над ним подшутить делом, он простил Буонамико оскорбление и вознаградил его за труды весьма щедро. Более того, спустя недолгое время, он снова пригласил его в Ареццо, заказал для Старого собора многое такое, что теперь уже не существует, и относился к нему всегда, как к своему близкому и самому верному слуге. Тот же расписал в Ареццо также нишу главной капеллы в церкви Сан Джустино.

   Некоторые писали, что, когда Буонамико был во Флоренции, он часто проводил время со своими друзьями и товарищами в мастерской Мазо дель Саджо и что однажды он вместе со многими другими был распорядителем празднества, устроенного обитателями Борго Сан Фриано в день майских календ на Арно, на нескольких лодках, а когда Понте алла Карайя, который тогда был деревянным, обрушился, будучи слишком перегруженным людьми, сбежавшимися на это зрелище, он не погиб, как многие другие, ибо как раз в то время, когда мост рухнул в Арно на сооруженное на лодках изображение ада, уходил, чтобы добыть кое-что, не хватавшее для праздника.
Вскоре после этого Буонамико был приглашен в Пизу, где в принадлежавшем тогда монахам Валломброзы аббатстве Сан Паоло а Рипа д’Арно он написал по всему средокрестию этой церкви с трех сторон от крыши до пола многочисленные истории из Ветхого Завета, начиная с сотворения человека и до Немвродова столпотворения. В этом произведении, хотя большая часть его ныне погибла, видна живость в фигурах, хорошая опытность и красота в колорите и то, что рука Буонамико прекрасно выражала замыслы его духа, однако хорошим рисунком он не обладал. На стене правой ветви креста, что напротив той, где боковые двери, в некоторых историях из жития св. Анастасии мы видим очаровательные древние одеяния и прически на некоторых женщинах, написанных в изящной манере. Не менее прекрасны и те фигуры, которые в весьма соответственных положениях размещены в лодке; среди них есть также изображение папы Александра IV, которое Буонамико, как говорят, получил от своего учителя Тафо, сделавшего мозаичный портрет этого папы в Сан Пьетро. Подобным же образом и в последней истории, где изображено мученичество той же святой, а также и других, Буонамико очень хорошо выразил на лицах страх смерти, горе и ужас тех, которые видят, как она мучается и умирает, привязанная к дереву над огнем. Сотоварищем Буонамико в этой работе был живописец Бруно ди Джованни, именуемый так в старой книге Сообщества; Бруно этот, прославленный тем же Боккаччо как человек веселый, закончил на стенах названные истории и написал в той же церкви алтарный образ св. Урсулы, сопровождаемой девами, изобразив в одной руке названной святой знамя с гербом Пизы – белым крестом на красном фоне, другую же руку она протягивает к женщине, которая поднимается между двумя горами и касается одной ногой моря, обе же руки протягивает к святой, отдаваясь под ее покровительство. Женщина эта, олицетворяющая Пизу, увенчанная золотой короной и одетая в плащ, покрытый кругами и орлами, молит у святой помощи, будучи совершенно оттесненной к морю. Выполняя эту работу, Бруно жаловался на то, что его фигуры не были такими живыми, как фигуры Буонамико; Буонамико же, будучи шутником, обещал научить его сделать фигуры не только живыми, но даже говорящими, и велел ему написать несколько слов, выходящих из уст женщины, предающейся покровительству святой, а также и ответ святой, как Буонамико видел это в работах Чимабуе, выполненных в том же городе. Это понравилось и Бруно, и другим глупым людям того времени, нравятся также и теперь некоторым простакам, которых обслуживают художники из простонародья, откуда они и сами происходят. И поистине кажется удивительным делом, что отсюда повелась и вошла в обычай такая вещь, выдуманная шутки ради, а не для чего-либо иного; впрочем, и большая часть Кампо Санто, расписанного прославленными мастерами, полна таких глупостей. Так как произведения Буонамико очень нравились пизанцам, то попечитель Кампо Санто заказал ему четыре фрески с историями от сотворения мира до постройки Ноева ковчега, вокруг же историй узор, в котором он изобразил и себя с натуры, а именно в середине фриза, где в рамках помещены головы, можно увидеть, как я сказал, и его голову в капюшоне, точно так, какова изображена и выше. А так как в этом произведении Бог несет в руках небеса и стихии и, более того, всю громаду мироздания, Буонамико для изъяснения своей истории стихами, соответствующими живописи того времени, написал собственноручно внизу прописными буквами, которые видны и теперь, следующий сонет, который из-за его древности и простоты языка того времени стоило, как мне казалось, привести здесь, ибо, по моему мнению, он, если большого удовольствия и не доставит, все же сможет свидетельствовать о познаниях людей того века:
Да взглянет каждый на изображенье
Всепреблагого Господа-отца,
Творящего все вещи без конца,
Давая им число и измеренье.
На ангельское девятиступенье,
На небо, – отблеск Божьего лица,
Вседвижущего славьте же Творца,
Который весь – добро и просветленье!
Свои глаза раскроет пусть душа,
Дабы познать гармонию вселенной,
Которая так дивно хороша.
И вспомните, что он, благословленный,
На помощь милосердно к вам спешит,
Средь ангелов приют вам дать блаженный.
Вверху, внизу, налево и направо
В картине сей миров раскрыта слава!
И, говоря по правде, Буонамико должен был обладать большой смелостью для того, чтобы браться за изображение Бога Отца величиной в пять локтей, иерархий, небес, ангелов, знаков Зодиака и всех высших предметов вплоть до неба, луны, а затем и стихий огня, воздуха, земли и, наконец, и средоточия вселенной. Для того же, чтобы заполнить два нижних угла, он в одном поместил св. Августина, а в другом св. Фому Аквинского. На том же Кампо Санто, на торцовой стене, где находится гробница Корте, Буонамико изобразил все страсти Христовы с большим количеством фигур пеших и конных в разнообразных и прекрасных положениях и, следуя истории дальше, надлежащим образом выполнил также Воскресение и Явление Христа апостолам. Покончив с этими работами, а заодно со всеми деньгами, заработанными в Пизе, а было их немало, он вернулся во Флоренцию таким же бедным, каким оттуда ушел; там он выполнил много картин и фресок, о которых достаточно упомянуть. В это время Бруно, ближайшему его приятелю, возвратившемуся вместе с ним из Пизы, где они все промотали, были заказаны кое-какие работы в Санта Мариа Новелла. Но так как Бруно не владел рисунком и не имел воображения, Буонамико нарисовал ему все то, что он потом написал на стене названной церкви, насупротив кафедры для проповедника на пространстве между двумя колоннами, а была это история св. Маврикия и его товарищей, обезглавленных за веру в Иисуса Христа. Эту Работу Бруно выполнил для Гвидо Кампезе, который тогда был флорентийским коннетаблем. Он написал его портрет еще раньше, после же его смерти, последовавшей в 1312 году, он поместил его в этой своей работе в доспехах, по обычаю того времени, позади же него изобразил отряд воинов, одетых по-старинному так, что взглянуть приятно. Сам же Гвидо стоит на коленях перед Богоматерью с младенцем Иисусом на руках между св. Домиником и св. Агнессой, которые, как видно, передают его под покровительство Богоматери. Живопись эта, хотя и не очень красива, все же, ввиду того, что рисунок и замысел принадлежат Буонамико, заслуживает некоторого одобрения и главным образом за разнообразие одеяний, шлемов и другого вооружения того времени. И я воспользовался ею в некоторых историях, выполненных мною для синьора герцога Козимо, когда нужно было изобразить воинов, одетых по-старому, и другие тому подобные вещи той эпохи; и это весьма понравилось его светлейшему высочеству и другим, это видевшим. Это и показывает, какой капитал можно составить на замыслах и работах этих старых художников, несмотря на их несовершенство, и какую пользу и помощь можно извлечь из их произведений, ибо они и открыли путь чудесам, совершавшимся поныне и совершающимся и теперь. В то время как Бруно выполнял эту работу, один сельский житель пожелал, чтобы Буонамико написал ему св. Кристофора, и они об этом договорились во Флоренции и заключили соглашение, по которому цена была установлена в восемь флоринов, а размер фигуры – в двенадцать локтей. Когда же Буонамико отправился в церковь, где он должен был выполнить св. Кристофора, то обнаружил, что высота и длина ее не превышают девяти локтей, и потому он не мог его приспособить, как следует, ни снаружи, ни внутри, и так как он не мог изобразить его стоящим, он решился написать его внутри церкви лежащим, но, поскольку и так он целиком там не помещался, пришлось от колен и ниже перенести на торцовую стену. Когда работа была закончена, сельский житель не хотел ни за что платить за нее и кричал, словно его режут. Дело дошло до суда, который вынес постановление, что Буонамико был прав и действовал в соответствии с соглашением.

   В Сан Джованни фра д’Аркоре находились Страсти Христовы, прекрасно выполненные рукой Буонамико, где в числе других вещей, весьма прославленных, был Иуда, повесившийся на дереве, написанный с большим толком и в прекрасной манере. Равным образом весьма естественно был изображен сморкающийся старик и плачущие Марии, которые имели вид и выражение столь печальные, что заслуживали похвалы величайшей по своему времени, не нашедшему еще легкого способа выражать кистью душевные состояния. На той же стене хорошей фигурой был св. Ив бретонский со многими вдовами и сиротами у ног его и с венчающими его двумя ангелами в воздухе, выполненный в нежнейшей манере. Постройка эта вместе с живописью была сравнена с землей в военный 1529 год.
А в Кортоне Буонамико расписал для мессера Альдобрандино, епископа этого города, многое в епископском дворце и, в частности, капеллу и образ главного алтаря; но так как при перестройке дворца и церкви все погибло, придется ограничиться лишь упоминанием об этом. Тем не менее в Сан Франческо и Санта Маргерита в том же городе сохранилось несколько росписей Буонамико. Из Кортоны Буонамико отправился снова в Ассизи и в нижней церкви Сан Франческо расписал фресками всю капеллу испанского кардинала Эгидия Альваро, и так как он выполнил заказ очень хорошо, кардинал щедро его вознаградил. В конце концов, исполнив много живописных работ по всей Марке, Буонамико остановился на обратном пути во Флоренцию в Перудже и расписал там фресками в церкви Сан Доменико капеллу Буонтемпи, изобразив истории из жития св. Екатерины, девы и мученицы. А в старой церкви Сан Доменико изобразил на одной из стен также фреской, как та же Екатерина, дочь царя Коста, на диспуте убеждает и обращает в веру Христову нескольких философов. А так как история эта лучше всех когда-либо написанных Буонамико, можно сказать по правде, что он превзошел в этой работе самого себя. Под впечатлением этого перуджинцы заказали ему, как пишет Франко Саккетти, написать на площади св. Геркулана, епископа и покровителя их города; договорившись о цене, они устроили на том месте, где он должен был работать, будку из досок и рогожи, чтобы не видно было, как мастер пишет; после того как это было сделано, он принялся за работу. Но не прошло и десяти дней, как каждый проходивший стал спрашивать, когда будет кончена картина, думая, что такие вещи пекутся как блины, так что это начало докучать Буонамико. Когда же он закончил работу, то ему так надоела эта назойливость, что он решил слегка отплатить этим людям за нетерпеливость. И получилось это так: закончив работу, он, прежде чем открыть ее, показал им ее и получил полный расчет. Когда же перуджинцы хотели тут же убрать будку, Буонамико попросил, чтобы ее оставили еще на два дня, так как ему хотелось тронуть кое-что посуху, и так и было сделано. Буонамико же залез на подмостья, с которых он писал на святом большую золотую корону и вылепил ему на голове рельефно из извести, как было принято в те времена, корону или венок из мелкой рыбешки. Сделав это, он утром расплатился с хозяином и ушел во Флоренцию. Прошло два дня, и перуджинцы, не видя художника, которого они привыкли встречать повсюду, спросили у его хозяина, что с ним приключилось, и, узнав, что он вернулся во Флоренцию, немедленно отправились раскрывать работу, и, обнаружив, что их св. Геркулан торжественно увенчан рыбками, тотчас же сообщили об этом правителям города; и хотя те и послали всадников в погоню за Буонамико, это оказалось напрасным, ибо он возвратился во Флоренцию весьма поспешно. Тогда они порешили заказать одному из своих художников убрать корону из рыбок и возобновить диадему святого, Буонамико же и других флорентинцев поносили всякими дурными словами, какие только могли придумать. Когда Буонамико вернулся во Флоренцию, он, мало обращая внимания на то, что говорили перуджинцы, приступил к выполнению многих работ, о которых, чтобы не впасть в излишнюю пространность, упоминать не стану. Расскажу лишь о следующем: написав в Кальчинайе фреской Богоматерь с младенцем на руках, он получил от заказчика вместо денег одни слова; тогда Буонамико, не привыкший к тому, чтобы его обманывали и водили за нос, решил постоять за себя во что бы то ни стало. И вот как-то утром он отправился в Кальчинайю и превратил младенца, изображенного им на руках у Девы, посредством красок без клея и темперы, разведенных на одной воде, в медвежонка; когда же это вскоре увидел надувший его заказчик, он, близкий к отчаянию, разыскал Буонамико и начал просить его, чтобы он, Бога ради, убрал медвежонка и написал, как прежде, младенца, за что он готов сейчас же с ним расплатиться; тот любезно согласился и незамедлительно получил и за первую, и за вторую работу; а ведь достаточно было мокрой губки, чтобы исправить все дело.
Но если бы, наконец, я захотел рассказать подобным же образом обо всех шутках и живописных работах Буонамико Буффальмакко, в особенности о том, что он проделывал в мастерской Мазо дель Саджо, которая была приютом всех городских весельчаков и шутников Флоренции, повествование мое стало бы слишком пространным, и потому рассказ о нем закончу. Умер он семидесяти восьми лет; во время своей болезни он был отправлен братством Мизерикордиа во флорентийскую больницу Санта Мариа Нуова, по крайней его бедности, так как был он таким человеком, что тратил больше, чем зарабатывал; когда же он умер в 1340 году, то был похоронен вместе с другими бедняками в Осса (так назывался двор этой больницы, где было и кладбище). Работы его ценились и при жизни, впоследствии же одобрялись всегда, как творения того времени.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АМБРОДЖО ЛОРЕНЦЕТГИ СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Если не подлежит сомнению, что художники, обладающие прекрасным талан том, должны быть многим обязаны природе, то еще большим обязаны им мы видящие, с каким рвением заполняют они города почитаемыми постройками и полезными и красивыми композициями историй, приобретая своими творениями редко и для самих себя славу и богатство.
Таков был и сиенский живописец Амброджо Лоренцетти, замыслы которого были прекрасны и разнообразны, обдуманно сочетавший и размещавший фигуры в своих историях. Об этом правдиво свидетельствует в Сиене у братьев-миноритов история, весьма изящно написанная им в монастырском дворе, где изображено, как юноша становится монахом и как он и некоторые другие отправляются к султану, где их избивают и, приговоренных к казни, подвешивают на дереве и, наконец обезглавливают, в то время как разражается ужасная гроза. В этой живописной работе он большим искусством и умелостью сопоставил возмущение воздуха и ярость дождя и ветров с человеческими страданиями, благодаря чему новые мастера научились приемам и основам такой композиции, ранее не встречавшейся и потому заслужившей ему бесконечную похвалу.
Амброджо был опытным колористом во фресковой живописи, в работах же темперой применял краски с большой умелостью и легкостью, о чем можно судить и теперь еще по картинам, законченным им в Сиене в малой больнице, именуемой Мона Аньеза, где он написал и отделал историю с новой и прекрасной композицией. В большой же больнице он написал фреской на стене Рождество Богородицы и Введение ее во храм с отроковицами, а у братьев-августинцев в том же городе он расписал капитул, где на своде мы видим изображения апостолов со свитками в руках, на которых написана составленная каждым из них часть Символа веры, а под ними небольшие истории изображают при помощи живописи то, что написано вверху буквами. Рядом на большой стене находятся три истории из жития св. Екатерины-мученицы, ведущей диспут с тираном во храме, а в середине – Страсти Христовы с распятыми разбойниками по сторонам и Мариями, внизу поддерживающими лишившуюся чувств деву Марию; произведения эти были завершены им с очень большим изяществом прекрасной манере. -
В палаццо делла Синьория в Сиене он изобразил в Большом зале также войну из-за Азиналунга, рядом же мир и разные его проявления; там же он изобразил полную по тем временам космографию и в том же палаццо выполнил восемь историй очень чисто написанных зеленой землей. Как говорят, он отослал также в Вольтерру доску написанную темперой, получившую в этом городе большое одобрение, а в Массе где он совместно с другими расписал фресками капеллу и доску темперой, он показал горожанам, какой рассудительностью и каким талантом обладал он в искусстве живописи. В Орвието же он расписал фресками главную капеллу в соборе Санта Мариа.
После этих работ он попал во Флоренцию, где выполнил в Сан Проколо образ, а в одной из капелл истории из жития св. Николая малыми фигурами, в угоду некоторым своим друзьям, пожелавшим увидеть, как он работает, и, как опытный мастер, он выполнил эту вещь в столь короткое время, что его известность и слава возросли бесконечно. Работа эта, в пределле которой он написал свой портрет, была причиной того, что в 1335 году он был приглашен в Кортону по распоряжению епископа дельи Убертини, который тогда был синьором города; там, в церкви Санта Маргерита, незадолго до того выстроенной братьями-францисканцами на вершине холма, он расписал кое-что и главным образом половину сводов и стены так хорошо, что и теперь, когда все это почти уничтожено временем, все же видна в фигурах прекраснейшая выразительность, и следует признать, что он заслуженно за это восхвалялся.
Закончив эту работу, Амброджо возвратился в Сиену, где и прожил в почете конец своей жизни и не только потому, что был превосходным мастером живописи, но также и потому, что с юности занимался и литературой, каковая стала полезной и сладкой подругой живописи и таким украшением всей его жизни, что, так же как и его живописное ремесло, даровала ему всеобщую любовь и расположение. И потому он не только постоянно общался с людьми учеными и заслуженными, но и с большой для себя честью и пользой принимал участие в делах своей республики. Нравы Амброджо были во всех отношениях похвальными, и он скорее напоминал дворянина и философа, чем художника, и, что больше всего свидетельствует о благоразумии человека, всегда был готов удовлетвориться тем, что ему было дано людьми и временем, и потому переносил с духом умеренным и спокойным добро и зло, даруемые судьбой. И поистине и сказать невозможно, сколь почтенными спутниками должны для всех искусств почитаться благонравие и скромность вместе с другими добрыми благоприобретенными качествами, в особенности же для тех искусств, что имеют свое начало в разуме, в таланте благородном и возвышенном, поэтому каждый должен был бы заслуживать себе всеобщее расположение своими нравами не меньше, чем своим превосходством в искусстве. Наконец, в последние дни своей жизни Амброджо выполнил для вящей своей славы образ в Монте Оливето ди Кьюзури, вскоре после чего отошел счастливо и по-христиански к лучшей жизни, восьмидесяти трех лет от роду. Работы его относятся к 1340-м годам.

Как уже упоминалось, Амброджо изобразил себя собственноручно с капюшоном на голове в пределле образа в Сан Проколо. Чего же стоил он в рисунке, можно судить по нашей Книге, где есть несколько превосходных собственноручных его вещей.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЬЕТРО КАВАЛЛИНИ РИМСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Рим в течение многих веков был уже лишен не только хорошей словесности и военной славы, но даже и всех наук и искусств, когда родился там по воле Божьей Пьетро Каваллини, в то время когда первенствующее место среди итальянских живописцев занимал Джотто, который, можно сказать, вернул живопись к жизни. Каваллини же, который был учеником Джотто и работал вместе с ним над мозаичным кораблем в Сан Пьетро, был первым, просветившим после Джотто это искусство и с первых же шагов проявившим себя достойным учеником такого мастера, написав в Арачели над дверью сакристии несколько историй, разрушенных ныне временем, а в Санта Мариа ди Трастевере множество фресок по всей церкви. После этого он работал мозаикой в главной капелле и на передней стене церкви и обнаружил с самого начала этой работы, принявшись за нее без помощи Джотто, умение производить и доводить до конца мозаичные работы не хуже, чем живописные; выполнив также в церкви Сан Гризогоно много историй фреской, он и здесь показал себя лучшим учеником Джотто и хорошим художником. Также и за Тибром он расписал в Санта Чечилиа собственноручно почти всю церковь и многое в церкви Сан Франческо аппрессо Рипа. Затем в Сан Паоло фуор ди Рома он выполнил мозаичный фасад и много историй из Ветхого Завета для среднего нефа. Работая над некоторыми фресками в капитуле первого монастырского двора, он вложил туда столько тщательности, что от людей понимающих заслужил имя превосходнейшего мастера, и вследствие этого он приобрел такую благосклонность со стороны прелатов, что ему была поручена внутренняя стена Сан Пьетро между окнами, где в соответствии с окнами, которые в то время там были, он изобразил в отличнейших фресках четырех евангелистов, св. Петра и св. Павла исключительных размеров, а также порядочное количество фигур в одном из нефов, а так как ему очень нравилась греческая манера, он повсюду примешивал ее к манере Джотто. Охотно придавая фигурам выпуклость, он, дабы добиться этого, прилагал, как это известно, наибольшие человеческие усилия, какие только мыслимы. Однако лучшие работы, выполненные им в этом городе, находятся в упоминавшейся церкви Арачели, что на Капитолии, где он написал фреской на своде главной абсиды Богоматерь с младенцем на руках, окруженную солнечным кругом, внизу же императора Октавиана, поклоняющегося Иисусу Христу, которого ему показывает Тибуртинская сивилла; фигуры этой работы, как сказано в других местах, сохранились значительно лучше, чем остальные, ибо те, что расположены на сводах, страдают от пыли значительно меньше написанных на стенах.
После этих работ Пьетро отправился в Тоскану, чтобы посмотреть работы других учеников своего учителя Джотто и самого мастера, и по этому случаю расписал в Сан Марко во Флоренции много фигур, которых теперь не видно, ибо церковь выбелена, за исключением Благовещения возле главных дверей церкви, ими прикрытого. В церкви же Сан Базилио, что на Канто алла Мачина, он выполнил на стене фреской другое Благовещение, столь сходное с более ранним, написанным им в Сан Марко, и с некоторыми другими, находящимися во Флоренции, что некоторые с долей вероятия считают их выполненными рукой того же Пьетро; и поистине большего сходства быть и не может. Среди фигур в названной церкви Сан Марко во Флоренции был портрет папы Урбана V с головами св. Петра и св. Павла, написанный с натуры; с этого портрета его написал фра Джованни да Фьезоле на доске, находящейся в Сан Доменико во Фьезоле, что было немалой удачей, ибо портрет, находившийся в Сан Марко, вместе со многими другими фигурами фресок церкви был, как упоминалось, забелен, когда монастырь этот был отобран у монахов, которым он принадлежал раньше, и передан братьям-проповедникам, произведшим побелку невнимательно и небрежно.
Заехав в Ассизи на обратном пути в Рим, и не только для того, чтобы взглянуть на тамошние постройки и столь выдающиеся творения своего учителя и некоторых его учеников, но и затем, чтобы оставить там что-либо, выполненное собственноручно, он написал фреской в нижней церкви Сан Франческо, а именно в ветви средокрестия со стороны сакристии, Распятие Иисуса Христа со всадниками, разнообразно вооруженными и во всяких необычайных одеяниях разных чужеземных народностей. В воздухе он изобразил несколько ангелов, парящих на крыльях в разных положениях и горько плачущих; одни из них прижимают руки к груди, другие скрестили их, иные же ломают руки, выражая крайнюю скорбь, причиненную им смертью Сына Божия, и все они от пояса, или, вернее, ниже пояса, тают в воздухе. В работе этой, отличной по колориту, свежему и живому, и настолько превосходной в наложении штукатурки, что она кажется сделанной в один день, я нашел герб Гвальтьери, герцога Афинского но так как там нет ни даты, ни какой-либо иной подписи, я не могу утверждать, что она была выполнена по его заказу. Скажу лишь, что таково общее мнение, что она выполнена рукой Пьетро, а кроме того ее манера не может быть более сходной с манерой Пьетро, к тому же можно предположить, поскольку живописец жил в то время, когда в Италии был герцог Гвальтьери, что она была выполнена Пьетро по заказу названного герцога. Каждый может думать, что ему угодно, во всяком же случае работа эта, будучи старой, заслуживает только похвалы, а манера, не говоря об общем мнении, свидетельствует о том, чьей рукой она выполнена.
Тот же Пьетро выполнил фреской в церкви Санта Мариа в Орвието, где хранятся остатки святейшей пелены, несколько историй из жизни Иисуса Христа и его погребения с большой тщательностью; выполнил он это, как говорят, для мессера Бенедетто ди Буоиконте Мональдески, тогдашнего синьора и тирана города, Равным образом некоторые утверждают, что Пьетро сделал несколько скульптур и что они ему прекрасно удались, ибо он обладал превосходнейшим талантом во всем, за что бы ни принимался, а также, что его рукой выполнено Распятие, находящееся в большой церкви Сан Паоло фуор ди Рома, то самое, которое, как говорят и чему следует верить, заговорило со святой Бригиттой в 1370 году. Его же рукой были выполнены некоторые другие вещи в той же манере, погибшие, когда была разрушена старая церковь Сан Пьетро для постройки новой.
Был Пьетро но всех вещая весьма прилежен и всячески стремился заслужить почести и приобрести славу и искусстве. Был он не только добрым христианином, но и весьма благочестивым и большим другом бедных и за доброту свою был любим не только в Риме, на своей родине, но и всеми, знавшими его или же его произведения.. В глубокой же старости он в конце концов отдался с таким воодушевлением религии, ведя жизнь примерную, что почитался почти что святым. И посему не приходится удивляться тону, что не только названое Распятие, выполненное его рукой, заговорило, как было сказано, со святой, но что совершала и совершает неисчислимые чудеса выполненная им Богоматерь, которую я лучше не назову, хотя она и весьма знаменита во всей Италии и хотя я более чем уверен и по манере живописи мне совершенно ясно, что она выполнена рукой Пьетро, похвальнейшая жизнь коего и благочестие обращенное к Господу, достойны того, чтобы им подражал всякий. И посему пусть не думает никто (ибо это почти невозможно, и опыт постоянно это доказывает, что можно достигнуть высокого почета без страха Божьего и милости Господней, а также без добрых нравов.
Учеником Пьетро Каваллини был Джованни да Пистойя, выполнивший на своей родине несколько работ, большого значения не имеющих. Умер Пьетро в конце концов в Риме, в возрасте восьмидесяти пяти лет от боли в боку, приключившейся от старости при росписи стены и от постоянной работы в одном положении Работал он около 1364 года. Погребен был в Сан Паоло фуор ди Рома с почестями и со следующей эпитафией:
Quantum Romanae Petrus decus addidit Urbi Pictura, tantum dat decus ipse polo.
(Городу Риму Пьетро придал красы живописью, настолько сам он украшает небеса).
Изображения его, как я ни искал, найти не мог; потому его и не помещаю.

ЖИЗНЕОПИСАНИЯ СИМОНЕ И ЛИППО МЕММИ СИЕНСКИХ ЖИВОПИСЦЕВ

   Поистине могут назвать себя счастливыми люди, имеющие от природы склонность к тем искусствам, которые могут принести им не только почести и пользу величайшие, но и, более того, именам их славу едва ли не вечную. Но еще счастливее те, кто с пеленок обладает, кроме такой склонности, также любезностью и светскими нравами, которые делают их весьма приятными для всех людей. И, наконец, счастливее всех, если говорить о художниках, те, которые, получив от природы склонности к доброму и от нее же, а также от воспитания – благородные нравы, живут в одно время с каким-либо знаменитым писателем, от которого за небольшой портрет или другую подобную же любезность в виде произведения искусства они подчас через писания его получают в награду честь и славу вечные. Среди тех, кто занимается искусствами рисунка, этого особенно должны желать и добиваться превосходные живописцы, ибо их творения, создаваемые красками на плоскости, не могут обладать той прочностью, какую имеют скульптурные произведения из бронзы и мрамора или же здания, выстроенные архитекторами. И потому величайшей удачей было для Симоне то, что он жил во времена мессера Франческо Петрарки и встретил при авиньонском дворе сего нежнейшего поэта, который пожелал иметь изображение мадонны Лауры, исполненной рукой мастера Симоне, и так как она на портрете оказалась такой же прекрасной, как он желал, он оставил память о Симоне в двух сонетах, один из которых начинается так:
Ни Поликлет, прославленный в искусстве,
Ни тысячи других, ему подобных…
а второй так:
Когда я кисть вложил Симоне в руку,
Был мастер вдруг охвачен вдохновеньем…
И поистине сонеты эти и упоминание о нем в одном из «Писем к домашним» в пятой книге, начинающемся со слов: Non sum nescius (Известно мне) прославили бедную жизнь мастера Симоне больше, чем прославляли и когда-либо прославят все его произведения, ибо рано или поздно они погибнут, тогда как писания такого мужа будут жить на веки вечные.

 Итак, Симоне Мемми был превосходным сиенским живописцем, единственным для своих времен и весьма ценимым при папском дворе, и потому после смерти своего учителя Джотто, которого он сопровождал в Рим, где тот выполнял мозаичный корабль и другие вещи, он, подражая манере Джотто, написал Деву Марию в портике Сан Пьетро, а также святых Петра и Павла неподалеку от бронзовой сосновой шишки на стене между арками портика с внешней стороны. Симоне был так прославлен за эту работу, в особенности же за изображение причетника собора Петра, расторопно зажигающего лампады перед названными фигурами, что он с настойчивостью величайшей был приглашен в Авиньон ко двору папы, где он выполнил столько живописных работ фреской и на досках, что творения его оправдали его славу, распространившуюся столь далеко.
И потому, когда он возвратился в Сиену, будучи весьма известным, он и там пользовался большим успехом, и Синьорией ему было заказано написать в одном из зал ее дворца фреской Деву Марию, окруженную многочисленными фигурами, каковую он и завершил со всем совершенством себе на пользу и во славу великую. А чтобы показать, что и на досках он умеет работать не хуже, чем над фресками, он в названном дворце расписал одну доску, что послужило поводом к тому, что ему были заказаны две другие в соборе, а также Богоматерь с младенцем на руках в прекраснейшем положении над дверями попечительства названного собора; на этом живописном произведении прекраснейше расположены и большим украшением служат летящие ангелы, несущие в воздухе хоругвь и обратившие взоры вниз на нескольких святых, окружающих Богоматерь.
Когда это было сделано, Симоне был приглашен генералом ордена св. Августина во Флоренцию, где работал в капитуле Санто Спирито, обнаружив изобретательность и удивительную рассудительность в фигурах и лошадях, им написанных, о чем свидетельствует история Страстей Христовых, где мы видим, что все им выполнено талантливо, со сдержанностью и величайшим изяществом. Там же мы видим разбойников, испускающих дух на кресте; и душа доброго радостно возносится на небо ангелами, душа же злого в полном смятении, с всклокоченными волосами направляется в сопровождении дьяволов на муки ада. Равным образом обнаружил Симоне изобретательность и рассудительность в позах ангелов, горько плачущих вокруг Распятого, но превыше всего достойны внимания духи, которые, как мы видим, рассекают воздух своими плечами и своим вращением как бы поддерживают движение своего полета. Однако эта работа еще больше свидетельствовала бы о превосходных качествах Симоне, если бы она не была повреждена временем, а сверх того испорчена в 1560 году упомянутыми отцами, которые, не имея возможности пользоваться капитулом, пришедшим в негодное состояние от сырости, и заменяя изъеденный червями потолок сводом, уничтожили и то немногое, что оставалось от живописных работ этого человека. Почти в то же самое время Симоне написал Богоматерь и св. Луку с другими святыми темперой на доске, находящейся ныне с его подписью в капелле Гонди в Санта Мариа Новелла. После чего он весьма удачно расписал три стены капитула названной Санта Мариа Новелла. На одной, над входными дверями, он написал житие св. Доминика, на следующей, по направлению к самой церкви, написал устав и деятельность его вероисповедания и ордена в борьбе с еретиками, изображенными волками, нападающими на овец, которых защищают многочисленные псы с черными и белыми пятнами, отгоняющие и убивающие волков. Есть там также еретики, которые, убежденные на диспутах, рвут свои книги и, раскаявшись, исповедуются; есть также души, проходящие через врата рая, в котором изображено много фигурок, занимающихся разными делами. На небесах мы видим славу святых и Иисуса Христа, внизу же, на земле, остались суетные развлечения и удовольствия в образе человеческих фигур и главным образом восседающих женщин; среди них и мадонна Лаура Петрарки, написанная с натуры в зеленом одеянии с огненным язычком между грудью и шеей. Есть там и Христова церковь, охраняемая папой, императором, королями, кардиналами, епископами и всеми христианскими князьями, и среди них, рядом с Родосским рыцарем, – мессер Франческо Петрарка, написанный также с натуры; Симоне изобразил его, дабы освежить в своих творениях славу того, кто его сделал бессмертным. Всемирную церковь он изобразил в виде церкви Санта Мариа дель Фьоре, о чем сказано в другом месте, однако не в нынешнем ее виде, но по модели и проекту, оставленным в попечительстве архитектором Арнольфо, в качестве образца для тех, кто должен был продолжать строительство после него; от моделей этих из-за нерадивости попечителей Санта Мариа дель Фьоре, как сказано в другом месте, не осталось бы и воспоминания, если бы Симоне не изобразил эту модель в этой работе. На третьей, а именно алтарной, стене он написал Страсти Христа, который выходит из Иерусалима с крестом на плечах, идет на гору Голгофу в сопровождении огромнейшей толпы, прибывает туда, где его поднимают на крест между разбойниками; тут же и все прочие околичности, относящиеся к этой истории. Умолчу о большом количестве лошадей, о том, как стражники мечут жребий об одежде Христа, как Христос выводит святых отцов из преисподней и обо всех других ценных замыслах, которые могли бы принадлежать мастеру не того времени, а превосходнейшему современному. Ибо, расписывая эти стены, он с весьма прилежной наблюдательностью изображает на каждой из них различные истории, распределяя их по склону горы, а, не отделяя одну историю от другой рамками, по обыкновению старых художников и многих новых, изображающих землю над воздухом четыре и пять раз, как в главной капелле той же самой церкви и на Кампо Санто в Пизе, где и он, выполняя много фресок, принужден был, вопреки своей воле, применить подобные разделения, ибо другие живописцы, как Джотто и Буонамико, его учитель, работавшие там, начали писать свои истории этим дурным способом.
Итак, на Кампо Санто Симоне, следуя, дабы не делать еще больше ошибок, порядку, которого придерживались другие, выполнил над главными дверями изнутри фреской Богоматерь, возносимую на небеса хором ангелов, поющих и играющих столь живо, что по ним можно опознать все разнообразные действия, обычно совершаемые поющими и играющими музыкантами: как они прислушиваются к звукам, открывают по-разному рты, возводят очи к небу, надувают щеки, напрягают горло и вообще совершают все прочие действия и движения, выполняемые музыкантами. Под этим Успением он на трех картинах изобразил несколько историй из жития св. Раньери пизанского. На первой, будучи юношей, он играет на цитре, под которую танцуют несколько девушек, красивейших и по выражению лиц, и по нарядным одеяниям и прическам того времени. Далее мы видим того же Раньери, которого за подобное сластолюбие упрекает отшельник блаженный Альберто и который стоит с поникшей головой, с заплаканным лицом и с глазами, покрасневшими от слез, в полном раскаянии за свои грех, в то время как Господь в воздухе, окруженный небесным светом, показывает, что прощает его. На другой картине Раньери, раздав все свое имущество беднякам божьим, собирается сесть на корабль, и его окружает целая толпа нищих, калек, женщин и детей, весьма возбужденно стремящихся пробраться вперед, чтобы попросить у него милостыни и поблагодарить его. На той же картине тот же святой,
облеченный в храме власяницей паломника, стоит перед Богоматерью, окруженной многочисленными ангелами, которая показывает ему, что он упокоится в ее лоне в Пизе; все эти фигуры отличаются живостью и красотой лиц. На третьей Симоне изобразил, как Раньери, пробывший семь лет в заморских странах, являет всем своим видом, что провел в Святой земле три сорокадневных поста; там же он стоит в хоре, имея богослужению, и множество мальчиков поют, а его искушает демон, которого отгоняет твердая решимость Раньери, не пожелавшего обидеть Господа, и сопутствуемого фигурой, в коей Симоне изобразил Постоянство; она обращает древнего врага в бегство, а тот удаляется не только в смущении, но и обмятый страхом и, согласно прекрасному и смелому замыслу художника, убегая, схватился руками за голову, которую он опустил и втянул насколько возможно в плечи, говоря, как это видно по надписи, выходящей из его пасти: «Больше не могу». И, наконец, на той же картине мы видим еще Раньери коленопреклоненного на горе Фавор, когда в воздухе ему является чудесное видение Христа с Моисеем и Ильей. Все это в этом произведении, а также многое другое, о чем умалчиваю, обнаруживает, что Симоне обладал очень смелым воображением и понимал хороший способ изящно сочетать фигуры в манере тех времен. Закончив эти истории, он расписал в том же городе две доски темперой в сотрудничестве с Липпо Мемми, своим братом, который и раньше помогал ему в росписи капитула Санта Мариа Новелла и в других работах.
Этот последний, хотя и не был столь превосходным, как Симоне, следовал тем не менее, насколько мог, его манере и выполнил совместно с ним много фресок в Санта Кроче во Флоренции, у братьев-проповедников в Санта Катерина в Пизе доску главного алтаря, а в Сан Паоло, а Рипа д’Арно, кроме многих прекраснейших фресок, доску темперой, ту, которая ныне находится над главным алтарем, на которой Богоматерь, святые Петр и Павел и св. Иоанн Креститель, а также другие святые и которую Липпо подписал своим именем. Выполнив эти работы, он расписал самостоятельно доску темперой для братьев-августинцев в Сан Джиминьяно и приобрел этим такую известность, что ему пришлось отослать в Ареццо епископу Гвидо де Тарлати доску с тремя поясными фигурами, ныне находящуюся в капелле Св. Григория в епископстве. Когда Симоне работал во Флоренции, его двоюродному брату, талантливому архитектору по имени Нероччо, удалось в 1332 году заставить зазвонить большой колокол флорентийской Коммуны, в которой в течение семнадцати лет никто не мог звонить без помощи двенадцати человек, его раскачивающих. Последний же уравновесил его так, что раскачать его можно было вдвоем, после чего уже один звонил сколько угодно, несмотря на то, что весил колокол более шестнадцати тысяч фунтов; кроме славы это принесло в его пользу триста флоринов золотом, что было большим вознаграждением для тех времен.
Вернемся же, однако, к нашим обоим сиенским Мемми: Липпо, помимо названных вещей, расписал по рисунку Симоне доску темперой, которая была отправлена в Пистойю и помещена над главным алтарем церкви Сан Франческо и почиталась прекраснейшей.
В конце концов они вернулись в Сиену, на свою родину, где Симоне приступил к огромнейшей живописной работе над Портоне ди Камоллиа, многофигурному Венчанию Богоматери; но так как с ним в это время приключилась весьма тяжелая болезнь, работа осталась незавершенной, он же, побежденный тяжким недугом, отошел из жизни сей в 1345 году, к величайшей скорби всего города и Липпо, его брата, который соорудил для него достойную усыпальницу в Сан Франческо. Сам он завершил после этого много работ, оставшихся после Симоне незаконченными; к ним относились Страсти Иисуса Христа в Анконе над главным алтарем Сан Никкола, где Липпо закончил то, что начал Симоне, подражая тому, что названный Симоне делал, и завершил в капитуле Санто Спирито во Флоренции. Работа эта была бы достойна более продолжительной жизни, чем та, какая ей, быть может, суждена, ибо в ней весьма прекрасны положения лошадей, а также пораженных воинов, с оживленными телодвижениями рассуждающих о том, неужели же Сын Божий ими распят.

Подобным же образом он завершил в Ассизи, в нижней церкви Сан Франческо, несколько фигур, начатых Симоне в алтаре св. Елизаветы, что при входе в двери, ведущей в капеллу; он изобразил там Богоматерь и св. Людовика, короля французского, а также других святых, а всего восемь фигур по колено, отменных и с весьма отменным цветом. Кроме того, Симоне начал в большой трапезной названного монастыря на торцовой стене много небольших историй и Распятие, изображенное в виде дерева; оно осталось незавершенным и набросано, как видно и поныне, кистью красной краской на штукатурке; так выполнялись картоны, приготовлявшиеся нашими старыми мастерами, чтобы быстрее работать фреской; а именно, распределив всю работу на штукатурке, они делали набросок кистью, перенося с небольшого рисунка все, что предполагалось сделать, в пропорциях, увеличенных настолько, насколько это было задумано. Поэтому и в других местах мы видим много других набросков, написанных таким же образом, встречаются также и многие другие, написанные красной краской на штукатурке и сохранившиеся после того, как самая работа уже облупилась.
Возвратимся, однако, к Липпо: рисовал он толково, что можно видеть в нашей Книге по читающему отшельнику, сидящему скрестив ноги. После Симоне он прожил двенадцать лет и много работал по всей Италии, особенно же во Флоренции, где расписал две доски в Санта Кроче. Так как манера обоих братьев весьма сходна, одного от другого можно отличить по следующему: Симоне подписывался под своими работами так: Simonis Memmi senensis opus (Симон Мемми, сиенца, работа), а Липпо опускал свое имя и, не заботясь о чистоте латыни, подписывал таким образом: opus Memmi de Senis me fecit (Работа Мемми, сиенца, меня сделал). На стене капитула Санта Мариа Новелла рукой Симоне изображены, кроме Петрарки и мадонны Лауры, о чем сказано выше, Чимабуе, архитектор Лапо, сын его Арнольфо и сам Симоне, в образе же папы на этой истории – Бенедикт XI из Тревизо, бывший братом-проповедником; портрет этого папы был гораздо раньше доставлен Симоне его учителем Джотто по возвращении последнего от названного папы, перенесшего свой двор в Авиньон. В том же месте он изобразил кардинала Николая из Прато рядом с названным папой; кардинал этот в то время прибыл во Флоренцию легатом этого первосвященника, как рассказывает в своих «Историях» Джованни Виллани. Над гробницей Симоне находится следующая эпитафия: Simoni Memmio pictorum omnium omnis aetatis celeberrimo. Vixit ann. LX. mens II d. Ill (Симоне Мемми, из всех художников всех времен знаменитейшему. Жил 60 лет. 2 месяца, 3 дня.).
Как видно по нашей упоминавшейся выше Книге, в рисунке Симоне не был весьма превосходным, но обладал от природы изобретательностью и очень любил рисовать с натуры; в этом он признавался лучшим мастером своего времени настолько, что синьор Пандольфо Малатеста послал его в Авиньон, чтобы сделать портрет мессера Франческо Петрарки, по просьбе коего он затем с такой для себя славой выполнил портрет мадонны Лауры.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ТАДДЕО ГАДДИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Дело прекрасное и поистине полезное и достохвальное всюду щедро вознаграждать доблесть и почитать того, кто ею обладает; ибо множество талантов, кои в иной раз так и пребывали бы во сне, воспрянувши от такого побуждения, стремятся изо всех сил не только ею овладеть, но и проявить себя в ней превосходными, дабы подняться и достигнуть до степени полезной и почетной, а это в свою очередь приносит их родине честь, им самим славу, богатство и знатность их потомкам, кои, побуждаемые таким началом, весьма часто становятся людьми богатейшими и знатнейшими, каковыми и стали благодаря творчеству живописца Таддео Гадди его потомки. Таддео, сын Гаддо Гадди, флорентинец, после смерти Джотто, который был восприемником его при крещении, а после смерти Гаддо и его учителем в течение двадцати четырех лет (как пишет Ченнино ди Дреа Ченнини, живописец из Колле ди Вальдельза), остался в живописи по рассудительности и таланту одним из первых в этом искусстве, превосходя всех своих сотоварищей.
Свои первые работы он выполнил с великой легкостью, скорее дарованной ему природой, чем приобретенной им искусством, в церкви Санта Кроче во Флоренции, в капелле сакристии, где совместно со своими товарищами, учениками покойного Джотто, сделал несколько историй из жития св. Марии Магдалины с прекрасными фигурами в очень красивых и крайне замысловатых одеяниях того времени. А в капелле Барончелли и Бандини, где раньше Джотто уже расписал темперой доску, он сделал самостоятельно на стене фреской несколько историй из жизни Богоматери, почитавшихся прекраснейшими. Он написал также над дверями этой сакристии историю Христа, спорящего во храме с книжниками, которая позднее была наполовину уничтожена, когда Козимо Старший деи Медичи при постройке новициата капеллы и вестибюля перед сакристией сделал каменный карниз над названной дверью. В той же церкви он расписал фреской капеллы Беллаччи и св. Андрея, возле одной из трех капелл Джотто; там он изобразил, как Иисус Христос уводит от сетей Андрея и Петра, а также распятие этого апостола, вещь поистине достойную всякого одобрения и хвалы как для тех времен, когда она была закончена, так и в наши дни. Над боковой дверью под гробницей Карло Марсуппини, аретинца, он написал фреской усопшего Христа с Мариями, заслужившего величайшее одобрение. А под перегородкой, разделяющей церковь, по левой руке над Распятием Донато он написал фреской историю из жизни св. Франциска, а именно чудо воскресения мальчика, убившегося при падении с балкона, с явлением в воздухе самого святого. На этой истории он изобразил своего учителя Джотто, поэтов Данте и Гвидо Кавальканти, а как говорят некоторые, и самого себя. Для той же церкви он в разных местах написал еще много фигур, опознающихся живописцами по манере.
Для сообщества же храмовников он расписал табернакль, что на углу Виа дель Крочифиссо, внутри которого находится его прекраснейшее Снятие со креста. Во дворе монастыря Санто Спирито он под арочками возле капитула выполнил две истории, на одной из которых изображено Предательство Христа Иудой, на другой – Последняя вечеря с апостолами. И в том же монастыре над дверями трапезной он написал Распятие и нескольких святых, по которым можно определить, что он среди других там работавших был поистине подражателем манеры Джотто, чьим величайшим почитателем он был всегда.
В Сан Стефано, что у Понте Веккио, он написал с большой тщательностью образ и пределлу главного алтаря, а в оратории Сан Микеле ин Орто весьма хорошо выполнил на доске усопшего Христа, оплакиваемого Мариями и весьма благоговейно переносимого в гробницу Никодимом. В церкви братьев-сервитов он расписал капеллу рода дель Паладжо, посвященную св. Николаю, историями из жития этого святого, где, написав с величайшим толком и изяществом корабль, он ясно показал, что имеет полное представление о бурном волнении моря и ярости бури, во время которой моряки, облегчая корабль, выбрасывают товары; в воздухе же появляется св. Николай и спасает их от этой беды. Работа эта понравилась и получила большое одобрение, вследствие чего ему было поручено расписать капеллу главного алтаря той же церкви, где он и написал фреской несколько историй из жизни Богоматери и темперой на доске также Богоматерь со многими святыми, выполнив их весьма живо. Равным образом в пределле названной доски он изобразил малыми фигурами несколько других историй из жизни Богоматери, о которых особо упоминать не приходится, ибо в 1467 году все погибло, когда Лодовико, маркиз мантуанский, выстроил там по рисунку Леон-Баггисты Альберти купол, который и ныне там, а также хоры для братьев, доску же велел перенести в капитул монастыря. В трапезной того же монастыря Таддео написал наверху над деревянными спинками Тайную вечерю Иисуса Христа с апостолами, над ней же Распятие со многими святыми.
По завершении этой работы Таддео Гадди был приглашен в Пизу, где для Герардо и Буонаккорсо Гамбакорти расписал в Сан Франческо главную капеллу фресками в отменном колорите со многими фигурами и историями из жития св. Франциска, а также св. Андрея и св. Николая. А на своде и на стене изображен папа Гонорий, подтверждающий устав ордена, с портретом Таддео, написанным с натуры и в профиль, с головой, завернутой в капюшон; внизу же на этой истории написаны следующие слова: Maqister Taddeus Caddus de Florentia pinxit hanc historiam Sancti Francisci et Sancti Andreae et Sancti Nicolai anno Domini MCCCXLII, de mense auqust( Мастер Таддео Гадди из Флоренции написал. эту историю св. Франциска и св. Андрея и св. Николая в августе месяце 1342 года).
Oh выполнил также во дворе того же монастыря фреской Богоматерь со своим младенцем на руках, отличающуюся превосходным колоритом, а посередине церкви, по левую руку, у входа, – сидящего св. Людовика, епископа, которому св. Герард Вилламанья, брат того же ордена, представляет брата Бартоломео, в те времена настоятеля этого монастыря. В фигурах этого произведения, поскольку они написаны с натуры, видны живость и изящество бесконечные той простой манеры, которая в некоторых вещах была лучше манеры Джотто, в особенности при выражении просьбы, радости, скорби и тому подобных чувств, каковые, будучи хорошо выражены, всегда составляют для живописца честь величайшую.

По возвращении во Флоренцию Таддео продолжал для Коммуны строительство Орсанмикеле, где переделал столбы лоджий, сложив их из хорошо отесанных камней, тогда как раньше они были из кирпича, не изменяя, однако, рисунка, оставленного Арнольфо, в соответствии с которым над лоджией были выстроены палаты с двумя сводами для хранения запасов зерна, заготовляемого народом и Коммуной Флоренции. Для завершения этой работы цех Порта Санта Мариа, которому были поручены заботы о строительстве, установил выплату пошлины на площади и хлебном рынке и некоторые другие весьма незначительные повинности. Но, что гораздо важнее, по разумнейшему решению было твердо постановлено, что каждый из цехов Флоренции строит от себя один столб со святым покровителем цеха в нише и что ежегодно в праздник этого святого консулы данного цеха собирают пожертвование и там на весь этот день поднимается знамя с их гербом, но что тем не менее пожертвования делаются и Мадонне, но идут в пользу нуждающихся бедняков. В 1333 году большим наводнением были уничтожены въезды на мост Рубаконте, разрушено селение Альтафронте, от Понте Веккио осталось лишь два средних быка, Понте Санта Тринита был разрушен целиком за исключением одного разбитого быка, а от Понте алла Карайя осталась только половина, и была прорвана плотина Оньисанти. И потому тогдашние правители города постановили, что не желают более, чтобы живущие за Арно возвращались домой с таким неудобством, ибо они принуждены были переезжать на лодках; и, призвав Таддео Гадди, учитель которого Джотто уехал в Милан, поручили ему представить модель и проект Понте Веккио, наказав ему выстроить его по возможности наикрасивейшим и наипрочнейшим; и он, не жалея ни труда, ни расходов, выстроил его со столь прочными береговыми устоями и столь великолепными сводами, целиком сложенными из камня, отесанного резцом, что он выдерживает теперь по двадцать две лавки с каждой стороны, то есть всего сорок четыре с великой пользой для Коммуны, выручающей за их аренду восемьсот флоринов в год. Длина сводов от края до края – 32 локтя, средняя дорога равна 16 локтям, дорожки у лавок – по 8 локтей с каждой стороны; за сооружение это, стоившее 60 тысяч золотых флоринов, Таддео не только тогда заслужил славу бесконечную, но и теперь восхваляется еще больше, чем когда-либо; ибо, не говоря о многих других наводнениях, мост этот не был поврежден и 13 сентября 1537 года тем, которое разрушило до основания Понте Санта Тринита, две арки Понте алла Каррайя и разбило большую часть Рубаконте, а также причинило много и других заметнейших разрушений. И поистине не было разумного человека, кто бы не только не подивился бы, но и не поразился бы тем, что названный Понте Веккио остался недвижим при такой стремительности напора вод, леса и обломков, несшихся сверху, и обнаружил такую прочность. В то же самое время Таддео заложил Понте Санта Тринита, завершенный менее удачно в 1346 году и стоивший 20 тысяч флоринов золотом; я говорю «менее удачно», ибо в отличие от Понте Веккио он был совершенно разрушен названным наводнением 1557 года. Подобным же образом, по указаниям Таддео, в то же время была возведена береговая стена у Сан Грегорио на сваях, причем было захвачено два быка моста, дабы увеличить для города участок в сторону Пьяцца де Моцци и использовать его, как это и было сделано, для мельниц, которые там и находятся.

 В то время как все эти работы выполнялись по указаниям и рисункам Таддео, он тем не менее не переставал заниматься и живописью, работая в здании суда Мерканциа веккиа, где в поэтическом замысле изобразил судилище из шести мужей, по числу старшин этого учреждения, наблюдающее, как Истина, нагая под прозрачными тканями, вырывает язык у лжи, закутанной в черное; внизу стоят следующие стихи:
Святому правосудию повинуясь,
Се Истина, покорно и нельстиво
Язык у Лжи коварной рвет ретиво.
Под историей же – следующие стихи:
Таддео звался тот, кем сделана работа,
Учителем его был добрый мастер Джотто.
В Ареццо ему было заказано несколько работ, которые Таддео и довел с учеником своим Джованни да Милано до последнего совершенства; из них мы видим и теперь в братстве св. Духа одну историю на стене главного алтаря и на ней Страсти Христовы со многими конями и с разбойниками на кресте; вещь эта почиталась прекраснейшей за то, как он написал распятие Христа на кресте, где несколько фигур, живо изображенных, показывают ярость евреев, из которых одни тянут его за ноги на веревке, другие протягивают губку, иные же изображены в разнообразных положениях, как, например, Лонгин, пронзающий ему бок, и три солдата, которые разыгрывают одежду и которые, бросая кости, выражают на лице и страх, и надежду; первый в полном вооружении стоит в напряженном положении, ожидая своей очереди, и кажется, что не чувствует, как ему неудобно, – так ему хочется бросить кости; другой, высоко подняв брови, раскрыв глаза и рот, смотрит недоверчиво на кости, словно подозревая обман, и ясно показывает зрителю свое желание и жажду выигрыша, третий, расстелив одежду на земле, встряхивает в руке кости и улыбается, словно хочет показать, что собирается всех обыграть. Равным образом мы можем увидеть на стенах церкви и несколько историй из жития св. Иоанна Евангелиста, а также и другие вещи, выполненные Таддео в том же городе, в которых всякий, кто понимает толк в искусстве, узнает его руку. В епископстве можно видеть и ныне позади главного алтаря несколько историй из жития св. Иоанна Крестителя, исполненные в столь чудесной манере и с таким рисунком, что заставляют признать его удивительным мастером. В Сант Агостино, в капелле Св. Себастьяна, рядом с сакристией он выполнил истории из жития этого мученика и Спор Христа с книжниками, столь отменные и законченные, что просто диво смотреть на красоту разнообразных переливов цвета и на изящество красок этих превосходно отделанных произведений.
В Казентино в церкви Сассо делла Верниа он расписал ту капеллу, где св. Франциск восприял стигматы, причем в мелочах ему помогал Якопо ди Казентино, который благодаря этому его посещению и стал его учеником. Закончив эту работу, он вместе с Джованни да Милано вернулся во Флоренцию, где в городе и за городом они расписали много досок и выполнили много значительных живописных работ; и с течением времени Таддео заработал столько, обращая все в капитал, что положил начало богатству и знатности своего семейства, всегда почитаясь человеком предусмотрительным и благоразумным. Он расписал также капитул в Санта Мариа Новелла по заказу местного приора, давшего ему замысел. Правда, ввиду больших размеров работы и так как в то время, когда строились мосты, был как раз открыт для обозрения капитул Санто Спирито с величайшей славой для Симоне Мемми, его расписавшего, названному приору пришло желание пригласить Симоне для этой работы исполу; когда он это обсудил вместе с Таддео, то обнаружил, что тот очень доволен, ибо любил чрезвычайно Симоне, вместе с которым был учеником у Джотто и которому всегда был любезным другом и товарищем. О души, поистине благородные, ведь вы без соперничества, честолюбия или зависти любили друг друга по-братски и каждый радовался почестям и заслугам друга будто своим собственным!
Итак, работа была поделена, и три стены были отданы Симоне, как я рассказал в его жизнеописании, а Таддео – левая стена и весь свод, который был разделен им на четыре доли или четверти в соответствии с формой свода. В первой он выполнил Воскресение Христово, где кажется, что он хотел сделать попытку, чтобы свет исходил от сияния прославленного тела, как это видно по городу и некоторым горным скалам; однако он не сделал этого по отношению к фигурам и остальному, усомнившись, может быть, в возможности преодолеть обнаружившиеся при этом трудности. Во второй четверти он выполнил Иисуса Христа, спасающего св. Петра при кораблекрушении, где апостолы, управляющие судном, безусловно весьма прекрасны и между прочим тот, который удит рыбу на берегу моря (что было сделано впервые Джотто в Риме, в мозаичном корабле в Сан Пьетро), показан с величайшей и живой выразительностью. В третьей он написал Вознесение Христово и в последней Нисхождение Святого Духа, где среди евреев, стоящих у дверей и пытающихся войти, можно увидеть много прекрасно расположенных фигур. В нижней части стены находятся семь наук с их наименованиями и с фигурами, соответствующими каждой из них. Грамматика в женском одеянии обучает у дверей ребенка, внизу же сидит писатель Донат. За Грамматикой следует Риторика, у ног которой расположена фигура с двумя руками на книгах, третья же рука приподнимает снизу плащ и прижимает его к губам, Логика держит в руке змею под покрывалом, в ногах у нее читающий Зенон Элеат. Арифметика же держит доски абака, под ней же сидит Авраам, ее изобретатель. Музыка имеет инструменты для игры и под ней сидит Тубалкаин, бьющий двумя молотами по наковальне и прислушивающийся к этому звуку. Геометрия держит наугольник и циркуль, внизу же – Евклид. У Астрологии в руках – небесная сфера, в ногах у нее – Атлас. С другой стороны сидят семь богословских наук и под каждой из них люди наиболее соответствующих им сословий и положений: папа, император, король, кардиналы, герцоги, епископы, маркизы и другие; в лице папы изображен Климент V. В середине и несколько выше – св. Фома Аквинский, который был украшением всех названных наук, и в ногах у него – несколько еретиков: Арий, Савелий и Аверроэс, а вокруг него Моисей, Павел, Иоанн Евангелист и несколько других фигур, над которыми расположены четыре основных добродетели и три богословских с бесчисленными другими аллегориями, выраженными Таддео с рисунком неплохим и изяществом немалым, так что работу эту можно считать наилучшей по замыслу и сохранности из всех ему принадлежавших.
В той же Санта Мариа Новелла над перегородкой церкви он написал также св. Иеронима в кардинальском облачении, ибо, почитая этого святого, избрал его покровителем своего дома, а впоследствии, после смерти Таддео, сын его Аньоло над перегородкой заказал гробницу для потомков, прикрытую мраморной плитой с гербом Гадди; потомкам сим кардинал Иероним за доброту Таддео и за их заслуги испросил у Господа почетнейшие церковные степени камеральных клириков, епископов, кардиналов, настоятелей и почетных кавалеров; и все эти потомки Таддео в любом колене всегда ценили прекрасные таланты, склонные к скульптуре и живописи, благоприятствуя и помогая им изо всех своих сил
Наконец, достигши возраста пятидесяти лет и пораженный жесточайшей горячкой, Таддео отошел из жизни сей в 1350 году, оставив сыновей Аньоло и Джованни, завещав им заниматься живописью и поручив воспитание в них жизненных правил Якопо ди Казентино, обучение же их искусству – Джованни да Милано. Джованни этот помимо многих других вещей написал после смерти Таддео доску, которая была помещена в Санта Кроче на алтаре св. Герарда из Вилламанья, через четырнадцать лет после того, как он лишился своего учителя, а также в Оньисанти, обители братьев-умилиатов, доску главного алтаря, почитавшуюся весьма прекрасной, а в Ассизи он расписал абсиду главного алтаря, где он выполнил Распятие, Богоматерь и св. Клару, а на стенах и по бокам истории из жизни Богородицы. Затем он отправился в Милан, где написал много работ темперой и фреской и где в конце концов и умер. Таким образом, Таддео постоянно придерживался манеры Джотто, однако не многим ее улучшил, лишь колорит стал у него более свежим и живым, чем у Джотто, который столько занимался улучшением других частей в этом искусстве и преодолением трудностей, что, хотя обращал внимание и на колорит, не имел возможности сделать и это; Таддео же, видя, в чем преуспел Джотто, и научившись у него этому, имел время присовокупить еще кое-что и улучшить колорит. Погребен был Таддео своими сыновьями Аньоло и Джованни в Санта Кроче, в первом дворе, в склепе, сделанном им своему отцу Гаддо, и был весьма почтен стихами мужами того времени, в этом деле искусными, как человек, много заслуживший своим нравом, а также и тем, что помимо живописных работ выполнил по добрым правилам много удобнейших построек в своем городе и, кроме сказанного, усердно и тщательно осуществил строительство колокольни Санта Мариа дель Фьоре по рисунку, оставленному Джотто, его учителем; колокольня эта была выстроена так, что нельзя представить себе более тщательной кладки камней, ни создать башни более прекрасной по своим украшениям, вложенным в нее расходам и совершенству ее рисунка. Эпитафия, составленная для Таддео, читается так:
Нос uno did poterat Florentia felix
Vivente. at carta est non potuisse mon.
(Счастливая Флоренция могла сказать ему при жизни уверена, что умереть ты не можешь).
В рисунке Таддео весьма смел, как это можно видеть в нашей Книге, где его рукой изображена история, выполненная им в капелле Св. Андрея в Санта Кроче во Флоренции.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНДРЕА ДИ ЧОНЕ ОРКАНЬИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА, СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

   В редких случаях талант, превосходный в одном деле, не может с легкостью научиться и чему-либо другому и главным образом тому, что с его первым делом сходно и как бы проистекает из одного и того же источника; так было и с флорентинцем Орканьей, который, как будет сказано ниже, был живописцем, скульптором, архитектором и поэтом.

 Родился он во Флоренции и с детства еще начал заниматься скульптурой под руководством Андреа Пизано, продолжая работать несколько лет; но затем, желая обогатить себя обилием замыслов, чтобы красиво компоновать истории, он отдался изучению рисунка с таким рвением, чтобы, опираясь на помощь собственной натуры, овладеть им всесторонне. А так как одна вещь влечет за собой другую, он, испытав себя в живописи красками, темперой и фреской, настолько в этом преуспел при помощи своего брата Бернардо Орканьи, что Бернардо этот принял его работать вместе с собой над житием Богоматери в Санта Мариа Новелла, в большой капелле, принадлежавшей тогда семейству Риччи. Работа эта, будучи законченной, почиталась весьма прекрасной, однако по нерадивости тех, кто позднее должен был о ней заботиться, не прошло и многих лет, как из-за порчи крыш она была повреждена водой и потому и приведена в ее нынешнее состояние, как об этом будет сказано в своем месте; пока же достаточно сказать, что Доменико Грилландайо, переписавший ее, сильно воспользовался замыслами Орканьи. Последний же выполнил в той же церкви также фреской и вместе с братом своим Бернардом капеллу Строцци, неподалеку от дверей сакристии и колоколов. В капелле этой, куда можно подняться по каменной лестнице, он написал на одной стене Райскую славу со всеми святыми в разнообразных одеяниях и прическах тех времен. На другой стене он изобразил ад со рвами, кругами и другими вещами, описанными Данте, в творениях которого Андреа был весьма сведущим. В церкви сервитов, в том же городе, он расписал, также совместно с Бернардо, фреской капеллу семейства Креши, а в Сан Пьер Маджоре написал на очень большой доске Венчание Богоматери, а также одну доску и в Сан Ромео, возле боковых дверей. Равным образом он и Бернардо, брат его, совместно расписали фреской наружную стену в Сант Аполлинаре с такой тщательностью, что краски удивительнейшим образом сохранились в этом открытом месте яркими и красивыми.
Побуждаемые славой этих работ Орканьи, очень восхвалявшихся, тогдашние правители Пизы пригласили его расписать на Кампо Санто этого города кусок стены, как это раньше делали Джотто и Буффальмакко. Приступив к этому, Андреа написал Страшный суд с разными фантазиями по своему усмотрению на стене, обращенной к собору, возле Страстей Христовых, выполненных Буффальмакко. Там, в углу, выполняя первую историю, он изобразил в ней мирских властителей всех степеней, поглощенных удовольствиями этого света; он рассадил их на цветущем лугу и в тени многочисленных апельсинных деревьев, образующих приятнейшую рощу, а над ветвями несколько амуров порхают вокруг них и около многочисленных молодых женщин, написанных, как видно, с натуры и с благородных женщин и синьор тех времен, узнать коих по отдаленности времени нельзя. Они собираются пронзить стрелами их сердца; рядом же молодые люди и синьоры слушают музыку и смотрят на любовные танцы юношей и девушек, нежно наслаждающихся своей любовью. Среди этих синьоров Орканья изобразил Каструччо, луккского синьора, юношу прекраснейшей наружности, с головой, завернутой в голубой капюшон, и с соколом на кулаке, а возле него других неизвестных синьоров того времени. В общем в этой первой части он изобразил с большой тщательностью и изящнейшим образом, насколько это позволяло место и соответственно с требованиями искусства, все мирские утехи. С другой стороны, в той же истории он изобразил на высокой горе жизнь тех, кто, влекомые раскаянием в грехах и желанием спастись, бежали от мира на эту гору, переполненную святыми отшельниками, служащими Господу, занимаясь разными делами с живейшими чувствами. Иные читают и молятся, всецело предаваясь созерцательной жизни, другие же работают, чтобы добыть средства к существованию, разнообразно проявляя себя в жизни деятельной. Там мы видим в числе других отшельника, который доит козу, и более подвижную и живую фигуру изобразить невозможно. Затем, ниже, св. Макарий показывает трем королям, которые едут со своими дамами и свитой на охоту, человеческую ничтожность в образе трех мертвых, но не совсем еще сгнивших королей, лежащих в гробницах; их внимательно разглядывают живые короли с разнообразными прекрасными движениями, полными изумления, и, кажется, будто они, жалея самих себя, размышляют о том, что им суждено скоро уподобиться тем. В одном из этих трех королей, едущих на конях, Андреа изобразил Угуччоне делла Фаджуола, аретинца, в фигуре, которая отворачивается, зажимая нос, дабы не слышать зловония мертвых и гниющих королей. В середине этой истории находится Смерть, летящая по воздуху в черном одеянии и указующая на то, что косой своей пресекла жизнь многим, жившим на земле в любом состоянии и положении: бедным, богатым, калекам, здоровым, молодым, старым, мужчинам, женщинам, в общем же бесчисленному множеству всех возрастов и обоего пола. А так как Орканья знал, что пизанцам понравилась выдумка Буффальмакко, который заставил говорить фигуры Бруно в Сан Паоло ди Рипа д’Арно, изобразив выходящие изо рта буквы, он всю свою эту работу заполнил подобными же надписями, большая часть коих повреждена временем и стала непонятной. Так, нескольких больных стариков он заставляет говорить:
Мы радостей земных навек лишились!
О смерть, ты всех недугов облегченье;
Последнее пошли нам утешенье.
Далее следуют непонятные слова и стихи, сочиненные в том же старинном духе, как и приведенные выше, самим Орканьей, который занимался поэзией и писал кое-какие сонеты. Вокруг этих мертвых тел изображены дьяволы, извлекающие у них из уст их души и относящие их к неким колодцам, полным пламени и вырытым на вершине высочайшей горы. Насупротив находятся ангелы, которые подобным же образом вынимают души из уст добрых покойников и летят с ними в рай. На этой истории есть несомая двумя ангелами большая надпись со следующими словами:
Не защитят здесь никакие латы -
Ученый, храбрый, знатный и богатый,
Никто ударов смерти не снесет.
Еще несколько слов читаются плохо. Внизу затем в обрамлении этой истории расположены девять ангелов, несущих соответственные надписи с изречениями на народном и латинском языках; они помещены снизу, ибо наверху портили бы историю, а не поместить их на своем произведении автору казалось недопустимым, ибо он считал их весьма удачными, и они, вероятно, соответствовали вкусам времени. Мы большую их часть пропускаем, дабы не наскучить подобными неуместными и малоприятными вещами, не говоря о том, что большинство этих изречений стерты, а все же остальные более чем несовершенны. Работая после этих вещей над Страшным судом, Орканья поместил Иисуса Христа наверху под облаками, среди двенадцати его апостолов, где Он судит живых и мертвых; своим прекрасным искусством он с большой живостью показал, с одной стороны, скорбные переживания осужденных, плачущих и влекомых яростными демонами в ад, с другой же – радость и ликование праведных, коих сонм ангелов, ведомых архангелом Михаилом, торжественно сопровождает, как избранников, одесную к блаженным. И поистине жаль, что из-за отсутствия описаний в таком множестве мужей, облеченных в тоги, кавалеров и других синьоров, там изображенных и написанных, очевидно, с натуры, лишь очень немногие известны нам по имени или кем они были; правда, говорят, что папа, которого мы там видим, Иннокентий IV, друг Манфреда.
После этой работы и нескольких мраморных скульптур, выполненных с большой для него славой для Мадонны, что на береговом устое Понте Веккио, Андреа оставил брата своего Бернардо работать на Кампо Санто самостоятельно над адом согласно описанию Данте испорченным впоследствии в 1530 году и подновленным живописцем наших дней Соллацино, сам же возвратился во Флоренцию, где посередине церкви Санта Кроче на огромнейшей стене по правую руку написал фреской то же, что писал на пизанском Кампо Санто, в подобных же трех картинах, за исключением, однако, той истории, где святой Макарий показывает трем королям человеческую ничтожность, и той, где жизнь отшельников, служащих богу на горе. Выполняя же все остальное, он работал здесь с лучшим рисунком и большей тщательностью, чем ранее в Пизе, придерживаясь тем не менее почти тех же приемов в замысле, манере, надписях и во всем остальном и ничего не меняя, кроме портретов, сделанных с натуры, ибо в этой своей работе он частично изобразил любезнейших своих друзей, коих поместил в раю, частично же недругов, посаженных им в ад. Среди праведников мы видим изображенного им с натуры в профиль с тиарой на голове папу Климента VI, который в его времена сократил промежуток между юбилейными годами со ста до пятидесяти лет, был другом флорентинцев и имел его картины, которые очень любил. Среди тех же и мастер Дино дель Гарбо, превосходнейший медик того времени, одетый так, как тогда одевались ученые, и с красным беретом, подбитым беличьим мехом, на голове, ведомый за руку ангелом; многие же другие портреты опознать теперь невозможно. Среди грешников он изобразил Гварди, судебного исполнителя флорентийской Коммуны, влекомого дьяволом при помощи крюка; узнать его можно по трем красным лилиям на белом берете, какой носили судебные исполнители и тому подобные должностные лица, и это за то, что тот однажды описал его имущество. Он написал там также нотариуса и судью, выступавших против него в этом деле. Возле Гварди находится Чекко д’Асколи, знаменитый маг того времени, а немного выше, а именно в середине, – лицемерный монах, вылезший из могилы, хочет тайком пробраться к праведникам, но в это время его застигает ангел и выталкивает к грешникам.
Кроме Бернардо у Андреа был брат по имени Якопо, который занимался, но с малой для себя пользой, скульптурой, иногда изготовляя для Андреа эскизы рельефов и терракот, и вот пришло и ему желание сделать что-нибудь из мрамора, дабы убедиться, помнит ли он основы этого искусства, которым, как говорилось, он занимался в Пизе; и, приступив, таким образом, с большим рвением к опытам, он сделал такие успехи, что позднее это использовал с честью для себя, как об этом будет сказано.
После этого он все свои силы отдал изучению архитектуры, надеясь это когда-нибудь использовать. И надежда эта его не обманула, ибо в 1355 году флорентийская Коммуна скупила вокруг своего дворца несколько домов у горожан, дабы увеличить и расширить площадь, а также отвести на ней место, где горожане могли бы собираться в дождь и зимой и делать под навесом дела, совершавшиеся около трибун на площади, когда этому не препятствовала дурная погода. Для этой цели было заказано много
проектов великолепной и огромнейшей лоджии у дворца, а вместе с ней и двора, где чеканят деньги. Среди этих проектов, выполненных лучшими мастерами города, единогласно одобрен и принят был проект Орканьи, как самый большой, величественный и красивый из всех, и по постановлению Синьории и Коммуны под его руководством на площади началась постройка большой лоджии на фундаментах, заложенных во времена герцога Афинского, а строилась она с большой тщательностью из хорошо слаженных тесаных камней. И для того времени было новостью то, что арки сводов были выведены уже не стрельчатые, как было до тех пор принято, а полукруглые, новым и похвальным способом, придававшим много красоты и изящества такому сооружению, которое в короткое время было завершено под руководством Андреа. А если бы додумались до того, чтобы поместить ее рядом с Сан Ромоло, повернув ее задней стороной к северу, чего, возможно, не сделали ради ее удобной близости к входу во дворец, она, будучи сооружением прекраснейшей работы, стала бы и полезнейшим для всего города, в то время как теперь при большом ветре зимой находиться в ней невозможно. В этой лоджии между арками переднего фасада Орканья поместил в раме из собственноручно выполненных украшений семь мраморных фигур, изображающих полурельефом семь богословских и главных добродетелей, столь прекрасно дополняющих все произведение, что он был признан не менее хорошим скульптором, чем архитектором и живописцем. Вообще же он был во всем своем обхождении человеком шутливым, воспитанным и любезным, не находя себе в этом равных. А так как для изучения одной из своих трех профессий он никогда не оставлял остальных, то во время строительства лоджии он написал темперой доску со многими большими фигурами, а также пределлу с малыми фигурами для капеллы Строцци, где он раньше со своим братом Бернардо уже написал несколько фресок. На доске этой, полагая, что она лучше может свидетельствовать о его профессии, чем работы, выполненные фреской, он подписал свое имя со следующими словами: Anno Domini MCCCLVII Andreas Cionis de Florentia me pinxit (В 1357 году Андреа ди Чоне из Флоренции написал меня).

Завершив эту работу, он выполнил несколько живописных работ также на досках, отосланных к папе в Авиньон, где они и теперь находятся в кафедральном соборе города. Вскоре после этого члены товарищества Орсанмикеле, собрав много денег, милостыни и имущества, пожертвованного их Богоматери во время мора 1348 года, постановили соорудить для нее параднейшую и богатую оправу в виде капеллы или же табернакля не только из всякого рода разного мрамора и других ценных камней, но и с мозаикой и бронзовыми украшениями, какие только можно было пожелать, так, чтобы он работой и материалом превосходил все столь же великолепные работы этого рода, созданные до тех пор. После чего весь заказ был передан Орканье, как превосходнейшему мастеру того времени, и он выполнил несколько рисунков, один из которых был в конце концов одобрен правителями, как лучший из всех. И, поручив ему работу, вполне положились на его суждение и советы. Он же, передав мастерам-резчикам, прибывшим из разных стран, все остальное, сам с братом принялся за выполнение всех фигур этого произведения; когда же все было закончено, они эти фигуры вставили в кладку и скрепили весьма обдуманно без всякой известки одними медными скобами на свинце, дабы не запятнать блестящий полированный мрамор, и это получилось у него столь удачно на пользу и славу работавших после него, что когда рассматриваешь эту работу, то благодаря этим связям и скрепам, изобретенным Орканьей, кажется, что вся капелла высечена из одного куска мрамора. И хотя она выполнена в немецкой манере, все же она отличается в этом роде таким изяществом и соразмерностью, что занимает первое место среди работ того времени, главным образом за отличнейшее сочетание больших и малых барельефных фигур ангелов и пророков, окружающих Мадонну. Чудесно также и литье тщательно отполированных бронзовых поясов, окружающих всю работу, смыкающих и скрепляющих ее таким образом, что она становится крепкой и прочной не в меньшей мере, чем прекраснейшей во всех своих частях. Но насколько он стремился к тому, чтобы в тот грубый век показать тонкость своего таланта, видно по большой полурельефной истории в задней части названного табернакля, где фигурами, в полтора локтя каждая, он выполнил двенадцать апостолов, взирающих на Мадонну, возносящуюся на небеса в мандорле в окружении ангелов. В одном из этих апостолов он изваял самого себя из мрамора, старым, каким он тогда был, с бритой бородой, с головой, завернутой в капюшон, с плоским и круглым лицом, как видно выше, где он срисован с этого портрета. Кроме того внизу на мраморе он написал следующие слова: Andreas Cionis Pictor Florentinus Oratorii Archimaqister Extitit Huius MCCCLIX (Андреа ди Чоне, флорентинец, табернакля главный мастер, закончил его в 1359 году).
Оказывается, что сооружение этой лоджии и мраморного табернакля вместе со всей работой обошлось в 96 тысяч золотых флоринов, которые были истрачены совсем неплохо. И так как он и архитектурой, и скульптурой, и другими украшениями так хорош, что не уступит ни одному из современных ему произведений, то благодаря находящимся на нем творениям Орканьи всегда было и будет живым и великим имя Андреа, который на живописных своих работах обычно подписывался: Сделал Андреа ди Чоне, скульптор, а на скульптурных: Сделал Андреа ди Чоне, живописец, желая, чтобы о живописи знали по скульптуре, а о скульптуре – по живописи. По всей Флоренции много расписанных им досок, кои частично опознаются по имени, как доска в Сан Ромео, и частично по манере, как доска в капитуле монастыря дельи Анджели. Некоторые же, оставшиеся незаконченными, завершены пережившим его на много лет Бернардо, его братом. А поскольку, как уже говорилось, Андреа развлекался писанием стихов и вообще занимался поэзией, то и написал он, будучи уже старым, несколько сонетов, обращенных к Буркиелло, который был тогда юношей. Наконец, шестидесяти лет завершил он путь своей жизни в 1389 году и с почестями был перенесен к месту погребения из дома своего, находившегося на улице, именовавшейся ранее Виа деи Кораццаи.
В одно время с Орканьей было много выдающихся скульпторов и архитекторов, имена коих неизвестны, произведения же сохранились и заслуживают восхваления и одобрения великих. Ими сооружен не только монастырь флорентийской Чертозы, построенной на средства благородного семейства Аччайуоли и главным образом мессера Никкола, великого сенешаля короля неаполитанского, но и его же гробница, где портрет изваян из камня, а также гробница его отца и одной из сестер, где на надгробном камне весьма хорошо изображены с натуры в 1366 году и тот и другая. Там же мы видим выполненную теми же гробницу мессера Лоренцо, сына названного Никкола, который скончался в Неаполе и был перевезен во Флоренцию, где ему с большими почестями были устроены пышные похороны. Равным образом и на гробнице кардинала Санта Кроче из того же семейства в хоре, заново тогда перестроенном перед главным алтарем, находится его изображение, весьма хорошо изваянное из куска мрамора в 1390 году.
Учениками Андреа в живописи были Бернардо Нелло ди Джованни Фалькони, пизанец, расписавший много досок в Пизанском соборе, и Томмазо ди Марко, флорентинец, исполнивший помимо многих других вещей в 1392 году доску, которая на перегородке церкви Сант Антонио в Пизе.
После смерти Андреа его брат Якопо, занимавшийся, как было сказано, скульптурой и архитектурой, в 1328 году заложил и выстроил башню и ворота Сан Пьеро Гаттолини, и говорят, что его рукой выполнены четыре каменных позолоченных льва, поставленных по четырем углам главного флорентийского дворца. Работа эта сильно порицалась за то, что львы были поставлены по своим местам неудачно, образуя более тяжелую, чем надлежало, нагрузку, и многие предпочитали, чтобы названные львы были сделаны из листовой меди полыми и позолочены на огне, так как, будучи поставлены на то же место, они оказались бы гораздо менее тяжелыми и более прочными. Говорят также, что его же рукой выполнена круглая позолоченная скульптура коня, что в Санта Мариа дель Фьоре, над дверью, ведущей в братство св. Зиновия; она, как полагают, находится там в память Пьетро Фарнезе, флорентийского капитана; однако, не зная об этом другого, настаивать на этом не буду. В те же времена Мариотто, племянник Андреа, выполнил во Флоренции фреской Рай в Сан Микеле Бисдомини на Виа де’Серви и доску с Благовещением, что над алтарем, а для моны Чечилии да Босколи – другую доску со многими фигурами, находящуюся в той же церкви неподалеку от дверей.
Но из всех учеников Орканьи не было никого превосходнее, чем Франческо Траини, выполнившего для одного из синьоров из семейства Коша, погребенного в Пизе, в капелле Св. Доминика церкви Санта Катерина, на доске стоящего св. Доминика, высотой в два с половиной локтя на золотом поле с шестью окружающими его историями из его жития, очень живыми, яркими и отличными по колориту. И в той же церкви он расписал в капелле Св. Фомы Аквинского доску темперой с прихотливыми выдумками, весьма одобренными; в середине сидит названный св. Фома, написанный с натуры; я говорю «с натуры», ибо местные братья привезли его образ из аббатства в Фоссануова, где он скончался в 1323 году. Внизу вокруг св. Фомы, сидящего в воздухе с несколькими книгами в руках, просвещающими своими лучами и сиянием христианский народ, стоит на коленях множество всяких ученых и духовных лиц, епископов, кардиналов и пап, среди которых изображен и папа Урбан VI. В ногах у св. Фомы стоят Савеллий, Арий и Аверроэс и другие еретики и философы со своими книгами, разорванными на клочки. Названная же фигура св. Фомы помещена между Платоном, показывающим ему Тимея, и Аристотелем, показывающим Этику. Наверху – Иисус Христос, равным образом в воздухе, среди четырех евангелистов, благословляет св. Фому и как бы ниспосылает ему Святого Духа, исполняя его им и своей благодатью. Когда работа эта была закончена, она принесла и честь, и славу величайшую Франческо Траини, намного превзошедшему в ней учителя своего Андреа колоритом, цельностью и замыслом.
В своих рисунках названный Андреа был весьма тщателен, как это можно видеть в нашей Книге.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ТОММАЗО, ПРОЗВАННОГО ДЖОТТИНО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Когда между искусствами, ведущими свое начало от рисунка, возникает соревнование и художники состязаются друг с другом, нет сомнения, что настоящие таланты, работающие с великим усердием, постоянно открывают новые вещи, удовлетворяющие разнообразным человеческим вкусам. Если же говорить теперь о живописи, то иные, предпочитая изображать темные и необычные предметы и на них показывая преодолеваемые ими трудности, именно в тенях и обнаруживают свет своего таланта. Другие, выбирая предметы мягкие и нежные и считая, что они, как более рельефные, должны быть более приятными для зрителя, легко привлекают к себе души большинства людей. Наконец, третьи пишут равномерно и, приглушая краски, распределяют по надлежащим местам и свет, и тени фигур, заслуживая этим величайшую похвалу и обнаруживая подвижность ума в ходе своих размышлений, как это в нежной своей манере всегда и показывал в своих работах Томмазо ди Стефано, прозванный Джоттино, который родился в 1324 году.
Научившись у своего отца первоосновам живописи, он решил, будучи еще юношей, усердными занятиями подражать, насколько возможно, манере Джотто в большей степени, чем манере отца своего Стефано; и это ему удалось настолько, что помимо манеры, гораздо более прекрасной, чем манера его учителя, он приобрел также и прозвище Джоттино, которое так навсегда за ним и осталось; некоторые предполагали даже, свершая, конечно, величайшую ошибку, что он, судя по манере и по имени, был сыном Джотто; но в действительности этого не было, ибо, наверняка или, лучше говоря, вероятнее (в таких вещах никто уверенным быть не может) был он сыном Стефано, флорентийского живописца.

Итак, он был в живописи столь усерден и так к ней привязан, что, хотя обнаружены лишь немногие его работы, все же те, которые найдены, отличаются красотой и прекрасной манерой, ибо одежды, волосы, бороды и все остальное, им написанное, выполнено и объединено с такой мягкостью и тщательностью, что видно, какое единство он, несомненно, внес в это искусство, доведя его до значительно большего совершенства, чем это сделали Джотто, его учитель, и Стефано, его отец.
В юности своей Джоттино расписал во Флоренции в Сан Стефано, что у Понте Веккио, капеллу возле боковых дверей, которая, хотя ныне сыростью и сильно попорчена, но и в том немногом, что осталось, обнаруживает сноровку и талант художника. Затем на Канто алла Мачине, у братьев-отшельников он написал святых Козьму и Дамиана, которые ныне потемнели от времени и видны плохо. Расписал он также фреской капеллу в старой церкви Санто Спирито, в том же городе, погибшую позднее при пожаре этого храма, а над главными дверями церкви, также фреской, написана история сошествия Святого Духа, и на площади при той же церкви, если идти к Канто алла Кукулиа, на углу монастыря, он расписал табернакль, который видим и теперь, с Богоматерью и окружающими ее другими святыми, головы и другие части которых сильно приближаются к современной манере, ибо он стремился разнообразить и менять оттенки цвета тела и соблюдать в каждой фигуре изящное и осмысленное разнообразие колорита и одежды. Работал он также в Санта Кроче, в капелле Св. Сильвестра, над историями Константина с великой тщательностью, проявив прекраснейшую наблюдательность в движениях фигур. А затем позади мраморных украшений, сделанных для гробницы мессера Беттино де Барди, человека, обладавшего в те времена почетными воинскими званиями, изобразил самого мессера Беттино с натуры в полном вооружении, выбирающегося на коленях из гробницы при звуке труб, которыми призывают его на судилище два ангела, летящие по воздуху вслед за Христом, весьма хорошо изображенным в облаках. Он же выполнил в Сан Панкрацио, при входе в двери по правой руке, Христа, несущего крест, около него несколько святых в явной манере Джотто. А в Сан Галло, в монастыре, находившемся за воротами того же имени и разрушенном во время осады, во дворе было написанное фреской Положение во гроб, копия с которого сохранилась в уже названном Сан Панкрацио на столбе возле главной капеллы. Он выполнил фреской в Санта Мариа Новелла в капелле рода Джуоки, посвященной св. Лаврентию, при входе в церковь через правые двери на передней стене – св. Козьму и св. Дамиана, а в Оньисанти – св. Кристофора и св. Георгия, испорченных зловредностью времени и переписанных другими живописцами вследствие невежества настоятеля, мало в этом деле понимавшего. В названной церкви работы Томмазо осталась только арка, что над дверями сакристии, где фреска Богоматери с младенцем на руках, – вещь хорошая, ибо выполнена была им тщательно.
Этими работами Джоттино, подражая в рисунках и замыслах, как уже сказано, своему учителю, приобрел столь хорошее имя, что, как говорили, в нем, что касается яркости колорита и уверенности рисунка, обитал дух самого Джотто. В 1343 году, 2 июля, в день, когда народом был изгнан герцог Афинский, после того, как он под присягой отрекся и возвратил флорентинцам Синьорию и свободу, по настояниям Двенадцати реформаторов государства и в особенности по просьбе мессера Аньоло Аччайуоли, который тогда был значительнейшим гражданином, и от которого многое зависело, он был вынужден написать в насмешку в башне дворца подесты названного герцога с его приближенными, к которым относились мессер Черитьери Висдомини, мессер Маладиассе, его консерватор, и мессер Раньери из Сан Джиминьяно, всех на позор с «митрами справедливости» на голове. Вокруг головы герцога были изображены многочисленные хищные и другие звери, олицетворявшие его природу и качества, один же из названных его советников, державший в руке дворец городских приоров, подносил его герцогу – предателю и изменнику родины. И под каждым из них были гербы и отличия их семейств и какие-то подписи, которые трудно теперь прочесть, ибо они повреждены временем. В работе этой, за ее рисунок и большую тщательность выполнения, манера художника понравилась всем и каждому.
После этого он написал в Кампоре, местопребывании черных монахов, за городскими воротами Сан Пьетро Гаттолини св. Козьму и св. Дамиана, испорченных при побелке церкви. А на Понте Ромити в Вальдарно он в прекрасной манере собственноручно расписал фреской табернакль, воздвигнутый посередине моста. Многие, писавшие об этом, упоминают, что Томмазо занимался скульптурой и выполнил мраморную фигуру в четыре локтя на кампаниле Санта Мариа дель Фьоре во Флоренции, с той стороны, где теперь сиротский дом.
Равным образом он в Риме благополучно завершил в Сан Джованни Латерано Историю, на которой изобразил в разных его санах папу и которая теперь испорчена и Изъедена временем. А в доме Орсини он расписал зал, полный знаменитых людей, на одном из столбов в Арачели – св. Людовика, весьма красивого, возле главного алтаря по правую руку.
Также и в Ассизи, в нижней церкви Сан Франческо, так как другого нерасписанного места не оставалось, он написал над кафедрой для проповедника в арке Венчание Богоматери в окружении многих ангелов, столь изящных и со столь прекрасным выражением лиц и настолько нежных и милых, что при обычной равномерности колорита, свойственной этому живописцу, он здесь может выдержать сравнение со всеми, работавшими до того времени; вокруг же этой арки он выполнил несколько историй из жития св. Николая. Равным образом в монастыре Санта Кьяра в том же городе он в середине церкви написал фреской историю, на которой св. Клару поддерживают в воздухе два ангела, которые кажутся настоящими, она же воскрешает мертвого мальчика, тогда как кругом стоят полные изумления многочисленные женщины с прекрасными лицами и весьма изящные, в прическах и одеждах того времени. В том же городе Ассизи он выполнил над городскими воротами, что ведут к собору, а именно в арке с внутренней стороны, Богоматерь с младенцем на руках с такой тщательностью, что она кажется живой, а также прекрасного св. Франциска и еще одного святого; хотя история св. Клары и не закончена, ибо Томмазо, заболев, вернулся во Флоренцию, обе эти работы совершенны и весьма достойны всяческой похвалы.
Говорят, что Томмазо был человеком мрачным и весьма нелюдимым, но к искусству весьма привязанным и прилежным, что явно видно во Флоренции в церкви Сан Ромео по доске, расписанной им темперой с такой тщательностью и любовью, что мы не видели ничего лучшего, выполненного им на дереве. На доске этой, находящейся в трансепте названной церкви по правой руке, изображен усопший Христос в окружении Марии и Никодима, а также и других фигур, кои с горечью и с жестами весьма нежными и выразительными оплакивают его смерть, по-разному заламывая руки и сокрушаясь так, что по выражению лиц весьма ясно видна суровая скорбь о великой расплате за грехи наши. И дивно не то, что он проник своим талантом в столь высокий замысел, а то, как он мог столь прекрасно выразить его кистью. Потому-то творение это в высшей степени достойно восхваления и не столько за сюжет и замысел, сколько за то, что художник в некоторых плачущих лицах сумел, несмотря на то, что линии бровей, глаз, носа и губ у плачущих искривляются, обнаружить некую красоту, не нарушенную и не испорченную, обычно же сильно искажаемую при изображении плача всяким, кто не умеет, как следует пользоваться хорошими приемами в искусстве. Однако то, что Джоттино закончил эту доску с такой проникновенностью, не удивительно, ибо в своих трудах он всегда стремился скорее к известности и славе, чем к другой награде, и не отличался корыстолюбием, из-за которого становятся небрежными и портятся мастера нашего времени. А так как он не стремился приобрести большие богатства, то особенно и не гнался за жизненными благами, но, живя бедно, больше старался угодить другим, чем самому себе; вот почему мало обращал на себя внимания и испытывал лишения. Умер он от чахотки в возрасте тридцати двух лет и был погребен своими родственниками за Санта Мариа Новелла у Порта дель Мартелло рядом с гробницей Буонтуры.
Учениками Джоттино, оставившего после себя больше славы, чем имущества, были Джованни Тоссикани из Ареццо, Микелино, Джованни даль Понте и Липпо, кои были весьма дельными мастерами этого искусства, в особенности же Джованни Тоссикани, который выполнил после Томмазо в той же его манере много работ по всей Тоскане и главным образом в приходской церкви в Ареццо капеллу св. Марии Магдалины для Туччерелли, а в приходской церкви Кастель д’Эмполи на одном из столбов – св. Иакова. В Пизанском соборе он также расписал несколько досок, которые впоследствии были убраны и заменены новыми. Последней его работой, выполненной им в капелле аретинского епископства для графини Джованны, супруги Тарлати, из Пьетрамалы, было прекраснейшее Благовещение со святыми Иаковом и Филиппом. Работа эта, написанная на обращенной к северу задней стороне стены, была почти, что совершенно испорчена сыростью, когда Благовещение переписал мастер Аньоло ди Лоренцо из Ареццо, святых же Иакова и Филиппа немного позднее – Джорджо Вазари, будучи еще молодым, с большой для себя пользой, ибо, не имея других учителей, он многому тогда научился, присматриваясь к приемам Джованни, теням и краскам этой работы, несмотря на то, что она так была испорчена. В этой капелле в память графини, приказавшей ее построить и расписать, можно еще прочитать на мраморной эпитафии следующие слова: Anno Domini MCCCXXXV de mense Auqusti hanc capell am construi fecit nobilis domina comitissa Joanna de Sancta Flora uxor nobilis militis domini Tarlati de Petramala ad honorem Beatae Mariae Virjinis. (В 1335 году в августе месяце капеллу сию воздвигнуть приказала благородная госпожа графиня Иоанна из Санкта Флора, супруга благородного воина господина Тарлати Пьетрамала в честь блаженной Девы Марии)
О работах других учеников Джоттино не упоминается, ибо были они вещами обыкновенными и мало сходными с работами их учителя и их товарища Джованни Тоссикани. Рисовал Томмазо очень хорошо, что можно видеть в нашей Книге по нескольким листам с его собственноручными весьма тщательными рисунками.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОВАННИ ДАЛЬ ПОНТЕ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Хотя старая пословица, что у кутилы всегда деньги найдутся, неверна и полагаться на нее не следует, а как раз наоборот, вернее всего, что тот, кто не живет добропорядочно и соответственно своему положению, в конце концов наживет беду и умрет в нужде, тем не менее мы видим, что порой судьба помогает скорее тем, кто без удержу сорит деньгами, чем людям, во всех делах бережливым и умеренным. Когда же судьба от них отвернется, то за это и за дурное их поведение наказывает нередко смерть, которая приключается как раз тогда, когда подобные люди с тоской бесконечной начинают понимать, какое несчастье все промотать смолоду, а в старости бедствовать, живя в нужде и трудах.
То же самое случилось бы с Джованни из Санто Стефано у Понте Веккио во Флоренции, если бы он не лишился одновременно и жизни, и всего своего состояния после того, как он промотал свое родовое имущество и большие заработки, которые плыли к нему в руки скорее по везенью, чем по заслугам, а также кое-какое наследство, неожиданно им полученное. Был же он учеником Буонамико Буффальмакко, которому больше подражал в пристрастии к земным благам, чем в стремлении сделаться стоящим живописцем, родился в 1307 году и, беря с юности уроки у Буффальмакко, выполнил первые свои работы в приходской церкви в Эмполи фреской в капелле Св. Лаврентия, где он написал много историй из жития этого святого с такой тщательностью, что, надеясь после такого начала на лучший заработок, был приглашен в 1344 году в Ареццо, где в Сан Франческо в одной из капелл написал Успение Богоматери. И вскоре, приобретя в этом городе из-за недостаточного количества других живописцев некоторое доверие, он расписал в приходской церкви капеллу Св. Онуфрия и капеллу Св. Антония, ныне испорченную сыростью. Исполнил он также несколько других живописных работ, находившихся в Санта Джустина и в Сан Маттео; они были уничтожены вместе с названными церквами при укреплении города герцогом Козимо, когда как раз там, под береговым устоем древнего моста, где возле названной церкви Санта Джустина река подходила к городу, были найдены прекраснейшие мраморные головы Аппия Слепого и его сына с древней эпитафией, равным образом прекраснейшей, те, что ныне находятся в хранилище названного сеньора герцога.

 По возвращении Джованни во Флоренцию, в то время когда закончили выводить среднюю арку Понте Санта Тринита, он в капелле, выстроенной на одном из быков и посвященной святому Михаилу Архангелу, написал внутри и снаружи много фигур и главным образом на всем наружном фасаде; капелла эта вместе с мостом была снесена наводнением 1337 года. Некоторые полагают, что по этой работе, помимо того, что о нем сказано в начале, его и стали всегда называть впоследствии не иначе как Джованни даль Понте. Он выполнил также в Пизе, в Сан Паоло а Рипа д’Арно в 1333 году несколько историй фреской в главной капелле за алтарем; ныне все они испорчены от сырости и от времени. Равным образом принадлежит Джованни и капелла Скали в Санта Тринита во Флоренции, а также и другая капелла, что возле первой, и одна из историй из жития св. Павла рядом с главной капеллой, там, где гробница астролога мастера Паоло. В Санто Стефано, у Понте Веккио, он расписал доску, а также выполнил другие живописные работы темперой и фреской во Флоренции и вне ее, которые принесли ему большую известность. Друзьям своим он угождал, однако, больше развлечениями, нежели работами, и был другом людей ученых и в особенности тех, которые, дабы достичь превосходства в своей профессии, прилежно ее изучали, и хотя он и не стремился найти в себе то, чего желал в других, он не уставал, однако, побуждать других работать доблестно.
В конце концов, прожив 39 лет, покинул Джованни в немного дней, вследствие грудной болезни, жизнь свою, в коей, если бы он в ней еще хотел бы ненадолго задержаться, ему пришлось бы претерпеть много лишений, так как дома у него едва осталось достаточно для того, чтобы соорудить ему пристойную гробницу в Сан Стефано у Понте Веккио. Работал он приблизительно около 1363 года. В нашей Книге рисунков разных древних и новых художников есть акварельный рисунок руки Джованни, со святым Георгием на коне, убивающим змия, и со скелетом, дающий представление о способе и манере его рисунка.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНЬОЛО ГАДДИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Сколько чести и пользы приносит превосходство в каком-либо из благородных искусств, ясно видно на примере добродетели и рачительности Таддео Гадди, который, добыв рвением и трудами своими не только доброе имя, но и отличнейшее состояние, оставил, отходя к жизни иной, своему семейству имущество в таком порядке, что за ним и сыновья его Аньоло и Джованни без затруднения смогли положить начало огромнейшим богатствам и возвышению дома Гадди, ныне благороднейшего во Флоренции и весьма известного во всем христианском мире. И поистине весьма рассудительным было со стороны святой римской церкви и ее верховных первосвященников после того, как Гаддо, Таддео, Аньоло и Джованни своими доблестями и искусством украсили многие почитаемые церкви, украсить их потомков высшими церковными санами. Итак Таддео, жизнеописание которого приведено выше, оставил сыновей своих Аньоло и Джованни в среде многочисленных своих учеников в надежде, что Аньоло, в особенности, должен был достигнуть превосходства в живописи; однако, обнаружив в юности своей желание намного превзойти отца, он далеко не ушел, не оправдав сложившегося о нем мнения. В самом деле, будучи рожденным и воспитанным в довольстве, нередко мешающем учению, он был предан больше коммерции и торговле, чем искусству живописи. И это не должно казаться ни новым, ни странным, ибо почти постоянно жадность препятствует многим талантам, которые поднялись бы до вершины доблестей, если бы страсть к наживе не пресекла их пути в первые и лучшие годы.
В юности Аньоло выполнил во Флоренции в Сан Якопо тра Фосси фигурами, немного превышающими один локоть, небольшую историю Христа, воскрешающего на четвертый день Лазаря, где, представляя себе разложение его тела, бывшего три дня мертвым, изобразил обвивавшие его пелены запятнанными гниением плоти, а вокруг глаз весьма наблюдательно багровые и желтоватые оттенки тела, не то живого, не то мертвого, к изумлению апостолов и других, которые в разнообразных и прекрасных положениях, затыкая нос, кто одеждой, а кто рукой, дабы не слышать зловония разлагающегося тела, выражают столько же ужаса и страха по поводу такой чудесной новости, сколько Мария и Марфа выражают радости и удовольствия, видя возвращение жизни в мертвое тело брата. Произведение это почиталось столь отменным, что, по мнению многих, Аньоло должен был превзойти всех учеников Таддео и даже самого себя. Однако вышло по-другому, ибо подобно тому как в юности воля одолевает любую трудность для достижения славы, так нередко некая беспечность, появляющаяся с годами, ведет к тому, что вместо того чтобы идти вперед, возвращаешься вспять, что случилось и с Аньоло. И в самом деле, после этого прекрасного образца его мастерства род Содерини, возлагавший на него большие надежды, заказал ему главную капеллу в Кармине, и он написал в ней все жития Богоматери, однако настолько хуже Воскрешения Лазаря, что всякому стало понятно, что ему не хватило желания заниматься искусством живописи со всем должным рвением, и потому во всей этой столь большой работе нет ничего хорошего, кроме одной истории, где вокруг Богоматери в комнате много девушек в разных, по обычаю того времени, одеждах и прическах занимаются соответственно и разными делами: одна прядет, другая шьет, эта наматывает шерсть, а та вышивает, да и все остальные работы подмечены и выполнены Аньоло очень хорошо.
Расписав подобным же образом для благородного семейства Альберти фреской главную капеллу церкви Санта Кроче и изобразив в ней все происходившее при обретении Креста, он выполнил эту работу с большой опытностью, но без особенно хорошего рисунка, ибо только колорит в ней очень красив и продуман. Когда же он позднее писал также фреской в капелле Барда в той же церкви несколько историй из жития св. Людовика, то получилось у него гораздо лучше. А так как он работал по прихоти, то с большим, то с меньшим старанием, то в Санто Спирито, также во Флоренции, за дверью, ведущей с площади в монастырь, над другой дверью он написал фреской Богородицу с младенцем на руках и святых Августина и Николая так хорошо, что фигуры эти написаны будто вчера. А так как у Аньоло осталась как бы в наследство тайна мозаичных работ и дома у него были инструменты и все, употреблявшееся для этого его дедом Гаддо, то и он для времяпровождения, только потому, что это было у него под рукой, делал, когда придется, что-нибудь и мозаикой. И вот, так как многие мраморные плиты, покрывавшие восьмигранную крышу баптистерия Сан Джованни, были разрушены от времени, вследствие чего сырость, проникнув внутрь, изрядно испортила мозаику, которую к этому времени уже выполнил Андреа Тафи, то консулы цеха купцов постановили переделать, пока не испортилось и остальное, большую часть мраморного перекрытия, а также починить и мозаику. И посему заказ на всю работу и руководство ею были переданы Аньоло, и он в 1346 году произвел перекрытие новым мрамором, накладывая с большой тщательностью плиты по стыкам на расстоянии в два дюйма одну над другой и стесывая каждый камень на половину его толщины. Затем, связав их стуком из мастики, сваренной с воском, он сладил все с такой тщательностью, что с тех пор ни крыша, ни своды никогда больше не портились от сырости. Так как затем Аньоло починил и мозаику, то это и стало причиной того, что по его указаниям и весьма обдуманному проекту был переделан таким, каков он и теперь, под крышей вокруг названного храма весь верхний мраморный карниз, который раньше был гораздо меньше, чем теперь, и весьма обычным.
Кроме того, по его же указаниям, в палаццо дель Подеста были выведены своды зала, который раньше был перекрыт потолком, чтобы, не говоря уже об украшении, они снова не пострадали от огня, как это уже много времени тому назад случалось. Помимо этого, по указанию Аньоло, вокруг названного дворца были устроены зубцы, которые находятся там и ныне и которых раньше не было вовсе. Пока он работал над этими вещами, он не совсем забрасывал и живопись и написал на доске для главного алтаря Сан Панкрацио темперой Богородицу, святых Иоаннов Крестителя и евангелиста, а рядом святых братьев Иерея, Ахилея и Панкратия с другими святыми. Однако лучшее в этой работе, хотя в ней и много хорошего, это – пределла, заполненная малыми фигурами и разделенная на восемь историй из жития Мадонны и св. Репараты. После чего на доске большого алтаря Санта Мариа Маджоре, также во Флоренции, он в 1348 году толково выполнил для Бароне Капелли танцующих ангелов вокруг Венчания Богоматери.
Вскоре после этого в приходской церкви в Прато, перестроенной в 1312 году под руководством Джованни Пизано, как об этом говорилось выше, Аньоло расписал Фреской в капелле, в которой хранится пояс Богоматери, много историй из ее жития, а в других церквах той же округи, изобилующей весьма почитаемыми монастырями и обителями, он выполнил много других работ.
Во Флоренции затем он расписал арку над дверями Сан Ромео, а также написал темперой в Орсанмикеле Спор книжников с Христом во храме. В то же самое время было разрушено много домов для расширения площади Синьории, в частности, церковь Сан Ромео, каковая и была восстановлена по проекту Аньоло, расписавшего в названном городе собственноручно много досок для церквей. И равным же образом во владениях той же Синьории можно узнать много его работ, выполненных им с большой для себя пользой, хотя он и работал больше для того, чтобы заниматься тем же, чем занимались его предки, а не по собственному желанию, ибо душой он стремился к торговле, приносившей ему больше пользы. Это обнаружилось, когда сыновья его, не пожелавшие более жить как живописцы, целиком предались торговле, открыв для этого торговый дом в Венеции совместно с отцом, который с определенного времени начал работать лишь для собственного удовольствия и, так сказать, для времяпровождения. И вот, нажив таким образом торговлей и искусством огромнейшее состояние, Аньоло скончался на шестьдесят третьем году своей жизни от злой горячки, доконавшей его в несколько дней.

  Его учениками были мастер Антонио из Феррары, выполнивший в Сан Франческо в Урбино и в Читта ди Кастелло много прекрасных работ, и Стефано из Вероны, в совершенстве владевший фреской, что можно видеть в Вероне, на его родине, во многих местах, а также по многим его работам в Мантуе. Между прочим он превосходно изображал выражения лиц детей, женщин и стариков, что можно видеть по его работам, коим подражал и кои воспроизводил тот самый Пьетро из Перуджи, миниатюрист, который украсил миниатюрами все книги Сиенского собора из Аньоло, был также Микеле из Милана и брат его Джованни Гадди, который во дворе монастыря Санто Спирито, там, где арочки, расписанные Гаддо и Таддео, выполнил Спор Христа во храме с книжниками, Очищение Девы Марии, Искушение Христа в пустыне и Крещение Иоанна и в конце концов умер, подавая огромнейшие надежды.
У того же Аньоло учился живописи Ченнино ди Дреа Ченнини из Колле ди Вальдэльза, который, будучи весьма приверженным искусству, написал в книге собственноручно о том, как работать фреской, темперой и клеем и камедью, а кроме того, как писать миниатюры и различными способами накладывать позолоту; книга сия находится в руках сиенского золотых дел мастера Джулиано, мастера превосходного и любителя этих искусств. В начале этой своей книги он описал природу красок, как минеральных, так и земляных, в соответствии с тем, чему научился у своего учителя Аньоло, ибо потому, может быть, что не удалось ему научиться писать красками в совершенстве, он захотел узнать по крайней мере особенности красок, темперы, клеев и гипса и каких красок надлежит беречься, как вредных, при их смешивании и сверх того много других наставлений, обсуждать которые нет надобности, ибо ныне всем известны все те вещи, которые он почитал большой тайной и которые для тех времен были редкостнейшими. Не премину, однако, заметить, что он не упоминает о некоторых, может быть, не употреблявшихся тогда земляных красках, как, например, о темно-красных землях, о киновари, о некоторых зеленых прозрачных Подобным же образом лишь позднее были найдены умбрийская земля, светлая желтая паста для фресок и масла и некоторые прозрачные зеленые и желтые, которых не было у живописцев того времени. В заключение он рассуждает о мозаиках, о том, как растирать масляные краски для красных, голубых, зеленых и других фонов и о протравке для позолоты, но не для фигур. Кроме произведений, выполненных во Флоренции со своим учителем, под лоджией больницы Бонифацио Лупи его работы Богоматерь с несколькими святыми, написанная в цвете так, что хорошо сохранилась и поныне. Ченнино этот, говоря о самом себе в первой главе названной своей книги, пишет следующие слова: «Ченнино ди Дреа Ченнини из Колле ди Вальдэльза, обучался названному искусству двенадцать лет у Аньоло ди Таддео из Флоренции, своего учителя, который научился названному искусству у Таддео – своего отца, крестника Джотто и его ученика в течение двадцати четырех лет; Джотто этот превратил искусство живописи из греческого в латинское и привел его к современности и усовершенствовал его несомненно больше чем кто-либо до него». Таковы собственные слова Ченнино, которому казалось, что наподобие того, как величайшее благодеяние совершают те, кто что-либо переводят на латынь, для тех, кто не понимает по-гречески, то же сделал и Джотто, заменив в искусстве живописи манеру непонятную и непризнанную никем (и признававшуюся разве только грубейшей) прекрасной, легкой и приятнейшей манерой, понимаемой и признаваемой хорошей всеми, кто знает толк и обладает хоть каким-либо суждением. Все эти ученики Аньоло принесли ему славу величайшую; сыновьями же своими, коим, как говорят, он оставил состояние в 30 тысяч флоринов и даже больше, он был погребен в Санта Мариа Новелла, в гробнице, сооруженной им самим для себя и своих потомков в год спасения нашего 1387-й.
Портрет Аньоло, сделанный им самим, можно видеть в капелле Альберти в Санта Кроче рядом с дверью на истории, где император Ираклий несет крест; он изображен там в профиль с небольшой бородкой, в розовом капюшоне на голове, по обычаю того времени. Отличным рисовальщиком он не был, насколько можно об этом судить по нескольким листам его работы, находящимся в нашей Книге.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ БЕРНЫ СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Если бы у тех, кто стремится достичь превосходства в какой-либо доблести, не обрывалась весьма часто нить жизни в лучшие годы, не подлежит и сомнению, что многие таланты достигли бы той ступени, которая наиболее желательна и для них, и для мира. Однако краткость человеческой жизни и суровость разнообразных случайностей, надвигающихся со всех сторон, отнимает их у нас порой слишком рано, что явно видно по бедняжке Берне, сиенцу, который, хотя и умер юным, тем не менее оставил столько работ, что кажется, будто жил весьма долго, и оставленные им работы таковы и выполнены так, что вполне убеждают нас в том, что он стал бы живописцем превосходным и редкостным, если бы не умер так рано.
В Сиене можно видеть в двух капеллах Сант Агостино несколько его небольших историй с фигурами, выполненных фреской; в самой же церкви на стене, разрушенной перед тем как выстроить там капеллы, была изображена история юноши, ведомого на судилище, выполненная так прекрасно, как только можно себе представить, ибо видны в ней были бледность и страх смерти, выраженные столь правдиво, что художник заслужил за это высшую похвалу. Возле названного юноши находился утешающий его монах, очень выразительно и хорошо выписанный и исполненный, и вообще все в этой работе было выполнено столь живо, что казалось, будто Берна представил себе этот ужаснейший случай таким, каким он и должен был быть, а именно полным злейшего и жестокого ужаса, ибо он изобразил это кистью столь хорошо, что если бы это случилось в действительности, то большего впечатления не произвело бы.
В городе Кортоне он расписал также кроме многих других вещей, рассеянных во многих местах этого города, большую часть сводов и стен церкви Санта Маргерита, той, где теперь монахи-цокколанты.
Из Кортоны он отправился в 1369 году в Ареццо, как раз когда для Тарлати, бывших синьоров Пьетрамалы, закончил в этом городе монастырь и здание самой церкви Сант Агостино сиенский скульптор и архитектор Моччо. В малых нефах церкви многие граждане выстроили капеллы и гробницы для своих семейств, Берна же написал там фреской в капелле св. Иакова несколько небольших историй из жития этого святого, а главное – весьма живо историю ростовщика Марино, который, продав из жадности к деньгам душу дьяволу, в чем дал собственноручную расписку, обращается к св. Иакову, дабы тот освободил его от этого обещания, дьявол же показывает ему расписку и напирает на него изо всех сил. Во всех этих фигурах Берна выразил с большой живостью движения души, в особенности же на лице Марино, с одной стороны, страх и, с другой, – веру и уверенность, внушаемые св. Иаковом, подающим ему надежду на спасение, хотя насупротив стоит дьявол, мерзкий на диво, который быстро бормочет и предъявляет свои доводы святому, а тот, доведя Марино до крайнего раскаяния в грехе и данном им обещании, спасает его и обращает к Богу. Та же история, как рассказывает Лоренцо Гиберти, была выполнена тем же художником в Санто Спирито во Флоренции до пожара церкви в одной из капелл Каппони, посвященной св. Николаю. После же этой работы Берна написал в Аретинском соборе для мессера Гуччо ди Ванни Тарлати из Пьетрамалы в одной из капелл большое Распятие с Богоматерью, св. Иоанном Евангелистом и св. Франциском, выражающими величайшую скорбь, а также св. Архангела Михаила с такой тщательностью, что это заслуживает похвалы немалой, в особенности же за столь хорошую сохранность, что кажется, будто сделано лишь вчера. Ниже изображен названный Гуччо, преклонивший колени в полном вооружении у подножия креста. В приходской церкви того же города он работал в капелле Паганелли над многими историями из жития св. Иоанна Евангелиста, изобразив в некоторых фигурах самого себя и многих благородных друзей своих из этого города. Возвратившись после этих работ к себе на родину, он написал на дереве много картин больших и малых, но пробыл там недолго, ибо, будучи приглашен во Флоренцию, расписал в Санто Спирито капеллу св. Николая, о чем упоминалось выше, за что был весьма прославлен, и другие вещи, также уничтоженные злосчастным пожаром этой церкви.
В Сан Джиминьяно ди Вальдэльза он расписывал фреской в приходской церкви несколько историй из Нового Завета и, когда уже весьма быстро приближался к их завершению, странным образом упал с подмостьев на землю, получил внутреннее сотрясение и разбился так сильно, что, по прошествии двух дней, к большему ущербу для искусства, чем для себя, ибо сам он ушел к лучшим местам, отошел из этой жизни. И в вышеназванной приходской церкви санджиминьянцы, оказав ему, большие почести при погребении, соорудили для его останков почетную гробницу, прославляя его после смерти так же, как и при жизни, и в течение многих месяцев вокруг его гробницы непрерывно прикреплялись эпитафии на латинском и народном языках, ибо люди этой местности от природы склонны к словесности. Таким образом, честные труды Верны получили надлежащее вознаграждение, ибо перьями своими его прославили те, кого он почтил своей кистью.
Джованни из Ашано, воспитанник Верны, довел до совершенства то, что было не закончено Верной; он выполнил и в Сиене в Спедале делла Скала несколько живописных работ, а также и во Флоренции в старых домах Медичи еще несколько, благодаря чему имя его стало весьма известным.
Работал Берна-сиенец около 1381 года. А так как, помимо того, что сказано, Берна и рисовал весьма бойко и был первым, кто начал хорошо рисовать животных, о чем свидетельствует выполненный его рукой лист в нашей Книге, весь покрытый дикими зверями разных стран, он заслуживает величайшего восхваления, и да будет имя его почтено художниками. Был у него также ученик Лука ди Томе, сиенец, который в Сиене и по всей Тоскане расписал много и, в частности, доску и капеллу семейства Драгоманни в Сан Доменико в Ареццо; капелла эта, немецкой архитектуры, весьма хорошо украсилась названными образами и фресками, созданными рукой, умом и талантом сиенца Луки.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДУЧЧО СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Изобретателям каких-либо важных вещей принадлежит без сомнения наибольшее место в писаниях, выходящих из-под пера историка; и происходит это потому, что первые изобретения благодаря привлекательности всякой новизны обращают на себя больше внимания и вызывают большее удивление, чем все улучшения, вносимые в вещи позднее теми, кто доводит их до последнего совершенства. Ведь если бы каждая вещь никогда не имела своего начала, то никогда не улучшалась бы и ее середина, а ее конец не обладал бы наилучшими качествами и дивной красотой.
Поэтому и Дуччо, высоко ценимый сиенский живописец, и заслужил похвалы отдаленного потомства за то, что, выкладывая пол Сиенского собора, он положил начало мраморной инкрустации фигур со светотенью, из чего новые художники делают чудеса, какие мы видим ныне. Он начал с подражания древней манере и с весьма здравым смыслом придал фигурам благообразные формы и превосходнейшую выразительность, несмотря на трудности этого искусства. Подражая живописным работам, исполненным светотенью, он собственноручно наметил и нарисовал разбивку названного пола; в соборе же он выполнил доску, которая тогда была поставлена на главный алтарь, позднее же уступила место табернаклю Св. Причастия, который и теперь там находится. На доске этой, как пишет Лоренцо ди Бартоло Гиберти, было изображено Венчание Богородицы, выполненное как бы в греческой манере, но с большой примесью нового; а так как названный главный алтарь был открыт со всех сторон, она была расписана сзади так же, как и спереди, причем с задней стороны с большой тщательностью Дуччо изобразил все главнейшие истории из Нового Завета с малыми и очень красивыми фигурами. Я пытался выяснить, где эта доска находится теперь, но, несмотря на все вложенное мной прилежание, мне не удалось ни разыскать ее, ни узнать, что сделал с ней скульптор Франческо ди Джорджо, когда он отделывал этот табернакль бронзой и мрамором, которыми он теперь украшен. Дуччо выполнил также для Сиены много досок на золотом поле и одну во Флоренции для Санта Тринита с изображением Благовещения.

  Написал он затем весьма много вещей в Пизе, в Лукке и в Пистойе для разных церквей; все они получили высокое одобрение и принесли ему известность и пользу величайшую. В конце концов осталось неизвестным, где этот Дуччо умер и оставил ли родственников и учеников и какое-либо имущество. Достаточно и того, что в наследство он оставил изобретенное им искусство живописи в мраморе светотенью, ибо и за такое благодеяние в искусстве он заслуживает одобрения и похвалы бесконечной и его безусловно можно причислить к тем благодетелям, кои вносят в занятие наше еще больше радости и красы: ведь открывший тайну редкостного изобретения всегда оставляет о себе память наряду с изобретателями других удивительных вещей.
В Сиене говорят, что Дуччо в 1348 году представил проект капеллы, что на площади перед фасадом главного палаццо. Можно прочитать, что жил в его времена и был его земляком Моччо, толковый скульптор и архитектор, выполнивший много работ по всей Тоскане, и главным образом в Ареццо, в церкви Сан Доменико, мраморную гробницу для одного из Черки. Гробница эта служит подножием и украшением для органа названной церкви, и пусть тот, кому она покажется работой не очень хорошей, вспомнит, что сделал ее мастер, еще будучи юношей, в 1336 году, и потому следует признать ее работой толковой. Тот же Моччо служил в попечительстве Санта Мариа дель Фьоре помощником архитектора и скульптором и выполнил для этого строительства несколько вещей из мрамора, а в Ареццо он придал церкви Сант Агостино, которая была небольшой по размерам, тот вид, в каком она существует и ныне, на средства наследников Пьеро Сакконе де’Тарлати, согласно распоряжению, сделанному им перед смертью, последовавшей в Биббиене, в Казентинской земле. Выводя эту церковь без сводов и опирая крышу на арки колонн, Моччо подвергал ее большой опасности и действовал поистине слишком смело. Он же построил церковь и монастырь Сант Антонио, который до осады Флоренции находился у Фаэнцских ворот, ныне же совершенно разрушен; ворота Сант Агостино в Анконе он украсил многими скульптурными фигурами и украшениями наподобие тех, что на воротах Сан Франческо в том же городе. В упоминавшейся церкви Сант Агостино он сделал также гробницу брата Дзеноне Виджиланти, епископа и генерала ордена св. Августина, и, наконец, он же выстроил лоджию де Мерканти в том же городе, которая позднее по разным причинам получила многие улучшения в новом духе и украшения всякого рода. Все эти вещи по нашим временам весьма посредственны, однако, по разумению людей тогдашних, они были весьма достойны восхваления. Вернемся, однако, к нашему Дуччо: работал он в 1350-х годах после Рождества спасения нашего.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АНТОНИО ВЕНЕЦИАНО ЖИВОПИСЦА

   Многие из тех, кто, оставаясь в своем отечестве, где они родились, терзались бы укусами чужой зависти и угнетались бы тиранией сограждан, удаляются оттуда и, избрав родиной другие места, находят там признание и вознаграждение своим достоинствам, там и создают свои творения, стремясь к превосходству, дабы в известной степени отомстить тем, кем были оскорблены, и становятся там весьма часто людьми великими, тогда как, скромно живя у себя на родине, не поднялись бы, возможно, в искусстве своем выше посредственности.
Антонио, венецианец, отправившийся во Флоренцию вслед за Аньоло Гадди для изучения живописи, научился хорошим приемам работы в такой степени, что флорентинцы не только ценили его и любили, но и баловали очень сильно и за это достоинство, и за другие хорошие его качества. И вот пришла ему охота показать себя в своем городе, дабы пожать хоть какие-нибудь плоды от лишений, им перенесенных, и он возвратился в Венецию. Там он получил известность за многое, выполненное им фреской и темперой, и Синьория ему поручила расписать одну из стен зала Совета, что он и выполнил столь превосходно и с таким величием, что должен был бы получить по заслугам почетную награду; однако соперничество или, скорее, зависть художников и благосклонность, оказывавшаяся некоторыми дворянами другим чужеземным живописцам, стали причиной того, что дело вышло по-иному. Поэтому пораженный и потрясенный бедняжка Антонио счел за лучшее вернуться во Флоренцию с намерением никогда не возвращаться больше в Венецию и твердо решил, что родиной его будет Флоренция.
Обосновавшись, таким образом, в этом городе, он написал в арочке во дворе монастыря Санто Спирито Христа, отзывающего от сетей Петра и Андрея и Заведея с сыновьями. А под тремя арочками работы Стефано он написал историю чуда Христа с хлебами и рыбами, вложив в нее любовь и тщательность бесконечную, что явственно обнаруживает фигура самого Христа, в лице и виде которого выражается его сострадание к народу и пыл любви, с которой он делит хлеб. Подобным же образом в прекраснейшем телодвижении проявляются чувства одного из апостолов, который сильно утомился, раздавая хлеб из корзины. На этом примере всякий, кто причастен искусству, может научиться, что всегда следует писать фигуры таким образом, чтобы казалось, будто они говорят, ибо в противном случае они ценности не имеют. То же самое доказал Антонио и на внешнем фронтоне небольшой историйкой о манне небесной, выполненной с такой тщательностью и завершенной с таким прекрасным изяществом, что поистине может назваться превосходной. После этого он выполнил в Сан Стефано у Понте Веккио на пределле главного алтаря истории из жития св. Стефана с такой любовью, что не увидишь фигур ни более изящных, ни более прекрасных даже на миниатюрах. В Сант Антонио же у Понте алла Карайя расписал арку над дверью, в наши дни сломанную вместе со всей церковью монсиньором Рикасоли, епископом пистойским, так как она закрывала вид из его домов; впрочем, если бы он этого не сделал, мы все равно были бы теперь лишены этой работы, так как недавнее наводнение 1537 года, о котором говорилось в другом месте, унесло с этой стороны две арки и береговой устой моста, на котором стояла названная небольшая церковь Сант Антонио.
Будучи приглашен после этих работ в Пизу попечительством Кампо Санто, Антонио продолжал там работу над историями из жития блаженного Раньери, святого этого города, начатыми ранее Симоне, сиенцем, в его же духе. В первой части названной работы, выполненной Антонио, мы видим вместе с Раньери, садящимся на корабль, дабы возвратиться в Пизу, большое число фигур, выполненных с тщательностью, среди которых есть и изображения графа Гаддо, умершего за десять лет до того, и Нери, его дяди, бывшего синьора Пизы. Среди названных фигур весьма примечательна также фигура бесноватого: с безумным лицом и искаженными движениями, со сверкающими глазами и оскаленными зубами он так похож на настоящего бесноватого, что невозможно представить себе ни более живой картины, ни большего сходства с натурой. Во второй части, возле вышеназванной, – три поистине прекраснейшие фигуры, дивящиеся тому, что блаженный Раньери показывает дьявола в виде кота на бочке толстому трактирщику, который имеет вид доброго малого и в полном испуге ищет защиты у святого; все они очень хорошо исполнены в отношении расположения фигур, изображения тканей, разнообразия голов и всех других частей. Да и служанок около трактирщика нельзя было написать с большим изяществом, ибо Антонио так изобразил их в удобных одеждах и в положениях, свойственных девушкам, обслуживающим постоялые дворы, что лучше и вообразить невозможно. Равным образом не может доставить большего наслаждения и та история, где каноники Пизанского собора в прекраснейших одеяниях того времени, сильно отличающихся от тех, что приняты ныне, весьма благостно принимают за трапезой св. Раньери, ибо все фигуры написаны с большой наблюдательностью. Далее, там, где изображена кончина названного святого, весьма хорошо выражено не только оплакивание, но равным образом и полет нескольких ангелов, несущих его душу на небо в окружении ярчайшего сияния, исполненного с прекрасной изобретательностью. И также поистине нельзя не подивиться, видя, как духовенство несет тело святого в собор, как поют некоторые священники, ибо в жестах, положениях и движениях людей, поющих на различные голоса, они с удивительным сходством напоминают певческий хор; на этой истории, как говорят, есть изображение Людовика Баварского. Равным образом чудеса, совершаемые Раньери при перенесении его в гробницу, а также и те, что он творит в другом месте, будучи уже погребенным в соборе, были написаны Антонио с величайшей тщательностью: он изобразил там прозревающих слепых, калек, вновь обретающих способность владеть своими членами, одержимых дьяволом, получающих отпущение, и другие чудеса с весьма живой выразительностью. Но среди всех остальных фигур стоит отметить с восхищением человека, страдающего водянкой, ибо с высохшим лицом, с запекшимися губами и раздутым телом он таков, что лучше того, как изображено на этой картине, не может живой человек показать величайшую жажду, испытываемую при водянке, и другие действия этой болезни. Поразительно для тех времен изображено им на этой работе также и судно, гонимое бурей и спасаемое тем же святым, ибо он весьма живо изобразил там все действия моряков и все то, что при подобных происшествиях и бедствиях обычно случается. Одни, не задумываясь, бросают в ненасытнейшее море дорогие товары, заработанные в поте лица, другие бегут принять меры, ибо корабль дал течь, одним словом, все заняты различными Морскими делами, рассказывать о которых было бы долго; достаточно того, что все выполнены с такой живостью и столь прекрасно, что просто чудо. На том же месте, под житием святых отцов, написанных сиенцем Пьетро Лаурати, Антонио очень хорошо изобразил усопших блаженного Уливьеро и аббата Панунцио и многое из их жизни на гробнице, изображенной мраморной. Одним словом, все эти работы, выполненные Антонио на Кампо Санто, таковы, что повсюду и с большим основанием почитаются лучшими из всех, написанных там многими превосходными мастерами в разные времена; ибо, помимо названных особенностей, он все выполнял фреской, ничего никогда не отделывая посуху, и это стало причиной того, что все и поныне сохранилось с такими живыми красками, что может, служа поучением для художников, показать им, какой вред приносит живописи и живописным работам доработка вещей, написанных фреской, другими красками, положенными посуху, как об этом говорилось в теоретической части, ибо вещь несомненнейшая, что фрески стареют и не очищаются временем, будучи покрыты красками другого состава, смешанными с камедью, драгантом, яйцом, клеем и тому подобными вещами, затемняющими то, что находится под ними, и не дающими возможности времени и воздуху очистить то, что было сделано действительно фреской по сырой штукатурке, как это бывает, когда другие краски посуху сверху не накладываются.

После того как Антонио кончил эту работу, которая, поистине заслуживая всяческой похвалы, достойным образом была оплачена ему пизанцами, всегда и впоследствии очень его любившими, он возвратился во Флоренцию, где в Нуволи, за воротами, ведущими в Прато, написал для Джованни дельи Альи в табернакле усопшего Христа со многими фигурами, историю волхвов и весьма прекрасный День судный.
Приглашенный затем в Чертозу, он расписал для Аччайуоли, которые построили этот монастырь, доску главного алтаря, уничтоженную в наши дни огнем по недосмотру причетника этого монастыря, который оставил, повесив его на алтарь, горящее кадило, что и стало причиной того, что доска сгорела, алтарь же позднее был сделан монахами целиком из мрамора, каков он и ныне. Там же над шкафом, находящимся в названной капелле, тот же самый мастер написал фреской весьма прекрасное Преображение Христово. А так как он изучал по Диоскориду, имея к этому большую склонность от природы, науку о травах, ибо ему нравилось вникать в качества и свойства каждой из них, то он и забросил в конце концов живопись и занялся настаиванием и изысканиями лекарственных трав со всяческим рвением. Ставши таким образом из живописца врачом, он долгое время занимался этим искусством. В конце концов от болезни желудка, или же, как говорят другие, леча чуму, он закончил свой жизненный путь семидесяти четырех лет, в 1384 году, когда во Флоренции была страшнейшая чума; и был он не менее опытным врачом, чем прилежным живописцем, ибо приобрел огромнейший опыт во врачевании на тех, кто в случае нужды пользовался его помощью; он оставил по себе в мире отменнейшую славу как в одной, так и в другой области.
Антонио рисовал весьма изящно пером и столь же хорошо светотенью, и некоторые листы его работы в нашей Книге, где он изобразил арочку Санто Спирито, относятся к лучшим того времени. Учеником Антонио был флорентинец Герардо Старинна, который сильно ему подражал, и немало чести принес ему Паоло Учелло, который равным образом был его учеником. Собственноручный портрет Антонио Венециано находится на Кампо Санто в Пизе.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЯКОПО ДИ КАЗЕНТИНО ЖИВОПИСЦА

   Как много лет уже распространялась молва и слава о живописи Джотто и его учеников, то многие, желая стяжать себе богатства и славу искусством живописи и воодушевляемые надеждой на науку и природной склонностью, вступили на путь, ведущий к улучшению искусства, с твердой уверенностью, что они, упражняясь, превзойдут в превосходстве и Джотто, и Таддео, и других живописцев.
Среди них был и некий Якопо ди Казентино; родился он, как можно об этом прочитать, в семье мессера Кристофоро Ландино из Пратовеккио, и один из казентинских братьев, который тогда был настоятелем в Сассо делла Верниа, договорился с Таддео Гадди, когда последний работал в этом монастыре, чтобы он обучил Якопо искусству рисунка и колорита. В немногие годы Якопо сделал такие успехи, что, будучи приглашен во Флоренцию совместно с Джованни да Милано на службу к их учителю Таддео, он, выполнив там много вещей, получил заказ расписать темперой табернакль Мадонны на Меркато Веккио вместе с образом и равным образом тот табернакль, что на углу Пьяцца ди Сан Никколо и Виа дель Кокомеро, оба недавно переписанные мастером, худшим, чем Якопо; а для цеха красильщиков он написал табернакль, что у Сант Онофрио на углу ограды их сада, насупротив Сан Джузеппе. В это время как раз были завершены на двенадцати столбах своды Орсанмикеле, которые были временно перекрыты низкой крышей в деревенском духе с тем, чтобы при возможности продолжить строительство этого здания, которое должно было стать зернохранилищем Коммуны, и Якопо ди Казентино, как лицу тогда весьма опытному, было поручено расписать эти своды с условием, чтобы он написал там, что он и сделал, патриархов вместе с пророками и родоначальниками колен иудейских, всего шестнадцать, теперь наполовину испорченных, фигур на лазурном ультрамариновом фоне без других украшений. Затем на нижних стенах и на столбах он изобразил много чудес Богородицы и другие вещи, которые опознаются по манере.
Закончив эту работу, Якопо возвратился в Казентино, где в Пратовеккио, в Поппи и других местностях той же долины выполнил много работ, после чего он был приглашен в Ареццо, самоуправлявшееся тогда советом из шестидесяти самых богатых и почтенных граждан, заботе которых было вверено все управление; там, в главной капелле епископства, он выполнил историю из жития св. Мартина, а в старом соборе, ныне разрушенном, много живописных работ, среди которых в главной капелле было изображение папы Иннокентия VI. Далее, в церкви Сан Бартоломео он расписал для капитула каноников приходской церкви стену главного алтаря и капеллу Санта Мариа делла Неве, а в старом братстве Сан Джованни де Педуччи написал много историй из жития этого святого, ныне забеленных. Он расписал также в церкви Сан Доменико капеллу Св. Кристофора, изобразив там с натуры блаженного Мазуоло, освобождающего из темницы купца Феи, заказчика этой капеллы; блаженный этот в свое время, будучи пророком, предсказал аретинцам много бедствий. В церкви Сант Агостино он выполнил фреской в капелле и на алтаре Нарди истории из жития св. Лаврентия, чудесные по манере и мастерству. А так как он занимался также и архитектурными делами, то по распоряжению шестидесяти вышеупомянутых граждан он отвел под стены Ареццо воду, текущую от подножия холма Пори на расстоянии в триста локтей от города; воды эти в римские времена были проведены сначала к театру, следы которого еще сохранились, и от него, находившегося на горе, где ныне крепость, в долину, к амфитеатру того же города; все эти сооружения и водопроводы были разрушены и совершенно уничтожены готами. Итак, как было сказано, Якопо отвел эти воды под стены и устроил водоем, который тогда был назван Фонте Гвицианелли, теперь же именуется испорченным названием Фонте Венециана; существовал он с того времени, а именно с 1334 года до 1527 года и не более, ибо чума этого года, последовавшая за ней война, то обстоятельство, что многие отводили воду для надобностей своих садов, и еще более то, что Якопо не провел воду внутрь города, – все это было причиной того, что водоем этот находиться не в должном состоянии.
Пока проводилась вода, Якопо не бросал живописи, и в палаццо, находившемся Б старой крепости и ныне разрушенном, он изобразил много деяний епископа Гвидо Саккони и Пьетро Саккони, мужей, в мирное время и во время войны совершивших для этого города дела великие и славные. Равным образом в приходской церкви под органом он выполнил историю из жития св. Матфея и весьма много других работ. И, рассеяв таким образом по всему городу свои произведения, он показал Спинелло, аретинцу, основы этого искусства, которому научился у Аньоло и которому Спинелло научил впоследствии Бернардо Дадди; последний же, работая в своем городе, в свою очередь прославил это искусство многими прекрасными живописными работами, которые в совокупности с другими его наилучшими качествами стали причиной того, что он был весьма прославлен своими согражданами, назначившими его на разные городские должности и другие общественные дела. Живописных работ у Бернардо было много и ценились они высоко, а превыше всего в Санта Кроче капелла св. Лаврентия и св. Стефана семейств Пульчи и Берарди, а также многие другие живописные работы в разных местах названной церкви. В конце концов, выполнив несколько живописных работ над городскими воротами Флоренции с внутренней стороны, он скончался, отягченный годами, и был с почестями погребен в Санта Феличита в 1380 году.
Возвратимся, однако, к Якопо. Помимо всего вышесказанного, в его времена, в 1350 году, было основано сообщество и братство живописцев. Мастера, жившие в то время и работавшие как в старой греческой манере, так и в новой манере Чимабуэ, принимая во внимание, что число их увеличилось, а искусства рисунка в Тоскане и даже в самой Флоренции переживали свое возрождение, создали названное сообщество имени и под покровительством св. Луки Евангелиста, как для того, чтобы воздавать в своем оратории хвалу и благодарность Господу, так и для того, чтобы собираться иногда вместе и оказывать, таким образом, поддержку в делах, как духовных, так и телесных, тем, кто, смотря по времени, имел в этом нужду; это еще и теперь принято во многих цехах Флоренции, но гораздо больше было принято в старые времена. Первым их ораторием была главная капелла госпиталя Санта Мариа Нуова, уступленная им семейством Портинари, а первых управлявших названным сообществом с титулом капитанов было шесть человек и, кроме того, два советника и два казначея, как это видно по старой, заведенной тогда книге названного сообщества, первая глава коей начинается так:
«Сии главы и постановления составлены и утверждены добрыми и скромными мужами цеха живописцев Флоренции и во времена Лапо Гуччи, живописца, Ванни Чинуцци, живописца, Корсино Буонайути, живописца. Пасквино Ченни, живописца, Сенья д’Антиньяно, живописца. Советниками были Бернардо Дадди и Якопо ди Казентино, живописцы, и казначеями Консильо Герарди и Доменико Пуччи, живописцы».
После того, как таким образом было создано названное сообщество, с согласия капитанов и остальных Якопо ди Казентино расписал доску для капеллы, изобразив на ней св. Луку, пишущего на картине Богоматерь, а в пределле с одной стороны __ мужей сообщества, а с другой – всех коленопреклоненных жен. Начав с этого и собираясь время от времени, это сообщество и существовало, пока не дошло до теперешнего состояния, о котором рассказывается в новых главах его устава, одобренных светлейшим синьором герцогом Козимо, благосклоннейшим покровителем искусств рисунка.
В конце концов отягощенный годами и весьма утомленный, Якопо возвратился в Казентино и умер в Пратовеккио восьмидесяти лет; погребен он был родственниками и друзьями в Сант Аньоло, аббатстве за Пратовеккио, принадлежащем ордену камальдульцев. Портрет его работы Спинелло находится в старом соборе в истории волхвов; в нашей Книге есть образец манеры его рисунка.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СПИНЕЛЛО АРЕТИНО ЖИВОПИСЦА

   Когда однажды, и не в первый раз, были изгнаны из Флоренции гибеллины, переселился в Ареццо и Лука Спинелли, и в этом городе родился у него сын, которому было дано имя Спинелло, и который от природы проявил такую склонность к занятиям живописью, что почти без учителя, будучи еще мальчиком, узнал то, чего не знают многие, учившиеся под руководством лучших учителей. И более того, подружившись с Якопо ди Казентино, когда тот работал в Ареццо, и научившись у него кое-чему, он, не достигнув еще двадцати лет, стал намного лучшим мастером смолоду, чем Якопо был в старости.

  И вот когда Спинелло начал приобретать имя хорошего живописца, мессер Дардано Аччайуоли, построивший церковь Сан Никколо при папских покоях за Санта Мариа Новелла на Виа делла Скала, где он воздвиг и гробницу своему брату епископу, поручил Спинелло расписать всю эту церковь фреской историями из жития св. Николая, епископа Барийского, и тот все закончил в 1334 году, проработав беспрерывно два года. В этом произведении Спинелло проявил себя столь отменным как в колорите, так и в рисунке, что вплоть до наших дней прекрасно сохранялись и краски, и выразительные достоинства фигур, пока несколько лет тому назад большая часть не была уничтожена огнем, охватившим неожиданно эту церковь, которую неосмотрительно заполнили соломой люди нерадивые, пользовавшиеся ею как сеновалом или овином.
Привлеченный славой этой работы, мессер Бароне Капелли, гражданин Флоренции, поручил Спинелло написать фреской в главной капелле Санта Мариа Маджоре много историй из жизни Мадонны и несколько из жития св. Антония-аббата, а рядом освящение этой древнейшей церкви, произведенное папой Пасхалием вторым этого имени, и Спинелло исполнил все так хорошо, что кажется, будто сделано это в один день, а не во много месяцев, как было на самом деле. Рядом с названным папой находится портрет самого мессера Бароне с натуры в одежде того времени, выполненный весьма хорошо и с величайшим толком.
Закончив эту капеллу, Спинелло работал фреской в церкви дель Кармине в капелле святых апостолов Иакова и Иоанна, где между прочим с большой тщательностью изобразил, как жена Заведея, мать Иакова, просит Иисуса Христа посадить одного из ее сыновей по правую руку отца в Царстве Небесном, а другого – по левую, и немного дальше мы видим, как Заведей, Иаков и Иоанн оставляют сети и следуют за Христом с живостью и в чудесной манере. В другой капелле той же церкви, что возле главной, Спинелло написал также фреской несколько историй из жизни Мадонны, как перед ее Успением ей чудесно являются апостолы, а также, как она умирает и затем возносится на небо ангелами. А так как история имела большие размеры, но небольшая капелла, длина которой не превышала десяти локтей, а высота пяти, не вмещала всего и главным образом Успения Богоматери, то Спинелло с прекрасной рассудительностью завернул историю по ходу ее действия туда, где Христос и ангелы встречают Богоматерь.
В одной из капелл церкви Санта Тринита он написал фреской весьма прекрасное Благовещение, а в церкви Сант Апостоло на доске главного алтаря написал темперой Святого Духа, нисходящего на апостолов в виде огненных языков. Равным образом в Санта Лучиа де Барди он написал небольшую доску, а в Санта Кроче еще одну большую в капелле св. Иоанна Крестителя, расписанной Джотто.
После этих вещей из-за большой известности, которую он приобрел, работая во Флоренции, шестьдесят граждан, управлявших тогда Ареццо, отозвали его туда, и Коммуна поручила ему написать в церкви старого собора, что за городом, историю Волхвов, а в капелле Св. Сигизмунда – святого Доната, от благословения которого подыхает змея. Равным образом на многих столбах того же собора он выполнил разнообразные фигуры, а на одной из стен Магдалину, умащающую ноги Христа в доме Симона, а также и другие живописные работы, упоминать о которых не приходится, ибо храм этот, который был наполнен гробницами, мощами святых и другими примечательными вещами, ныне совершенно разрушен. Скажу все же, дабы осталась какая-нибудь память об этом, что собор был воздвигнут аретинцами более тысячи трехсот лет тому назад, когда впервые они были обращены в веру Иисуса Христа св. Донатом, ставшим затем епископом этого города, и был посвящен его имени и богато украшен изнутри и снаружи обломками древнейших сооружений. План этого здания, о котором в другом месте говорится подробно, снаружи делился на шестнадцать граней, внутри же на восемь, и все они были полны обломков храмов того времени, которые раньше были посвящены идолам; одним словом, этот храм, до того как он был разрушен, был таким прекрасным, каким только может быть такой древнейший храм.
После многих живописных работ, выполненных в соборе, Спинелло написал в Сан Франческо в капелле Марсуппини папу Гонория, одобряющего и утверждающего устав святого Франциска, в образе Иннокентия IV – по полученному им откуда-то его портрету с натуры. В той же церкви он написал также много историй в капелле Св. Михаила Архангела, там, где звонят в колокола, и немного ниже, в капелле мессера Джулиано Баччо – Благовещение с другими фигурами, получившими большое одобрение; все названные работы, произведенные в этой церкви, были выполнены фреской с большой сноровкой и решительностью с 1334 до 1338 года. Затем в приходской церкви того же города он расписал капеллу Св. Петра и Павла и под ней капеллу Св. Михаила Архангела, а для братства Санта Мариа делла Мизерикордиа с той же стороны – фреской капеллу святых Иакова и Филиппа, а над главными дверями братства, что на площади, то есть в арке, написал Положение во гроб со св. Иоанном по заказу ректоров названного братства, возникшего следующим образом.
После того как несколько добрых и почитаемых граждан начали собирать пожертвования для бедняков, стыдящихся бедности, дабы удовлетворить их нужды в чумный 1348 год, эти добрые люди завоевали такую известность братству, помогавшему бедным и больным, погребавшему умерших и совершавшему другие подобные милосердные деяния, что оно получило столько завещаний, пожертвований и даяний, что унаследовало треть всех богатств Ареццо; и то же произошло и в 1383 году, когда снова вспыхнула большая чума. А так как Спинелло принадлежал к этому сообществу и ему часто приходилось навещать больных, хоронить умерших и совершать другие подобные благочестивейшие поступки, совершавшиеся постоянно и совершаемые и ныне лучшими гражданами этого города, он, дабы оставить об этом какую-нибудь память в своих живописных работах, написал для названного сообщества на стене церкви Санти Лаурентино э Перджентино Мадонну, которая, раскрыв свой плащ, осеняет им народ аретинский, где изобразил многих из первых людей братства с натуры с сумками через плечо и с деревянными молотками в руках, подобными тем, которыми они стучат в двери, когда просят милостыню. Равным же образом в братстве Нунциаты он расписал большой табернакль, что снаружи церкви, и часть портика, что напротив, а также доску того же братства, где соответственным образом изобразил темперой Благовещение. Также и та доска, которая ныне находится в церкви монахинь Сан Джусто, где изображен младенец Христос на руках у матери, обручающийся со святой Екатериной, с шестью небольшими историями ее деяний с малыми фигурами – равным образом работа Спинелло, получившая большое одобрение.

Будучи затем приглашен в знаменитое камальдульское аббатство в Казентино, он в 1361 году выполнил местным отшельникам доску главного алтаря, которая была убрана в 1539 году, когда, перестроив всю эту церковь заново, Джорджо Вазари выполнил новую доску, а также расписал фреской всю главную капеллу этого аббатства, трансепт церкви, также фреской, и две доски.
Оттуда Спинелло был вызван во Флоренцию доном Якопо из Ареццо, аббатом в Сан Миньято ин Монте ордена Монте Оливето и написал на своде и четырех стенах сакристии названного монастыря, помимо алтарной доски темперой, много историй из жития св. Бенедикта фреской с большой опытностью и с великой живостью в красках, чему он научился путем продолжительных занятий и постоянной работы, выполняемой с прилежанием и тщательностью, что поистине необходимо тому, кто желает овладеть искусством в совершенстве.
После этого названный аббат покинул Флоренцию, получив в управление монастырь св. Бернарда того же ордена у себя на родине, уже почти совсем достроенный на участке, предоставленном монахам, как раз там, где раньше был амфитеатр. Он поручил Спинелло расписать фреской две капеллы, что возле главной, и еще две, между которыми находится дверь, ведущая к хору в трансепте церкви; в одной из них, той, что возле главной, изображено Благовещение фреской с величайшей тщательностью, а на стене рядом – Мадонна поднимается по ступеням храма в сопровождении Иоакима и Анны; в другой капелле находится Распятие с Мадонной и св. Иаковом, оплакивающими Христа, и св. Бернардом, ему поклоняющимся. Выполнил он также на внутренней стене той же церкви, там, где алтарь Богоматери, Деву с младенцем на руках, которая почиталась фигурой прекраснейшей, равно как и многое другое, выполненное им для этой церкви, над хором которой он написал весьма живо Богоматерь, св. Марию Магдалину и св. Бернарда.
Равным образом в приходской церкви Ареццо в капелле св. Варфоломея он выполнил много историй из жития этого святого, а насупротив, в другом нефе, в капелле св. Матфея, что под органом, расписанной Якопо ди Казентино, его учителем, он, кроме многочисленных и весьма толковых историй из жития этого святого, выполнил на своде в нескольких тондо четырех евангелистов в свободной манере, ибо над человеческими туловищами и конечностями он сделал св. Иоанну орлиную голову, Марку – львиную голову, Луке – голову быка и лишь Матфею человеческий, а именно ангельский лик.
За Ареццо он написал также в церкви Сан Стефано (выстроенной аретинцами на многих гранитных и мраморных колоннах для прославления и сохранения памяти многих мучеников, умерщвленных на сем месте Юлианом Отступником) много фигур и историй с тщательностью бесконечной, применяя краски так, что они сохранялись весьма свежими до тех пор, пока несколько лет тому назад не были уничтожены. Но что там было удивительным, помимо историй из жития св. Стефана, выполненных фигурами, превышающими естественные размеры, так это Иосиф на истории Волхвов, который вне себя от радости прибытию названных царей превосходно изображен рассматривающим их в то время, как они раскрывают сосуды с дарами и передают их ему. В той же самой церкви Богоматерь, протягивающая розу младенцу Христу, пользовалась и пользуется, будучи фигурой прекраснейшей и благостной, таким почетом у аретинцев, что, невзирая ни на какие затруднения и расходы, когда сносилась церковь Сан Стефано, они вырубили вокруг нее стену, которую затем искусно укрепили, пронесли ее по городу и поместили в небольшой церковке, дабы почитать ее, что ныне и делают, с тем же благоговением, с каким делали это раньше. Да и ничего удивительного в этом нет, ибо Спинелло было свойственно и для него естественно придавать своим фигурам некое простое изящество, в котором есть нечто скромное и святое, и кажется, что созданные им фигуры святых и в особенности Девы дышат чем-то неизъяснимо святым и божественным, внушающим людям высшее перед ними благоговение, как это можно видеть не только по названной, но и по той Богоматери, которая находится на Канто дельи Альберготти, а также по той, что на стене приходской церкви с внешней стороны в Сетериа, и равным образом по той, что подобна им и находится на Канто дель Канале. Также рукой Спинелло на стене больницы Святого Духа выполнена весьма прекрасная история, как Святой Дух нисходит на апостолов, а также две истории внизу, где святые Козьма и Дамиан отрубают у мертвого арапа здоровую ногу, дабы приставить ее больному, у которого они отрубили сгнившую. Равным образом весьма прекрасно и Noli te tangere (Не тронь меня) что между названными двумя работами. В братстве Пураччуоли на площади Сант Агостино в одной из капелл он выполнил Благовещение, отличающееся очень хорошим колоритом, а во дворе этого монастыря написал фреской Богоматерь и святых Иакова и Антония и изобразил там же коленопреклоненного воина в полном вооружении со следующей надписью: Нос opus fecit fieri Clemens Pucci de Monte Catino, cuius corpus iacet hie и т. д. Anno Domini 1367 die 15 mensis maii (Работу сию выполнить приказал Клементе Пуччи из Монте Катино, чье тело здесь покоится 1367 года месяца мая, 15-го дня). Равным образом в той же церкви в капелле со св. Антонием и другими святыми можно узнать по манере, что они работы Спинелло; немногим позднее в госпитале Сан Марко, который ныне стал монастырем монахинь Санта Кроче, ибо монастырь их, находившийся за городом, был снесен, он расписал многими фигурами весь портик и изобразил там в виде святого Григория возле фигуры Милосердия папу Григория IX с натуры.

Капеллу св. Иакова и Филиппа, что при входе в церковь Сан Доменико того же города, Спинелло расписал фреской в прекрасной и уверенной манере; такова же и поясная фигура св. Антония, изображенного на стене церкви в окружении четырех историй из его жития и написанного столь прекрасно, что кажется живым; те же истории и многие другие из жития того же святого Антония равным образом работы Спинелло находятся в церкви Сан Джустино, в капелле Св. Антония. В церкви Сан Лоренцо он написал в прелестно выполненных фресках с одной стороны несколько историй из жизни Мадонны, а снаружи церкви он изобразил ее сидящей.
В Малой больнице, насупротив монахинь св. Духа, близ ворот, ведущих в Рим, он расписал собственноручно весь портик, проявив в усопшем Христе на коленях у Марии столько таланта и рассудительности, что показал себя равным Джотто по рисунку и намного превзошедшим его по колориту. Там же он изобразил сидящего Христа с богословскими символами, весьма искусно расположив Троицу внутри солнца таким образом, что видно, как из каждой из трех фигур исходят те же лучи и то же сияние. Но и с этой работой с большим поистине ущербом для любителей этого искусства произошло то же, что и со многими другими, а именно она была уничтожена при укреплении города. В братстве св. Троицы снаружи церкви можно видеть табернакль, превосходнейшим образом расписанный Спинелло фреской, внутри которого находятся Троица, святые Петр, Козьма и Дамиан, одетые так, как обычно одевались в те времена врачи.
Когда выполнялись эти работы, дон Якопо из Ареццо был назначен генералом конгрегации Монте Оливето через девятнадцать лет после того, как по его заказу, как говорилось выше, тем же Спинелло было выполнено много работ во Флоренции и Ареццо; и потому, пребывая по их обычаю в Монте Оливето Маджоре ди Кьюзури, месте сиенского округа, наиболее почитаемом этим орденом, он возымел желание заказать для этого места прекраснейшую доску: вот почему он послал за Спинелло, который раньше обслуживал его весьма отменно, и поручил ему написать темперой доску главной капеллы, на которой Спинелло и выполнил на золотом поле бесчисленное количество фигур от малых до больших с большим толком, а после того как Симоне Чини, флорентинцу, было поручено сделать кругом резную полурельефную раму, Спинелло, пользуясь не совсем твердым или полузастывшим гипсом на клею, сделал в нескольких местах другую раму, получившуюся очень красивой, после чего Габриэлло Сарачини все покрыл позолотой. Этот Габриэлло под названной доской написал следующие три имени: Симоне Чини, флорентинец, выполнил резьбу, Габриэлло Сарачини позолотил, а Спинелло, сын Луки из Ареццо, расписал в 1385 году.
Закончив эту работу, Спинелло возвратился в Ареццо, получив помимо вознаграждения много ласки от названного генерала и других монахов. Однако оставался он там недолго, ибо Ареццо, раздираемый партиями гвельфов и гибеллинов, в те дни подвергался разграблению, и он отправился со своими домочадцами и с сыном своим Парри, занимавшимся живописью, во Флоренцию, где у него было много родственников и друзей. Там он, вроде как для времяпровождения, написал за городскими воротами у Сан Пьеро Гаттолини на Римской дороге, в том месте, где она поворачивает на Поццолатико, в табернакле, ныне полуразрушенном, Благовещение, а в другом табернакле, там, где постоялый двор Галуццо, – другие живописные работы.
Будучи затем приглашен в Пизу, дабы закончить на Кампо Санто под историями из жития св. Раньери не достававшие истории в незаписанном промежутке и соединить их с теми, что были сделаны Джотто, Симоне, сиенцем, и Антонио, венецианцем, он выполнил в этом месте фреской шесть историй из жития святых Петита и Эпира. На первой изображено, как мать одного из них представляет юношу императору Диоклетиану, который назначает его начальником войск, отправляемых против христиан, а также, как ему, едущему на коне, является Христос, который, указуя на белый крест, повелевает ему не преследовать его. На другой истории мы видим ангела Господня, вручающего тому же святому, едущему на коне, стяг веры с белым крестом на красном поле, который с той поры навсегда остался гербом пизанцев, ибо св. Эпир умолил Бога даровать ему боевое знамя. Рядом мы видим еще одну историю, на которой во время жестокой битвы, завязавшейся между святыми и язычниками, многочисленные вооруженные ангелы помогают ему одержать победу и в которой Спинелло сделал много такого, на что следовало в те времена обратить внимание, ибо искусство не имело еще ни силы, ни хорошего способа, чтобы при помощи красок живо выразить движения души. И в числе многого другого заслуживали внимания два солдата, которые, одной рукой вцепившись противнику в бороду, пытаются лишить друг друга жизни обнаженными мечами, которые они держат в другой руке, показывая выражением лица и всеми движениями членов, как каждый из них стремится остаться победителем, бесстрашным в своей суровой решимости и невообразимо отважным. А также среди сражающихся на конях очень хорошо сделан всадник, пригвождающий копьем к земле голову врага, опрокинувшегося навзничь с охваченной испугом лошади. Другая история показывает того же святого, как он представляется императору Диоклетиану, который допрашивает его о вере и затем предает его мучениям, приказывая ввергнуть его в печь, где он остается невредимым, а вместо него горят слуги, изображенные здесь очень живо со всех сторон; в общем все остальные деяния сего святого вплоть до обезглавления, после которого душа его возносится на небо, и в конце концов как из Александрии в Пизу переносятся мощи и реликвии св. Петита. В целом произведение это по колориту и замыслу – самое прекрасное, законченное и выполнено лучше всех, написанных Спинелло, а это подтверждается и тем, что, отличаясь прекрасной сохранностью, оно и поныне удивляет своей свежестью всякого, кто его видит.
Закончив эту работу на Кампо Санто, он написал в одной из капелл Сан Франческо, а именно во второй от главной, много историй апостолов св. Варфоломея, св. Андрея, св. Иакова и св. Иоанна. И, может быть, он остался бы работать в Пизе и дальше, так как в этом городе произведения его ценились и вознаграждались, но, видя, что в городе все поднялось и пошло вверх дном из-за убийства мессера Пьетро Гамбакорти пизанскими гражданами Ланфранки, он, будучи уже старым, снова вернулся со всей своей семьей во Флоренцию, где за свое там пребывание, не дольше, чем в один год, выполнил в Санта Кроче, в капелле Макиавелли, посвященной святым Филиппу и Иакову, много историй из жития и кончины этих святых, доску же названной капеллы, так как он пожелал вернуться в Ареццо, город бывший или, вернее говоря, почитавшийся его родиной, он выполнил в Ареццо и оттуда прислал ее завершенной в 1400 году.
Итак, возвратился он туда в возрасте семидесяти семи лет или даже более и был встречен сердечно родственниками и друзьями своими, которые ласкали и почитали его постоянно до конца его жизни, приключившегося в возрасте девяноста двух лет. И хотя и был он очень стар, когда возвратился в Ареццо, и, имея порядочное состояние, мог бы прожить не работая, однако, не умея, как всякий, кто привык постоянно работать, пребывать в бездействии, он подрядился написать для братства Сант Аньоло этого города несколько историй из жития св. Михаила, которые по штукатурке стены были только набросаны красной краской, как это делали по большей части старые художники; однако в одном из углов и для образца он выполнил и написал красками целиком одну историю, вызвавшую большое одобрение. Договорившись, затем с кем следует о цене, он закончил всю стену главного алтаря, где изобразил Люцифера, воздвигающего трон свой на севере, и падение ангелов, которые, низвергаясь на землю, превращаются в дьяволов; там же видим в воздухе св. Михаила, сражающегося с древним семиголовым и десятирогим змием, а внизу, в середине, – Люцифера, уже превратившегося в отвратительнейшее чудовище. И Спинелло получил такое удовольствие, изобразив его страшным и уродливым, что, как говорят (чего только подчас не внушает воображение), названная написанная им фигура появилась ему во сне и спросила, где он его видел таким гадким и почему он так его опозорил своею кистью, и будто бы, проснувшись ото сна, он со страха даже крикнуть не мог и в трепете величайшем дрожал так, что проснувшаяся жена прибежала на помощь; и хотя и была опасность умереть от такого происшествия сразу от разрыва сердца, все же он вне себя и с широко расширенными глазами жил еще короткое время, пока не умер, оставив друзьям по себе печаль, а миру двух сыновей. Одним из них был Форцоре, золотых дел мастер, чудесно работавший во Флоренции чернью, другим – Парри, который, всегда подражая отцу, занимался живописью и превзошел его в рисунке. Сильно горевали аретинцы по поводу столь скорбного события, хотя и был Спинелло старым, ибо лишились человека такой доброты и таланта.
Умер он в возрасте девяноста двух лет, и гробница ему была воздвигнута в Санто Агостино в Ареццо, где мы и теперь видим надгробный камень с гербом, на котором по его прихоти был изображен терновник. Рисовать умел Спинелло гораздо лучше, чем пользоваться рисунком в своих произведениях, что можно видеть в нашей Книге с рисунками разных древних живописцев по двум евангелистам, выполненным светотенью, и по св. Людовику, прекрасным его рисункам. Портрет же его, помещенный выше, срисован мной с портрета, находившегося в старом соборе до его разрушения. Живописные работы его относятся к 1380-1400 годам.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ГЕРАРДО СТАРИННЫ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Бывает нередко так, что тот, кто уезжает далеко от родины работать на чужбине, улучшает там свой характер, ибо знакомясь за рубежом с различными почтенными обычаями, даже самые испорченные натуры с куда большей легкостью, чем дома, научаются любезному и терпеливому обхождению. И в самом деле, тот, кто хочет отесать человека для светского общежития, пусть не ищет ни другого огня, ни иной закалки, ибо там люди грубые от природы смягчаются, а мягкие становятся еще обходительнее. Герардо ди Якопо Старинна, флорентийский живописец, хотя по крови своей и обладал наилучшими природными задатками, был тем не менее в обращении весьма резок и груб, чем причинял больше ущерба себе, чем своим друзьям. И причинял бы еще больше, если бы не прожил долгое время в Испании, где научился быть вежливым и любезным и где стал непохожим на то, чем был от природы первоначально. По возвращении его во Флоренцию многие смертельно его ненавидевшие, приняли его с величайшей сердечностью и затем любили его в высшей степени, настолько он сделался поистине вежливым и любезным.

   Родился Герардо во Флоренции в 1334 году и, так как от природы прилежал по своим способностям к рисованию, был отдан, когда подрос, Антонио, венецианцу, в обучение рисованию и живописи; а так как на протяжении многих лет он не только изучил рисунок и обращение с красками, но дал и собственные образцы в некоторых вещах, выполненных в прекрасной манере, то он и ушел от Антонио, венецианца, и, начав работать самостоятельно, выполнил фреской в Санта Кроче в капелле Кастеллани, которую поручил ему расписать Микеле ди Ванни, почитаемый гражданин из названного рода, много историй из жития св. Антония, аббата, и еще несколько из жития св. Николая, епископа, с большой тщательностью и в прекрасной манере. Этим он стал известен как превосходный живописец неким испанцам, пребывавшим тогда во Флоренции, и того мало, – увезли они его в Испанию к их королю, который его принял и отнесся к нему весьма радушно, ибо страна эта была весьма скудна хорошими живописцами. Да и убедить его уехать с родины большой трудности не составляло, ибо после случая с чомпи (флорентийские чесальщики шерсти) и когда Микеле ди Ландо стал гонфалоньером, он обменялся кое с кем во Флоренции грубыми словами, и, если бы не уехал, жизнь его подвергалась бы опасности. Он отправился в Испанию и, выполнив для тамошнего короля много вещей и получив за труды высокое вознаграждение, стал богатым и почитаемым. А так как ему захотелось, чтобы друзья и родственники увидели и узнали его в этом лучшем положении, он возвратился на родину и был там весьма обласкан и сердечно принят всеми гражданами.
Не прошло много времени, как ему было поручено расписать капеллу св. Иеремии в монастыре Кармине, где, выполняя многочисленные истории из жития этого святого, он изобразил на истории Павлы, Евстахия и Иеремии одежды, носившиеся в то время испанцами, с большой изобретательностью и богатством мыслей и приемов в положениях фигур. Изображая, между прочим, на одной из историй, как св. Иеремия обучается грамоте, он написал учителя, который, заставив одного мальчика влезть на спину к другому, бьет его плеткой так, что бедный мальчик, дрыгая от боли ногами, как будто кричит и пытается укусить за ухо того, кто его держит; все это Герардо выразил с изяществом и большой легкостью, как мастер, упорно изучавший явления природы. Подобным же образом в предсмертном завещании св. Иеремии он изобразил нескольких монахов в манере прекрасной и весьма подвижной: одни из них, записывая, другие, внимательно слушая и глядя, следят с большим чувством за всеми словами своего учителя. Благодаря этой работе Старинна заслужил у художников благоволение и славу, а за свой нрав и мягкость в обращении – величайшую известность, и было имя Герардо знаменитым во всей Тоскане и даже во всей Италии, и когда его пригласили в Пизу расписать в этом городе капитул св. Николая, он послал вместо себя Антонио Вите из Пистойи, дабы не уезжать из Флоренции. Антонио этот, изучивший под руководством Старинны его манеру, написал в том капитуле Страсти Иисуса Христа, завершив их в 1403 году в том виде, в каком они существуют и ныне, к великому удовлетворению пизанцев.
После окончания, как об этом говорилось, капеллы Пульези, где флорентинцам весьма понравились деяния св. Иеремии тем, что он выразил в них с большой живостью многие чувства и положения, к которым жившие до него живописцы никогда не обращались, в тот год, когда Габриель Мариа, синьор пизанский, продал этот город флорентинцам за двести тысяч скудо, после того как Джованни Гамбакорта выдержал тринадцатимесячную осаду и наконец также согласился на эту продажу), флорентийская Коммуна заказала Старнине в память об этом написать на фасаде дворца гвельфской партии св. Дионисия, епископа, с двумя ангелами, а ниже изобразить с натуры город Пизу, выполняя это, он проявил во всем столько тщательности и особенно в живописи фреской, что, несмотря на то, что работа эта находится под открытым воздухом, под дождями и обращена на север, она всегда почиталась живописью достойной большого восхваления и почитается таковой и ныне, ибо сохранилась свежей и прекрасной, будто только что написанной. Когда же благодаря этой и другим работам Герардо приобрел известность и славу величайшую на родине и вне ее, смерть, всегда завистливая и враждебная доблестным деяниям, пресекла в расцвете его деятельности бесчисленные надежды на вещи еще более великие, ожидавшиеся от него миром, ибо в возрасте сорока девяти лет он неожиданно скончался и после почетнейших похорон был погребен в церкви Сан Якопо сопра Арно. Учениками Герардо были Мазолино да Паникале, который сначала был превосходным ювелиром, а затем живописцем, а также другие, о которых говорить не приходится, ибо стоящими людьми они не стали.
Портрет Герардо есть на истории св. Иеремии в одной из фигур, окружающих умирающего святого, в профиль, с капюшоном и в плаще с застежкой. В нашей Книге есть рисунки Герардо, выполненные пером на пергаменте, которые нельзя не признать толковыми.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛИППО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Выдумка всегда почиталась и будет почитаться самой подлинной матерью архитектуры, живописи и поэзии, а также всех наилучших ремесел и вообще всех удивительных вещей, создаваемых людьми. Недаром ею так дорожат художники, ибо именно в ней проявляются причуды и капризы своенравных умов, находящих в вещах такое многообразие, которое своей неожиданностью всегда восхищает и вызывает удивленное восхваление по отношению ко всякому, кто, занимаясь почтенными делами, под темным и густым покровом придает необычную красоту форме вещей, им создаваемых, то ловко похвалив кого-нибудь, а то и осудив его, но ограничиваясь при этом одними намеками. Так и Липпо, флорентийский живописец, был в выдумке столь же разнообразным и редкостным, сколько поистине несчастливыми были творения его и жизнь, продолжавшаяся недолго. Родился он во Флоренции около 1354 года Рождества спасения нашего и хотя приступил к занятиям искусством живописи весьма поздно, будучи уже взрослым, тем не менее и природа, поощрявшая его к ним, и прекраснейший его талант способствовали ему настолько, что он вскоре пожал в этом искусстве плоды чудеснейшие. И действительно, начав свою деятельность во Флоренции, он написал в Сан Бенедетто, большом и прекрасном монастыре за Порта, а Пинти, принадлежавшем камальдульскому ордену и ныне разрушенном, много фигур, кои были признаны прекрасными, и в особенности собственноручно целую капеллу, что показывает, как быстро ревностные старания дают возможность совершать великие вещи тому, кто честно трудится, побуждаемый стремлением к славе. Будучи приглашен из Флоренции в Ареццо, он написал фреской в церкви Св. Антония в капелле Волхвов большую историю их поклонения Христу, а в епископстве расписал капеллу св. Иакова и Христофора для семейства Убертини; все эти вещи, поскольку он обладал выдумкой и в композиции, и в колорите, были прекраснейшими и главным образом потому, что он был первым, кто начал, ободряя тех, кто пришел после него, шутить, так сказать, с фигурами, то, что раньше не только не применялось, но чего даже и в помине не было. После этого, выполнив много вещей в Болонье, а в Пистойе доску толковой работы, он возвратился во Флоренцию, где в церкви Санта Мариа Маджоре в капелле Беккути написал в 1383 году истории из жития св. Иоанна Евангелиста. Рядом с этой капеллой, что возле главной по левую руку, следуют на стене церкви шесть историй из жития того же святого, его же работы, отлично согласованные и талантливо расположенные, где между прочим весьма живо изображен св. Иоанн, приказывающий св. Дионисию Ареопагиту покрыть своей одеждой нескольких мертвых, которые во имя Иисуса Христа воскресают к великому удивлению присутствующих при событии, едва верящих своим собственным глазам. В фигурах мертвых видно величайшее искусство и некоторые сокращения обнаруживают, что Липпо познал и частично изведал некоторые трудности искусства живописи.
Тот же Липпо был тем, кто расписал в храме Сан Джованни створки кивория, где находятся рельефные ангелы и св. Иоанн работы Андреа и где он весьма тщательно выполнил темперой истории из жития св. Иоанна Крестителя. А так как он любил заниматься и мозаикой, он в названной церкви Сан Джованни над дверью, выходящей к Мизерикордиа, между окнами, выполнил образец, который был признан прекраснейшим и лучшей мозаичной работой, до того выполненной в этом месте; кроме того, он в том же храме подновил еще несколько испорченных мозаичных работ. А за пределами Флоренции в церкви Сан Джованни фра д’Аркора за Фаэнцскими воротами, разрушенными во время осады названного города, он написал возле Страстей Христовых, выполненных Буффальмакко, много фигур фреской, почитавшихся прекраснейшими всеми, кто их видел. Работал он равным образом фреской и в некоторых больницах у Фаэнцских ворот, а у церкви Сант Антонио, не доходя названных ворот, близ больницы, он написал несколько нищих в различных прекрасно изображенных видах и положениях, внутри же монастырского двора он выполнил с прекрасной новой выдумкой видение, где показано, как св. Антоний видит мирские соблазны, а рядом с ними волю и вожделения людей, влекомых и той и другими к разнообразным вещам мира сего; все это выполнено с большой наблюдательностью и рассудительностью.
Кроме того, Липпо выполнял и мозаичные работы во многих местностях Италии, а во дворце гвельфской партии во Флоренции сделал фигуру с головой, выполненной глазурью; в Пизе также много его работ. И тем не менее можно сказать, что он поистине был несчастливым, ибо не только большая часть его трудов не существует ныне и погибла при разрушениях во время осады Флоренции, но и потому, что он весьма несчастливо закончил течение лет своих. Липпо был задирой и раздоры любил больше покоя; и вот как-то утром наговорил он самых грубых слов тому, с кем судился в трибунале Мерканции, а вечером, когда он возвращался домой, тот подстерег его и нанес ему такой удар в грудь кинжалом, что всего несколько дней спустя Липпо в страданиях скончался. Произведения его были написаны около 1410 года.
В одно время с Липпо в Болонье был другой живописец, именовавшийся подобным же образом Липпо Далмази; человек он был стоящий и между прочим написал в 1407 году весьма почитаемую Богоматерь, которую можно видеть в церкви Сан Петронио в Болонье, а также расписал фреской люнету под аркой Порта ди сан Проколо, а в церкви Сан Франческо в абсиде главного алтаря написал большого Христа между святыми Петром и Павлом в хорошей манере и с изяществом, и под этой работой видно его имя, написанное большими буквами. Рисовал он толково, как видно по нашей Книге, и обучал искусству мессера Таланте из Болоньи, который впоследствии рисовал гораздо лучше, как это можно видеть в названной Книге по портрету с натуры в коротком одеянии с пышными рукавами.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЖИВОПИСЦА ДОН ЛОРЕНЦО МОНАХА МОНАСТЫРЯ ДЕЛЬИ АНДЖЕЛИ ВО ФЛОРЕНЦИИ

   Человек добрый и набожный испытывает, как мне думается, удовлетворение великое, если с почетом для себя владеет либо словесностью, либо музыкой, либо живописью, либо другими свободными искусствами и теми механическими, которые не только не предосудительны, но приносят другим людям и пользу, и помощь. Ибо после божественной службы достойно проходит время с удовольствием, вкушаемым нами в сладостных трудах над приятными занятиями. К этому следует прибавить, что такой человек ценим и уважаем всеми, кроме разве завистливых и злых, и не только при жизни, но и после смерти почитается всеми людьми за его деяния и за доброе имя, которое от него остается потомкам. И поистине тот, кто проводит время таким образом, живет в спокойной созерцательности без какой-либо докуки от тех тщеславных побуждений, кои почти всегда обнаруживаются, к их позору и ущербу, у лентяев и бездельников, людей в большинстве случаев невежественных. И если иной раз и случается, что подобный доблестный муж преследуется злыми людьми, все же власть доблести такова, что время зарывает и хоронит злобу людей дурных, доблестный же муж в грядущих веках всегда пребывает светлым и славным. Таков был и дон Лоренцо, флорентийский живописец, который был монахом камальдульского ордена в монастыре дельи Анджели (монастырь этот был основан в 1294 году братом Гвиттоне из Ареццо), ордена и воинства Богоматери, или веселых братьев, как именовали в народе монахов этого ордена; в ранние свои годы он занимался рисованием и живописью с таким усердием, что впоследствии по заслугам был причислен к лучшим из занимавшихся этим искусством в его время.
Первые работы этого монаха-живописца, который придерживался манеры Таддео Гадди и других своих современников, были созданы им в его монастыре дельи Анджели, где помимо многих других вещей он расписал доску главного алтаря, каковую в их церкви можно видеть и ныне; судя по надписи внизу на раме, она была завершена и поставлена туда в 1413 году. Равным образом дон Лоренцо написал на доске, находившейся в монастыре Сан Бенедетто, того же камальдульского ордена, что за воротами Пинти, разрушенными во время осады Флоренции в 1529 году, Венчание Богоматери, такое же, как и на доске в своей церкви дельи Анджели; доска же из монастыря Сан Бенедетто находится ныне в первом дворе названного монастыря дельи Анджели в капелле Альберти по правую руку. В то же самое время, а может быть, и раньше, он расписал в Санта Тринита во Флоренции фреской капеллу семейства Ардингелли и доску для них же, и были они в те времена очень одобрены; там он изобразил с натуры Данте и Петрарку.
В Сан Пьеро Маджоре он расписал капеллу Фьораванти, а в одной из капелл Сан Пьетро Скераджо выполнил доску, а в названной церкви Санта Тринита – капеллу Бартолини. В Сан Якопо сопра Арно также есть доска его работы, выполненная отменно и отделанная с бесконечной тщательностью в манере того времени. Подобным же образом в Чертозе за Флоренцией он написал несколько добротных вещей, а в Сан Микеле в Пизе, монастыре своего ордена, – несколько дельных досок.
Во Флоренции же, в церкви Ромити, тоже камальдульской (ныне разрушенной вместе с монастырем и оставившей лишь свое название этой части города за Арно, именуемой по имени сего святого места Камальдульской), помимо многих других вещей написал он на доске Распятие и св. Иоанна, почитавшихся прекраснейшими. В конце концов, заболев от злокачественного нарыва, от которого он страдал много месяцев, он скончался пятидесяти пяти лет и был с почестями похоронен своими монахами в капитуле их монастыря, как того заслуживали его доблести.
А поскольку часто, как показывает опыт, из одного ростка со временем благодаря старанию и таланту человеческим произрастают многие, то и в названном монастыре дельи Анджели, где монахи постоянно занимались живописью и рисованием и раньше, не только названный дон Лоренцо был среди всех превосходным, но процветали там в продолжение многих лет и раньше и позднее мужи превосходные во всем, что относится к рисунку. И потому никак нельзя, как мне кажется, обойти молчанием некоего дон Якопо, флорентинца, жившего задолго до названного дон Лоренцо, ибо он был и наилучшим, и примернейшим монахом и лучшим писцом заглавных букв из всех бывших и раньше, и позднее не только в Тоскане, но и во всей Европе, о чем явно свидетельствуют не только двадцать очень больших книг для хорового пения, оставленных им в своем монастыре, самых красивых по почерку и самых больших по величине, быть может, во всей Италии, но и множество других, находящихся в Риме и в Венеции и во многих других местах и главным образом в Сан Микеле и в Сан Маттиа в Мурано, монастыре его камальдульского ордена.
За работы эти сей добрый отец заслужил, спустя многие и многие годы после того, как отошел к жизни лучшей, не только то, что дон Паоло Орландини, ученейший монах того же монастыря, прославил его многими латинскими стихами, но даже то, что правая его рука, коей написал он названные книги, и поныне хранится с большим благоговением в табернакле вместе с рукой другого монаха по имени дон Сильвестро, который, по условиям того времени, не менее превосходно, чем дон Якопо, украшал миниатюрами названные книги. Да и я, видевший их много раз, всегда дивился тому, с каким рисунком и с какой тщательностью они выполнены в те времена, когда все искусства, связанные с рисунком, были почти что позабыты, ибо работы этих монахов относятся приблизительно к 1350 году Рождества спасения нашего или же немногим раньше, или немногим позже, как это можно видеть по любой из названных книг. Говорят, а некоторые старики еще об этом помнят, что, когда папа Лев X прибыл во Флоренцию, он пожелал увидеть и как следует рассмотреть названные книги, так как помнил, что их очень хвалил Лоренцо деи Медичи Великолепный, его отец, и, разглядев их со вниманием, когда они были расставлены открытыми на сиденьях хора, он заметил: «Если бы они соответствовали римской церкви, а не монастырским уставам и камальдульским обычаям, мы охотно взяли бы некоторые образцы, справедливо вознаградив монахов, для Сан Пьетро в Риме, где в свое время хранились, а может быть, и теперь еще хранятся, две очень красивые книги работы тех же монахов.
В том же монастыре дельи Анджели находится много древних вышивок, выполненных в весьма прекрасной манере и по хорошему рисунку древними отцами этого места, пребывавшими в постоянном затворничестве, именуясь не монахами, а отшельниками, и никогда не выходившими из монастыря, наподобие сестер и монахинь наших дней, и затворничество это существовало до 1470 года.
Возвратимся, однако, к дон Лоренцо: он обучил Франческо, флорентинца, который после его смерти выполнил табернакль, что на углу у Санта Мариа Новелла, в начале Виа делла Скала, как идти к Папскому залу; другой же его ученик, который был пизанцем, написал в церкви Сан Франческо в Пизе в капелле Рутилио ди сер Баччо Маджолини Мадонну, св. Петра, св. Иоанна Крестителя, св. Франциска и св. Раньери с тремя историями из малых фигур на алтарной пределле. Работа эта, исполненная темперой в 1315 году, была признана дельной. В нашей Книге рисунков Богословские добродетели работы дон Лоренцо выполнены светотенью с хорошим рисунком и в манере прекрасной и изящной, так, что это, пожалуй, лучше рисунков любого мастера тех времен. Во времена дон Лоренцо дельным живописцем был Антонио Вите из Пистойи, который помимо многих других вещей, о которых говорилось и в жизнеописании Старинны, в палаццо дель Чеппо в Прато написал житие Франческо ди Марко, основателя сей богоугодной обители.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ТАДДЕО БАРТОЛИ СИЕНСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Те художники, которые стяжали себе славу на поприще живописи, заслуживают того, чтобы произведения их находились не в темном и непочетном месте, где их будут порицать те, кто все равно не поймет их, где бы они ни были, но там, где благородство самого места, освещение и видимость позволяют на них смотреть и их разглядывать. Так это было и есть и поныне в капелле, выполненной как общественное поручение сиенским живописцем Таддео Бартоли в палаццо Синьории в Сиене. Таддео же этот родился от Бартоло, сына мастера Фреди, посредственного живописца своего времени, расписавшего в приходской церкви в Сан Джиминьяно по левую руку при входе целую стену историями из Ветхого Завета; на работе этой, по правде сказать не очень хорошей, в середине еще можно прочитать следующую надпись: Ann. Dom. 1356 Bartolus magistri Fredi de Senis me pinxit. Бартоло был тогда, по-видимому, еще молодым, ибо на доске, выполненной им же в 1368 году в Сант Агостино, в той же области, при входе в церковь через главные двери по левую руку, где изображено Обрезание Господа нашего со святыми, мы видим лучшую манеру как в рисунке, так и в колорите, некоторые головы весьма хороши, хотя ноги выполнены в старой манере; вообще же там можно видеть и много других работ Бартоло.
Возвратимся, однако, к Таддео: как уже говорилось, в родном его городе ему была поручена капелла палаццо Синьории, как лучшему мастеру того времени, и она была расписана им с такой тщательностью, и так почитаема из-за ее местоположения, и так высоко оценена Синьорией, что от этого сильно умножилась и слава, и известность Таддео, почему после этого он не только расписал много досок у себя на родине к великой своей чести и величайшей выгоде, но и был приглашен с великими милостями властителем Падуи Франческо да Каррара, куда он и поехал с разрешения сиенской Синьории, дабы выполнить кое-что в благороднейшем этом городе, и там, главным образом в Арене и в Санто, он расписал несколько досок и других вещей с тщательностью великой, к большой своей чести и удовлетворению названного синьора и всего города. По возвращении в Тоскану он расписал в Сан Джиминьяно доску темперой, напоминающую по манере Уголино, сиенца, и находящуюся ныне за главным алтарем приходской церкви лицом к хору причта.
Затем он отправился в Сиену, но пробыл там недолго, ибо одним из Ланфранки, попечителем собора, он был приглашен в Пизу и, переехав туда, с большой тщательностью написал в капелле Благовещения фреску с Мадонной, поднимающейся по ступеням храма, где наверху встречает ее священник в торжественном облачении; в лице этого священника он изобразил названного попечителя, а рядом с ним себя самого. По завершении этой работы тот же попечитель заказал ему написать на Кампо Санто, над капеллой, Мадонну, венчаемую Иисусом Христом, со многими ангелами, которых он изобразил в прекраснейших положениях и с отменным колоритом. Равным образом изобразил Таддео для капеллы сакристии Сан Франческо в Пизе на доске, написанной темперой, Мадонну с несколькими святыми, поставив там свое имя и год, когда это было написано, а именно 1394. Приблизительно в то же время он выполнил несколько досок темперой в Вольтерре, а в Монте Оливето также доску, а на стене фреской – ад, где следовал замыслу Данте в отношении распределения грешников и вида наказаний, что же касается места действия, он или не сумел, или не смог, или же не хотел подражать ему. Он также послал в Ареццо один образ, тот, что ныне находится в Сант Агостино, и на нем изобразил папу Григория XI, того самого, который вернулся в Италию после того, как двор его пробыл столько десятилетий во Франции. После этого он возвратился в Сиену, но оставался там недолго, ибо был приглашен в Перуджу для работ в церкви Сан Доменико, где в капелле св. Екатерины написал фреской житие этой святой, а в Сан Франческо возле двери сакристии – несколько фигур, которые, хотя ныне их трудно рассмотреть, признаются за работу Таддео, ибо он всегда придерживался одной манеры.

Вскоре после этого последовала смерть Бирольдо, властителя Перуджи, убитого в 1398 году, и Таддео возвратился в Сиену, где он работал беспрерывно и так прилежал изучению искусства, дабы стать выдающимся человеком, что если он и не достиг своей цели, то это произошло, без сомнения, не из-за ошибок или небрежности, допущенных им в работе, а скорее из-за постоянного недомогания от застойной болезни, которая погубила его, так что он не смог полностью удовлетворить свое желание. Скончался Таддео пятидесяти девяти лет, обучив искусству своего племянника по имени Доменико; работал же он приблизительно около 1410 года Рождества спасения нашего. Итак, как уже сказано, остался после него Доменико Бартоли, его племянник и ученик, который, занимаясь искусством живописи, писал с большим и лучшим опытом, и в историях, им выполненных, обнаружил большую плодовитость и большее разнообразие, чем это делал его дядя. В помещении для паломников большой сиенской больницы находятся две большие истории, которые Доменико написал фреской и в которых перспективы и другие украшения составлены с большой изобретательностью. Говорят, что Доменико был скромен и приятен и отличался исключительной любезностью и учтивостью, что доставило его имени не меньше чести, чем само искусство живописи. Работал он около 1436 года от Рождества Господа нашего и к последним его произведениям относятся доска с Благовещением в Санта Тринита во Флоренции и доска главного алтаря в церкви Кармине.
В то время и почти в той же манере работал Альваро ди Пьетро, португалец, отличавшийся, однако, более светлым колоритом и приземистыми фигурами; в Вольтерре он написал несколько досок, одну в Сант Антонио в Пизе, а в других местах еще несколько других, о которых нет надобности вспоминать подробнее, ибо большим превосходством они не отличаются. В нашей Книге есть лист, на котором Таддео весьма искусно нарисовал Христа, двух ангелов и прочее.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛОРЕНЦО ДИ БИЧЧИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Когда мужи, обладающие превосходством в каком-либо почтенном занятии, совмещают доблесть в работе с любезностью нравов и благовоспитанностью, а в особенности с учтивостью, оказывая услуги быстро и охотно всякому, кому их работа понадобится, они безошибочно достигают с великой для себя похвалой и пользой всего, чего только в этом мире в известной мере и пожелать возможно. Так поступал и Лоренцо ди Биччи, флорентийский живописец, родившийся во Флоренции в 1400 году, когда Италия только еще начала страдать от войн, которые вскоре довели ее до плачевного состояния; молва о нем чуть ли не с детства была самая лучшая, ибо отец воспитал в нем благонравие, а от живописца Спинелло научился он искусству живописи и слыл постоянно не только превосходным живописцем, но и достойным мужем, учтивейшим и уважаемым. И когда Лоренцо, еще совсем молодым, выполнил для упражнения несколько фресок во Флоренции и за ее пределами, его хорошую манеру заметил Джованни ди Биччи деи Медичи и поручил ему в зале старого дома Медичи (перешедшего позднее, когда был построен большой дворец, к Лоренцо, единокровному брату Козимо Старшего) написать всех тех знаменитых мужей, коих и теперь там можно видеть в весьма хорошей сохранности. Закончив эту работу, Лоренцо ди Биччи пожелал, подобно тому, как и теперь еще поступают врачи, производящие опыты в своем искусстве на шкуре бедняков из деревни, поупражняться, изучая живопись, там, где вещи рассматриваются не столь внимательно, и потому некоторое время он брался за все работы, какие только попадались ему в руки: и вот за Фрианскими воротами, на Понте Скандиччи, он расписал табернакль, манеру которого можно видеть и ныне, а в Чербайе под портиком на стене написал весьма тщательно Мадонну с многочисленными святыми. Когда же затем род Мартини заключил с ним договор на одну из капелл в Сан Марко во Флоренции, он написал на стенах фреской много историй из жизни Мадонны, а на доске – ту же Деву среди многих святых и в той же самой церкви над капеллой Св. Иоанна Евангелиста семейства Ланди написал фреской архангела Рафаила и Товию. Позднее же, в 1418 году, для Риччардо, сына мессера Никколо Спинелли, он выполнил на наружной стене монастыря Санта Кроче, что на площади, в большой истории фреской св. Фому, осязающего раны Иисуса Христа, а рядом и кругом него всех остальных апостолов, благоговейно, стоя на коленях, наблюдающих эту сцену. Близ названной истории он выполнил равным образом фреской св. Христофора высотой в двенадцать с половиной локтей, что было вещью редкостной, ибо за исключением св. Христофора Буффальмакко не видано еще было такой большой фигуры и для большой вещи (хотя манера ее и не хороша) изображения более разумного и соразмерного во всех своих частях, не говоря уже о том, что эти живописные работы, и та, и другая, были выполнены с такой опытностью, что не потеряли нисколько живости красок и нигде не испорчены, хотя они многие годы и находятся на воздухе под действием дождей и бурь, ибо обращены на север. На расположенных же среди этих фигур дверях, именуемых Порта дель Мартелло, тот же Лоренцо по заказу названного Риччардо и настоятеля монастыря выполнил Распятие со многими фигурами, кругом по стенам – утверждение папой Гонорием устава св. Франциска, а рядом мученичество нескольких братьев этого ордена, отправившихся проповедовать веру к сарацинам. На арках и сводах он выполнил портреты нескольких французских королей, братьев и почитателей св. Франциска, а также многих ученых мужей того же ордена, отмеченных саном, а именно епископов, кардиналов и пап; среди них в двух тондо на сводах он написал портреты пап Николая IV и Александра V. И хотя одеяния всех этих фигур Лоренцо сделал серыми, тем не менее он разнообразил их благодаря хорошему опыту, приобретенному им в работе, таким образом, что все они не похожи друг на друга: одни скорее красноватые, другие голубоватые, одни темнее, другие светлее, в общем же все они различны и достойны внимания, и, более того, выполнял он эту работу, как говорит, с такой легкостью и быстротой, что, когда однажды его позвал настоятель, кормивший его обедом, а он только что сделал грунт для одной из фигур и принялся за нее, он ответил: «Ставьте миски, а я напишу вот эту фигуру и приду». Потому-то с большим правом и говорили, что Лоренцо обладал такой ловкостью руки, таким знанием красок и такой решительностью, что никто другой его в этом никогда не превосходил.
Его же руки и табернакль, написанный фреской на углу монастыря монахинь из Фолиньо, а также Мадонна с несколькими святыми, что над дверью церкви того же монастыря, и среди них св. Франциск, обручающийся с Бедностью. Он написал также в церкви камальдульцев во Флоренции для братства мучеников несколько историй мученичества некоторых святых, а в церкви расписал две капеллы, что по обе стороны главной капеллы. И так как эти живописные работы весьма понравились всему городу без исключения, ему было после того, как он их закончил, поручено семейством Сальвестрини ныне почти вымершим, ибо, насколько мне известно, остался от нее лишь один брат монастыря Анджели во Флоренции по имени фра Немезио, монах добрый и благонравный расписать одну из стен церкви Кармине, где он изобразил мучеников, приговоренных к смерти, раздетых донага и шествующих босиком на распятие, ступая по волчцам, рассыпанным прислужниками тиранов; выше же мы видим их на крестах в разнообразных и необыкновенных положениях. В работе этой, самой большой из всех созданных до тех пор, мы видим, как в соответствии с познаниями того времени, с большим опытом и хорошим рисунком изображены полностью все выражения, по-разному вызываемые природой в людях, умирающих насильственной смертью. И потому и не дивлюсь я тому, что многим достойным мужам удалось воспользоваться многим, что мы видим на этой картине. После этого он в той же церкви написал много других фигур и, в частности, в двух капеллах трансепта. И в то же время он сделал табернакль на Канто алла Кукулиа, и тот, что на Виа де Мартелли перед домами, а над дверью Порта дель Мартелло в Санто Спирито он написал фреской св. Августина, передающего своим братьям устав ордена. В Санта Тринита в капелле Нери Компаньи он написал фреской житие св. Иоанна Гуальберта. В главной же капелле церкви Санта Лучиа на Виа де Барди он выполнил фреской несколько историй из жития этой святой для Никколо да Уццано, который изображен им там с натуры вместе с некоторыми другими гражданами. Никколо этот по советам и модели Лоренцо выстроил близ названной церкви свой дворец и положил также великолепное начало для Сапиенцы, или университета, между монастырями Серви и Сан Марко, то есть там, где теперь львы. Предприятие это, поистине заслуживавшее похвалы величайшей и достойное скорее великодушиного князя, чем частного гражданина, завершено не было, ибо огромнейшая сумма денег, оставленная Никколо во Флорентийском банке на строительство и открытие этого университета, была истрачена флорентинцами на разные войны и другие городские нужды. И хотя никогда не сможет судьба затмить память и величие души Никколо да Уццано, все же обществу был причинен величайший ущерб тем, что это предприятие не было завершено. А посему, если кто пожелает оказать миру услугу подобного рода и оставить по себе достойную память, пусть делает это сам, пока живет на свете, и не полагается на добросовестность потомков и наследников, ибо, как мы видим, редко выполняется целиком дело, завещанное преемникам.
Возвратимся, однако, к Лоренцо; кроме сказанного выше он с толком написал фреской в табернакле на Понте Рубаконте Мадонну и несколько святых. Немного спустя, в бытность сера Микеле ди Фруозино начальником больницы Санта Мариа Нуова во Флоренции (основанной Фолько Портинари, флорентийским гражданином), им было постановлено, поскольку средства больницы увеличились, увеличить и ее церковь, посвященную св. Эгидию, которая находилась тогда за Флоренцией и в самом деле была небольшой. И вот, посоветовавшись с Лоренцо ди Биччи, ближайшим своим другом, начал он сентября 5-го дня 1418 года новую церковь, которая и была завершена в течение одного года в том виде, что имеет и ныне, и затем торжественно освящена папой Мартином V по просьбе названного сера Микеле, восьмого начальника больницы из членов семейства Портинари. Освящение это Лоренцо изобразил затем по желанию сера Микеле на фасаде названной церкви, написав с натуры папу и нескольких кардиналов; работа эта, будучи вещью необычной и прекрасной, заслужила в то время большие похвалы.
После чего он удостоился стать первым расписывавшим главную церковь своего города, а именно Санта Мариа дель Фьоре, где под окнами каждой капеллы он написал того святого, которому она посвящена, а на столбах и по церкви двенадцать апостолов с крестами освящения, ибо храм тот в том же году торжественнейшее был освящен папой Евгением IV, венецианцем. В той же церкви попечители поручили ему на основании общественного распоряжения написать на стене фреской, будто мраморную гробницу в память кардинала Корсини, изображенного там на саркофаге с натуры, а над ней другую, подобную же, в память маэстро Луиджи Марсили, знаменитейшего богослова, побывавшего послом у герцога Анжуйского вместе с мессером Луиджи Гвиччардини и мессером Гуччо ди Чино, почтеннейшими кавалерами.

   Затем Лоренцо был приглашен в Ареццо доном Лаурентино, аббатом бернардинского монастыря в Монте Оливето; там он написал фреской по поручению мессера Марсуппини в главной капелле истории из жития св. Бернарда. Когда же он собрался затем написать во дворе монастыря житие св. Бенедикта (я говорю затем, ибо он уже начал расписывать для старшего Франческо де Баччи главную капеллу церкви Сан Франческо, где выполнил только свод и половину арки), он заболел грудной болезнью и, будучи по своему желанию привезен во Флоренцию, распорядился, чтобы Марко да Монтепульчано, его ученик, по рисунку, им сделанному и оставленному дону Лаурентино, выполнил в названном монастырском дворе истории из жития св. Бенедикта, что Марк и сделал, как только мог лучше, и завершил в 1448 году апреля 24-го дня всю работу в светотени, о чем, как мы видим, написано им собственноручно стихами и словами, не менее неуклюжими, чем сама живопись.
Возвратившись на родину, Лоренцо выздоровел и на той же стене монастыря Санта Кроче, где изобразил св. Христофора, написал Успение Богоматери на небесах в окружении хора ангелов, внизу же св. Фому, принимающего пояс; а так как Лоренцо был еще хворым, то при выполнении этой работы он взял себе в помощники Донателло, тогда еще молодого; при его помощи и была она закончена в 1430 году так, что, по моему мнению, стала и по рисунку, и по колориту лучшей работой из всех, выполненных Лоренцо. Недолгое время спустя скончался он, старый и дряхлый, в возрасте около шестидесяти лет, оставив двух сыновей, занимавшихся живописью. Один из них, которого звали Биччи, помогал ему во многих работах, другой же, по имени Нери, изобразил своего отца и себя самого в капелле Ленци в Оньисанти в двух тондо, окруженных буквами, составляющими имя того и другого. В той же капелле Ленци, выполняя несколько историй из жизни Богоматери, он постарался изобразить многочисленные одежды тех времен, как мужские, так и женские, а в капелле расписал темперой доску. Он написал несколько образов в аббатстве сан Феличе камальдульского ордена на Пьяцца ди Фиренце и еще одну для главного алтаря церкви Сан Микеле того же ордена в Ареццо, а за Ареццо, у Санта Мариа делле Грацие, в церкви Сан Бернардино, – Мадонну, покрывающую плащом аретинский народ, со св. Бернардином с одной стороны, коленопреклоненным и с деревянным крестом в руке, какой он нес обычно, проходя с проповедью по Ареццо; с другой же стороны и кругом – св. Николая и Михаила Архангела. На пределле написаны деяния названного св. Бернардина и совершенные им главным образом в той местности чудеса. Тот же Нери в Сан Ромоло во Флоренции расписал доску главного алтаря, а в Санта Тринита, в капелле Спини, – житие св. Иоанна Гуальберта фреской, а также темперой образ, что над алтарем. Судя по работам этим, Нери, если бы он жил дольше и не умер в возрасте тридцати шести лет, выполнил бы работ гораздо больше и были бы они лучше, чем работы отца его Лоренцо, который был последним из мастеров старой манеры Джотто; и потому пусть и жизнеописание его будет последним в этой первой части, которую мы с помощью Господа благословенного довели до конца.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЯКОПО ДЕЛЛА КВЕРЧА СИЕНСКОГО СКУЛЬПТОРА

   Итак, скульптор Якопо, сын мастера Пьеро ди Филиппо из Кверчи, местечка в Сиенской области, был первым, который после Андреа Пизано, Органьи и других, упоминавшихся выше, работая в области скульптуры с большим усердием и тщательностью, начал показывать, как можно приблизиться к природе, и был первым, который ободрил и других, внушив им надежду на возможность хотя бы в некоторой степени с ней сравняться.
Первые из его работ, достойных упоминания, были выполнены в Сиене, когда ему было девятнадцать лет, и по следующему случаю. Когда сиенцы вышли войском против флорентинцев под предводительством Джан Тедеско, племянника Сакконе из Пьетрамалы, и Джованни д’Аццо Убальдини, Джованни д’Аццо в походе заболел и, перевезенный в Сиену, там скончался. Сиенцы, огорченные его смертью, постановили воздвигнуть к его похоронам, которые были весьма почетными, деревянное сооружение в виде пирамиды и поставить на нее конную статую этого Джованни работы Якопо, вышиной превышающую натуральную и выполненную с большим вкусом и изобретательностью, ибо Якопо для выполнения этой работы придумал способ, до тех пор не применявшийся, сделав остов лошади и фигуры из кусков дерева и досок, сколоченных вместе и закутанных затем в сено и паклю; все это было крепко связано веревками и покрыто сверху глиной, смешанной с обрезками полотна, тестом и клеем. Этот способ был и остается поистине лучшим из всех, применяющихся в подобных случаях, ибо, хотя произведения, выполненные таким образом, с виду тяжелы, тем не менее позднее, когда они готовы и высохли, они становятся легкими, и, будучи побелены, они кажутся мраморными и весьма приятными на взгляд, какова и была названная работа Якопо. К этому следует прибавить, что статуи, сделанные этим способом и из упомянутой смеси, не трескаются, что с ними случилось бы, если бы они были сделаны из одной цельной глины. Именно этим способом теперь и делают модели скульптур к величайшему удобству для художников, ибо в них они всегда имеют перед глазами образец и верные размеры выполняемых ими скульптур, чем они немало обязаны Якопо, который, как говорят, был изобретателем этого.
Засим Якопо обработал в Сиене две липовые доски, вырезав на них лица, бороды и волосы с таким терпением, что глядеть на них было диво. А после этих досок, которые были поставлены в соборе, он выполнил из мрамора нескольких не очень больших пророков, находящихся на фасаде названного собора, при попечительстве которого он продолжал бы работать, если бы чума, голод и распри сиенских граждан, бунтовавших неоднократно, не привели к смуте в этом городе и не был бы изгнан Орландо Малевольти, под покровительством которого Якопо работал и получил на родине признание. Тогда и он покинул Сиену и при помощи некоторых друзей добрался до Лукки, где синьором был Паоло Гвиниджи, для супруги которого, незадолго до того скончавшейся, он выполнил там в церкви Сан Мартино надгробие. На цоколе его он высек из мрамора несколько несущих гирлянду путтов так тщательно, что тело их кажется живым, а на гробу, стоящем на названном цоколе, изваял с бесконечным усердием изображение погребенной в ней супруги этого самого Паоло Гвиниджи, а в ногах у нее в знак ее верности мужу он высек круглым рельефом из того же камня пса. После того как Паоло в 1429 году уехал или, вернее, был изгнан из Лукки и город стал свободным, гробница была убрана с того места и из-за ненависти, которую жители Лукки питали к памяти Гвиниджи, чуть была не уничтожена, однако уважение к красоте фигуры и таких украшений сдержало их, вследствие чего и гроб, и лежащая на нем фигура были вскоре тщательно установлены у входа в ризницу, где они находятся и ныне; капелла же Гвиниджи была передана городской коммуне.
Якопо услышал между тем, что купеческий цех Калимара во Флоренции собирается заказать одну из бронзовых дверей храма Сан Джованни, первая из которых, как уже говорилось, была выполнена Андреа-пизанцем, и отправился во Флоренцию, дабы показать себя: работа эта должна была быть поручена тому, кто, выполнив одну из бронзовых историй, представит наилучший образец, дающий представление о нем и о его способностях.
Прибыв, таким образом, во Флоренцию, он сделал не только модель, но и вполне законченную, отделанную и отлично выполненную историю, которая понравилась настолько, что если бы соревнующимися с ним не были такие превосходнейшие мастера, как Донателло и Филиппо Брунеллеско, которые в своих образцах действительно превзошли его, то столь важная работа была бы передана ему. Однако поскольку вышло по-другому, он отправился в Болонью, где по милости Джованни Бентивольи ему было поручено попечителями Сан Петронио выполнить из мрамора главные двери этой церкви. Он продолжал эту работу в немецком ордере, чтобы не менять манеры, в которой она была начата раньше, заполняя те места, где отсутствовал ордер пилястров, несущих карниз и арку, историями, которые он выполнял с бесконечной любовью в течение более чем двенадцати лет, которые он посвятил этому произведению, собственноручно вырезая всю листву и обрамление названной двери с величайшей тщательностью и возможнейшим усердием. На пилястрах, несущих архитрав, карниз и арку, находится по пяти историй на каждом пилястре и пять на архитраве, а всего их пятнадцать. Он вырезал на всех них барельефные истории из Ветхого Завета, а именно от сотворения человека до Потопа и Ноева ковчега, принеся скульптуре величайшую пользу, ибо от древних до тех времен не было никого, кто работал бы в низком рельефе, так как этот способ был скорее потерян, чем искажен. В арке этого портала он поставил три круглые фигуры из мрамора в человеческий рост, а именно прекраснейшую Богоматерь с младенцем на руках, св. Петрония и еще одного святого, расположив их очень удачно и в красивых позах. Недаром болонцы, которые и не думали, что из мрамора можно сделать вещь не только лучшую, но хотя бы равную работе сиенцев Агостино и Аньоло, выполненной ими в старой манере для главного алтаря церкви Сан Франческо в их городе, поняли, что ошибались, увидев, что это произведение куда красивее.
После этого Якопо пригласили обратно в Лукку, куда он и отправился весьма охотно, и в церкви Сан Фриано для Федериго, сына магистра Трента дель Велья, изваял на мраморной доске Деву Марию с младенцем на руках, св. Себастьяна, св. Люцию, св. Иеронима и св. Сигизмунда в хорошей манере, с большим изяществом и хорошим рисунком, внизу же в пределле под каждым святым – несколько полурельефных историй из их житий. Вещь эта была очень красивой и привлекательной, ибо Якопо с большим искусством показал сокращение фигур, стоящих на земле, а более далекие сделал более плоскими. А кроме того, он сильно воодушевил и других, научив их придавать своим работам больше изящества и красоты, пользуясь новыми способами после того, как изваял на двух больших надгробных плитах барельефные портреты заказчика этой работы, Федериго и его супруги; на плитах этих помещены следующие слова: Нос opus fecit Jacobus magistri Petri de Senis 1422 (Работу эту выполнил Иаков, сын мастера Петра из Сиены, в 1422 г).
После этого Якопо отправился во Флоренцию, где попечители Санта Мариа дель Фьоре, получив хороший отзыв о нем, заказали ему из мрамора тимпан, что над дверями этого храма, выходящими к Аннунциате, в котором он изобразил в мандорле Мадонну, возносимую на небеса хором ангелов, играющих и поющих, с прекраснейшими движениями и в самых красивых позах и обнаруживающих в полете порыв и смелость, дотоле невиданные. Равным образом и Мадонна одета с таким изяществом и благородством, что лучше и представить себе трудно, ибо складки ложатся очень красиво и очень мягко, и видно, как сама ткань ее одеяния, следуя за очертаниями тела фигуры, облекает и в то же время обнажает каждый поворот отдельных ее членов. А у ног Мадонны изображен св. Фома, принимающий ее пояс. В общем же работа эта выполнялась Якопо четыре года с наибольшим совершенством, на какое он только был способен; ибо помимо естественного желания сделать хорошо, соперничество Донато, Филиппо и Лоренцо ди Бартоло, уже создавших несколько работ, весьма восхвалявшихся, еще больше побуждало его сделать то, что он делал, а сделано это было так, что и теперь современные художники работу эту рассматривают как ценнейшую вещь. С другой стороны от Мадонны, насупротив св. Фомы, Якопо изобразил медведя, влезающего на грушевое дерево. По поводу этой его затеи говорили тогда много, да и мы могли бы сказать кое-что, однако я лучше об этом умолчу, предоставляя каждому верить этой выдумке или думать о ней по своему усмотрению.

   После этого Якопо захотелось повидать родину, и он возвратился в Сиену. Когда он туда прибыл, ему представился случай в соответствии с его желанием оставить в родном городе достойную о себе память. Ибо сиенская Синьория, вынесшая решение создать богатейшее мраморное убранство фонтана, устроенного на площади в 1343 году сиенцами Аньоло и Агостино, поручила эту работу Якопо за вознаграждение в две тысячи двести скуди золотом. Итак, сделав модель и выписав мрамор, он приступил к работе и завершил ее к большому удовлетворению своих сограждан, которые с тех пор стали звать его всегда не Якопо делла Кверча, а Якопо делла Фонте (fonte – источник, фонтан). В середине же этого фонтана он изваял преславную Деву Марию, особливую заступницу их города, в несколько больших размерах, чем другие фигуры, в манере изящной и своеобразной. Кругом же нее он изобразил затем семь богословских добродетелей, нежным и приятным лицам которых он придал большую выразительность и применил определенные приемы, указывающие на то, что он начал уже нащупывать правильный путь, преодолевать трудности искусства и придавать изящество мрамору, отбрасывая все то старье, которым до того пользовались скульпторы, выполнявшие фигуры скованными и лишенными всякого изящества, тогда как Якопо делал их мягкими и телесными и отделывал мрамор терпеливо и тонко. Кроме того, он изобразил несколько историй из Ветхого Завета, а именно сотворение первых людей и вкушение запретного плода, где женская фигура отличается прекрасным выражением лица и изящной позой и обращается она к Адаму, предлагая ему яблоко столь почтительно, что, кажется, отказаться невозможно, не говоря уж об остальных частях этого произведения, полных прекраснейших наблюдений, прекраснейшими детьми и другими украшениями в виде львов и волков, служивших эмблемами в гербе этого города. И все это было выполнено Якопо с любовью, опытностью и вкусом в течение двенадцати лет.
Его же рукой сделаны три прекраснейшие полурельефные бронзовые истории из жития св. Иоанна Крестителя, размещенные вокруг купели Сан Джованни под собором, и несколько тоже бронзовых, но круглых фигур высотой в один локоть, которые поставлены между названными историями и которые поистине прекрасны и достойны восхваления. И вот за эти работы, как отличный мастер, и за добродетельную жизнь, как человек добрых нравов, Якопо удостоился от сиенской Синьории возведения в рыцарское достоинство, а немного спустя был назначен попечителем собора. Эту должность выполнял он так, что ни раньше, ни после никто не управлял попечительством лучше, ибо, хотя он принял на себя эти обязанности всего за три года до смерти, все же провел в соборе много мероприятий полезных и достойных. И, хотя Якопо был только скульптором, он, тем не менее, и рисовал толково, о чем свидетельствуют несколько листов с его рисунками, находящихся в нашей книге и напоминающих по манере скорее миниатюриста, чем скульптора. Портрет его, помещенный выше, получен мною от мастера Доменико Беккафуми, сиенского живописца, который много мне рассказал о таланте, доброте и обходительности Якопо. Сломленный трудами и постоянной работой, скончался он, в конце концов, в возрасте шестидесяти четырех лет на своей родине в Сиене, был оплакан друзьями и родственниками и, более того, всем городом и с почестями похоронен. И поистине счастливой была его судьба, поскольку такой талант получил признание у себя на родине, ибо редко бывает, чтобы талантливые люди у себя на родине были любимы и почитаемы всеми.
Учеником Якопо был Маттео, луккский скульптор, выполнивший в своем родном городе в 1444 году для Доменико Галигано из Лукки в церкви Сан Мартино восьмигранный мраморный храмик, где находится изображение св. Креста, некогда, как говорят, чудодейственным образом изваянное Никодимом, одним из семидесяти двух учеников Спасителя; храм этот поистине прекрасен и весьма соразмерен. Он же выполнил из мрамора круглую скульптурную фигуру св. Себастьяна, размером в три локтя, весьма прекрасную, так как она отличается хорошим рисунком, прекрасной позой и чистой работой. Его же рукой выполнена и плитка, на которой в трех нишах расположены три фигуры поистине прекрасные и которая находится в той церкви, где, как говорят, покоятся мощи св. Регула, а равным образом и та мраморная плита с тремя фигурами, что находится в Сан Микеле, а также и статуя, что стоит на углу той же церкви с внешней стороны, а именно Богоматерь, свидетельствующая о том, что Маттео стремился сравняться с учителем своим Якопо.
Учеником Якопо был также Никколо Болонец, божественно завершивший, между прочим, незаконченную мраморную раку с мощами св. Доминика, сплошь покрытую историями и фигурами, находящуюся в Болонье, – ту, что некогда начал Никколо Пизано. И это принесло ему помимо пользы имя столь почетное, что после этого его всегда звали Никколо дель Арка(Арка (arca) – рака). Эту работу он закончил уже в 1460 году, позднее же выполнил на фасаде дворца, где теперь проживает болонский легат, бронзовую Богоматерь высотой в четыре локтя, помещенную туда в 1478 году. Вообще же он был мастером выдающимся и достойным учеником Якопо делла Кверча, сиенца.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ НИККОЛО ДИ ПЬЕРО АРЕТИНСКОГО СКУЛЬПТОРА И АРХИТЕКТОРА

   В те же времена и в той же области скульптуры почти теми же достоинствами в искусстве обладал и Никколо ди Пьеро, аретинский гражданин, которого природа наделила своими дарами, а именно талантом и живостью ума, настолько же щедро, насколько судьба скупо наделила его своими благами. И вот, будучи бедным малым и испытав у себя на родине какую-то обиду, нанесенную ему самыми близкими людьми, он отправился во Флоренцию, покинув Ареццо, где под руководством мастера Моччо, сиенского скульптора (который, как говорилось в другом месте, выполнял кое-какие работы в Ареццо), он весьма плодотворно занимался скульптурой, несмотря на то, что названный Моччо вовсе не был таким уж превосходным мастером. И вот, прибыв во Флоренцию, Никколо сначала в продолжение многих месяцев выполнял все, что ни попадалось ему под руку, как из-за того, что бедность и нужда его одолевали, так и из-за соперничества нескольких молодых людей, которые занимались скульптурой, доблестно друг с другом соревнуясь в своем великом рвении и трудах. В конце концов, когда после упорной работы Никколо стал очень хорошим скульптором, попечители Санта Мариа дель Фьоре заказали ему для кампанилы две статуи, которые и были поставлены на ней со стороны Канониката; вместо них позднее были поставлены статуи работы Донато, и, так как лучших круглых статуй не видывали, они и были признаны подходящими.
Уехав затем из Флоренции из-за чумы 1383 года, он вернулся на родину, где узнал, что после упомянутой чумы члены названного братства Санта Мариа делла Мизерикордиа получили большое имущество по многим завещаниям, составленным разными гражданами этого города, питавшими особое уважение к сему благочестивому учреждению и его членам, которые, не боясь никакой опасности, во время всех повальных болезней ходят за больными и погребают мертвых, а также что ввиду этого братство пожелало облицевать фасад этого учреждения серым камнем, ибо мрамора под рукой не было, Пьеро взялся за эту работу, начатую раньше в немецкой манере, и при помощи многочисленных каменотесов из Сеттиньяно в совершенстве довел ее до конца, изобразив собственноручно в полукруглой арке фасада Мадонну с сыном на руках и нескольких ангелов, поддерживающих полы ее мантии, под сенью которой как бы приютились обитатели этого города, за которых внизу ходатайствуют коленопреклоненные святые Лаврентии и Пергентин. Затем в двух боковых нишах он поместил две статуи в три локтя каждая, а именно папы св. Григория и епископа св. Доната, покровителя города, изваянных с должным изяществом и в разумной манере. И, судя по тому, что мы видим, он мог это сделать только после того, как в дни своей юности сделал над дверями Епископства три большие фигуры из терракоты, которые ныне в большой своей части попортились от морозов, и только после св. Луки, из Мачиньо, выполненного когда’ он был совсем юнцом и поставленного на фасаде названного Епископства. Равным образом выполнил он в приходской церкви для капеллы св. Власия прекраснейшую терракотовую фигуру названного святого, а в церкви Сант Антонио статую св. Антония, также круглую и из терракоты, и другого сидящего святого над дверями больницы названного учреждения.
В то время как он выполнял эти работы и некоторые другие им подобные, в Борго Сан Сеполькро от землетрясения обрушились стены, и для их восстановления послали за Никколо, дабы он составил проект этой постройки, что он и сделал с должной рассудительностью так, что она получилась гораздо лучше и крепче, чем прежняя. Так, продолжая работать то в Ареццо, то в местностях близлежащих, Никколо жил у себя на родине очень спокойно и беззаботно, пока война, главный враг этих искусств, не заставила его оттуда уехать, так как после изгнания сыновей Пьеро Сакконе из Пьетрамалы и после того как замок был разрушен до основания, в городе Ареццо и в его округе все было поставлено вверх дном.
Итак, покинув эти места, он отправился во Флоренцию, где работал и раньше, и выполнил там для попечителей Санта Мариа дель Фьоре мраморную статую в четыре локтя, которая затем была помещена у главных дверей этого храма по левую руку. Этой статуей сидящего евангелиста Никколо показал, что он действительно скульптор выдающийся, и получил за нее большое одобрение, ибо, не в пример тому, что можно было увидеть впоследствии, до той поры лучшей круглой статуи еще не видали.
Засим, будучи вызван в Рим, он по распоряжению папы Бонифация IX укрепил Замок Св. Ангела и придал ему лучшую форму, так как был лучшим архитектором своего времени. А по возвращении во Флоренцию он поставил по поручению мастеров Монетного Двора две мраморные фигурки на углу Орсанмикеле, обращенном к шерстяному цеху, на столбе над нишей, в которой ныне стоит сделанный позднее св. Матфей. Фигурки эти были так хороши и так вязались с верхом этого табернакля, что их и тогда и после неизменно хвалили, и казалось, что в них Никколо превзошел самого себя, ибо никогда ничего лучшего не делал. В общем, они таковы, что могут сравниться с любым другим произведением в этом же роде, и этим он приобрел такое доверие, что заслужил включения в число тех, которые были признаны достойными выполнять бронзовые двери Сан Джованни. Правда, представив образец, он остался позади, и заказ был передан другим, о чем будет рассказано в своем месте.

 После этих работ Никколо отправился в Милан, и был там поставлен во главе попечительства собора этого города, где выполнил несколько мраморных работ, которые тоже очень понравились. В конце концов, снова вызванный аретинцами на родину для выполнения табернакля для Святых Даров, он на обратном пути был вынужден задержаться в Болонье и сделать в монастыре братьев-миноритов гробницу папы Александра V, закончившего в этом городе течение лет своих. И хотя он долго отказывался от этой работы, он все же не мог не снизойти к просьбам мессера Леонардо Бруни, аретинца, который был любимым секретарем этого папы. Итак, Никколо все же выполнил названную гробницу, сделав на ней портрет папы. Правда, из-за отсутствия мрамора и других камней гробница и орнаменты были выполнены из штукатурки и терракоты, равно как и статуя папы на саркофаге, поставленном за хором названной церкви. Закончив эту работу, Никколо тяжело заболел и вскоре умер шестидесяти семи лет от роду и был погребен в той же церкви в 1417 году. Его портрет был написан феррарцем Галассо, его ближайшим другом, который писал в это время в Болонье, соревнуясь с Якопо и Симоне, болонскими живописцами, и неким Кристофано, не то феррарцем, не то, как говорят другие, моденцем. Все они написали много фресок в церкви под названием Каза ди Меццо, что за воротами Сан Маммоло. Кристофано изобразил с одной стороны все от сотворения Богом Адама и до смерти Моисея, а Симоне и Якопо написали тридцать историй от Рождества Христова до Вечери Его с учениками, Галассо же изобразил Страсти Христовы, что мы и видим по именным подписям каждого из них. Выполнена же эта роспись была в 1404 году, после чего остальную часть церкви весьма старательно расписали другие мастера историями про Давида. Да и в самом деле эти живописные работы пользуются у болонцев по заслугам большим почетом, как потому, что они хотя и старые, но толковые, так и потому, что и живопись, сохранившись свежей и яркой, заслуживает всякой похвалы. Некоторые утверждают, что названный Галассо в самом преклонном возрасте писал также и маслом, но я ни в Ферраре, ни в других местах иных его работ, кроме фресок, не обнаружил. Учеником Галассо был Косме, расписавший в церкви Сан Доменико в Ферраре капеллу, а также створки, которыми закрывается орган собора, и много других вещей, которые лучше живописных работ его учителя Галассо. Никколо был хорошим рисовальщиком, в чем можно убедиться по нашей книге, в которой имеются действительно отлично им нарисованные Евангелист и три лошадиных головы.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЕЛЛО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА И СКУЛЬПТОРА

   Несмотря на то, что флорентинец Делло был всегда известен при жизни, да и впоследствии только как живописец, он занимался и скульптурой, и как раз первые его работы и были скульптурными, так как, прежде чем начать писать красками, он выполнил много работ из терракоты: в арке, что над дверями церкви Санта Мариа Нуова, – Венчание Богоматери, внутри же церкви – двенадцать апостолов, а в церкви сервитов – усопшего Христа на коленях у Девы Марии и много других работ по всему городу. Однако не только потому, что он отличался своенравием, но и, видя, что работами из глины много не заработать и, что бедности его нужна помощь более существенная, он, будучи хорошим рисовальщиком, решил заняться живописью, в чем легко и преуспел, быстро научившись писать красками, как о том свидетельствуют многочисленные живописные работы, выполненные им в родном городе, и главным образом фигуры небольших размеров, которые удавались ему гораздо легче, чем крупные. Это обстоятельство оказалось ему весьма кстати, ибо в те времена горожане любили держать у себя в комнатах большие деревянные сундуки в виде гробов с разнообразно разрисованными крышками, и не было человека, который не заказывал бы росписей для этих сундуков. Помимо историй, изображавшихся спереди, на торцах, на углах, а то и еще где-нибудь, заказывались семейные гербы или эмблемы Истории же, изображавшиеся на передней стороне, большей частью заимствовались из сочинений Овидия и других поэтов или же из рассказов греческих либо латинских историков; а также были там охоты, турниры, любовные новеллы и тому подобные вещи – кому, что больше нравилось. Изнутри же их потом обивали холстом или сукном соответственно положению и достатку заказчика для наилучшего в них сохранения шерстяной одежды и других ценных вещей. Мало того, в той же манере расписывали не только сундуки, но и кровати, панели, идущие кругом карнизы и другие подобного рода украшения внутренних помещений, которые бывали в те времена особенно роскошными, бесчисленные примеры чего можно видеть по всему городу. И долгое время вещи такого рода были распространены настолько, что даже самые выдающиеся живописцы занимались такими работами, нисколько этого не стыдясь, как многие стыдились бы в наше время расписывать и покрывать позолотой подобного рода вещи. А в том, что это правда, можно убедиться и в наши дни, не говоря о многом другом, по нескольким сундукам, панелям и карнизам в покоях великолепного Лоренцо деи Медичи Старшего, где рукой живописцев – не каких-нибудь простонародных, но превосходных мастеров – были изображены все те игры, турниры, охоты, празднества и другие зрелища, которые изображались в его время со вкусом, изобретательностью и удивительным искусством. Подобные вещи можно видеть не только во дворце и в старых домах Медичи, но кое-что осталось и во всех знатнейших домах Флоренции Ибо некоторые приверженцы старых обычаев, поистине великолепных и весьма почтенных, не уничтожили этих вещей, чтобы заменить их современными украшениями и обычаями.
Так и Делло, будучи весьма опытным и хорошим живописцем и главным образом, как уже сказано, с большим изяществом выполнявшим живописные работы малого размера, в продолжение многих лет с большой пользой для себя и честью не занимался ничем другим, как изготовлением и росписью сундуков, панелей, кроватей и других украшений в манере, описанной выше, так что можно сказать, что это и было его основным и главным занятием. Но так как ничто в этом мире не твердо и не долговечно, даже самое доброе и достойное восхваления, то и здесь, по мере того как таланты становились более утонченными, от этой первоначальной манеры недавно перешли к украшениям более богатым: и к позолоченной резьбе по ореху, представляющей собой самую богатую отделку, и к украшению подобного рода домашней обстановки прекраснейшими историями, написанными маслом, которые свидетельствовали и продолжают свидетельствовать как о великолепии граждан, которые этим пользуются, так и о превосходстве живописцев.
Перейдем, однако, к произведениям Делло, который первый проявил в подобных вещах и тщательность, и хорошие приемы. В частности, он расписал для Джованни деи Медичи всю обстановку одного из его покоев, что было признано работой поистине редкостной и в этом роде прекраснейшей, о чем свидетельствуют некоторые еще сохранившиеся ее остатки. Говорят, что ему помогал молодой Донателло, собственноручно выполнивший там из штукатурки, гипса, клея и толченого кирпича несколько барельефных историй и орнаментов, которые были затем позолочены и с большой приятностью для глаза сочетались с написанными историями. Об этой работе и о многих других ей подобных упоминает с длинным рассуждением Дреа Ченнини в своем сочинении, о котором выше говорилось достаточно. А так как очень хорошо уберечь хоть какую-нибудь память о старых вещах такого рода, то я во дворце синьора герцога Козимо и сохранил кое-что из собственноручных работ Делло, где они и теперь, и всегда будут достойны внимания хотя бы из-за разнообразия одежд того времени, как мужских, так и женских, которые можно на них рассмотреть.
Делло писал также фрески во дворце Санта Мариа Новелла, где он изобразил зеленой землей историю Исаака, благословляющего Исава.
Вскоре после этой работы он был приглашен в Испанию на королевскую службу, где приобрел такую славу, что большего невозможно было бы пожелать ни одному художнику. И хотя точно неизвестно, какие работы он выполнял в этой стране, однако, судя по тому, что он вернулся оттуда очень богатым и в большом почете, можно предположить, что они были очень красивы и хороши. Спустя несколько лет, получив за свои труды царское вознаграждение, Делло вздумал вернуться во Флоренцию, чтобы показать своим друзьям, как от крайней бедности возвышаются до великого богатства. И вот, когда он отправился за разрешением уехать к тамошнему королю, он не только был милостиво отпущен (его охотно и оставили бы там, если бы он этого пожелал), но и в знак высшей благодарности был возведен этим щедрейшим королем в рыцарское достоинство. Поэтому, когда он вернулся во Флоренцию и хотел получить рыцарские отличия и подтверждение своих привилегий, ему было в этом отказано по настоянию Филиппо Спано дельи Сколари, который в это время возвратился после победоносной войны с турками в должности великого сенешаля короля Венгрии. Однако Делло тотчас же написал в Испанию королю, жалуясь на эту несправедливость, а король написал Синьории, ходатайствуя за него столь горячо, что требуемые им и следуемые ему почести были предоставлены ему беспрекословно. Говорят, что, когда Делло возвращался домой верхом на лошади с рыцарскими отличиями, одетый в парчу и получивший признание Синьории, то при проезде через Вакереччу, где в то время было много ювелирных мастерских, некоторые местные его товарищи, знавшие его в юности, подняли его на смех не то со зла, не то в шутку, и что, повернувшись в ту сторону, откуда послышались голоса, он сложил из обеих рук фиги и, не говоря ни слова, проехал дальше, так что почти никто этого и не заметил, кроме тех, кто над ним издевался. По этому и по другим признакам он понял, что на родине зависть вредит ему не меньше, чем раньше, когда он был очень беден, ему вредила злоба, и решил возвратиться в Испанию. Написав туда и получив ответ от короля, он вернулся в те края, где и был принят с великой благосклонностью, всегда находился на хорошем счету, занимался своей работой, жил как синьор и с тех пор всегда писал не иначе, как в парчовом фартуке. Вот каким образом возбудил он зависть, но у короля этого прожил в почете и умер сорока девяти лет, будучи им же с почестями похоронен со следующей эпитафией:
Dellus Eques norentinus
Picturae artis percelebris
Regisque Hispaniarum liberalitate
Et omamentis amplissimus
H. S. E.
S. T. T. L
(Делло, флорентийский рыцарь,
Прославившийся в искусстве живописи,
Щедростью и наградами короля
Испании весьма украшенный,
Похоронен на сем месте).
Делло не был очень хорошим рисовальщиком, но зато был одним из первых, кто начал с некоторым пониманием показывать мускулы на обнаженных телах, как это можно видеть по выполненным им нескольким рисункам светотенью в нашей книге. Паоло Учелло изобразил Делло в Санта Мариа Новелла светотенью в истории, где над опьяневшим Ноем издевается сын его Хам.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ НАННИ Д’АНТОНИО ДИ БАНКО ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

   Нанни д’Антонио ди Банко, который, унаследовав весьма богатое состояние, был отнюдь не низкого происхождения, увлекался скульптурой, не только не стыдясь ей обучаться и сю заниматься, но считая это для себя немалой честью, и пожал в этом деле такие плоды, что слава его будет длиться вечно и приумножаться в той мере, в какой станет известно, что отдавался он этому благородному искусству не по нужде, но из-за истинной любви к его мастерству. Он был одним из учеников Донато, тем не менее я помещаю его задолго до учителя, ибо он задолго до него умер. Был он человеком немного медлительным, но скромным, смиренным и ласковым в обращении.

  Во Флоренции его рукой выполнен из мрамора св. Филипп, на одном из столбов на фасаде оратория Орсанмикеле. Работа эта сначала была заказана цехом сапожников Донато, а потом, так как с ним не сошлись в цене, перезаказана, как бы назло Донато, Нанни, обещавшему, что не возьмет иной платы, кроме той, которую ему предложат. Вышло, однако, не так, ибо, когда статуя была закончена и поставлена на свое место, Нанни за свою работу потребовал цену гораздо более высокую, чем та, которую вначале просил Донато. А так как обе стороны Донато же и предложили произвести оценку, консулы этого цеха были твердо уверены, что он из-за зависти, что работал не он, оценит работу гораздо ниже, чем оценил бы в том случае, если бы он ее выполнил. Однако надежды их были обмануты, ибо Донато рассудил, что Нанни следует заплатить за статую гораздо больше того, что он просит. Не желая никак согласиться с этим приговором, консулы, обращаясь к Донато, кричали: «Почему же это ты брался за эту работу по цене более дешевой, а теперь, когда она сделана другим, оцениваешь ее дороже и заставляешь нас дать ему больше, чем он сам требует? А ведь ты сам знаешь, как и мы, что из твоих рук она вышла бы куда лучше?.. » Донато, смеясь, ответил: «Этот добрый человек искусен не так, как я, и вкладывает в работу трудов гораздо больше, чем я; поэтому если вы люди справедливые, какими мне кажетесь, и если вам хочется, чтобы и он остался доволен, то придется вам оплатить ему то время, которое он на это потратил». Так возымела свое действие похвала Донато, благодаря которой обе стороны пришли к соглашению.
Работа эта стоит очень хорошо, и голова отличается большой выразительностью и живостью, одежда не кажется жесткой и хорошо лежит на фигуре. Под этой нишей стоят в другой нише четыре святых из мрамора, заказанные тому же Нанни цехом кузнецов, деревообделочников и каменщиков; и рассказывают, что, когда они были закончены круглыми и стоящими отдельно один от другого и ниша была сложена, то, как ни старались, в нее входили только три статуи, ибо некоторых он изобразил с распростертыми руками. Огорчившись и отчаявшись, обратился он к Донато за советом, как пособить несчастью и исправить недосмотр. Донато же, посмеявшись на этот случай, сказал: «Если ты обещаешь заплатить за ужин для меня и всех молодчиков из моей мастерской, я готов заставить этих святых влезть в нишу без всякого затруднения». Когда же Нанни обещал это с большой охотой, Донато на несколько дней отослал его в Парто для снятия кое-каких обмеров и для всяких других дел. Отправив Нанни таким способом, Донато со всеми своими учениками и подмастерьями принялся за работу и стесал у этих статуй у одной плечи, а у другой руки, так что они, потеснившись, поместились в нише и оказалось, что одна положила руку на плечо другой. Таким образом решение Донато, сочетавшего их воедино, скрыло ошибку Нанни, так что, стоя и сейчас на том же месте, они являют очевиднейшие признаки согласия и братства, и тот, кто не знает в чем дело, не замечает первоначальной ошибки. Обнаружив по возвращении, что Донато все исправил и устранил все недочеты, Нанни был ему бесконечно благодарен и с величайшей охотой заплатил ему вместе с его учениками за ужин. Под ногами четырех этих святых в обрамлении табернакля помещается мраморная полурельефная история, где некий скульптор ваяет весьма живую фигуру ребенка, а каменных дел мастер выкладывает кладку с двумя помощниками, и, как мы видим, все эти фигурки отлично расположены и внимательно занимаются своим делом. На фасаде Санта Мариа дель Фьоре, с левой стороны, как входишь в церковь через средние двери, сделана была его же рукой и по тому времени очень толково фигура евангелиста. Считают также, что и св. Ло, помещенный снаружи названного оратория Орсанмикеле и заказанный цехом кузнецов, выполнен рукой того же Нанни, так же как и мраморный табернакль, на цоколе которого внизу изображена история святого Ло, кузнеца, подковывающего взбесившуюся лошадь, выполненную им так хорошо, что Нанни заслужил за нее большие похвалы. Однако за другие работы он заслужил бы и получил бы еще больше, если бы не умер еще молодым. Тем не менее и за эти немногие работы Нанни почитался толковым скульптором. Будучи гражданином Флоренции, он исправлял у себя на родине многие должности и, так как и в этих и во всех других делах проявил себя человеком справедливым и дельным, пользовался большой любовью. Умер он от боли в боку в 1430 году сорока семи лет от роду.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛУКИ ДЕЛЛА РОББИА ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

   Родился Лука делла Роббиа, флорентийский скульптор, в 1388 году в доме своих предков, что под церковью Санта Барнаба во Флоренции; дома же его подобающим образом воспитывали, пока он не научился не только читать и писать, но по обычаю большинства флорентинцев и считать, насколько это было ему необходимо. После чего он был отдан отцом в обучение ювелирному делу к Леонардо ди сер Джованни, почитавшемуся тогда во Флоренции лучшим мастером этого искусства. У него и научился Лука рисовать и лепить из воска и, собравшись с духом, попробовал сделать несколько вещей из мрамора и бронзы, которые настолько хорошо ему удались, что, совершенно оставив ювелирное дело, он отдался скульптуре и уже ничего другого не делал, весь день работая резцом и рисуя по ночам. И делал он это с таким старанием, что, нередко чувствуя ночью, что у него застыли ноги, он, чтобы не отходить от рисунка, согревал их, засунув в корзину со стружками, то есть отходами, которые остаются у плотников, когда они строгают доску рубанком. Впрочем, я не дивлюсь этому нисколько, ибо никто никогда ни в одном занятии не достигал превосходства, не научившись с самого детства переносить и жару, и холод, и голод, и жажду, и другие лишения, и потому сильно обманывают себя те, которые думают, что смогут достичь почетных степеней без всяких забот и со всеми жизненными удобствами, ибо достигается это не во сне, а наяву и в упорном труде.
Едва исполнилось Луке пятнадцать лет, как он вместе с другими молодыми скульпторами был направлен в Римини, чтобы сделать из мрамора несколько фигур и других украшений для Сиджизмондо ди Пандольфо Малатесты, синьора этого города, который тогда в церкви Сан Франческо повелел воздвигнуть капеллу, а для покойной супруги своей гробницу. В работе этой Лука явил достойный образец своего умения в нескольких барельефах, которые можно видеть там и ныне.
Затем он был отозван попечителями Санта Мариа дель Фьоре обратно во Флоренцию, где сделал для кампанилы этой церкви пять небольших мраморных историй, которых недоставало, но которые были предусмотрены в проекте Джотто. Эти истории расположены со стороны, обращенной к церкви, рядом с изображениями наук и искусств, которые ранее, как уже говорилось, были сделаны Андреа Пизано. На первой Лука изобразил Доната, преподающего грамматику, на второй – Платона и Аристотеля, олицетворяющих собою философию, на третьей – фигуру человека, играющего на лютне и олицетворяющего музыку, на четвертой – Птолемея – астрологию, на пятой – Эвклида – геометрию. Истории эти тщательностью отделки, изяществом и рисунком далеко превосходят обе истории Джотто, у которого, как говорилось, на одной пишущий картину Апеллес представляет живопись, а на другой работающий резцом Фидий – скульптуру. Вследствие чего названные попечители, принимая во внимание заслуги Луки, а кроме того, и по настояниям мессера Виери деи Медичи, видного гражданина, пользовавшегося в то время большой популярностью и очень любившего Луку, заказали последнему в 1403 году мраморное обрамление для огромнейшего органа, который изготовлялся тогда попечительством и должен был стоять над дверями ризницы названного храма. На цоколе этого произведения Лука поместил несколько историй с изображением хора музыкантов, поющих на разные лады, и вложил в эту вещь столько труда, и она так хорошо ему удалась, что, хотя она и расположена на высоте шестнадцати локтей от земли, можно различить, как напрягается горло певцов, как управляющие музыкой ударяют мальчиков в такт по плечу, словом, различные виды звука, пения, пляса и других удовольствий, предоставляемых приятностью музыки. Над карнизом этого обрамления Лука поставил, кроме того, две металлические позолоченные фигуры, а именно двух обнаженных ангелов, отделанных весьма тщательно, как и вся работа, которая считалась произведением исключительным. Впрочем, Донателло, сделавший позднее обрамление другого органа, расположенного напротив, завершил свою работу с гораздо большим вкусом и мастерством, чем Лука, как об этом будет сказано на своем месте, ибо почти всю свою работу он выполнил как бы начерно, без окончательной отделки, чтобы издали она была видна гораздо лучше, чем видна работа Луки, и так оно и получилось, ибо последняя хотя и выполнена с хорошим рисунком и тщательностью, но настолько гладкая и отделанная, что издали глаз ее как бы теряет и плохо различает не в пример скульптуре Донато, которая, однако, кажется не более как наброском. На это обстоятельство художникам следует обратить большое внимание, ибо опыт учит, что все произведения, рассматриваемые издали, будь это живопись, скульптура или что-либо подобное, обладают большими силой и мощью, когда они представляют собой хороший набросок, чем когда они закончены. И, помимо того, что такое впечатление получается благодаря далекому расстоянию, нам кажется также, что в набросках, возникающих внезапно, в творческом порыве, часто уже в нескольких штрихах выражается замысел художника и что, наоборот, усилие и излишняя тщательность лишают порой и мощи, и мастерства тех, кто никак не может отнять рук от выполняемой работы. Тот же, кто знает, что изобразительные искусства, и не только живопись, сходны с поэзией, знает и то, что, подобно тому, как стихи, продиктованные поэтическим порывом, правдивы и хороши и лучше, чем вымученные, так и произведения выдающихся мастеров в искусствах рисунка бывают лучше, когда они выполнены сразу силой порыва, чем когда над ними постепенно корпят с трудом и мучениями, и тот, кто с самого начала уже в идее имеет то, что он хочет осуществить, а иметь это необходимо, тот всегда решительно и с большей легкостью продвигается к совершенству. Однако, так как не все таланты на один лад, встречаются, хотя и редко, и такие, которые делают хорошо лишь не торопясь. И, не говоря о живописцах, рассказывают, что среди поэтов почтеннейший и ученейший Бембо бился порой над одним сонетом по нескольку месяцев, а то и по нескольку лет, если только можно верить тем, кто утверждает это, и потому неудивительно, что подчас это случается кое с кем из мастеров и наших искусств. Но, как правило, в большинстве случаев бывает наоборот, как о том говорилось выше, хотя толпе больше нравится некое внешнее и видимое изящество (отсутствующее в вещах существенных, даже тогда, когда они скрыты под покровом тщательного исполнения), чем хорошее, выполненное с рассудительностью и со вкусом, но не столь заглаженное и вылощенное снаружи. Вернемся, однако, к Луке. Закончив названную работу, которая очень понравилась, он получил заказ на бронзовую дверь упомянутой ризницы и разделил ее на десять филенок, а именно по пяти на каждой половине, поместив по углам обрамления каждой из них по человеческой голове, причем повсюду головы были разные, то молодые, то старые, то средних лет, одни бородатые, другие бритые, в общем же каждая по-разному и в своем роде прекрасна, так что все полотно этой двери получилось весьма нарядным. В историях же каждой филенки с отменным изяществом он изобразил, начиная сверху. Мадонну с младенцем на руках, а с другой стороны Иисуса Христа, восстающего из гроба. Под ними же в каждой из первых четырех филенок он поместил по фигуре евангелиста, а под ними четырех отцов церкви, пишущих в разных положениях. И вся эта работа отделана так чисто и четко, что прямо чудо, и свидетельствует о том, что занятия ювелирным делом оказали Луке немалую помощь. Но, когда он после этих работ подсчитал, сколько за них выручил и сколько потратил времени, он понял, что получил ничтожнейший заработок за огромнейшие труды, и решил оставить и мрамор, и бронзу и поискать другую, более плодотворную работу. Обратив же внимание на то, что глина обрабатывалась легко и без большого труда, и не хватало только найти способ, при котором работы, из нее изготовленные, могли бы сохранять продолжительное время, он начал размышлять, пока не нашел способ защитить их от повреждений временем, и, проведя много испытаний, он обнаружил, что если покрывать их сверху глазурью, составленной из олова, глины, антимония и других минералов и смесей, прокаленных на огне в особой печи, то действие будет отличнейшее, и глиняные изделия сделаются чуть ли не вечными. За этот способ работы он, как изобретатель, удостоился величайшей славы, и все грядущие века будут ему за это обязаны.

И вот, после того как желания его полностью осуществились, ему захотелось, чтобы первыми работами стали те, что находятся в арке над бронзовыми дверями, которые он сделал для ризницы под органом Санта Мариа дель Фьоре и где он изобразил Воскресение Христово, для того времени столь прекрасное, что, когда его поставили на место, оно привело всех в восхищение как вещь поистине редкостная. И потому упоминавшиеся попечители пожелали, чтобы арка дверей другой ризницы, где Донателло украсил другой орган, была заполнена Лукой в той же манере, такими же фигурами и такими же работами из терракоты, что Лука и сделал, изобразив там прекраснейшего Христа, возносящегося на небеса. Не удовольствовавшись тем, что это прекрасное изображение было красивым и уместным, в особенности там, где много воды и где из-за сырости или по другим причинам неуместна живопись, Лука начал думать дальше, и, тогда как раньше он делал названные работы из глины просто белыми, теперь он добавил к этому способ их раскрашивать, что всех удивило и доставило всем поистине невероятное удовольствие. И тогда великолепный Пьеро ди Козимо деи Медичи, один из первых, заказывавших Луке работы из раскрашенной глины, поручил ему покрыть весь полукруглый свод одного из кабинетов во дворце, построенном, как будет рассказано, его отцом Козимо, разными фантазиями, а равным образом и пол, что было вещью в своем роде единственной и в летнее время весьма полезной. Дело это было тогда очень трудное, и необходимо было соблюдать многие предосторожности при обжиге глины, и то, что Лука довел работы эти до такого совершенства, было просто чудом, так как и свод, и пол сделаны будто из одного куска, а не из многих.
Слава об этих работах распространилась не только по Италии, но и по всей Европе, и желающих получить их было столько, что флорентийские купцы наперебой завалили Луку заказами и с большой для него выгодой рассылали их по всему свету. И так как один он совершенно не был в состоянии их выполнить, он заставил братьев своих Оттавиано и Агостино оставить резец и засадил их за эти работы, за которые он вместе с ними получал гораздо больше того, что они раньше зарабатывали резцом, ибо сверх работ, отосланных ими во Францию и в Испанию, они много сделали и в Тоскане и в особенности для названного Пьеро деи Медичи в церкви Сан Миньято аль Монте свод мраморной капеллы, опирающийся на четыре колонны посреди церкви, разделив его на восьмиугольники прекраснейшим образом. Но самой примечательной работой этого рода, вышедшей из их рук, был в той же церкви свод капеллы св. Иакова, где погребен кардинал Португальский. Хотя этот свод и не имеет парусов, все же они по углам поместили там в четырех тондо четырех евангелистов, а в середине свода в тондо – св. Духа, покрыв остальную часть свода чешуей, которая соответствует изгибу свода и постепенно уменьшается к его вершине так, что в этом роде ничего лучшего увидеть невозможно, и нет сооружения, выложенного и перевязанного с большей тщательностью, чем это. Затем в церкви Сан Пьетро Буонконсильо, что около Меркато Веккио, он в арочке над дверями сделал Богоматерь, окруженную несколькими очень живыми ангелами, а над дверью церковки близ Сан Пьеро Маджоре в полутондо – другую Мадонну с несколькими ангелами, которых почитают прекрасными. И равным образом в капитуле Санта Кроче, выстроенном семейством Пацци и по проекту Пиппо ди сер Брунеллеско, он выполнил всю глазурь на фигурах, которые можно там видеть как внутри, так и снаружи.
Говорят, что и в Испанию Лука отослал королю несколько весьма прекрасных тондо с рельефными фигурами вместе с некоторыми работами из мрамора. Во Флоренции он также сделал для Неаполя с помощью своего брата Агостино мраморную гробницу со многими глазурованными украшениями для инфанта, брата герцога Калабрийского.
После этих работ Лука пытался найти способ писать фигуры и истории на терракотовой поверхности, чтобы оживить этим самую живопись, и проделал опыт на одном тондо, что над табернаклем четырех святых снаружи оратория Орсанмикеле, на поверхности которого он изобразил в пяти местах орудия и знаки отличия цехов ремесленников. А два других тондо он выполнил там же рельефом: в одном, для цеха аптекарей, – Богоматерь, в другом же, для цеха купцов, – лилия на тюке, окруженная гирляндой из разнообразных плодов и листьев, сделаны так хорошо, что кажется, будто они настоящие, а не из раскрашенной терракоты. Он выполнил также для мессера Беноццо Федериго, епископа Фьезоланского, в церкви Сан Бранкацио мраморную гробницу с самим Федериго, лежащим на ней и изображенным с натуры, и тремя другими поясными фигурами. А в обрамлении пилястров этой гробницы он написал на плоской поверхности гирлянды из пучков плодов и листьев столь живых и естественных, что и на доске кистью и маслом иначе не напишешь, и это поистине чудесная и исключительнейшая работа, ибо Лука изобразил на ней свет и тени настолько хорошо, что, кажется, при помощи огня и сделать это почти невозможно. И если бы художник этот прожил дольше, мы видели бы еще больше вещей, вышедших из его рук, ибо незадолго до смерти он начал писать на плоскости истории и фигуры, некоторые образцы которых я видел когда-то в его доме, и они заставили меня предположить, что и это удалось бы ему без затруднения, если бы смерть, которая так часто похищает лучших людей тогда, когда они намереваются принести миру какую-нибудь пользу, преждевременно не унесла его из жизни.
После Луки остались его братья Оттавиано и Агостино, а от Агостино родился другой Лука, который в свое время был ученейшим литератором. Искусством же Луки занимался после него Агостино, который в Перудже выполнил в 1461 году фасад церкви Сан Бернардино, а внутри нее – три барельефные истории и четыре круглые фигуры, изваянные весьма хорошо и в тонкой манере, и на этой работе он поставил свое имя в следующих словах: Augustini Florentini lapicidae (Августина-флорентийца, каменных дел мастера).
Из того же семейства – Андреа, племянник Луки, отличнейшим образом обрабатывал мрамор, как мы это видим по капелле в Санта Мариа делле Грацие под Ареццо, где он выполнил для общины большое обрамление алтаря из мрамора со многими малыми фигурами и круглыми, и полурельефными, и обрамление это, говорю я, предназначалось для Богородицы работы Парри Спинелло, аретинца. Он же выполнил в том же городе из терракоты образ капеллы Пуччи ди Маджо в церкви Сан Франческо, а также образ с изображением обрезания для семейства Баччи. Равным образом в церкви Санта Мариа ин Градо его работы – прекраснейший образ со многими фигурами, а в братстве Троицы за главным алтарем на образе его работы изображен Бог Отец, поддерживающий руками распятого Христа в окружении множества ангелов, внизу же – коленопреклоненные св. Донат и св. Бернард. Равным образом в Сассо дель Верниа, в церкви и других местах он выполнил много образов, сохранившихся в этом пустынном месте, где ни одна картина не уцелела бы в течение даже немногих лет. Тот же Андреа выполнил во Флоренции все прекрасные фигуры из глазурованной глины на лоджии больницы Сан Паоло, а также и тондо с запеленатыми и голыми младенцами между арками лоджии Воспитательного дома, и все они поистине чудесны и свидетельствуют о больших способностях и искусстве Андреа, не считая многих, вернее, бесчисленных других работ, выполненных им на протяжении его жизни, длившейся восемьдесят четыре года. Скончался Андреа в 1528 году, и, когда я был еще мальчиком, я, разговаривая с ним, слышал, как он говорил, мало того, хвалился, что ему довелось нести тело Донато в могилу, и помню, с какой гордостью добрый старик рассказывал об этом.
Возвратимся, однако, к Луке. Вместе со своей родней он был похоронен в Сан Пьеро Маджоре в склепе своего семейства, и после него там же был погребен и Андреа, оставивший двух сыновей, монахов в Сан Марко, постриженных преподобным братом Джироламо Савонаролой, к которому все члены семьи делла Роббиа всегда относились с большим благоговением и изображали его так, как это и поныне можно видеть на медалях. У того же Андреа, кроме названных двух монахов, было еще три сына: Джованни, занимавшийся искусством и имевший трех сыновей – Марко, Лукантонио и Симоне, подававших большие надежды и умерших от чумы 1527 года, затем Лука и Джироламо, занимавшиеся скульптурой. Из этих двух Лука весьма прилежно работал в глазури и выполнил собственноручно, помимо многих других работ, полы папских лоджий, выстроенных в Риме по проекту Рафаэля Урбинского папой Львом X, а также полы многих других помещений с гербами этого папы. Джироламо, самый младший из всех, выполнял работы из мрамора, глины и бронзы и, соревнуясь с Якопо Сансовино, Баччо Бандинелли и другими мастерами своего времени, становился уже человеком выдающимся, когда некими флорентийскими купцами был приглашен во Францию, где выполнил много работ для короля Франциска в Мадриде, поместье близ Парижа, и в частности дворец со многими фигурами и другими украшениями из камня, вроде нашего гипса из Вольтерры, но лучшего качества, ибо он мягок при обработке, со временем же становится твердым. Он сделал также в Орлеане много работ из глины и выполнял работы по всему королевству, приобретая славу и прекраснейшее состояние. После всего этого он узнал, что во Флоренции остался единственный брат его Лука, и, так как он разбогател и на службе у короля Франциска был один, он вызвал и его в те края, дабы создать ему известность и хорошее положение; но вышло не так, ибо Лука в скором времени умер, и Джироламо снова остался один и без родных. И потому он решил возвратиться, чтобы попользоваться на родине богатствами, заработанными трудами и в поте лица, а также чтобы оставить по себе и там какую-нибудь память, и в 1553 году он уже собирался поселиться во Флоренции, когда был почти что вынужден переменить решение. В самом деле, увидев, что герцог Козимо, от которого он надеялся получить почетные заказы, был занят войной с Сиеной, он вернулся умирать во Францию, и не только дом его остался заколоченным и семейство вымерло, но и искусство лишилось настоящего способа обработки глазурью, ибо, если позднее кое-кто и занимался скульптурой этого рода, однако даже отдаленно не мог достигнуть совершенства Луки Старшего, Андреа и других из этого же семейства.

   А за то, что об этом я распространялся, быть может, больше, чем, казалось бы, следовало, у всех прошу прощения, ибо, поскольку Лука изобрел этот новый вид скульптуры, которого, насколько известно, не было и у древних римлян, нужно было поговорить о нем поподробнее, как я это и сделал. И если после жизнеописания Луки Старшего я кратко рассказал кое-что о его потомках, живших вплоть до наших дней, то сделал я это для того, чтобы не возвращаться к этому во второй раз. Лука же, переходя от одной работы к другой, от мрамора к бронзе и от бронзы к глине, делал это не от лени и не потому, что был, как бывают многие, причудливым, непостоянным и неудовлетворенным своим искусством, но потому, что от природы чувствовал стремление к новому и потребность в занятии по своему вкусу, менее трудному и более выгодному. Зато и мир и искусство рисунка обогатились искусством новым, полезным и прекраснейшим, а он удостоился славы и хвалы бессмертной и вечной.
Рисовал Лука весьма хорошо и изящно, как это можно видеть по нескольким листам нашей книги, высветленным свинцовыми белилами, на одном из которых он с большой тщательностью изобразил самого себя созерцающим сферу.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПАОЛО УЧЕЛЛО ФЛОРЕНТИЙСКОГО ЖИВОПИСЦА

   Паоло Учелло был бы самым привлекательным и самым своевольным талантом из всех, которых насчитывает искусство живописи от Джотто и до наших дней, если бы он над фигурами и животными потрудился столько же, сколько он положил трудов и потратил времени на вещи, связанные с перспективой, которые сами по себе и хитроумны, и прекрасны, однако всякий, кто занимается ими, не зная меры, тот тратит время, изнуряет свою природу, а талант свой загромождает трудностями и очень часто из плодоносного и легкого превращает его в бесплодный и трудный и приобретает (если занимается этим больше, чем фигурами) манеру сухую и изобилующую контурами, что, в свою очередь, порождает желание слишком подробно мельчить каждую вещь, не говоря о том, что он и сам весьма часто становится нелюдимым, странным, мрачным и бедным. Таким и был Паоло Учелло, который, будучи одарен от природы умом софистическим и тонким, не находил иного удовольствия, как только исследовать какие-нибудь трудные и неразрешимые перспективные задачи, которые, как бы они ни были заманчивы и прекрасны, все же настолько вредили его фигурам, что он, старея, делал их все хуже и хуже. Да не подлежит сомнению, что тот, кто слишком уж неистовыми занятиями совершает насилие над природой, хотя, с одной стороны, и утончает свой талант, однако все, что он делает, никогда не кажется сделанным с той легкостью и тем изяществом, которые естественно присущи тем, кто сдержанно, с осмотрительной разумностью, полной вкуса, накладывает мазки на свои места, избегая всяких утонченностей, придающих произведениям скорее нечто вымученное, сухое, затрудненное и ту дурную манеру, которая вызывает у зрителя больше сожаления, чем восхищения; ведь талант только тогда хочет трудиться, когда рассудок готов действовать, а вдохновение уже воспламенилось, ибо только тогда он на наших глазах порождает превосходные и божественные вещи и чудесные замыслы. Итак, Паоло беспрерывно находился в погоне за самыми трудными вещами в искусстве и довел таким образом до совершенства способ перспективного построения зданий по планам и по разрезам, вплоть до верха карнизов и перекрытий, при помощи пересечения линий, сокращающихся и удаляющихся к точке схода, а также при помощи точки глаза, предварительно и произвольно устанавливаемой выше или ниже. В итоге он столького достиг в преодолении этих трудностей, что нашел путь, способ и правила, как расставлять фигуры на плоскости, на которой они стоят, и как они, постепенно удаляясь, должны пропорционально укорачиваться и уменьшаться, между тем как все это раньше получалось случайно. Он нашел также способ строить кривые распалубок и арок крестовых сводов, строить сокращение потолков вместе с уходящими вглубь балками, строить круглые колонны на углу дома в толще его стены так, чтобы они закруглялись за угол, а в перспективе спрямляли угол так, чтобы он казался плоским.
В этих размышлениях он обрек себя на одиночество и одичание, оставаясь дома недели и месяцы, ни с кем не видясь и никому не показываясь. И хотя все это вещи трудные и прекрасные, все же если бы он потратил это время на изучение фигур, которые выполнял и так с довольно хорошим рисунком, то дошел бы в них до полнейшего совершенства; тратя же свое время в мудрствованиях подобного рода, он при жизни оказался более бедным, чем знаменитым. И потому скульптор Донателло, закадычный его друг, говаривал ему частенько, когда Паоло показывал ему обручи (мадзокки) с остриями и в клетку, изображенные перспективно с разных точек зрения, шары с семьюдесятью двумя алмазными гранями и с жезлами, обвитыми стружками, на каждой грани и другие причуды, в которых он проводил и на которые тратил время: «Эх, Паоло, из-за этой твоей перспективы ты верное меняешь на неверное; эти штуки надобны только тем, кто занимается интарсиями, – это они заполняют фризы жгутами, круглыми и гранеными витками и тому подобными вещами».

Первыми живописными работами Паоло были фрески в больнице Лельмо, а именно св. Антоний, аббат, в прямоугольной нише, изображенный в перспективе между святыми Козьмой и Дамианом. В женском монастыре Анналена он написал две фигуры, а в церкви Санта Тринита, над левыми дверями внутри церкви, – фрески с историями св. Франциска, а именно как он приемлет стигматы, как он поддерживает церковь, неся ее на плечах, и как лобызается со святым Домиником. Он исполнил также в церкви Санта Мариа Маджоре, в капелле возле боковых дверей, ведущих к Сан Джованни, там, где образ и пределла Мазаччо, фреску Благовещения, где написал изображение некоего здания, достойного всяческого внимания и для тех времен новое и трудное, ибо оно было первым, показанным художникам в прекрасной манере. На нем изящно и соразмерно был показан способ, как сделать, чтобы линии убегали и чтобы пространство, занимающее на плоскости ничтожное и небольшое место, увеличилось бы настолько, что кажется очень большим и очень далеким, а те, кто с толком умеет изящно добавлять к этому свет и тени, написанные красками и распределенные по своим местам, те несомненно достигают того, что глаз обманывается, и живопись становится живой и выпуклой. И, не удовлетворившись этим, он захотел также преодолеть еще большую трудность в нескольких перспективно сокращающихся колоннах, которые своим видимым наклоном спрямляют выступающий угол свода, где изображены четыре евангелиста, что и было признано прекрасным и трудным решением, и поистине Паоло в этой области был мастером изобретательным и могучим.
Он написал также во дворе Сан Миньято под Флоренцией зеленой землей и отчасти красками жития святых отцов, где он не очень следил за единством колорита, которое необходимо соблюдать в одноцветных историях, так как он фоны написал голубым, города красным цветом, а здания по-разному, как бог на душу положит, и в этом сплоховал, ибо предметы, изображаемые каменными, не могут и не должны быть разноцветными. Говорят, что, в то время как Паоло работал над этими произведениями, тамошний аббат кормил его почти только одним сыром. Так как это ему надоело, Паоло решил, будучи человеком робким, больше туда на работу не ходить, а когда аббат за ним посылал, он всякий раз, когда слышал, что его спрашивают монахи, не оказывался дома, и если случайно какие-нибудь монахи этого ордена встречались ему во Флоренции, он пускался бежать от них во всю мочь. И вот двое из них – более любопытные и более молодые, чем он, – все же однажды его нагнали и спросили, по какой причине он не приходит кончать начатую работу и почему он убегает при виде монахов. Паоло ответил: «Вы довели меня до того, что я не только от вас бегаю, но и не могу ни работать, ни проходить там, где есть плотники, а всему причиной неумеренность вашего аббата, который своими пирогами и супами, всегда начиненными сыром, столько напихал в меня творогу, что я боюсь, что превращусь в сыр, и меня пустят в оборот вместо замазки; и если бы так продолжалось и дальше, вероятно, я был бы уже не Паоло, а сыром». Монахи ушли от него и с превеликим смехом рассказали обо всем аббату, который, уговорив его вернуться на работу, отныне заказывал для него уже не творог, а другие кушанья.
После этого он написал в церкви Кармине в капелле св. Иеронима Апулийского лицевую сторону алтаря св. Козьмы и Дамиана. В доме Медичи он написал темперой на холсте несколько историй с животными, которых он всегда очень любил и прилагал величайшее старание к тому, чтобы хорошо их изображать; мало того, он всегда держал у себя дома написанные им изображения птиц, кошек, собак, а также всякого рода странных животных, каких он только мог зарисовать, будучи слишком бедным, чтобы содержать живых, а так как больше всего он любил птиц, его и прозвали Паоло Учелло т. е. птица. В названном же доме он среди других историй с животными изобразил нескольких дерущихся друг с другом львов, в своих движениях и ярости столь ужасных, что они казались живыми. Но редкостной в числе других была та история, где змея, борющаяся со львами, в смелом движении показывает всю свою ярость, испуская яд из пасти и из глаз, в то время как присутствующая при этом крестьянка сторожит быка, изображенного в прекраснейшем ракурсе. Как раз к этому быку, равно как и к перепуганной поселянке, убегающим от этих зверей, имеются в нашей книге собственноручные рисунки Паоло. В этом же доме находятся также весьма естественно изображенные пастухи и ландшафт, который в свое время почитался прекраснейшей вещью, на других же холстах он написал гарцующих всадников в вооружении того времени, изобразив многих из них с натуры.
Затем ему было заказано несколько историй для монастырского двора в Санта Мариа Новелла, первые из которых находятся при выходе из церкви во двор, а именно сотворение животных, где он изобразил бесчисленное множество их – водяных, наземных и пернатых. А так как он был весьма причудлив и, как говорилось, с величайшим удовольствием старался хорошо изображать животных, он показывал в львах, которые того гляди перегрызутся, всю их свирепость, а в оленях и ланях – их быстроту и пугливость, не говоря о рыбах и птицах с ярчайшими перьями или чешуей. Изобразил он там и сотворение мужчины и женщины и их грехопадение в прекрасной манере, отличавшейся тщательностью и высоким качеством исполнения. И в этой работе он с любовью выписал деревья, которые в те времена не принято было очень хорошо изображать в цвете. Он же был первым среди старых художников, завоевавшим себе известность в пейзажах и достигшим в них большего совершенства, чем его предшественники, хотя после него и появились художники, писавшие их с еще большим совершенством, ибо при всей своей старательности он так и не смог придать им ни той мягкости, ни той цельности, которую сумели придать им в наши дни в живописи маслом. Однако уже и то хорошо, что Паоло, пользуясь правилами перспективы, стал изображать их уходящими вдаль и писать их именно так, как он это сделал, передавая все, что видел, как-то: поля, пашни, рвы и другие мелочи природы, – в этой своей сухой и резкой манере. Правда, если бы он отбирал самое существенное в вещах и передавал в них то, что именно в живописи хорошо получается, пейзажи его были бы совершеннейшими во всех отношениях.

  Закончив, он продолжал работать в этом же дворе и написал ниже под двумя историями, выполненными рукой другого, Потоп с Ноевым ковчегом, изобразив там мертвецов, бурю, ярость ветров, сверкание молнии, гибель деревьев и страх людей с таким старанием, с таким искусством и с такой обстоятельностью, что большего и не скажешь. А в перспективном ракурсе он изобразил мертвеца, которому ворон выклевывает глаза, а также утонувшего мальчика, тело которого от наполнившей его воды раздулось огромной горой. Он показал там и различные человеческие переживания как, например, почти полное отсутствие страха перед водой у двух всадников, борющихся друг с другом, и крайний ужас перед смертью у женщины и у мужчины, сидящих верхом на буйволе, который задней частью уже погрузился в воду и не оставляет им обоим никакой надежды на спасение. Все это произведение отличалось такой добротностью и такими выдающимися качествами, что принесло ему величайшую славу. К тому же он сокращал и фигуры при помощи перспективных линий и бесспорно великолепнейшим образом изобразил в этой фреске обручи (мадзокки), а также многое другое. Под этой историей он написал также опьянение Ноя и издевательства Хама, его сына, в котором он изобразил своего друга Делло, флорентийского живописца и скульптора, а также Сима и Иафета, других его сыновей, прикрывающих его наготу. Здесь же он изобразил, равным образом в перспективе, закругленную со всех сторон бочку – вещь, признанную весьма прекрасной, а также беседку с виноградными гроздьями, прямоугольные жерди которой сокращаются в точке схода. Однако он здесь ошибся, ибо сокращение нижней плоскости, на которой стоят фигуры, совпадает с линиями перголы, бочка же сокращается не по тем же линиям, и я очень удивлялся, почему художник столь тщательный и точный допустил столь заметную ошибку. Он изобразил там же жертвоприношение перед открытым ковчегом, построенным по перспективе, с расположенными по всей его высоте рядами жердей, где размещались птицы, которых мы видим уже вылетающими и изображенными в разных ракурсах. На небесах же мы видим Бога Отца, который появляется над жертвоприношением, совершаемым Ноем и его сыновьями, – самую трудную из всех фигур, выполненных Паоло в этой работе, ибо она, сокращаясь, летит головой вперед прямо к стене с такой силой, что кажется, будто эта фигура всем своим объемом ударяет в стену и пробивает ее. И, кроме того, вокруг Ноя изображено бесчисленное множество разных прекраснейших животных. В общем, он придал всему этому произведению такую мягкость и такую легкость, что оно без сравнения лучше и выше всех других его работ, и неудивительно, что его хвалили не только тогда, но хвалят и поныне.
В Санта Мариа дель Фьоре в память Джованни Акуто, английского капитана флорентинцев, умершего в 1393 году, на середине одной из стен внутри этой церкви и в раме высотой в 10 локтей, Паоло написал зеленой землей коня необыкновенной величины, которого признали очень красивым, а на нем, также светотенью и цвета зеленой земли, изображение самого капитана. Там же в перспективе он изобразил большой саркофаг, в котором будто бы находится тело и на который он и поставил изображение покойного в капитанских доспехах верхом на коне. Это произведение почиталось раньше, да и теперь остается великолепнейшим образцом живописи такого рода, и если бы Паоло не изобразил лошадь поднимающей обе ноги с одной стороны, чего, естественно, лошадь не делает, ибо иначе она упала бы (быть может, он сделал это потому, что у него не было опыта в верховой езде, и он не знал лошадей так, как знал других животных), то творение это было бы совершенным во всех отношениях, ибо перспектива этой огромнейшей лошади превосходна; на цоколе же стоят следующие слова: Pauli Uccelli opus (Работа Паоло Учелло).
В то же время и в той же церкви над главными дверями он написал фреской и в цвете сферу часов с четырьмя головами по углам. Он расписал опять-таки зеленой землей лоджию, выходящую на запад и расположенную над садом монастыря дельи Анджели, а именно под каждой аркой он изобразил по одной истории из деяний св. Бенедикта, аббата, с наиболее примечательными происшествиями из его жизни, вплоть до его смерти. Там в числе многих прекраснейших сцен есть одна, где по велению демона рушится некий монастырь, а под камнями и балками остается убитый монах. Впрочем, не менее примечателен испуг другого монаха, который убегает, и одежда, обвившаяся вокруг обнаженного тела, развевается с необыкновенной легкостью, чем Паоло настолько подзадорил других художников, что они затем постоянно подражали этой манере. Очень хороша также фигура св. Бенедикта там, где он в присутствии своих монахов, с лицом серьезным и благоговейным, воскрешает мертвого брата. В конце концов, во всех этих историях есть подробности, достойные внимания, и главным образом некоторые здания, изображенные в перспективе вплоть до черепиц на крыше, а в смерти св. Бенедикта, где монахи его погребают и оплакивают, великолепны фигуры некоторых больных и убогих. Среди многочисленных поклонников и почитателей этого святого следует обратить внимание на старого монаха на двух костылях, в котором чудесно выражены его душевное движение и даже надежда на исцеление. В этой работе нет ни разноцветных пейзажей, ни большого количества всяких построек или трудных перспектив, но зато отличный рисунок и вообще много хорошего.
Во многих домах Флоренции имеется большое количество маленьких перспективных картин, выполненных его же рукой на филенках кроватей, и в частности в Гвальфонде, в саду, принадлежавшем Бартолини, на террасе его рукой выполнены на дереве четыре военные сцены с лошадьми и людьми в великолепнейших доспехах того времени, и в числе людей там изображены Паоло Орсино, Оттобуоно из Пармы, Лука из Канале и Карло Малатеста, властитель Римини, все главные капитаны того времени. Картины эти, пострадавшие и испортившиеся, были в наше время отданы на реставрацию Джулиано Буджардино, который принес им больше вреда, чем пользы.
Когда Донато работал в Падуе, он вызвал туда Паоло. И тот написал при входе в дом Витали зеленой землей несколько гигантов, которые, как я прочел в латинском письме, написанном Джироламо Кампаньолой мессеру Леонико Томео, философу, настолько, мол, хороши, что Андреа Мантенья ставил их весьма высоко. В доме Перуцци Паоло расписал свод фреской с треугольниками, изображенными в перспективе, по углам же в квадратах изобразил четыре стихии с соответствующим для каждой животным: для земли крота, для воды рыбу, для огня саламандру и для воздуха хамелеона, который им питается и принимает от него любой цвет. А так как он хамелеонов никогда не видел, то изобразил верблюда, который разевает пасть и заглатывает воздух, наполняя им себе живот, с простодушием поистине безграничным, ибо из-за созвучия слова «верблюд» он перепутал животное, похожее на ящерицу, с нескладной и огромной скотиной (Camaleonte – хамелеон и Camello – верблюд).
Труды Паоло в живописи были и в самом деле велики, ибо рисовал он столько, что оставил своим родственникам, как они мне сами сказывали, ящики, полные рисунков. Однако, хотя рисунки – вещь хорошая, тем не менее еще лучше превращать их в картины, ибо картины долговечнее, чем изрисованная бумага. И, хотя в нашей книге рисунков много всяких его фигур, перспектив, птиц и животных, прекрасных на диво, всех лучше – обруч (мадзоккио), нарисованный одними линиями так прекрасно, что только терпение Паоло могло этого добиться. Хотя Паоло и был чудаком, он уважал доблесть художников своего времени и, дабы оставить о них память потомкам, изобразил собственноручно на одной доске пять знаменитых людей и держал ее дома на память о них; первым был Джотто, живописец, как светоч и начало искусства, вторым, для архитектуры, Филиппо ди сер Брунеллеско, Донателло для скульптуры, он сам для перспективы и животных, и для математики Джованни Манетти, его друг, с которым он много беседовал и рассуждал о творениях Эвклида.
Рассказывают, что, когда ему поручено было написать над воротами св. Фомы на Меркато Веккио этого самого святого, прикасающегося к ране Христа, он вложил в эту работу все присущее ему усердие, говоря, что хочет показать в ней все, что может и что знает, и велел выстроить забор из досок, чтобы никто не мог видеть его работу, пока он ее не кончит. Когда же как-то Донато встретил его идущего в полном одиночестве и спросил: «Что это за работа, что ты ее так закрываешь?» – Паоло ответил: «Сам увидишь, вот и все». Донато не захотел понуждать его, думая, что, когда настанет время, он опять увидит некое чудо. Как-то утром Донато пошел на Меркато Веккио купить фруктов и, увидев там Паоло, раскрывавшего свою работу, вежливо с ним поздоровался, на что тот спросил его, что он думает об этой живописи, так как ему любопытно было бы выслушать его мнение. Донато, внимательно разглядев работу, сказал: «Эх, Паоло, теперь как раз время было бы ее закрыть, а ты ее раскрываешь». Тогда Паоло глубоко опечалился, так как понял, что получит за этот последний свой труд гораздо больше хулы, нежели похвалы, на которую он рассчитывал, и, чувствуя себя посрамленным, больше уж не решался выходить на люди и заперся у себя дома, занимаясь перспективой, что и продержало его в бедности и в затемнении рассудка до самой смерти. И так дожив до глубокой старости и испытав напоследок мало радости, он скончался на восемьдесят третьем году жизни, в 1432 году, и был погребен в Санта Мариа Новелла. Он оставил после себя дочь, которая умела рисовать, и жену, которая часто рассказывала, что Паоло по целым ночам просиживал в своей мастерской в поисках законов перспективы и что, когда она звала его спать, он отвечал ей: «О какая приятная вещь эта перспектива!» И поистине, если она была приятна ему самому, то благодаря трудам его она не была ни менее ценной и ни менее полезной для тех, кто подвизался в ней после него.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ЛОРЕНЦО ГИБЕРТИ ФЛОРЕНТИЙСКОГО СКУЛЬПТОРА

   Нет сомнения, что в любой стране всякий, кто тем или иным своим талантом так или иначе умел прославиться среди людей, сплошь да рядом становится неким священным светочем, служащим примером для многих, родившихся после него, но живущих в те же времена, не говоря уже о тех бесконечных восхвалениях и необычайных наградах, которых он удостаивался при жизни. И ничто так не пробуждает человеческий дух и не облегчает ему суровые труды обучения, как честь и польза, которыми со временем вознаграждается мастерство, добытое в поте лица, ибо благодаря им всякое трудное начинание становится доступным для каждого, чей талант развивается с тем большей стремительностью, чем выше его возносит всенародное признание. И нет числа тем, кто, слыша и видя это, не жалеет трудов, чтобы иметь возможность заслужить то, что у них на глазах заслужил кто-либо из их соотечественников, и потому в древности люди доблестные либо вознаграждались богатствами, либо удостаивались триумфов и почетных изображений. Однако, так как редко бывает, чтобы доблесть не преследовалась завистью, следует, насколько возможно, добиваться того, чтобы побеждать ее исключительным превосходством или же по крайней мере отражать ее натиск, если она осмелеет и соберется с силами. Этого-то и сумел в полной мере достигнуть благодаря своим заслугам и своей судьбе Лоренцо ди Чоне Гиберти, иначе ди Бартолуччо, которому отличные художники – Донато, скульптор, и Филиппо Брунеллеско, архитектор и скульптор, – по заслугам уступили место, признав по правде, хотя, может быть, чувства и принуждали их к обратному, что Лоренцо был лучшим мастером литья, чем они. И поистине это совершилось во славу им и к смущению многих, которые, воображая о себе, берутся за чужое дело и занимают место других, более достойных, сами же остаются бесплодными и, без конца корпя над одною и той же вещью, своей завистью и злобой сбивают с толку и угнетают других, работающих со знанием дела.

 Итак, Лоренцо был сыном Бартолуччо Гиберти и с самых ранних лет обучался ювелирному искусству у отца, превосходного мастера, научившего его этому ремеслу, которое Лоренцо усвоил настолько, что начал работать гораздо лучше, чем отец. Однако, еще больше увлекаясь искусством скульптуры и рисованием, он иногда брался и за краски, иной же раз отливал маленькие фигурки из бронзы, отделывая их с большим изяществом. Ему нравилось также подражать чеканке древних медалей, и этим способом он в свое время изобразил с натуры многих своих друзей. И в то время как он, работая с Бартолуччо, стремился достичь успехов в этом деле, во Флоренции разразилась чума 1400 года, как он сам об этом рассказывает в книге, написанной им собственной рукой, в которой он рассуждает о вопросах искусства и которая находится у достопочтенного мессера Козимо Бартоли, флорентийского дворянина. А так как к чуме этой присоединились всякие гражданские распри и прочие городские бедствия, ему пришлось уехать, и в сообществе некоего живописца он отправился в Романью, где в Римини они расписали для синьора Пандольфо Малатесты комнату и тщательно завершили много других работ, к удовлетворению названного синьора, который с юных лет был большим любителем произведений искусства рисунка. Между тем Лоренцо не переставал изучать рисунок и лепить из воска, гипса и подобных материалов, ибо знал очень хорошо, что подобные небольшие лепные работы являются рисунком скульптора и что без такого рисунка скульптор ни одной вещи не может довести до совершенства. За пределами родины он был недолго, так как чума прекратилась и флорентийская Синьория вместе с купеческим цехом решили (ибо в то время искусство скульптуры располагало превосходными мастерами, как флорентийскими, так и чужеземными), что пора приступить, как это уже не раз обсуждалось, к созданию недостающих двух дверей Сан Джованни, древнейшего и главного храма города. Ими было постановлено сообщить всем мастерам, почитавшимся лучшими в Италии, чтобы они явились во Флоренцию для испытания их на выставке, на которой каждый представил бы по одной бронзовой истории, подобной тем, что Андреа Пизано некогда сделал для первой двери. Об этом постановлении Бартолуччо написал Лоренцо, работавшему в Пезаро, уговаривая его вернуться во Флоренцию и показать себя: ведь это случай обратить на себя внимание и обнаружить свой талант, помимо того, что из этого можно будет извлечь такую пользу, что им обоим никогда больше не придется делать сережки. Слова Бартолуччо взволновали Лоренцо так, что, несмотря на великие ласки, которыми осыпали его и синьор Пандольфо, и живописец, и весь двор, Лоренцо распростился с этим синьором и с живописцем, которые отпустили его лишь с трудом и неудовольствием, и не помогли ни посулы, ни надбавка жалованья, так как каждый час, отделявший Лоренцо от его возвращения во Флоренцию, казался ему тысячелетием. Итак, он уехал и благополучно возвратился к себе на родину. Туда уже явилось много чужеземцев, и, после того как они представились консулам цеха, из всего числа было отобрано семь мастеров – три флорентинца и остальные тосканцы. Им было назначено денежное вознаграждение, и в течение года каждый должен был закончить бронзовую историю такой же величины, какой были истории на первой двери, служившей образцом. И решили, что должна быть изображена история жертвоприношения Авраамом сына своего Исаака, полагая, что в ней названные мастера должны были иметь возможность показать все, что касается трудностей искусства, поскольку в такую историю входят и пейзажи, и фигуры обнаженные и одетые, и животные, и можно было сделать первые фигуры круглыми, вторые полурельефными и третьи барельефными. Соревновались в этой работе Филиппо ди сер Брунеллеско, Донато и Лоренцо ди Бартолуччо, флорентинцы, а также Якопо делла Кверча, сиенец, его ученик Никколо из Ареццо, Франческо из Вальдамбрины и Симоне из Колле, прозванный Бронзовым; все они перед консулами дали обещание выполнить историю в назначенный срок. И каждый принялся за свою со всяческим рвением и старанием, вкладывая в нее всю свою силу и умение, дабы превзойти друг друга в совершенстве, и скрывая в величайшей тайне то, что они делали, чтобы не было совпадений. Лишь один Лоренцо, которым руководил Бартолуччо, заставлявший его трудиться и изготовлять множество моделей до того, как они решали пустить хоть одну из них в работу, постоянно приводил к себе посмотреть на работу горожан, иногда и приезжих, если только они понимали в деле, чтобы услышать их мнение; и благодаря этим мнениям он и создал модель, превосходно исполненную и безупречную. Поэтому, после того как были изготовлены формы и модель была отлита из бронзы, все получилось как нельзя лучше, и тогда он вместе с Бартолуччо, своим отцом, отполировал бронзу с такой любовью и с таким терпением, что лучшей работы и лучшей отделки невозможно было себе представить. И вот когда наступило время конкурса, вполне законченные работы как его, так и остальных мастеров были отданы на суд купеческого цеха. Когда же все они были осмотрены консулами и многими другими горожанами, мнения разошлись. Во Флоренцию съехалось много чужеземцев, частью живописцы и частью скульпторы, а также несколько золотых дел мастеров, которые были вызваны консулами, дабы совместно с другими мастерами того же ремесла, проживавшими во Флоренции, вынести суждение по поводу этих работ. Числом их было тридцать четыре человека, и каждый в своем искусстве был весьма опытным, и, хотя мнения их и разошлись, ибо одному понравилась манера одного, а другому – другого, тем не менее они сговорились на том, что Филиппо ди сер Брунеллеско и Лоренцо ди Бартолуччо задумали и выполнили свою историю лучше и с лучшими и более многочисленными фигурами, чем это сделал Донато, хотя и на его истории рисунок был великолепный. В истории Якопо делла Кверча фигуры были хороши, но тонкостью не отличались, хотя и были выполнены со знанием рисунка и с большой тщательностью. В работе Франческо ди Вальдамбрина хороши были головы, и она была хорошо отполирована, но композиция была спутанная. Работа Симоне из Колле была хорошо отлита, ибо в этом искусстве он был мастер, но хромал рисунок. На образце Никколо из Ареццо, выполненном с большим умением, фигуры были тяжелые, и он был плохо отполирован. Лишь история, которую Лоренцо представил в качестве образца и которую и теперь можно видеть в зале собраний купеческого цеха, была совершенной во всех отношениях. Вся работа обладала рисунком и отличалась отменной композицией; фигуры в его манере были стройными и выполнены с изяществом в прекраснейших позах, и отделана она была с такой тщательностью, что казалась вылитой не из бронзы и отполированной не железом, а дыханием. Донато и Филиппо, увидя мастерство, вложенное Лоренцо в его работу, отошли в сторону, поговорили между собой и решили, что работу следует поручить Лоренцо, полагая, что таким образом наилучшая услуга будет оказана и обществу, и частным лицам, так как Лоренцо, будучи едва двадцатилетним юношей, еще принесет, совершенствуясь в этой области, те великолепные плоды, которые обещаны в его прекрасной истории, выполненной им, по их суждению, куда лучше, чем у всех остальных, и говоря, что отнять ее у него было бы проявлением зависти, гораздо большей того благородства, которое проявилось в том, что она была ему поручена.
Итак, Лоренцо принялся за эти двери, расположенные насупротив попечительства Сан Джованни, и сделал для одной створки большую деревянную раму, в точности такую, какой она должна была быть, с обломами, с украшениями в виде голов на пересечениях обрамлений отдельных историй и с окружающими их фризами. Сделав и тщательнейшим образом высушив форму в помещении, купленном им насупротив церкви Санта Мариа Нуова, там, где теперь больница ткачей, именовавшаяся Айей, он соорудил огромнейшую печь, которую, помнится, мне приходилось видеть, и отлил из металла означенную раму. Однако по воле судеб из этого ничего хорошего не получилось, и вот, поняв, в чем была ошибка, он не пал духом и не растерялся, но, быстро сделав другую форму, так, чтобы никто об этом не узнал, он произвел литье еще раз, и оно отлично ему удалось. Так он и закончил всю работу, отливая каждую историю порознь и размещая их после отчистки по своим местам. Распределение же историй было сходно с тем, которое в свое время сделал Андреа Пизано в первых дверях, выполненных им по рисунку Джотто. Гиберти сделал двадцать историй из Нового Завета, продолжением которых, как и там, служили восемь таких же филенок. Внизу он изобразил четырех евангелистов, по два на створку, и подобным же образом четырех отцов церкви, причем и те и другие отличаются друг от друга позами и одеждами: один пишет, другой читает, третий размышляет, и, отличаясь один от другого, все они по своей живости одинаково хорошо исполнены. Помимо этого на полях обрамления, разделенного вокруг каждой истории на отдельные филенки, помещен фриз из листьев плюща и других узоров, пересекаемых обломами рамок; и на каждом углу – по совершенно круглой голове мужчины или женщины, изображающих пророков и сивилл, очень красивых и в своем разнообразии являющих всю силу таланта Лоренцо. Над отцами церкви и евангелистами, названными выше, в четырех рамках, начиная снизу, со стороны, обращенной к Санта Мариа дель Фьоре, помещено начало, и там в первой филенке – Благовещение Богоматери, где в позе самой Девы и в ее изящном повороте он выразил смятение и внезапный страх, объявший ее при появлении ангела. Рядом он изобразил Рождество Христово, с Богоматерью, возлежащей, отдыхая, после родов; там же Иосиф, созерцающий пастухов и поющих ангелов. С другой стороны, то есть на другой створке двери, на том же уровне, изображено прибытие волхвов, их поклонение Христу и принесение даров; там же их свита, следующая за ними с лошадьми и другими вьючными животными, выполненная с большим талантом. И далее рядом изображен спор Христа во храме с книжниками, где не хуже выражено восхищение и внимание со стороны книжников, чем радость Марии и Иосифа, обретающих Иисуса. Следующий ряд начинается над Благовещением с Крещения Христа в Иордане Иоанном, где в их движениях выражены благоговение одного и вера другого. Рядом следует искушение Христа дьяволом, который, испуганный словами Иисуса, делает испуганное движение, обнаруживая этим, что он узнал в нем Сына Божьего. Рядом, с другой стороны, Христос изгоняет торгующих из храма, опрокидывая столы менял, разгоняя жертвенных животных и голубей и разбрасывая другие товары, фигуры же, падающие одна на другую, обладают в своем стремительном падении очень красивой и продуманной выразительностью. Далее Лоренцо в следующей филенке изобразил крушение ладьи апостолов, где Христос поднимает Петра, который покидает тонущее судно. Эта история изобилует разнообразными телодвижениями апостолов, спасающих ладью, вера же св. Петра распознается в его движении навстречу Христу. Следующий ряд на другой створке начинается с Преображения на горе Фавор, где Лоренцо выразил в позах трех апостолов, как небесные видения ослепляют взоры смертных; равным образом божественная природа Христа, стоящего между Ильей и Моисеем, выражена его высоко поднятой головой и широко распростертыми руками. Рядом изображено Воскрешение Лазаря, который, выйдя из гробницы со спеленатыми руками и ногами, стоит во весь рост на удивление присутствующим; и там же Марфа и Мария Магдалина, со смирением и с величайшим благоговением лобызающая ноги Господа. Рядом следует на другой створке двери Вход на осляти в Иерусалим, когда дети иудейские в разнообразных позах расстилают перед ним свои одежды и разбрасывают масличные и пальмовые ветви, не говоря об апостолах, следующих за Спасителем. Рядом же – Вечеря апостолов, отменно прекрасная и хорошо скомпонованная, где они изображены за длинным столом, причем половина их сидит внутри помещения, а половина снаружи. Над Преображением – Моление в саду, где состояние сна показано в трех разных позах апостолов. А далее, рядом с этим, изображено пленение Христа и поцелуй Иуды, где многое достойно внимания, ибо там имеются и убегающие апостолы, и иудеи, хватающие Христа очень резкими и сильными движениями. На другой же стороне, рядом с этой историей, Иисус Христос изображен привязанным к столбу, и его фигура, всей своей позой вызывающая сострадание, слегка извивается от боли под ударами, а иудеи, его бичующие, проявляют в своих движениях и бешенство, и устрашающую мстительность. Рядом изображено, как его приводят к Пилату, который умывает руки и приговаривает его к распятию. Над Молением в саду с другой стороны в последнем ряду изображен Христос, который несет крест и которого ведет на смерть толпа солдат, изображенных в необычайных позах так, что кажется, будто они тащат его насильно; не говоря уже о плаче и скорби Марий, выраженных в их жестах так, что и очевидец не сумел бы их лучше разглядеть. Рядом с этим он изобразил распятого Христа, на земле в позах скорбных и полных отчаяния сидящих Богоматерь и св. Иоанна Евангелиста. За этим следует на другой стороне Воскресение, где стражи, оглушенные громом, неподвижны, как мертвые, в то время как Христос возносится в таком положении, что кажется уже просветленным красотой и совершенством своего тела, созданного стараниями и великой изобретательностью Лоренцо. В последней филенке изображено Нисхождение Св. Духа, где с необыкновенной мягкостью выражены внимание и движение тех, на кого он нисходит. Так было кончено и доведено до совершенства это произведение, и Лоренцо не щадил ни трудов своих, ни времени, какие только потребны для работы по металлу. Если обратить внимание на то, что обнаженные тела прекрасны во всех отношениях, хотя одежды еще кое в чем и приближаются к старым приемам Джотто, то целое все же ближе к современной манере, и в величии фигур проявляется некое весьма пленительное изящество. И поистине композиции каждой истории настолько строги и стройны, что Лоренцо по заслугам удостоился той хвалы, которую в самом начале воздал ему Филиппо, и даже большей. И, таким образом, он с величайшим почетом был признан своими согражданами и осыпан высшими похвалами как с их стороны, так и со стороны художников местных и иноземных. Стоило это произведение, включая наружное обрамление, которое тоже отлито из бронзы, вместе с его чеканными гирляндами из плодов и животных, двадцать две тысячи флоринов, весу же в металлической двери было тридцать четыре тысячи фунтов.

  Когда работа эта была закончена, консулы купеческого цеха признали, что заказ их был выполнен отлично, и, принимая во внимание единодушные похвальные отзывы, решили поручить Лоренцо для ниши в одном из столбов на фасаде Орсанмикеле, а именно для той, что отведена цеху стригалей, бронзовую статую в четыре с половиной локтя в память св. Иоанна Крестителя, каковую он начал, да так от нее и не отрывался, пока не закончил. В этом произведении, которое восхвалялось и поныне восхваляется, на плаще в виде каймы из букв он написал свое имя. В этой статуе, воздвигнутой в 1414 году, можно усмотреть начало хорошей новой манеры в голове, в одной из рук, которая кажется телесной, в кистях и во всей позе фигуры. Таким образом, он был первым, начавшим подражать произведениям древних римлян, которые он изучал весьма тщательно, что надлежит делать всякому, кто желает хорошо работать. На фронтоне же этого табернакля он попробовал свои силы в мозаике, изобразив там поясную фигуру пророка.
Слава Лоренцо как искуснейшего мастера литья распространилась уже по всей Италии и за ее пределами настолько, что, когда Якопо делла Фонте и Веккьетта-сиенец, а также Донато выполняли для сиенской Синьории в ихнем Сан Джованни несколько бронзовых историй и фигур, которые должны были украсить купель этого храма, и когда сиенцы увидели во Флоренции работы Лоренцо, то они, сговорившись с ним, заказали ему две истории из жития св. Иоанна Крестителя. На одной из этих историй он изобразил Крещение Христа, снабдив ее многочисленными фигурами, обнаженными и очень богато одетыми, а на другой – как св. Иоанна хватают и ведут к Ироду. В этих историях он превзошел и победил остальных, выполнивших другие истории, и потому удостоился высшей похвалы и от сиенцев, и от остальных, это видевших. Когда мастера флорентийского Монетного двора решили поставить в одной из ниш, что вокруг Орсанмикеле, а именно насупротив шерстяного цеха, статую св. Матфея той же высоты, что и вышеназванный св. Иоанн, они заказали ее Лоренцо, который выполнил ее в совершенстве, и за нее его хвалили гораздо больше, чем за св. Иоанна, ибо он сделал ее более по-новому. Статуя эта послужила поводом к постановлению консулов шерстяного цеха, чтобы на том же месте, в другой соседней нише, также из бронзы и в таких же пропорциях, как и прежние две, он сделал другую статую – св. Стефана, их представителя, и он завершил и эту статую, покрыв бронзу очень красивым лаком. Этой статуей остались довольны не менее, чем другими работами, выполненными им раньше.
Генералом братьев-проповедников в то время был мастер Леонардо Дати, и, чтобы оставить в Санта Мариа Новелла, где он принял обеты, память родине о себе, он заказал Лоренцо бронзовую гробницу, на которой он должен был быть изображен с натуры усопшим. Она понравилась и получила одобрение, и вследствие этого возникла и еще одна в Санта Кроче по заказу Лодовико дельи Альбици и Никколо Валори. После этого Козимо и Лоренцо деи Медичи, пожелав воздать честь останкам и мощам трех мучеников – Прота, Гиацинта и Немезия, – приказали доставить эти мощи из Казентино, где они находились много лет без достаточного почитания, и поручили Лоренцо сделать металлическую раку с двумя барельефными ангелами посреди, несущими масличную гирлянду, внутри которой написаны имена названных мучеников. В эту раку мощи и были помещены и поставлены в церкви монастыря дельи Анджели во Флоренции со следующими словами, высеченными на мраморе внизу, со стороны монашеской церкви: Clarissimi viri Cosmas et Laurentius fratres neglectas diu Sanctorum reliquias Martyrum religioso studio ac fidelissima pietate suis sumptibus aereis loculis condendas colendasque curarunt (Мужи знатнейшие, братья Козьма и Лаврентий об останках святых мучеников, долгое время находившихся в небрежении, с религиозным рвением и самым истовым благочестием позаботились, дабы они почитались, их иждивением в бронзовые раки положенные). A с наружной стороны против церковки, выходящей на улицу, под гербом с шарами высечены на мраморе еще и такие слова: Hic condita sunt corpora Sanctorum Christi Martyrum Prothi et Hyacinthi et Nemesii. Ann. Dom. MCCCC XXVIII (Здесь погребены тела святых христовых мучеников Прота и Гиацинта и Немезия в 1428 году). A так как гробница эта получилась весьма достойной, у попечителей собора Санта Мариа дель Фьоре появилась охота заказать раку и бронзовую гробницу для праха св. Зиновия, флорентийского епископа, длиною в три с половиной локтя, а высотой в два локтя, на которой помимо оправы со всеми ее разнообразными украшениями он изобразил спереди на самой раке историю воскрешения св. Зиновием мальчика, оставленного матерью на его попечение и умершего в то время, как она совершала паломничество. На другой истории изображено, как другой мальчик умирает под повозкой и как св. Зиновий воскрешает одного из двух посланных к нему св. Амвросием монахов, из которых один умер в Альпах, другой же горюет о нем перед св. Зиновием, который, сжалившись над ним, говорит: «Иди, ведь он спит. Ты найдешь его живым». А на задней стороне раки – шесть ангелочков, несущих гирлянду из листьев вяза, на которой высечены буквы в память и в честь этого святого. Эту работу он выполнил и завершил со всяческим хитроумным старанием и искусством, почему она и заслужила необычайное одобрение за свою красоту.
В то время как произведения Лоренцо с каждым днем приносили ему все большую славу, ибо он бесконечное множество людей обслуживал своими работами, выполняя их как из бронзы, так и из серебра и золота, в руки Джованни, сына Козимо Медичи, попала очень большая сердоликовая гемма, на которой был вырезан Аполлон, сдирающий кожу с Марсия, и которая, как говорят, служила печатью еще императору Нерону; и так как камень этот по своей величине и по чудесной резьбе был вещью редкостной, Джованни отдал его Лоренцо, чтобы он сделал для него золотую резную оправу, и тот, потрудившись много месяцев, полностью ее закончил, создав произведение, которое по добротности и совершенству резьбы нисколько не уступало резьбе на самом камне. Работа эта послужила поводом к тому, что он сделал много и Других вещей из золота и серебра, ныне утерянных. Равным образом из золота сделал он папе Мартину пуговицу для его ризы, с круглыми рельефными фигурами, оправленными драгоценными камнями огромнейшей ценности, вещь превосходную. А также и чудеснейшую митру с золотыми сквозными листьями, и среди них множество совсем круглых фигурок, признанных прекраснейшими, и помимо известности он извлек из этого благодаря щедрости папы большую пользу.
В 1439 году во Флоренцию, где происходил собор для воссоединения греческой церкви с римской, прибыл папа Евгений. Увидев работы Лоренцо, которые понравились ему не меньше, чем сам Лоренцо, он заказал ему митру из пятнадцати фунтов золота и из жемчугов весом в пять с половиной фунтов, которая была оценена вместе с вправленными в нее драгоценными камнями в тридцать тысяч дукатов золотом. Говорят, что в вещи этой было шесть жемчужин величиной с лесной орех, и, судя по позднейшему рисунку, невозможно было и представить более красивых и более причудливых узоров, оплетавших драгоценные камни, и большего разнообразия всяких путтов и других фигур, составлявших многочисленные разнообразные и изящные украшения, за что и он сам, и его товарищи получили от папы помимо договоренной суммы бесчисленные доказательства его милости.

Флоренция снискала столько похвал за превосходные работы этого талантливейшего художника, что консулы цеха купцов порешили заказать ему третьи двери Сан Джованни, равным образом из бронзы. А поскольку первые он сделал по их указаниям и украсил орнаментом, обрамляющим фигуры и опоясывающим полотно всех дверей, как это было и у Андреа Пизано, и, видя, насколько Лоренцо превзошел в этом Андреа, консулы постановили заменить средние двери Андреа и перенести их на место дверей, находившихся насупротив Мизерикордии, а Лоренцо заказать новые средние двери, ибо они полагали, что он приложит к этому все усилия, какие только возможны в этом искусстве, и предоставили ему полную свободу, разрешив ему делать так, как он хочет и как, по его мнению, должны получиться самые нарядные, самые богатые, самые совершенные и самые красивые двери, какие он только мог или умел вообразить, и чтобы он, не жалея ни времени, ни расходов, превзошел и победил все прочие собственные свои произведения, точно так же, как до сих пор он побеждал других скульпторов.
Лоренцо начал эту работу, вкладывая в нее все те обширнейшие познания, которыми он владел.
И вот он разделил двери на десять прямоугольников, по пять на створку, так что каждая история имела в свету один с третью локтя, кругом же в обрамлении полотна, опоясывающем все истории, находятся ниши, вертикальные и заполненные почти круглыми фигурками, всего же их двадцать, и все они очень красивые. Как, например, обнаженный Самсон, обнимающий колонну, держащий в руке челюсть и являющий собою совершенство, выше которого можно обнаружить только в созданных древними бронзовых или мраморных Геркулесах, и как Иисус Навин, который в позе оратора, как живой, обращается к войскам, не говоря уже о многочисленных пророках и сивиллах, украшенных в равной мере разнообразными одеждами, головными уборами, прическами и другими нарядами, и не говоря о двенадцати лежащих фигурах в нишах, расположенных в поперечном обрамлении историй, и по углам этих обрамлений он поместил в тондо головы женщин, юношей и стариков, числом тридцать четыре, среди которых на середине этих дверей, около своего вырезанного там имени он изобразил своего отца Бартолуччо; более же молодой – это сам Лоренцо, его сын, мастер всего произведения, и все это, не считая великого множества листвы, обломов и других украшений, выполнено с величайшим мастерством.
Истории на этой двери – из Ветхого Завета. На первой изображено сотворение Адама и его жены Евы, выполненных с величайшим совершенством. Видно, что Лоренцо постарался сделать тела их настолько прекрасными, насколько только мог, желая показать, что, подобно тому, как человеческие тела, выйдя из рук Господа, были самыми прекрасными фигурами, когда-либо им созданными, так и эти фигуры, вышедшие из рук художника, должны были превзойти все остальные, созданные им в других его работах. Соображение поистине величайшее по своему смыслу. В этой же истории он изобразил, как они вкушают яблоко, и вместе с тем и изгнание их из рая и фигуры их в этих действиях отлично выражают сначала сознание своей греховности и срама, прикрываемого руками, а затем и раскаяние, когда ангел изгоняет их из рая. На второй филенке изображены Адам и Ева с родившимися у них маленькими Каином и Авелем, и там же изображено, как Авель совершает жертвоприношение из лучших первин, а Каин – из тех, что похуже; и в движениях Каина выражается зависть к ближнему, а в Авеле – любовь к Богу. Но особенно прекрасно изображено, как Каин пашет землю на паре волов, которые тащат в ярме плуг и усилия которых кажутся настоящими и естественными: таков же и Авель, пасущий стадо, когда Каин его убивает, и мы видим, как безжалостно и жестоко он дубиной поражает брата и как сама бронза являет изнеможение мертвых членов в прекраснейшей фигуре Авеля; а вдали, в плоском рельефе, изображен Бог, спрашивающий Каина, что он сделал с Авелем. Таким образом, в каждой филенке заключено содержание четырех историй. В третьей филенке Лоренцо изобразил, как Ной выходит из ковчега с женой, сыновьями, дочерьми и снохами, а вместе с ними и все животные, как пернатые, так и наземные, и каждое в своем роде изваяно с величайшим совершенством, доступным искусству, подражающему природе, ковчег же мы видим открытым, а в перспективе, в самом плоском рельефе, трупы утопленников, и все это выполнено с таким изяществом, что и выразить трудно, не говоря уже о том, что ничего более живого и подвижного, как фигура Ноя и его близких, и быть не может. Когда же он совершает жертвоприношение, мы видим радугу – знак примирения Бога с Ноем. Но превосходнее всего остального та сцена, где он сажает виноград и, опьяненный вином, кажет срам свой, а Хам, его сын, над ним издевается. И поистине лучше изобразить спящего невозможно, и мы видим изнеможение опьяненного тела и уважение и любовь в других двух его сыновьях, которые с прекрасными движениями его прикрывают. Помимо этого, там изображены бочка, виноградные ветви и прочие принадлежности для сбора винограда, выполненные с большой наблюдательностью и расположенные в соответственных местах так, что не загораживают истории, но очень ее украшают. На четвертой истории Лоренцо захотелось изобразить явление трех ангелов в долине Мамврийской, сделав их похожими один на другого, преклонение же перед ними святейшего старца очень убедительно и живо выражено в движении его рук и его лица. Помимо этого, он с отменной выразительностью изваял его слуг, которые у подошвы горы с ослом ожидают Авраама, отправившегося принести в жертву своего сына. Обнаженный мальчик уже на алтаре, отец уже поднял руку и готов повиноваться, но его останавливает ангел, который одной рукой его удерживает, другой же указывает на жертвенного агнца и спасает Исаака от смерти. Эта история поистине прекрасна, ибо в числе прочего видна и огромная разница между нежными членами Исаака и более грубыми у слуг, и кажется, что нет там ни одной черты, которая не была бы проведена с величайшим искусством. Что же касается трудностей с изображением зданий, то и здесь Лоренцо превзошел самого себя в этом произведении: и там, где рождаются Исаак, Иаков и Исав, и там, где Исав охотится, выполняя волю отца, и Иаков, наученный Ревеккой, подает жареного козленка, закутавшись в его шкуру, а Исаак его ощупывает и благословляет. В этой истории отменно и естественно изображены собаки, а самые фигуры производят такое же впечатление, какое производили бы своими действиями живые Иаков, Исаак и Ревекка. Воодушевленный изучением искусства, благодаря которому оно становилось для него все более легким, Лоренцо испробовал свой талант в вещах более замысловатых и трудных. В самом деле, в шестой филенке он изобразил, как братья сажают Иосифа в колодец, как они его продают купцам и как те дарят его фараону, которому он изъясняет сон о голоде и советует сделать запасы для его предотвращения, и как фараон осыпает его почестями. Там же изображено, как Иаков посылает своих сыновей за зерном в Египет, как Иосиф их узнает и посылает их обратно за отцом. В этой истории Лоренцо изобразил круглый храм в перспективе, что было делом весьма нелегким, внутри же его – фигуры в разных положениях, грузящие зерно и муку, а также ослы необыкновенного вида. Равным образом там изображен пир, который он им задает, а также, как в мешок Вениамина прячут золотой кубок, как его находят и как Иосиф обнимает и признает братьев. История эта по своей выразительности и обилию изображений почитается среди всех его произведений наиболее удачной, наиболее трудной и наиболее прекрасной.
И действительно, Лоренцо с его прекрасным талантом и с присущей ему отменной грацией в этой области ваяния не мог не создавать прекраснейшие фигуры всякий раз, когда композиции этих прекрасных историй ему приходили в голову, что и обнаруживается в седьмой филенке, где он изображает гору Синай и на вершине ее коленопреклоненного Моисея, благоговейно принимающего законы от Бога. На полугоре стоит ожидающий его Иисус Навин, а у подножия весь народ, испуганный громом, молнией и землетрясением, в разных положениях, выполненных с величайшей живостью. Он показал вслед за этим усердие и великую любовь в восьмой филенке, где изобразил, как Иисус Навин пошел на Иерихон, повернул течение Иордана вспять и разбил двенадцать шатров, по числу двенадцати колен Израилевых. Фигуры там весьма живые, но прекраснее их фигуры в низком рельефе, там, где они с ковчегом завета обходят вокруг стен вышеназванного города, от звука труб рушатся стены, и евреи овладевают Иерихоном. Пейзаж там сокращается и рельеф становится все более плоским, что строго соблюдено от первых фигур до гор, и от гор до города, и от города до далекого пейзажа, изображенного совсем плоско, и все это с великим совершенством. А так как Лоренцо изо дня в день становился в этом искусстве все более опытным, мы видим затем на девятой филенке убийство гиганта Голиафа, которому Давид отрубает голову движением юношеским и смелым, и Божье воинство, разбивающее войско филистимлян, где Лоренцо изобразил лошадей, повозки и прочее военное снаряжение. Затем он изобразил Давида, возвращающегося с головой Голиафа в руке, и как народ встречает его с музыкой и пением, и все это выражено убедительно и живо. Оставалось Лоренцо сделать все, на что он был способен, в десятой и последней истории, где царица Савская с огромнейшей свитой посещает Соломона. Здесь он изобразил в перспективе очень красивое здание и все другие фигуры так же, как в предыдущих историях, а кроме того, и орнамент архитравов, обходящих названные двери с плодами и гирляндами, выполнен с обычной для него добротностью.
В этой работе, как в отдельных ее частях, так и в целом, обнаруживается, чего могут достичь мастерство и старания художника-скульптора в отношении фигур почти круглых, полурельефных, барельефных и самых плоских при наличии у него изобретательности и в сочетании фигур, и в выборе необычайных поз женщин и мужчин, и в разнообразии построек и перспектив, и, наконец, в соблюдении равно изящного вида для фигур как того, так и другого пола, так, чтобы во всем произведении в целом старики были изображены полными достоинства, а молодые – полными изящества и обаяния. И поистине можно сказать, что произведение это обладает совершенством во всех своих частях и что это самое прекрасное творение во всем мире из всех, когда-либо виденных либо древними, либо нашими современниками. И уже наверное достоин похвалы Лоренцо, если однажды и Микеланджело Буонарроти, когда он остановился посмотреть на эту работу и кто-то спросил его, красивы ли, по его мнению, эти двери, ответил: «Они так прекрасны, что достойны были бы стать вратами рая», похвала поистине заслуженная и высказанная тем, кто мог об этом судить. Впрочем, Лоренцо и мог завершить их потому, что ему было двадцать лет, когда он их начал, и потому, что он работал над ними в течение сорока лет с непомерным напряжением.

В отделке и полировке этой работы после литья многие помогали Лоренцо – тогда молодые, позднее же ставшие превосходными мастерами, а именно ювелиры Филиппо Брунеллеско, Мазолино да Паникале, Никколо Ламберта, а также Парри Спинелли, Антонио Филарете, Паоло Учелло, Антонио дель Поллайоло, бывший в то время совсем еще юношей, и многие другие, которые, работая вместе над этим произведением и обсуждая его, как это делают при совместной работе, приносили этим не меньшую пользу самим себе, чем Лоренцо. Последнему же сверх вознаграждения, полученного от консулов, Синьория подарила отличное имение близ аббатства Сеттимо. Не прошло много времени, как он был избран в члены Синьории, удостоившись чести занимать высшую должность в своем городе. За это флорентинцы заслуживают столько же похвал и благодарности, сколько порицания за неблагодарность по отношению к другим выдающимся людям своей родины.
После этого поразительнейшего творения Лоренцо выполнил бронзовое обрамление для той двери того же храма, что против Мизерикордии, с той чудесной листвой, закончить которую он не успел, так как его неожиданно застала смерть, когда он задумал и уже почти что закончил модель для переделки этой двери, выполненной ранее Андреа Пизано. Модель эта ныне погибла, но в юности своей я видел ее в Борго Аллегри, До того, как потомки Лоренцо допустили ее гибель.
У Лоренцо был сын по имени Бонаккорсо, собственноручно и с величайшей тщательностью закончивший фриз и оставшееся незавершенным обрамление. Обрамление, о котором я говорю, представляет собой самую редкостную и чудесную работу из бронзы из всех, какие только можно увидеть. После этого Бонаккорсо многого не сделал, так как умер молодым, но мог бы сделать, поскольку ему была завещана тайна тонкого литья, а вместе с ней и навык и способ делать металл сквозным таким же образом, как мы это видим по вещам, оставшимся от Лоренцо. Последний, кроме собственных произведений, оставил наследникам много древностей из мрамора и бронзы, как, например, ложе Поликлета – вещь весьма редкостную, – бронзовую ногу естественной величины, несколько мужских и женских голов и несколько ваз, выписанных им из Греции за дорогую цену. Он оставил равным образом несколько торсов и много других вещей, и все это вместе с имуществом Лоренцо было разбазарено, частично же продано мессеру Джованни Гадди, бывшему в то время камеральным клириком, между прочим и названное ложе Поликлета, и другие лучшие вещи. После Бонаккорсо остался сын по имени Витторио, занимавшийся скульптурой, но без большого толка, о чем можно судить по головам, выполненным им в Неаполе для дворца герцога Гравина, которые не очень хороши, ибо он никогда не занимался искусством ни с любовью, ни с прилежанием, а только растрачивал состояние и все остальное, оставленное ему отцом и дедом. В конце концов, когда при папе Павле III он отправился в Асколи в качестве архитектора, один из его слуг зарезал его там как-то ночью с целью ограбления. Так угас род Лоренцо, но не слава его, которая будет жить вечно.
Возвратимся, однако, к самому Лоренцо. На протяжении своей жизни он занимался многим, любил и живопись, а также работы по стеклу, и в церкви Санта Мариа дель Фьоре он сделал глазки, что вокруг купола, за исключением одного, выполненного Донато, того, где Христос венчает Богоматерь. Равным образом Лоренцо выполнил и те три, что над главными дверями той же Санта Мариа дель Фьоре, и все глазки капелл и абсид, а также глазок переднего фасада Санта Кроче. В Ареццо он выполнил окно для главной капеллы приходской церкви с Венчанием Богоматери, а также окно с двумя другими фигурами для Ладзаро ди Фео ди Баччо, весьма богатого купца. Но так как все это было сделано из венецианских стекол, слишком густо покрашенных, помещения оказались темнее, чем предполагалось. Лоренцо был назначен помощником Брунеллеско, когда тому был поручен купол Санта Мариа дель Фьоре, но потом был отозван, как об этом будет рассказано в жизнеописании Филиппо.
Этот самый Лоренцо написал сочинение на итальянском языке, в котором он рассуждает о многих разнообразных вещах, но таким образом, что большой стройности там не обнаружишь. По моему суждению, хорошо только то, что после рассуждений о многих древних живописцах и главным образом о тех, о которых рассказывает Плиний, он кратко упоминает о Чимабуе, о Джотто и о многих других их современниках, и сделал он это с гораздо большей краткостью, чем надлежало, только ради того, чтобы ловко перейти к речи о самом себе и рассказать подробно, как он это и сделал, по очереди обо всех своих работах. Не обойду молчанием и того, что он делает вид, будто книга написана другими, а затем, по мере того как ее пишет, и будучи человеком, умеющим рисовать, работать резцом и лить из бронзы лучше, чем плести истории, он, повествуя о себе, говорит в первом лице: «Я сделал», «Я сказал», «Я делал и говорил».
В конце концов, достигнув шестьдесят четвертого года жизни, он скончался от тяжелой и продолжительной горячки, оставив по себе бессмертную славу в созданных им творениях и написанных о них сочинениях, и с почестями был погребен в Санта Кроче. Его изображение в виде лысого человека находится на обрамлении главных бронзовых дверей храма Сан Джованни и попадает как раз на середину обрамления, когда двери затворены, рядом с ним Бартолуччо, его отец, а возле них можно прочитать следующие слова: Laurentii Cionis de Ghibertis mira arte fabricatum (Создано чудесным искусством Лоренцо ди Чоне Гиберти).
Рисунки Лоренцо были превосходнейшими, и выполнял он их с большой рельефностью, как можно видеть в нашей книге рисунков по Евангелисту его работы и по нескольким другим рисункам, превосходно выполненным светотенью. С толком рисовал и отец его Бартолуччо, о чем можно судить по другому им нарисованному Евангелисту в той же книге, который, однако, значительно хуже, чем Евангелист у Лоренцо. Рисунки эти вместе с несколькими рисунками Джотто и других я получил в 1528 году от Витторио Гиберти, и я всегда к ним относился и отношусь с большим почтением и потому, что они прекрасны, и в память о подобных людях. И если бы, когда я дружил и общался с Витторио, я знал то, что знаю теперь, я без труда получил бы и многие другие поистине прекрасные вещи из наследия Лоренцо. Из многочисленных стихов, как латинских, так и итальянских, созданных в разные времена в восхваление Лоренцо, достаточно будет, дабы не докучать читателю, привести нижеследующие:
Dum cermit valvas aurato ex aere nitentes
In temple, Michael Angelus obstupuit:
Attomtusque diu, sic alta silentia rupit:
О divinum opus! О janua digna polo!
(Перед дверями из бронзы во храме, сияющем златом,
Сам Микеланджело вдруг, их увидав, замолчал
Долго он молча стоял, пораженный, пока не промолвил
О чудеса из чудес! Рая достойны врата!)

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.