Рифеншталь Лени. Мемуары. (Продолжение V).

Трудный год

Когда я приземлилась, Мюнхен встретил меня прохладной и туманной погодой. Дома меня ожидал свежий номер журнала «Санди тайме» с прекрасным материалом о нуба, снабженным моими фотоиллюстрациями. Из редакции пришло письмо с предложением на следующий год поехать от их издания фотографом на Олимпийские игры в Мексику.

Мое здоровье оставляло желать лучшего. Я плохо спала, все время чувствовала себя усталой и опять дошла до депрессивного состояния. Я очень страдала от одиночества, которого сама же и искала. Тем сильнее меня тянуло в Судан. Именно там я видела свою главную цель в жизни и была убеждена, что свое счастье найду только у нуба. Чтобы это осуществить, мне для начала следовало позаботиться о стабильном доходе. Несказанно угнетали долги. Я не сделала ни одного взноса в Государственный пенсионный фонд. Эта мысль была для меня невыносима. Тут мне впервые пришла в голову идея отдать в счет ежемесячной пенсии свои авторские права на все мои фильмы, плюс еще негативы моих фильмов. Я согласилась отдать все, чем я владела, за 1000 марок месячной пенсии. У меня не было другого выхода. Доходы от продаж фото нуба и лицензий на показ моих фильмов приходили нерегулярно и не давали мне необходимого прожиточного минимума. Ко всему этому прибавилась неуверенность в исходе судебного процесса, который господин Майнц вел против «Минерва-фильма» по делу о моих авторских правах на «Триумф воли». Я была в отчаянии.

Оставаться в таком состоянии в Мюнхене я не могла. Упаковала половину документации в свой старый «опель», взяла с собой в качестве секретаря Траудль, и отправилась в горы. Мы сняли скромную комнату в шале, а мюнхенскую квартиру я сдала в аренду.

Опять я находилась в Санкт-Антоне. Отдыха как такового — здесь мне всегда удавалось восстанавливать силы — не получилось. Вероятно, из-за большой рабочей нагрузки. Мне срочно понадобилась хорошая делопроизводительница.

И действительно, задуманное быстро осуществилось, да еще самым необычным образом. Когда в апреле 1967 года мы впервые увиделись с Инге Брандлер, я и не подозревала, какую роль она сыграет в моей дальнейшей жизни. Мне порекомендовал ее молодой человек по имени Груссендорф, несколько раз выполнявший для меня письменные работы.

— Инге вас очарует, — заявил он уверенно, — мы знакомы по мюнхенскому колледжу, она там работает секретарем.

— Возможно, у нее не будет для меня времени, — сказала я.

— Напротив, она вне работы охотно выполнит все ваши письменные задания и поможет в делопроизводстве, при этом совершенно безвозмездно.

Поначалу, увидев перед собой невысокую хрупкую девушку, я сразу же подумала: она мне не подойдет, не сможет это дитя взвалить на себя неподъемный груз, да еще бескорыстно. Но уже на следующий день Инге спокойно и толково стала выполнять всю предложенную мной работу, которая нас соединяет по сей день. Она не боялась никаких трудностей. Работая по вечерам, Инге часто задерживалась до глубокой ночи. Всегда в хорошем настроении, никогда не показывая усталости, моя новая помощница очень скоро стала брать на себя все больше и больше обязанностей. Каждый свободный час, все субботы и воскресенья, а также и праздничные дни она дарила мне.

Вскоре она стала незаменимой, без нее я попросту не смогла бы преодолеть те тяжелые кризисы, которые мне зачастую приходилось переживать.

Из Лондона пришло приглашение продемонстрировать некоторым заинтересованным лицам вновь скопированный в фирме Гейера киноролик с ринговыми боями. У этой копировальной мастерской было пять месяцев, чтобы исправить копии, которые во время «Фотокины» могли повернуть мою судьбу к лучшему. До того момента мужества просматривать копии мне не хватало. Исходя из печального опыта, я отодвигала это событие до последнего, и теперь вновь наступило разочарование. Я уже давно приучила себя к мысли довольствоваться средним уровнем копий, но тут увиденное на экране выглядело просто чудовищно. Цвета, за исключением всех оттенков зеленого, одни только коричневые, хотя снимки хорошо выровнены — это доказывало, что с самого начала их можно было копировать с правильным цветом, правда, этот вариант уже монтировал кто-то другой. Снимки, которые я исключила, в копии присутствовали. Вставки либо исчезли, либо оказывались слишком длинными или короткими, не совпадало ничего. Отвратительно сделанная работа! И ужасная кульминация — половина кадров скопирована перевернутыми. То, что я видела, было надругательством над моим фильмом, непоправимым ущербом…

От лондонской поездки я отказалась. При этом боялась за оригиналы слайдов о нуба. У меня тогда еще не хватало средств, чтобы оплатить дубликаты. Постоянно ощущался риск совсем лишиться столь уникальных фотоматериалов — особенно если отдать их за границу. По легкомыслию во время последнего визита в горы Нуба я велела послать в Хартум более 200 моих слайдов, которые мои чернокожие друзья могли рассматривать через «глазок». Для них это было огромнейшим удовольствием. Металлический ящик прибыл в Хартум, когда я уже находилась по дороге в Тадоро. Его отправили следом за мной. Но что-то случилось в пути… Суданские учреждения организовали поиск, но слайды исчезли. Мои самые лучшие снимки были там!

Несчастье редко приходит в одиночку. Пропали также пять копий моих кинолент, затребованных Австрийским музеем кино для организованной в Вене «Недели фильмов Лени Рифеншталь». Вероятно, при обратной транспортировке они застряли где-то на таможне. Неделями их лихорадочно искали в Австрии. В конце концов все было найдено, даже обнаружился ящик с незаменимыми оригиналами. Но только спустя месяцы.

В один из дней, когда из-за отсутствия сведений об этих дорогостоящих материалах меня колотила нервная дрожь, позвонили из Нью-Йорка. Спрашивали, готова ли я продать часть прав на олимпийские фильмы Национальному образовательному телевидению (НОТ). Фильмы планировалось показать в оригинале во время Олимпийских игр в Мексике. Вскоре после звонка ко мне в Мюнхен приехал директор НОТ Базиль Торнтон с проектом договора в портфеле. Самым замечательным в этом предложении было то, что НОТ ведет передачи на знаменитом «Канале-13», в отличие от коммерческих каналов не перебивающим фильмы рекламой. Программы НОТ финансируются исключительно благотворительными фондами или заинтересованными частными лицами. Налоги на лицензии, соответственно, незначительны, а художественное воздействие на зрителей сильнее. Попасть на «Канал-13» — это признание, а для меня и нежданное счастье. То, что мои олимпийские фильмы спустя 30 лет будут демонстрироваться по 115 американским каналам, оказалось наилучшим лекарством. Предложение действительно было великодушным. НОТ получало на пять лет права показа по телевидению англоязычной версии и за свои деньги планировало изготовить новые экземпляры негативов и лавандовых копий на негорючем материале, подлежавшие передаче в мою собственность после окончания срока лицензии. Люди, не знакомые с работой по изготовлению фильмов, часто спрашивали меня, что такое лавандовая копия. Она представляет собой первый смонтированный экземпляр киноленты, сделанный на особом, очень мягком материале, отливающим фиолетовым цветом. Дальнейшее репродуцирование производится на основе лавандовой копии, не имеющей перфорации, а последующие негативы из-за особенностей мягкого материала становятся не такими жесткими, как те, что получаются из обычных копий.

Во всяком случае, восстанавливать англоязычные версии олимпийских фильмов было чрезвычайно сложно и скучно, поскольку их негативы и лавандовые копии в силу разных обстоятельств пропали. Часть из них хранилась в свое время в берлинском бункере и затем исчезла оттуда. В качестве исходного материала у меня были только старые, частично поврежденные нитрокопии. Более трех месяцев в мюнхенской монтажной я пыталась вместе с ассистенткой изготовить из них новые негативы. Конечный результат оказался первоклассным.

Но и во время этого рабочего периода я находилась в постоянном контакте с моими нуба. Халил уже прислал мне несколько магнитных записей. На последней пленке Нату сообщал, что на деньги, которые я оставила ему в Хартуме на обратную дорогу, он купил на рынке в Кадугли лопаты и ведра. Теперь в Тадоро уже выкопали широкую яму глубиной в 10 метров. Пока грунтовых вод не обнаружили, но собираются рыть дальше.

Роберт Гарднер на короткое время прибыл в Хартум. Он ехал в Южный Судан, чтобы снять фильм о племенах динка и нуэрах. Через посольство США я попросила его переслать Халилу денег на строительство колодца, чтобы нуба могли купить рабочий инструмент. Без лопат им далеко не продвинуться: обычно, чтобы добраться до воды, они копают с помощью мисок из высушенной тыквы. День за днем я ждала новостей из Судана, вознамерившись во что бы то ни стало, сразу же по окончании сезона дождей, полететь в Хартум, чтобы ехать затем в Тадоро и там уже остаться надолго.

На горизонте сгустились черные тучи. На Ближнем Востоке разгорелась война между Израилем, Египтом и Иорданией. Через шесть дней израильтяне одержали победу, взбудоражившую мир. Моя поездка оказалась под вопросом из-за всех этих событий. В письмах из Судана я узнала, как отрицательно война повлияла на положение немцев в Хартуме. Молниеносно в Судане произошел переворот. Симпатия к немцам переросла в свою противоположность. Рут Плечке и ее муж, для которых Хартум являлся второй родиной, писали мне:

Нам здесь очень нравилось, но сейчас все резко изменилось, мы теперь не чувствуем себя свободно. Раньше, появляясь на базаре, мы повсюду слышали радостные приветствия торговцев, теперь у всех мрачные лица. Так относятся не только к немцам, но и к англичанам, и к американцам. Многие из них уже покинули Судан. Люди думают, что это все из-за усиливающегося влияния русских. Твое имя оказалось здесь в центре большого скандала. Арабский торговец, живущий в горах Нуба, официально пожаловался в парламент, что ты фотографировала нагих людей — с точки зрения мусульманина это преступление. У Ахмада Абу Бакра, который являлся цензором твоих снимков, потребовали объяснения. Он тебя защищал, взял ответственность на себя и заявил, что твои фотографии являются этнологической ценностью, что на нуба никоим образом не брошена тень. Репутация, которую еще имеет Абу Бакр, — это большое дело, но ему надо вести себя осторожнее, чтобы не лишиться своего поста. Итак, мне пришлось тебя очень разочаровать. Не рассчитывай, как бы ни пришлось тебе тяжело от этого известия, что в ближайшем будущем ты вернешься к нуба…

Я не могла читать дальше, меня как молнией поразило. Никогда больше не видеть моих нуба? Позволить так внезапно разрушиться мечтам и желаниям? Нет, я не сдамся. Никогда. Иногда даже кажущееся невероятным становится реальностью — в зависимости от силы желания многое может измениться. Одно я знала твердо — с разрешением или без, пусть меня арестуют — все что угодно, — но я увижу нуба! Если же мне действительно больше никогда не выдадут визу, тогда решусь выйти замуж за суданца, чтобы только получить суданское гражданство. Мое терпение долго проверялось на прочность. Все письма к Абу Бакру оставались без ответа. На мой запрос друзьям, почему он молчит, я получала уклончивые ответы. И только у Рут Плечке хватило мужества сказать мне правду. Она написала:

Абу Бакр по-прежнему настроен дружески по отношению к тебе. Именно по этой причине он не хочет писать тебе ничего неприятного, так как сейчас осуществить твои планы и добиться выдачи тебе визы надежды нет. Приехать сюда без визы абсолютно бесперспективно — аэропорт закрыт, повсюду стоят равнодушные охранники с автоматами. Арестовывают здесь быстро.

Теперь я знала, что на поездку в Судан еще в этом году рассчитывать не приходилось. Это повлияло и на мое здоровье. Вновь напомнили о себе все болезни. Поэтому я с благодарностью приняла приглашение от Винни Маркус и ее супруга Ади Фогеля отдохнуть в их загородном доме на Ибице, где несколько лет назад познакомилась с Гарднером. Там я всегда наслаждалась покоем. На пляж вела лестница с каменными ступеньками. Осенью здесь обычно немноголюдно. Море я люблю так же сильно, как и горы. Любовь эта началась задолго до того, как я познала подводный мир, удивительно богатый и разнообразный.

Однажды со мной заговорили супружеская пара из Гамбурга и издатель Бехтле. Пока нам подавали прохладительные напитки, меня спросили о планах на будущее. Я рассказала о нуба, о моей тоске по Африке и что мне ничего другого не надо, как только найти машину, чтобы свободно путешествовать по этому континенту, фотографировать там и снимать фильмы.

— Это все, о чем вы мечтаете? — с улыбкой спросил пожилой господин из Гамбурга.

— По правде говоря, — ответила я, — это мое самое заветное желание.

Собеседник изумленно посмотрел на меня и сказал:

— Если это ваше единственное желание, думаю, я смогу его выполнить.

Сначала мне показалось, что этот господин шутит. Немного помедлив, я произнесла:

— Обычной машины будет недостаточно, нужен внедорожник, где можно ночевать.

— Так что же? — Это вполне возможно.

Все еще я считала его шутником.

— Если это действительно осуществимо, — осторожно произнесла я, — и если реально создать все условия для подобной поездки, то оплатить все это великолепие я смогла бы лишь через некоторое время.

Так и пошел дальше наш разговор. Пауль Хартвиг — так звали моего собеседника — оказался главой представительства фирмы «Мерседес» в Гамбурге. Он сказал, что у него на складе как-раз находится несколько «лишних» внедорожников, кроме того, выразил восхищение моими фильмами. И, что удивительно, после всех моих жизненных перипетий постепенно я начинала ему верить.

Действительно, уже через несколько дней от господина Хартвига пришло письмо, где черным по белому было написано, что я могу получить один внедорожник даром. Почти как в сказке. Я начала заново комбинировать ситуацию, почувствовала себя вновь возвращенной к жизни. Буду драться за разрешение на въезд в Судан, вероятно, мне еще удастся спасти свой фильм! Но при этом я мыслила достаточно реалистично и понимала, что вести внедорожник в одиночку я, увы, не смогу, да и вообще одной машины будет явно недостаточно, а на киноэкспедицию нужны деньги.

Однако забыть об этой заманчивой затее, тоже, конечно, оказалось выше моих сил. Я отправилась в Гаггенау посмотреть различные виды внедорожников на заводе «Мерседес». Мощь автомобилей этой фирмы восхищала. Но, опять же, одной ехать в Судан на такой роскошной машине нельзя. А может быть, сумею на «лендровере»?

Положение в Хартуме тем временем немного разрядилось. Я сразу же решила подать заявление на получение суданской визы и начала готовиться к новой экспедиции. Я попросила всех своих друзей поддержать меня в этом и с помощью неутомимой Инге разослала письма во все концы света. Для ночных съемок, которые мне хотелось провести в хижинах нуба, следовало раздобыть весьма дорогостоящий генератор. Ради того, чтобы его заполучить, я даже приняла предложение снять фильм об охоте на фазанов в Испании, с участием самого заказчика и его друзей. Хотя особой симпатии к охотникам я никогда не испытывала, трудно было отказаться, видя, с каким восторгом эти люди позировали перед камерой со своими трофеями. Господин фон Липперхайде, так звали устроителя охоты, оплатил мне все и восхитился небольшим фильмом. Однако генератор, который он мне выслал, к сожалению, не функционировал.

Чтобы получить деньги, я бралась за любую работу. После лекции с демонстрацией слайдов в Баварском автоклубе объявились новые заказчики. Вскоре моя касса пополнилась гонораром за фильм, снятый мной совместно с итальянским телевидением.

«Лендровер» нужно было доставить из Англии. На заводе «Мерседес» его обязались оборудовать пластинами для защиты дна снизу, а также усиленными амортизаторами и противоударным устройством, бензиновым насосом и другими экстремальными, но необходимыми вещами, включая так называемую тропическую крышу. В это же время в моей квартире скапливалось все больше запасов продуктов, лекарств, больших и малых канистр для воды с великолепными фильтрами для превращения грязной воды в питьевую. Все это было просто необходимо для поездки по Африке. Занималась я и сбором подарков для моих нуба.

Но я все еще не получила визу и разрешение переправить машину в Судан. Эта неопределенность висела над моей головой как дамоклов меч, ведь было известно, что в Хартуме я внесена в «черный» список. Множество моих писем к Абу Бакру все еще оставалось без ответа.

Прервать подготовку я не согласилась бы ни при каких обстоятельствах. Забронировать место на пароходе до Александрии следовало за несколько месяцев. Мне повезло: удалось раздобыть место на небольшом греческом грузовом судне «Синтия». 19 ноября 1968 года планировалось перегрузить машину в Генуе, и я ориентировалась на этот срок. Суэцкий канал еще не работал, и плыть на корабле можно было только по Средиземному морю. Перемещение на автомобиле от Александрии через Каир до Асуана не вызывало проблем, а вот как далее добираться до Вади-Хальфы на суданской границе, — этого мне не мог сказать ни египетский консул, ни какое-нибудь туристическое бюро. От Асуана в Судан ведут две дороги, одна вдоль Красного моря, вторая — через пустыню. Но тогда, сразу же после окончания Ближневосточной войны, в некоторых местах обе трассы были перекрыты. Оставался один шанс — два дня плыть на пароходе по Нилу от Асуана до Вади-Хальфа. Теперь следовало узнать, когда пароход отправляется из Асуана и в состоянии ли он взять на борт мой «лендровер».

Как я нашла Хорста

Время летело быстро, а я еще не нашла спутника. Предпринимать такую экспедицию в одиночку, как задумывалось ранее, все же было слишком сложно и рискованно. Но теперь, после накопленного опыта брать с собой команду я не хотела. В Африке зачастую бывает трудно найти общий язык даже с хорошо знакомыми людьми. Не каждый нормально переносит жару и тяжелый труд. Спутник, которого я искала, должен был обладать уравновешенным характером, прекрасным здоровьем и радоваться труду. Требовался не просто хороший водитель, но еще и человек, способный ремонтировать машину. Недостаток в деньгах не позволял взять профессионального оператора, поэтому возникала дополнительная необходимость, чтобы мой спутник что-то смыслил в кинотехнике. Такое сочетание качеств, знаний и умений стало бы идеальным. Само собой разумеется, казалось, что это лишь мечта. И тут на помощь пришел случай.

Каждый раз, когда я появлялась в копировальной мастерской «АРРИ» и интересовалась, не знают ли они ассистента оператора с навыками обращения с внедорожником, там только смеялись и говорили: «Такого человека, не существует». К сожалению, сотрудники «АРРИ» были правы, ведь я уже несколько месяцев безрезультатно расспрашивала о том же всех своих знакомых. Но однажды ко мне подошел экспедитор, работавший в той же конторе, и сказал:

— Я случайно услышал, о чем вы говорили. Думаю, что знаю человека, который мог бы быть вам полезным.

— Кто же это такой и можно ли его увидеть?

— Он частенько здесь бывает, когда приносит проявлять пленки.

— Кто он по профессии? — спросила я недоверчиво.

— Он работает ассистентом оператора, но он еще и механик, думаю, что даже автомеханик.

Я внимательно слушала.

— Не могли ли бы вы представить мне своего знакомого?

— Нет проблем. Он снимает комнату у моей матери.

Записывая имя и номер телефона так заинтересовавшего меня человека, доброжелатель проговорил:

— Это именно тот, кто нужен для вашей экспедиции.

Я позвонила через несколько дней. Трубку взяла хозяйка дома, фрау Хорн. Сын уже рассказал ей о моей просьбе. К моему разочарованию, выяснилось, что ее жилец вчера уехал в Италию в отпуск и вернется только через три недели.

— Но, — продолжила собеседница, — по возвращении в Мюнхен господин Кеттнер сразу же с вами свяжется. Сначала он все принял за шутку, но, если речь идет о настоящей экспедиции в Африку, можете на него рассчитывать.

— А что за человек господин Кеттнер? — спросила я.

Госпожа Хорн начала восторгаться:

— О, утонченный, чуткий человек, такой спокойный и скромный. У меня еще никогда не было такого жильца. Его комната всегда прибрана, он не курит и не пьет, всегда готов помочь. Я могу сказать о нем только самое лучшее.

Все выходило слишком хорошо. Получится ли из этого что-нибудь на самом деле? По меньшей мере в поездке до Хартума мне необходим спутник, которого потом, в случае чего, можно было бы отпустить. А там я найду хорошего африканского шофера. В случае необходимости для съемок приглашу суданца. Это в крайнем случае, но все же лучше, чем если провалится вся экспедиция.

Ситуация так или иначе раскручивалась. Но тут опять «холодный душ» — письмо моей подруги Урсулы Вайфер из Хартума. Я ждала его долго, а, прочитав, поразилась.

Политическая обстановка все еще неопределенная, и я не знаю, сможет ли Абу Бакр помочь тебе получить разрешение на пребывание в горах Нуба. Его арабская вежливость, не позволяющая открыто говорить, находишься ли ты еще в черном списке, скрывает истинное положение вещей. Почитателей у тебя в Судане, определенно, много, но я не думаю, что кто-либо из них станет сотрудничать со службой безопасности, чтобы обеспечить тебе возможность проведения длительной экспедиции. Конечно, нуба в противоположность динка и шиллукам, не настроены против арабов. Но в глазах основного населения страны они «примитивные» люди, и если им симпатизирует белый, то, по крайней мере, простые арабы даже представить не могут, что этих дикарей можно любить, а потому всегда подозревают за всем этим какую-то сомнительную подоплеку. Мне жаль, что мои строки противоречат твоим надеждам. Желаю, чтобы тебе хватило сил осуществить свои замыслы.

Впервые за все это время у меня появилась мысль отказаться от своих планов и все бросить. Однако вскоре настроение улучшилось, на первый взгляд, по незначительному поводу. Было уже поздно, я диктовала Инге письма, когда позвонил Хорст Кеттнер. Я между тем успела о нем позабыть. Через полчаса он приехал на Тенгштрассе. Я приветствовала немного застенчивого молодого человека, очень высокого, стройного и прекрасно выглядевшего. Его лицо с первого мгновения вызвало у меня доверие. Я осторожно попыталась что-нибудь выведать о нем. Хорст говорил на немецком с акцентом. Ребенком, имея немецких родителей, он рос в Чехословакии и только два года назад приехал в Германию. Мое имя ни о чем ему не говорило.

Хорст откликнулся на мое предложение лишь потому что интересовался Африкой. Я сразу честно заявила, что зарплату платить не смогу, только покрою расходы на дорогу и необходимые страховки. Кеттнера это не испугало. Он согласился тотчас же.

Уже через три дня мой новый помощник начал работать. Дел оказалось множество: пополнить оснащение камер, сделать пробные съемки с помощью оптики и фильтров, заказать кино- и фотопленки, но прежде всего приобрести все необходимое для машины — инструменты и запасные части.

На календаре — конец сентября. Как и перед предыдущей экспедицией, все еще нет визы, также как и разрешения на ввоз машины. Тем не менее мы сделали все необходимые прививки. Наступило время забрать из Лондона «лендровер», за которым вызвался поехать Хорст. Я рискнула передать ему деньги на машину. Парень не говорил ни слова по-английски. Поездка в Англию прошла не совсем гладко, с машиной возникли трудности: Хорст не смог получить ее сразу из-за забастовки. При поддержке английских друзей и при непосредственном активном участии моего нового помощника процесс изготовления автомобиля ускорился. Заказ выполнили на заводе «Ровер» в Солихалле.[498] Из-за недостатка времени, связанного с соблюдением сроков погрузки в Генуе, Хорст проехал от Лондона до Мюнхена без остановки. С выбором сотрудника мне в высшей степени повезло.

Теперь события развивались быстро. В то время когда Хорст метался в поисках необходимых емкостей для воды и надежного прицепа к «лендроверу», я поехала в Ветцлар, чтобы там у Лейтца проверить и пополнить свое фотооборудование. На следующий день я была во Франкфурте в институте Фробениуса, где показала свои слайды с нуба и переговорила с профессором Хаберландом о намеченной экспедиции. Назавтра я уже стояла в Мюнхене перед камерой, Британская телерадиокорпорация снимала обо мне 50-минутный фильм. На этот раз режиссером был Норман Сваллоу, необыкновенно симпатичный англичанин, в лице которого я приобрела настоящего друга.

Одновременно шла подготовка уже следующего фильма обо мне, опять-таки английского производства. Над ним работал американец Чэдвиг Холл, настоящий профессионал своего дела, соавтором выступала его супруга, известный немецкий фотограф Криста Петерс.

Тут случилось чудо: буквально в последние минуты прибыла виза. Я не могла в это поверить. Невероятно! От счастья я стала похожа на сумасшедшую. Разрешение на ввоз «лендровера» пока отсутствовало, однако в любом случае уже можно ехать в Судан. Дело еще больше ускорилось.

Хорст с утра до ночи был на ногах. Когда он измерил ящики, выяснилось, что весь наш багаж разместить в машине невозможно. Выход нашелся быстро. Инге и Гейнц Хиштанд, мои австрийские друзья из Велса, с которыми я познакомилась несколько лет тому назад в Южном Судане, с готовностью передали мне свой прицеп для «лендровера».

Мы составляли таможенные списки, проверяли страховки, а мой лечащий врач Цельтвангер подобрал необходимые лекарства. Нельзя ничего упустить: многих вещей в Судане нет.

Пришло время паковаться. Хорст заявил, что, по крайней мере, 40 процентов «из всего самого необходимого» придется оставить. Но что? Консервы так же важны, как и овсяные хлопья, баллоны с газом для примуса, агрегат для освещения съемок — разве можно без них обойтись? Именно в тот день вышел из строя лифт, а жили мы на пятом этаже. Хотя нам помогал Ули Зоммерлат, однако перенести полторы тонны тяжелых ящиков и мешков по лестнице было нереально. Уже в полночь я поехала к главному вокзалу, чтобы нанять работавшего там носильщика.

В полдень требовалось все закончить, а ночь, считай, уже осталась позади. Хорст загружал во дворе ящики в машину и прицеп, а я подбирала все, что возможно увезти с собой. Уже сутки мы не смыкали глаз, часы показывали четыре утра. Вдобавок пошел снег. Когда я спустилась во двор, то обнаружила: ящики, которые я непременно хотела взять, из машины выгружены. Хорст не мог найти для них места. Там были подарки для моих нуба: разноцветный бисер и бусинки, зеркальца, цепочки, платки, отказаться от которых не было сил. Я запротестовала:

— Эти вещи совершенно необходимы.

Хорст ответил:

— Тогда сломается машина.

В снежную метель мы, оба безумно уставшие, начали перебранку. В конце концов я выбросила из автомобиля часть продуктов, а Хорст распихал подарки для нуба во все уголки машины.

Погрузка завершилась только к семи часам. Уставшие до крайней степени, мы в предрассветных сумерках выехали на перегруженном «лендровере». Нас провожал также обессилевший Ули. Был гололед. Перегруженный прицеп мешал маневру машины. Хорсту пришлось быть чрезвычайно внимательным. Чтобы не заснуть, он попросил меня все время с ним разговаривать. Перерыв для сна категорически запрещался, иначе, определенно, провороним пароход в Генуе. У горы Иршенберг, между Мюнхеном и Розенхеймом, наш «лендровер» с прицепом полз в гору шажком. Соревнование со временем щекотало нервы. На австрийской таможне мы простояли свыше трех часов. Из-за обледенения трасс мы ехали вверх к Бреннеру все медленнее, двигаться можно было только на первой скорости. Хорст задумался. Он увидел в заднем зеркале пар. Мы страшно испугались. Хорошо, если это «дымятся» всего лишь задние колеса, перегревшиеся из-за бешеной нагрузки, несмотря на холод и лед. Хорст много ездил на грузовиках, но никогда в жизни не был таким усталым, как в этой поездке. Одни подготовительные работы стоили ему порядка десяти килограммов веса.

— Мне нужно вставить спички, чтобы глаза не закрывались, — сказал он.

Тогда я его трясла, пока он вновь ни приходил в себя. Только бы не заснуть — вот что нас заботило больше всего.

На таможенной границе у Бреннера — еще одна проблема… Но, вероятно, из-за сильного снегопада итальянцы проявили большую любезность, пропустив нас дальше. Надежда наверстать потерянное время на следующем отрезке пути оказалась напрасной. Плотный густой туман, минимальная видимость и непрерывный поток грузовиков делали обгон невозможным. В Боцен мы приехали только к полуночи. На следующий день в полдень наши машины должны быть уже в Генуе. Оставался ли у нас шанс?

В Боцене — по два кофе-эспрессо, и снова в путь. Мы находились на грани полного истощения. Ехать без перерыва больше не оставалось сил. Незадолго до озера Гарда обнаружилась небольшая гостиница, где можно было поспать полтора часа.

Ночью в половине четвертого поехали дальше. Уже светлело. Дорога освободилась ото льда, впервые мы смогли ехать нормальным темпом, еще надеясь добраться до цели. Езда по часам и минутам. За семьдесят километров до Генуи у нас внезапно лопнуло колесо прицепа. Когда Хорст принес инструменты, по шоссе покатились консервные банки, которые мы в последний момент рассовали в прицепе. Хорст лихорадочно менял колесо, а я собирала банки. Минуты, потерянные на смену колеса, наверстать уже невозможно. Оставалось только надеяться на чудо.

Как только мы добрались до Генуи, я уже предвидела следующее препятствие. Как найти нужный причал в таком огромном порту? Нас гоняли из одного конца порта в другой. Я спрашивала у портовых рабочих, полицейских — ответить не мог никто. Время погрузки мы просрочили на целый час. В отчаянии я схватила за руку итальянца и попыталась объяснить жестами, что умоляю его пойти с нами. Тот смотрел на меня так, как будто у меня не все дома. Я показывала на мои часы и на порт — он только покачал головой и пошел от нас. Я побежала за ним. Перед каким-то домом он остановился и знаками дал понять, что сейчас вернется. Я ждала, как мне показалось, целую вечность. Когда он вернулся, сначала его не узнала. Этот любезный человек, готовый теперь доставить нас к пароходу, был в форме полицейского. Оказалось, следовало проехать еще несколько километров, а стрелки часов неумолимо бежали. Наконец мы заметили наш пароход «Синтия». Из моей груди вырвался вздох облегчения. Сумасшедшая гонка завершилась.

Капитан заявил о готовности взять нас с собой. Таможенные и погрузочные формальности были быстро улажены. Мы добились почти всего. Когда портовые рабочие увидели, как перегружены «лендровер» и прицеп, то покачали головами и отказались их грузить. Я сначала не поняла, что они имеют в виду, тогда капитан объяснил, что машины слишком тяжелы, что нет таких крепких канатов, чтобы поднять их на борт. Мы окаменели. Пароход перед нами, и в самый последний момент все должно лопнуть? Я разрыдалась. Ревела в полный голос. Капитан сжалился. Он велел не поднимать прицеп, а с «лендровера» снять несколько ящиков. Работа началась. Приблизительно двадцать грузчиков занимались осторожным поднятием машины с помощью погрузочной сети. Нас окружила большая толпа людей, наблюдавших за этим маневром. Выдержат ли старые канаты, или «лендровер» рухнет вниз? Несмотря на мое волнение, я схватила фотоаппарат и сняла эту сцену. Сквозь объектив я видела медленно качающуюся в воздухе машину, упакованную в сеть.

«Боже милостивый, — молилась я. — Не допусти, чтобы машина рухнула». Все прошло хорошо, кран без повреждений перенес «лендровер» на палубу парохода. Смертельно уставшие, мы заковыляли в наши каюты.

 

Суданская экспедиция 1968–1969 годов

Вначале море штормило, было холодно. Пять дней мы могли отсыпаться. На пароходе я почти не видела Хорста: из-за морской болезни он редко покидал каюту. По мере приближения к Египту, погода улучшилась: стало тепло и солнечно. Однако наслаждаться этим я не могла — слишком беспокоилась из-за отсутствия разрешения на машину.

Когда мы сошли с парохода в Александрии, на нас с оглушительным криком набросились египетские торговцы, предлагая разнообразные товары: серебряные браслеты, цепочки и кожаные изделия. Но в первую очередь египтяне с завидным упорством старались навязать нам несколько полутораметровых верблюжьих чучел, на которых даже можно было сидеть. В то время как Хорст напрасно пытался объяснить, что места ни для живых, ни для каких-либо других верблюдов у нас нет, мы, к своему ужасу, увидели, что некоторые из торговцев карабкаются на перегруженную машину и намереваются закрепить там три больших чучела. Освободиться от этого «подарка» стоило больших усилий.

Прежде чем отправиться в Каир, следовало сначала выполнить все таможенные формальности. Прошло еще несколько часов. Тем временем стемнело, пришлось задуматься о ночлеге. К сожалению, удалось разместиться лишь в гостинице класса «люкс» недалеко от Каира. На следующее утро нам открылась великолепная картина: мы находились в непосредственной близости от пирамиды. Вот так событие после нервотрепки нескольких месяцев!

В Каире первым делом мы отправились на Главный почтамт, но там ничего для нас не оказалось: ни письма, ни телеграммы. Далее надо было разузнать, как можно доехать до Вади-Хальфы на «лендровере». Дважды в неделю от Асуана туда отходил небольшой нильский пароход, но, к несчастью, без суданского разрешения перевозить наш груз на борту своего судна капитан не брался.

Наступило мгновение, которого я так опасалась. Призвав на помощь все свое искусство убеждения, я, несмотря ни на что, попыталась купить билет на пароход. Напрасно. Мы задерживались в Каире. В конце концов я нашла некое бюро, готовое за определенную сумму продать билеты и без требуемого документа.

До отъезда в Асуан я вспомнила совет прежнего немецкого посла в Судане, господина де Хааса, — и послала наудачу телеграмму в Хартум спикеру парламента: «Прибываю в Вади-Хальфу пароходом 7 декабря 1968 года. Лени Рифеншталь».

У меня не было ни малейшего представления, кто получит эту телеграмму и будет ли от этого толк. Это значило поставить на карту все.

Мы покинули Каир. До Асуана оставалось около 1000 километров. Дороги находились в прекрасном состоянии, мы продвигались быстро. Так как пароход из Асуана отходил через четыре дня, мы побывали в Луксоре, и я исполнила свою заветную мечту — осмотрела Долину фараонов. Впечатление грандиозное. От фресок в гробницах я с трудом могла оторваться.

Когда, приехав в Асуан, мы увидели в гавани наш маленький кораблик, меня охватил страх. Это оказался не туристический пароход, а судно для перевозки апельсинов, на котором в качестве пассажиров находились только арабы и чернокожие. Где на нем для нашей машины с прицепом найдется место?

И действительно, погрузка оказалась весьма трудной. «Лендровер» выглядел слишком громоздким для этого суденышка. Прицепу на пароходе места вообще не нашлось. Требовалась дополнительная лодка с буксирным канатом. И вот, наконец, мы с Хорстом уже сидели на палубе среди апельсиновых ящиков. В первый раз мы вскрыли наши запасы, отфильтровали питьевую воду и с наслаждением килограммами поглощали великолепные вкусные апельсины. Это было плавание как будто не по реке Нил, а по большому озеру, поскольку некоторое время назад вода перекрыла плотину и затопила прибрежные районы.

На третий день мы приплыли к Вади-Хальфе. Меня охватило беспокойство и страх. В голове была только одна мысль: поплывем мы в Судан или нет? Судно замедлило движение и приблизилось к берегу. Перед нами простиралась только голая пустыня. Там, где когда-то раньше находилась Вади-Хальфа, все затопила вода. Весь город. Торчала только маковка церкви.

Песчаный берег выглядело совершенно безлюдно. Перед нами — суданская граница, где решалась судьба нашей экспедиции. Моему отчаянию не было предела. Я не могла даже представить, что случится, если нам не позволят въехать в страну. Люди на палубе готовились покинуть пароход, сгружать ящики с апельсинами и помидорами. Пристани тоже на месте не оказалось, кругом только песок. Наше судно притянули к берегу канатами и закрепили за стоящий там старый пароход. Я словно окаменела. Вдали, почти у горизонта, виднелись три машины, оставлявшие после себя глубокие следы на песке. Это могла быть полиция, подумала я, и тогда все — нашей экспедиции конец. Сердце застучало. На пароход поднялись несколько суданских служащих. Один из них направился прямо ко мне. Я задержала дыхание и смотрела в землю. Заданный по-английски вопрос, не я ли Лени Рифеншталь, остался без ответа. Подошел еще один чиновник в форме. Сердечным тоном он произнес невероятные слова: «Добро пожаловать в нашу страну».

Не насмешка ли это: мне — «добро пожаловать», той, которая месяцами не могла получить ни визу, ни разрешение для машины, — тут что-то не так. Я боялась, что опять случится какая-то неприятность. С недоверием выслушала пояснение офицера: им сообщили из Хартума о моем прибытии и просили оказывать мне всевозможные услуги. Первая из них состояла в том, что для нас уже успели забронировать грузовой вагон и два спальных места в поезде. Этим же вечером мы могли выехать в Хартум. Хорст и я не переставали удивляться.

О разрешении на въезд машины никто не спросил. Чиновники на таможне сами заполнили наши формуляры, проштамповали паспорта, даже не взглянув на огромный багаж. На протяжении месяцев я получала из Хартума только ужасные известия. Чем же можно объяснить подобную перемену? Мы были гостями окружного офицера, человека приятного во всех отношениях. Торжественная трапеза по случаю нашего прибытия состоялась в открытом помещении, под стоящей на легких опорах соломенной крышей. В арабских странах это великолепная защита от солнца. Кушанья были прикрыты легкими крышечками. Перед едой суданцы кланяются в сторону Мекки, что по арабской традиции означает — в руках нет ножа или вилки, они едят просто руками.

С наступлением сумерек нас привезли к поезду. Время пути до столицы составляло тридцать шесть часов — день и две ночи. Информация о нас передавалась на протяжении всего пути следования. На следующий день к нам пришел начальник маленькой станции и спросил, нет ли у нас лекарств для больной малярией женщины. У нас с собой оказалось достаточно резохина. Наступила вторая ночь. Было уже довольно поздно, поезд стоял. Вдруг в коридоре я услышала мужской голос, повторявший мое имя: «Лени, Лени».

Внезапно навалился страх: неужели меня пришли арестовывать? Затем постучали в дверь. Я открыла и увидела офицера. В темноте разглядеть его лица я не могла. Он приблизился, поздоровался, обнял меня. Поразительно! Это был генерал Осман, который несколько лет тому назад, при первой моей поездке в горы Нуба, подписал письма губернаторам различных суданских провинций с просьбой оказывать мне всяческую поддержку. Хорошо запомнились его темперамент и гостеприимство.

— Как прекрасно, — сказал он, — что вы снова в Судане. Из Хартума я получил уведомление, что вы здесь проездом. Мне бы очень хотелось пригласить вас на обед. Пожалуйте в мой дом.

Я удивленно посмотрела на него:

— Мы же не можем покинуть поезд.

— Не беспокойтесь, без вас поезд не уйдет, — сказал он.

Смущенная, я сошла на перрон. Когда мы вошли в дом генерала, слуга показал нам две элегантные ванные комнаты. С ума сойти, ведь с начала поездки на пароходе у нас не было возможности искупаться или принять душ…

Во время обеда, в котором участвовали также шеф полиции и другие офицеры, я узнала, что в Хартуме нас ожидает много интересного. Генерал поинтересовался, взяла ли я свои вечерние платья. Я как будто свалилась с облаков — ведь еще вчера ни о каких приемах невозможно было даже подумать.

— Принарядитесь, вас ждут в Хартуме, вы будете приняты как королева.

Постепенно мне становилось все тревожнее.

Поезд действительно по-прежнему стоял на платформе: высшие офицерские чины обладали тогда в Судане неограниченной властью. Прощаясь, генерал пригласил меня на обратном пути погостить у него еще. Мы поехали дальше в смятении и растерянности. Что все это означало?

В Хартуме нас встретили Вайстрофферы. Об оказанных мне почестях они уже знали и, так же как и мы, хотели бы узнать: что же произошло на самом деле?

Первый гала-прием состоялся в Омдурмане, в здании, напоминающем дворец. Накануне я сильно простудилась и отвечала на вопросы с усилием, хриплым голосом.

Когда гостеприимный хозяин подсел ко мне и я спросила его, как же понимать этот праздничный прием, ведь в Германии я должна была месяцами ждать визу, он, смеясь, ответил:

— Должен вам рассказать странную историю. Может быть, доля вины есть и на мне.

Я с любопытством смотрела на суданца, одетого в шелковую, черную с серебряной окантовкой амуницию. Наверное, министр или губернатор…

— Когда я, — продолжил он, — случайно увидел вашу «Олимпию» по телевидению в Нью-Йорке, то был восхищен. Потом прочитал в газете «Новости недели», что вы — друг Судана и готовите экспедицию. Позже приехал в Лондон и там во второй раз увидел ваш олимпийский фильм, его показывало Би-би-си. И теперь главное, — продолжил мой собеседник, — в программе Би-би-си следом прошел еще один сюжет, снятый как раз перед вашей экспедицией. В нем вы рассказывали о своих планах, вашем фильме о нуба и вашей любви к Африке — меня это околдовало.

Сказанное настолько потрясло меня, что слезы выступили на глазах. После небольшой паузы суданец добавил:

— Когда же я узнал, какие усилия вы прилагали, чтобы получить визу и разрешение на ввоз транспорта, я распорядился, чтобы вам ни в коем случае не чинили препятствий. К сожалению, второй документ пришел слишком поздно, вы уже уехали.

Забыв, где нахожусь, я обняла собеседника — моя радость и благодарность были безграничны. В ответ он дал мне визитную карточку: «Мубарак Шаддад, спикер парламента». Выяснилось, что именно этому человеку я посылала сомнительную телеграмму из Каира.

Теперь я расхрабрилась и спросила о причинах месяцами длившейся задержки в получении визы. Оказалось, что во время моей киноэкспедиции в горы Нуба в 1964 и 1965 годах некий суданский торговец сообщил в полицию в Хартуме, что в процессе съемок со вспышкой мы подавали световые сигналы врагам государства. И тут я вспомнила, о ком идет речь: этому человеку я тогда помогла, а теперь была обязана клеймом «враг Судана» и тем, что меня внесли в полицейские «черные списки», а мои просьбы о выдаче визы многократно возвращались обратно. Если бы мои фильмы не увидел столь высокопоставленный государственный деятель, я не получала бы суданскую визу еще годы.

Осторожно расспросив господина Шаддада о коренных жителях Южного Судана, я с радостью услышала, что он сам заинтересован в этнологическом изучении примитивных народов, среди которых провел несколько лет в Экваториальной провинции. Я спросила его, возможна ли сейчас поездка на юг.

— Почему бы нет? Вам хочется посмотреть юг? — спросил он просто.

Удивленная, я сказала:

— Да, конечно, но там, говорят, до сих пор неспокойно?

— Беспорядки уже почти прекратились, опасности больше нет. Вы сможете увидеть собственными глазами, что распространяемые о суданцах россказни — ложь.

— Вы думаете, я смогу посетить динка в Вау и лотуко в Торите?

— Вы можете ехать куда хотите, в том числе и в те области, которые долгие годы были закрыты из-за военных действий.

— А мне разрешат фотографировать и снимать фильмы?

— Естественно. Мы предоставим в ваше распоряжение подходящие машины. Скажите только, куда вы хотите направиться.

Сдерживая волнение, я спросила:

— Могу ли я снова поехать в горы Нуба?

— Почему же нет?

Я вскочила и благодарно воскликнула:

— Вы — чудо!

 

Изменившийся рай

Незадолго до Рождества мы покинули Хартум. Нас сопровождала Урсула Вайстроффер. Она хотела познакомиться с моими нуба и решила побыть у них две недели. Как всегда, следовало сначала зарегистрироваться в Эль-Обейде у тамошнего губернатора.

Трепеща от неизвестности, я стояла перед Сейидом Мухаммадом Аббасом Фагиром, губернатором Кордофана. По-прежнему удивляясь новому повороту судьбы, я услышала:

— Уважаемая Лени, я знаю, как вы привязаны к своим друзьям. Мне хотелось бы, чтобы на этот раз в горах Нуба вы провели самое прекрасное время вашей жизни.

Это были не просто слова, губернатор старался оказать мне всяческую помощь.

На базаре Эль-Обейда я делала покупки, думая о сооружении своего будущего дома у нуба, и, к ужасу Хорста, приобрела огромный деревянный стол, шкаф, несколько табуреток, а еще соломенные коврики, деревянные доски, бамбуковые стойки и целый мешок сахара для нуба. Чтобы все это перевезти, потребовалось нанять небольшой грузовик.

Уже трижды в жизни я отмечала рождественские дни вместе с нуба, поэтому мне захотелось и на этот раз еще до сочельника добраться в Тадоро. Кадугли уже остался позади. Мы находились где-то в 50 километрах от места моего лагеря, когда с полей к нашей машине побежали первые нуба. Я никого из них не знала, но когда они меня увидели, то стали, не отставая от «лендровера», выкрикивать: «Лени, Лени!»

И вот передо мной любимое дерево с огромной кроной. Мы с ним встретились в четвертый раз. Как и прежде, вскоре вокруг собралось множество нуба, которые бурно приветствовали нас, пожимали руки, обнимали, смеялись, как будто домой вернулся давно отсутствовавший член семьи. Нату с гордостью показал уже построенный им для меня дом. Урсула и Хорст безмолвствовали.

Нуба перенесли наши вещи вверх к дому. Не все смогло поместиться, и тогда они решили специально построить еще и соломенные хижины. Они давали вполне дельные советы и даже догадались, где достать материал. Целая деревня принимала участие в строительстве навеса под соломенной крышей, для которого требовались деревянные опоры, стебли дурры, солома и доски.

Со строительством совсем было позабыли о рождественском празднике. Приближалась полночь, когда мы установили искусственную елку, навесили игрушки и закрепили несколько свечей. Потом пригласили наших друзей нуба. Детишек мы одаривали их любимыми конфетами, пожилых людей — табаком, девушек и женщин — жемчужинами, а молодые люди были в восхищении от красивых платков, привезенных нами в большом количестве. Самым впечатляющим моментом праздника стал сюрприз от Хорста. Хвала действующему душу! Уже в самые последние мгновения мой помощник собрал все, из чего можно соорудить душ: шланг с распылительной душевой насадкой, закрепленный в пластиковой канистре с водой, которую подняли на большое дерево с помощью каната. Еще в рождественскую ночь мы попробовали искупаться под душем при свете фонарика. Неописуемое чувство — наконец-то получить возможность освободиться от пыли. И ребятишкам эта забава пришлась по душе. Сначала они боялись, но, как только некоторые из малышей-карапузов рискнули, им всем захотелось встать под струи чистой воды. А уж сколько было радостного крика!

Потом мы испытали в действии медные рамки для поиска воды. Но сначала от этой затеи пришлось отказаться, так как рамки норовили выскочить из рук — нельзя же было рыть сразу во многих местах. Нуба прекратили копать после того, как на глубине 10 метров Алипо сломал ногу — вскоре, к счастью, подлеченную. Мне виделось только одно решение — строительство колодца надо довести до конца.

Хорст с лихвой оправдал мои надежды. Прилежный, спокойный, он ни у кого ничего не просил и оказался идеальным товарищем. Не чурался никакой работы, ничто не было ему в тягость, он справлялся с любой технической проблемой.

Вскоре нас должна была покинуть Урсула. Нуба и ее принимали сердечно. В Кадугли ее отвез Хорст. Оттуда окружной офицер помог добраться до Эль-Обейда. Вскоре после возвращения Хорста совсем рядом с лагерем я услышала крики. Взволнованные нуба все бежали в одном направлении. Помчавшись следом, я увидела, что все они смотрят в ранее мной не замеченную глубокую яму. После того как Алипо сломал ногу, ее зачем-то прикрыли ветками. Несколько минут назад туда свалился мальчик, приблизительно двенадцати лет. Нуба кричали вниз, но ответа не слышали. Они ничего не могли сделать, никто из них не мог спуститься глубже 10 метров, слишком скользкими оказались омытые дождем вертикальные стенки. Отец мальчика был в отчаянии. Я сразу же подумала о канате и притащила его так быстро, как только смогла. Мы с Хорстом опустили его вниз в надежде, что мальчик сумеет за него схватиться и тогда мы его вытащим. Никакого движения. Я вспомнила свое карабкание по скалам и опоясалась канатом. Нуба таращили на меня глаза, а Хорст опускал канат, пока я не добралась до мальчика. Он тихо скулил. Я привязала мальчика к другому концу каната и велела осторожно поднимать его наверх. Когда я выбралась сама, то увидела, что отец спасенного ребенка сильно его колотит, хотя тот ни в чем не был виноват. Меня это так возмутило, что я, забывшись, в одно мгновение, отхлестала огромного мужчину-нуба по щекам. Тот молча смотрел на меня, ничего не предпринимая, а все нуба одобряюще кивали. Мальчик сильно повредил спину, но Хорст вскоре вылечил его. Яму, предназначавшуюся для колодца, пришлось засыпать.

Перед началом работы над фильмом мы планировали показать нуба наши слайды, а чтобы заинтересовать их еще больше, я привезла восьмимиллиметровые ленты с Чарли Чаплином, Гарольдом Ллойдом и Бастером Киганом. Из льняных платков мы сшили большой экран и с помощью агрегата освещения смогли получить достаточно хороший свет. Просмотр фильмов стал сенсацией. Люди, жившие почти как в каменном веке, еще не пользующиеся даже колесом, внезапно увидели себя на экране. От смеха они кричали и плакали, особенно изумлялись, когда показывали первый план. Уже с раннего утра нуба сидели в нашем «кинотеатре», каждый камень был занят, а вечерами молодежь забиралась даже на деревья.

С тем же жадным интересом они отнеслись и к звуковым съемкам, особенно к тем, которые мы делали незаметно. Их разговоры, их пение, их рев на больших ринговых боях и их ритуальные песни на праздниках поминовения усопших — все это нуба могли слушать без конца. Они устремлялись к нам сотнями. Чтобы предотвратить давку, показы пришлось прекратить.

Мы решили правильно организовать помощь больным. Самым подходящим временем для осмотра был закат солнца. С нуба, еще не привыкшим к лекарствам, мы добивались фантастических исцелений. Больных, которым нельзя было помочь на месте, Хорст отвозил в больницу в Кадугли. Это часто приводило к драматическим сценам: родные расставаться с заболевшими не хотели. Именно поэтому Альберт Швейцер в свое время, часто споря с коллегами-врачами, настаивал на строительстве больницы в Ламбарене, чтобы с пациентами могли оставаться и родственники. Его правоту может подтвердить и наш опыт.

На первом для нас в этом сезоне празднике рингового боя мне бросилось в глаза, что почти все участники состязаний носили шорты разных расцветок, а многие из них вместо красивых калебасов теперь подвешивали к поясу пластиковые бутылки, иногда даже пустые консервные банки. Некоторые носили темные очки. Я пришла в ужас, а Хорст не смог скрыть своего разочарования. Той атмосферы, что он увидел на моих фотографиях, больше не существовало. От съемки праздника мы отказались — слишком дорожили каждым метром пленки.

Как такое могло произойти? Два года назад я сделала великолепные съемки этих боев. На сей раз в предвкушении долгожданного свидания, поначалу ничего странного я не заметила. Изменение древних обычаев проявилась во время праздника поминовения мертвых. Зрелище, являвшееся всегда таким захватывающим, сейчас производило скорее неприятное впечатление. Раскрашенные ранее светлым пеплом и совершенно фантастически выглядевшие фигуры облачились теперь в рваную, грязную одежду. Их вид не вызывал ничего, кроме сожаления. Столь же разительные перемены коснулись и обычной жизни нуба. Когда вместе с Хорстом я навещала друзей, меня шокировал вид запертых на замок дверей в некоторых домах. На вопрос, почему они это делают, мне сказали: «Нуба арами» («Нуба воруют»). Я сначала не хотела верить. Мне никогда раньше не приходилось запирать свой багаж, то, что я теряла, всегда приносили обратно. В чем же причина таких сдвигов в сознании? Чужих людей за исключением двух англичан, которые случайно оказались неподалеку, здесь не было.

Объяснение следовало искать в чем-то ином. Без сомнения, все это началось с того, что цивилизация проникала все дальше по всему миру, как и у индейцев, и у первобытных жителей Австралии. Строились дороги, открывались школы, у людей появились деньги — и именно они являлись причиной всех бед. Из-за денег возникли жадность и зависть. Это стало первой причиной такого резкого изменения. Не менее роковым явилось и то обстоятельство, что «дикарям» больше не разрешалось бегать голышом, их вынуждали носить одежду. Суданское правительство ввело этот запрет уже несколько лет назад. У мусульман «голые» вызывали отвращение. Еще шесть лет назад, во время моего первого посещения, солдаты, ехавшие на военных машинах через горы Нуба, раздавали населению пестрые спортивные трусы. Вынужденное ношение одежды уничтожило самобытность туземцев, у них появились сомнения в правильности их образа жизни. Эта ситуация обернулась серьезными последствиями. Теперь, если их одежда изнашивалась, их обязывали покупать новую. Потребовалось и мыло. Чтобы суметь обеспечить семью, многие нуба покидали свои жилища и уходили в города. Когда они возвращались, это были уже другие люди.

То же самое я пережила в Восточной Африке. Там я встречалась с масаями и представителями других племен, оборванными и с потухшим взглядом. Они теряли свое природное достоинство, уже не принадлежали своему племени, а в городах пополняли число жителей трущоб. Слишком много плохого они там видели. Раньше, например, они ничего не знали о преступлениях. При соприкосновении с теневыми сторонами цивилизации исчезает безмятежность бытия. Теперь эти процессы столь трагическим образом коснулись и моих нуба.

Я боялась этого уже давно, но, так как нуба жили в глубокой оторванности от цивилизации, не предполагала, что все произойдет так скоро. Теперь я видела и здесь начало этой неизбежной печальной трансформации. Изо дня в день замечала все больше изменений. Нуба приходили ко мне и жаловались, что у них что-то украли, например, горшок с пчелиным медом. Однажды Алипо, взволнованный, рассказал, что разграбили, а потом подожгли дом его брата, находившийся недалеко от школы в Рейке. Еще два года назад такое казалось просто немыслимым. Пришлось запереть нашу аппаратуру и продукты. Хорст приделал дверь и повесил висячий замок. Когда мы уходили, то пожилые нуба добровольно сторожили наш дом.

Все это сказывалось и на рабочей программе. Теперь было невозможно повторить потерянные или испорченные съемки. Даже в серибе мы не смогли бы сделать те же кадры, что раньше, так как нуба, все равно мужчины или мальчики, не хотели расставаться со своими лохмотьями. Мы сдались.

Однажды мы встретили в Тадоро пожилого человека по имени Габике. Он был совсем голый. Большой оригинал. Придя к нам, он вытащил из грязного кусочка ткани разорванные банкноты, поеденные мышами. Никто нигде у него не хотел их принимать. Когда же он разложил свои сбережения на моем матрасе, я с удивлением заметила, что его капитал составляет не менее 20 суданских фунтов — для нуба целое состояние. Габике копил эти деньги многие годы, выполняя тяжелые работы, а заодно выращивая дурру и продавая избыток арабским торговцам. Его просьбу поменять эти деньги на новые я легко выполнила. Сияющий, он покинул нашу хижину, и, когда на следующий день мы его увидели, Габике гордо шел на полевые работы. Впереди на кожаном ремне был привязан кошелек со всем его «богатством», — как он нам объяснил, чтобы не украли.

Удивительно, но даже погода сильно изменилась. В горах Нуба меня всегда поражал вид голубого неба, но на этот раз все было по-другому. Часто жара сменялась холодом. Иногда мы очень замерзали и тогда включали обогреватель в «лендровере», но вскоре жара становилась такой невыносимой, что приходилось обматываться мокрыми платками. С удивлением я заметила, что ясная видимость в горах Нуба куда-то исчезла, воздух утратил былую свежесть, а великолепных солнечных закатов, которыми любовался Хорст на моих снимках, уже не стало. Нуба заверяли, что подобной погоды они не помнят.

Это осложняло работу, но мы не знали усталости, тратя многие часы на то, чтобы сделать хорошие снимки, отображающие первобытность прежних нуба. Приходилось пробираться в самые удаленные уголки. Но даже оттуда, где распад старого уклада и предположить-то было трудно, в большинстве случаев мы возвращались разочарованными.

Стало заметно, что погода ухудшается. В воздухе, насыщенном красной пылью, видимость была не более двух метров. Еще недавно такого здесь не могли и представить. Хотя не наступила еще и середина марта — раньше это время воспринималось как идеальное для работы.

Теперь, пытаясь снять еще несколько отсутствующих кадров, мы переживали напряженные недели. В конце концов я решила снимать только внутреннюю часть хижин — там, если не замечать некоторых жестяных горшков, все еще выглядело как прежде.

Первая попытка закончилась драматически. Сначала все шло хорошо. Хорст установил аппарат на некотором расстоянии от хижины, так, чтобы на запись звука не действовал шум. Затем я объяснила нуба, что они должны делать. Мы еще не начали, но в хижину набилось уже порядочно зрителей. Стояла невыносимая жара, руки покрылись испариной, в давке опрокинулись лампы. Злиться я уже была не в силах, пришлось вежливо попросить всех посторонних уйти. Наконец-то вроде бы начали. Но нуба снаружи так шумели, что запись звука представлялась нереальной. Тогда мы решили снимать сцены немыми, а звук наложить позже. Между тем прошло много времени. Когда Хорст, зажатый в угол, смог наконец начать работу, почти исчез дневной свет. На мои вопросы нуба отвечали спонтанно, не задумываясь. Им нравилось. Но вскоре нам опять помешали. Ворвался туземец с тревожным известием. Хижина моментально опустела. Нуба побежали с копьями в руках вверх на скалы. От женщин мы узнали, что леопард утащил козу. Об этом хищнике мы никогда не слышали. И вот теперь все пытались его настигнуть, но в конце концов он все-таки удрал. Расстроенные, нуба вернулись обратно. Мы хотели продолжить съемки, но хижину тем временем наполнил густой дым. В центре расположились супруга нашего гостеприимного хозяина перед очагом, помешивая в огромном горшке кашу. От этого занятия отвлечь ее было невозможно. Пришлось показать хозяйке маленькое зеркальце. Когда она поняла, что это подарок, произошло чудо: женщина просияла и разрешила мужчинам погасить огонь. Между тем стало темно — слишком поздно для нашего мероприятия. В небе нависли тяжелые, мрачные тучи, каких я здесь не видывала никогда. Нуба озабоченно смотрели вверх.

Я знала, что, если дождь все-таки начнется, остаться тут придется надолго. Даже при наличии отличного внедорожника выехать отсюда будет невозможно. Именно поэтому иностранцы никогда не приезжают сюда в сезон дождей. За несколько часов земля превращается в глубокую топь. С ужасом думали мы о наших пленках, хранившихся в яме. Достаточно будет одного часа, чтобы они испортились. И для местных жителей ранний дождь ведет к катастрофе. Большая часть еще не убранного урожая уничтожается, как следствие — наступает голод.

С этого времени вся деревня — в том числе даже дети и старики — выходили на уборку урожая. Мы помогали, вывозя с полей зерно дурры. Вместе с нуба мы думали, как спасти наши вещи в случае внезапного ливня. Помог Алипо, неожиданно проявив организаторский талант.

Все боялись дождя, но все-таки надеялись, что обойдется. Увы… Сидя под навесом из соломы, мы почувствовали, как упали первые капли. Затем обрушился ливень. Мы тотчас вытащили пленки из ямы, унесли в машину, а наши чернокожие друзья таскали ящик за ящиком в свои защищенные от дождя хижины. Помогали все, и вскоре все самое ценное оказалось в безопасности.

Наш навес размягчился и наполовину разрушился. Дожди пришли почти на три месяца раньше, даже старожилы припомнить что-либо подобное не смогли. В середине марта это случилось в первый раз за многие десятилетия. Несмотря на опасную ситуацию, нуба сохраняли удивительное хладнокровие. Оно передалось и нам.

Когда через несколько часов дождь несколько утих, земля настолько размякла, что об отъезде нечего было и помышлять. Меня трясло от мысли, что нам предстоит находиться здесь отрезанными от внешнего мира. Провианта хватит еще на несколько недель, но лекарства заканчивались. Что случится, если кто-нибудь из нас заболеет? Ни одна самая мощная машина не сможет нас вывезти из Тадоро. К пребыванию в Африке в сезон дождей нужно готовиться самым тщательным образом. Необходима специальная одежда, которая не только предохраняет от огромного числа москитов, но и от змей, которых в этот период предостаточно. Против них у нуба нет защитных средств. Разрезы ножом, обычно применяемые в случае легких укусов, часто заканчиваются сильными кровотечениями. И вообще сезон дождей приносит с собой много страшного. Большие пространства земли затапливаются, и туземцы ходят по пояс в воде. Над местами, где слишком глубоко, они натягивают канаты, которые сами и плетут. Плавать они не умеют и вообще боятся воды. Многие тонут, особенно старики. С другой стороны, сезон дождей несет и хорошее: можно ловить рыбу, которая пережидает засуху, зарывшись в ил. В это время все растет быстрее. Пользуясь благоприятной ситуацией, нуба высаживают вокруг хижин арахис, бобы и кукурузу. Только так, вероятно, можно объяснить, как они выживают в засушливое время при бедной витаминами пище.

Дождь пока прекратился, но все еще было не ясно, когда мы сможем уехать. Земля стала слишком мокрой. Машину мы загрузили полностью, чтобы сразу же двинуться в путь. Но жара внезапно усилилась. И вновь возникла опасность, что пленки и продукты испортятся. Поэтому мы каждое утро вновь все выгружали и переносили в дома к нуба. Тяжелая и трудоемкая работа.

Даже нуба, которые искренне не желали с нами расставаться, советовали уехать. С тяжелым сердцем мы собрались в дорогу. Накануне вечером решили устроить небольшой праздник. Алипо намеревался доставить к столу двух коз и большое количество кур.

Настроение во время прощального праздника и у нас, и у нуба было соответствующее, поскольку никто из нас не знал, сумеем ли мы еще раз приехать, и все же торжество протекало весело и радостно. Пришло столько наших гостей, что вскоре не осталось ни одного свободного уголка. Не только мы с Хорстом дарили подарки, но и нуба принесли миски с земляными орехами и мариссой. Матери взяли с собой малышей. Мы не могли оторваться от увлекательного прослушивания магнитофонных записей песен и воспоминаний о праздниках ринговых боев.

Когда ушли последние гости, было уже поздно. Хорст и я смогли заснуть совсем ненадолго. Остальную ночь мы паковали вещи, одновременно думая, как лучше разделить по справедливости между нуба то, что останется здесь после нас. Ни у кого не должна возникнуть зависть. Каждая мелочь ими очень ценилась, каждый гвоздь или пустая консервная банка — все это они обожали, хотя и никогда не выпрашивали. Мы решили разделить пилы и другие инструменты, а также карманные батарейки, керосиновые лампы и канистры для воды, а заодно сахар и чай. Не менее востребованы были лекарства, бинты, мази, присыпка для ран, лейкопластыри, леденцы от кашля. Кроме того, после нас оставалось четыре хижины, четыре семьи принимали особое участие в их постройке — соответственно, каждая получила по соломенному домику.

Первым еще до восхода солнца появился Алипо, за ним Нату, Туками и Нотти. Еще не наступил день, как множество нуба собрались вокруг нашей машины. Они приходили с соседних гор, из Тоссари, Табаллы, Томелубы. Они выглядели спокойными, но печальными. Нату и Алипо взяли на себя распределение остающегося имущества. Споров не возникло. Мы с трудом пробили себе дорогу к «лендроверу».

Хорст осторожно вел внедорожник, вокруг собралось сотни нуба, бежавших следом. Каждому хотелось протянуть нам руку. Долго, очень долго бежали они рядом, и Хорст не осмеливался прибавить газу и уехать.

Чем дальше мы удалялись от Тадоро, тем становилось темнее небо. В любой момент новые потоки дождя могли сделать дальнейшую поездку невозможной. Но мысли о нуба, отвлекли меня. Несмотря на серьезные изменения, которые произошли с ними, моя привязанность к ним сохранилась. Увижу ли я их еще раз? Я так часто желала себе именно этого. Мы еще не покинули горы Нуба, а на меня уже напала тоска. Сразу же захотелось вернуться обратно.

Обессиленные после напряженной езды, мы добрались до Семейха. Там нас ожидала новая неприятность: поезд в Хартум отменили. Мы оказались в ловушке: отсюда наши перегруженные машина и прицеп доехать до суданской столицы не смогут. Оставалось только держать курс на северо-запад до Эль-Обейда. Но и этот путь был небезопасен. Он вел по местности, похожей на пустыню, где ветер замел дороги песком. Эту ужасную поездку я не забуду никогда. Машина беспрерывно должна была прокладывать себе путь, указателей не существовало. Мы могли ориентироваться только по солнцу. Стояла дикая жара, ни человека, ни зверя. Ни одна машина нам не встретилась. Спросить маршрут не у кого. «Лендроверу» нельзя останавливаться, иначе из глубокого песка пустыни нам не выбраться. Прицеп болтался как спортивные санки. Солнце слепило нас, все время нависая перед глазами. Я не отваживалась говорить, опасаясь потревожить Хорста.

С нами ехала маленькая обезьянка Рези — подарок от нуба. Наверняка в Тадоро ее умертвили бы и съели. Нуба едят все, что ползает или летает. Теперь она бодро восседала рядом с нами, то на моих коленях, то у Хорста на плече или у руля.

Наконец, после заката солнца, в темноте на горизонте всплыли огни. Стояла ночь, когда мы прибыли в Эль-Обейд.

В Южном Судане

Мне удалось купить в Эль-Обейде авиабилет до Хартума, где уже несколько дней находился Хорст, прибывший туда поездом. Тридцать часов пути Хорст вместе с обезьяной провел на открытой платформе под «лендровером», не желая ни на минуту оставить без присмотра ценный материал и камеры. Поездка оказалась для обоих муками ада. Покрытый железом пол платформы до того раскалился, что обжигал при одном прикосновении. Но под машиной образовалась тень, где Хорст со своей перепуганной обезьянкой имел возможность спрятаться от нестерпимой жары.

Дом, в котором мы наконец смогли отдохнуть после утомительной поездки, был окружен тенистым садом. Обезьянка Рези, теперь разгуливавшая без поводка, от души нарезвилась среди деревьев. По ночам она спала где-то в кронах, но вставала с первыми лучами солнца и до наступления сумерек крутилась неподалеку от нас.

Вообще-то мы хотели как можно скорее вернуться в Германию, но господин Мубарак Шаддад уже давно специально для нас подготовил поездку в Южный Судан. Такое великодушное приглашение суданского правительства я не могла не принять. Мы намеревались продать «лендровер» в Хартуме, с тем чтобы оплатить обратные авиабилеты в Мюнхен. В Судане такая машина ценится дорого. Мы передали автомобиль сотруднику господина Вайстроффера, который во время нашей поездки по Южному Судану обещал позаботиться о его продаже.

Незадолго до отъезда мне пришлось еще раз поволноваться. Исчезла Рези. Мы предприняли большую поисковую операцию. Несколько дней жили только этим. Опросили сотни домов. Делая объявления по телевидению и радио, я обещала награду за любые сведения об обезьянке. Никто не откликнулся. Даже полиция участвовала в этом деле, но безрезультатно — наша Рези, которую мы так полюбили, исчезла. Утешало лишь, чго здесь ей будет намного лучше, чем в холодном Мюнхене, где я планировала отдать ее в зоопарк «Геллабраун».

Нашей первой целью был Малакаль, маленькая столица в провинции Верхний Нил. Местный губернатор подготовил к нашему приезду обширную программу. Меня интересовало, какие следы недавних беспорядков удастся найти в этом городе. Мы посетили школы и больницы, говорили с врачами и католическими священниками. От них надеялись узнать подробности о кровавых боях, но собеседники умело уходили от всех вопросов. Однако выяснилось, что и отец Пиу и два духовных лица из Танзании вновь могли беспрепятственно проводить службы. В религиозном объединении «Юнайтед черч» о жертвах революции также предпочитали молчать.

Особенностью «Юнайтед черч» были воскресные богослужения, во время которых каждые полчаса выходил один из шести священников, владевших разными языками. У каждого племени провинции Верхнего Нила имелся свой собственный духовный наставник — у динка, шиллуков, нуэров, ануаков и других. Побывав в деревнях динка и шиллуков, мы нигде не обнаружили следов боев или сгоревших хижин. Вероятно, за это время их просто убрали. Здесь я снова встретилась с королем шиллуков, и мы даже участвовали в совместной прогулке. Авторитет монаршей особы непререкаем, каждый шиллук с почтением бросался перед ним на землю.

Вау, столица южной провинции Бахр-эль-Газаль, была нашей следующей целью. Это плодородная область, где проживали динка, самое большое племя в Судане. Как и шиллуки, динка — воинствующее племя, и некоторые из них воевали против северных суданцев. Но и здесь не оказалось никаких разрушений. Вау со своим выдающимся собором — город, в противоположность Малакалю, очень чистый. На улицах нам встречались добротно, почти по-европейски одетые люди. Ощущалось благосостояние, объяснимое наличием успешно работающей промышленности. Нам показали недавно построенную консервную фабрику, оснащенную русскими станками. Здесь плоды манго перерабатывались в соки и мармелад, этой продукцией снабжался весь Судан. Зажиточными коммерсантами были преимущественно греки.

К нашему удивлению, в католическом храме нам разрешили фотографировать и делать киносъемки. Богослужения начинались с шести часов утра и проводились четыре раза в переполненном помещении. Это была самая большая церковь, которую я видела в Судане. Там с нами произошел забавный случай. Когда Хорст вблизи алтаря снимал, как священник дает верующим просфорки, чернокожие прихожане смотрели на моего помощника с умилением. Они приняли его за Христа. За время экспедиции он потерял двадцать килограммов, руки и ноги стали тонкими, лицо — ввалившимся, да и борода действительно придавала ему сходство с изображением Христа на иконе. Хорст перевел дыхание только, когда выбрался наружу.

Любопытно, как в Вау проходила выборная кампания. Представителям различных племен раздавали листки для голосования, на которых виднелись отпечатаные символические знаки: «крокодил», «бык», «антилопа» или даже «дерево». Местные жители знали, кому из их вождей принадлежит символ. Они делали свой выбор оттиском большого пальца. Избиратели стояли перед столом с листочками для голосования в очередях.

Нам позволили посетить и тюрьму. Там содержалось свыше 400 человек, среди которых находились и убийцы, мужчины или женщины, приговоренные к пожизненному заключению. Преступления они совершали в основном из ревности, некоторые ожидали амнистии. Смертной казни в Судане не существовало. Большинство заключенных выполняли ручную работу: женщины изготавливали поделки из соломы, мужчины занимались резьбой по слоновой кости. Нам разрешили поговорить с ними с помощью переводчика. Похоже, свою участь они воспринимали спокойно.

Через семь дней после посещения различных деревень динка мы покинули Вау. Из-за невыносимой жары я впервые немного утомилась от Африки. Мы скучали по родине, по лесам и зеленым лугам, по прохладе и по нашей кухне.

Поездка еще не закончилась. В нашей программе значилась также самая южная из провинций Судана — Экваториальная. Там, как рассказывали, во время пресловутых беспорядков дело доходило до жесточайшего кровопролития. По сравнению с Вау Джуба выглядел мертвым городом: о прошедших событиях здесь напоминало очень многое. Нас всегда сопровождали двое полицейских, и это было обязательным условием любых перемещений. За Торитом мы получили куда более мощную вооруженную охрану, и продолжать поездку пришлось в бронированном военном транспортере. Рядом ехали танки «амфибии» и армейские грузовики с вооруженными солдатами. Должна сознаться, у меня было тяжело на душе, особенно когда через несколько часов я оказалась вынуждена пересесть в небольшой танк. Мы ехали по холмистой горной местности, заросшей тропическими растениями как в джунглях. Отчетливо представлялось, насколько непросто воевать со спрятавшимся в густых зарослях врагом. Мы прибыли в Торит, к месту расположения главной ставки армии, без происшествий. Нам была оказана редкая честь — мы смогли посетить центр недавних боев.

Нас принимал совсем еще молодой армейский офицер, отвечавший на все мои вопросы с большой охотой. Мы спорили до глубокой ночи. Впервые я получила возможность услышать из первых уст о почти неразрешимых политических, этнологических и религиозных проблемах между северными и южными суданцами. Но чтобы составить полную картину, необходимо было переговорить с обеими сторонами.

Мы поразились танцу лотуко, значительно более первобытному, нежели официальные танцы в деревнях динка. Лотуко использовали большие барабаны, кожу которых постоянно подогревали горящей соломой. Лица раскрашены красной золой, в руках — копья с развевавшимися черными длинными волосами зверей на острие. Дикими прыжками и криками танцоры доводили себя до все большего и большего экстаза. Своим ритуальным действом вокруг сложенного из дров особым образом костра, они как бы пробуждали демонов, снявших оковы. Это зрелище выглядело тем более впечатляющим, что все происходящее лишь в последнюю очередь рассчитывалось на зрителей, целью было дать волю своим страстям — и освободиться от них.

Как раз когда танец закончился, мы пережили драматическую сенсацию. Радио передало из Хартума о смещении правительства. Прежнее руководство страны и его окружение были арестованы, зачинщиком путча стал офицер Джафар Нимейри. Нас как будто поразило молнией. Я испугалась. Вероятно, уже арестованы и губернаторы, и шефы полиции, которые так нас поддерживали, чьими гостями мы, собственно, и являлись. Вторая революция, пережитая мной в Судане! Меня изумило, как спокойно восприняли это сообщение офицеры, среди которых мы находились.

Комендант в Торите поспособствовал, чтобы нас незамедлительно доставили обратно в Джубу. Там я впервые пережила приступ малярии с высокой температурой и сильными болями в конечностях, но, приняв резохин, оправилась удивительно быстро и скоро встала на ноги. Полетев через два дня в Хартум, мы, к своему успокоению, увидели в аэропорту друзей и знакомых. Они еще не освоились с ситуацией. Мы с волнением слушали их рассказы. Радиоцентр, мосты и официальные здания захвачены. Повсюду стояли танки, на улицах полно военных. Самое плохое известие я получила только вечером. Сотрудник Вайстроффера, у которого мы остановились, и в этот раз сообщил, что угнали «лендровер». Наш хозяин по легкомыслию дал его опробовать предполагаемому покупателю, и с тех пор машина исчезла. Вероятно, полагал он, машина уже по ту сторону границы, в Эфиопии.

Это было уже слишком. Врач сделал мне укол с успокоительным лекарством. В подобной ситуации хаоса никакой надежды на возврат машины не оставалось. А без ее продажи у нас не хватало денег на обратную дорогу. Я впала в отчаяние.

Через несколько дней свершилось нечто невероятное. В сознании, затуманенном после лекарства, я увидела в дверях моей комнаты две фигуры: Хорста и Норы — секретаря Вайстроффера.

— Машина здесь, мы ее нашли, — услышала я чей-то голос.

Но так как я посчитала это дурной шуткой, а сама находилась в перевозбужденном состоянии, у меня случился приступ буйного помешательства. Я била все вокруг себя, укусила Нору, которая хотела меня успокоить, царапала лицо… Мне сразу же сделали укол.

Позднее мне рассказали, что произошло в действительности. Нора, решительная молодая женщина, совершила безумный поступок: увидев на главной улице города посреди бесчисленных мчащихся машин, наш «лендровер» с еще не снятой, висящей вверх ногами вывеской «Суданская экспедиция», она стала преследовать машину, перегнала ее и остановилась посередине улицы. Затем заставила перепуганного вора, оказавшегося режиссером суданского телевидения, выйти из автомобиля, передать ей ключи, отвезла свою машину в надежное место, села в нашу и умчалась. Но она сделала для нас еще больше: ей удалось удачно продать этот «лендровер», невзирая на возникшие проблемы с таможней. Так она стала нашим ангелом-спасителем.

Возвращение домой

Мы сидели в самолете, обессиленные, но счастливые. Эту полную приключений экспедицию мы выдержали, и даже смена власти не помешала нам получить в аэропорту весь багаж.

Требовался отдых. Мы решили отправиться на греческий остров. Выбрали Родос, но там, как нам показалось, слишком холодно — мы слишком долго прожили в жарком климате. В Хартуме в день нашего отъезда термометр показывал 42 градуса в тени. Оставшиеся дни отпуска мы провели на Капри. Здесь тоже было прохладно, мало кто купался, но я всегда любила этот остров за то, что там можно совершать великолепные прогулки, во время которых всегда открывается что-то новое.

Именно на Капри за день до отъезда со мной случилось несчастье: я упаковывала вещи, споткнулась о шнур от торшера и неудачно рухнула на скользкий мраморный пол, в результате — перелом плеча. На следующий день Хорст и я, с гипсом на руке, летели в Мюнхен. Мне сказали, что перелом будет срастаться в течение нескольких месяцев.

Ошибочный приговор

Дома в почтовом ящике лежало глубоко потрясшее меня письмо от Фридриха Майнца. Оно содержало ужасное сообщение, что многолетний процесс, который он вел против Эрвина Ляйзера и шведской «Минервы» за права на мой фильм «Триумф воли», проигран в последней инстанции.

Это было нелепо, а то, что меня внезапно захотели лишить прав на мой фильм, выглядело как издевательство. Десятки лет меня как режиссера и создателя этого документального фильма проклинали и преследовали, но сомнений в том, что сделала его я, никогда ни у кого не возникало. Так было, пока со своими претензиями не выступил Эрвин Ляйзер, использовавший для своей киноленты «Моя борьба» кадры из моего фильма, не получив права распоряжаться ими ни от меня, ни от «Транзита», правопреемника фильмов, изготовленных НСДАП и Германским рейхом.

Основанием для приговора послужил следующий аргумент: «В многочисленных письменных источниках имеются указания на то, что изготовителем фильма является НСДАП». Эти ложные данные давно опроверг господин Опитц, шеф пресс-службы УФА. В его заявлении, данном под присягой, говорится о том, что ссылки на мой фильм использовались УФА в рекламных целях. В 1934 году, когда «Триумф воли» вышел на экраны, отношения УФА и НСДАП были еще не выяснены. Поэтому тогда УФА усмотрела возможность через этот фильм улучшить эти отношения посредством интенсивной рекламы. Следующий аргумент, сыгравший в приговоре свою роль, оказался незначительным, даже наивным, и опровергался многими свидетелями. Дело касалось письменных вставок в протокол, подготовленный УФА после заключения договора о прокате фильма. Некий господин из УФА назвал меня «особоуполномоченной общим руководством НСДАП». Это могло являться его личным мнением, но не соответствовало действительности. Я уже заявляла, что по настоянию Гитлера должна была сделать фильм о партийном съезде. О внутренних разборках в партии, которые привели к тому, что НСДАП по указанию Гитлера делать этот фильм не стала, я, естественно, не могла сообщать УФА. Так и возникло подобное недоразумение.

Горькая ирония судьбы: в суде «подтвердилось», что создатели моего фильма — партийные киноотделы, в которых работали мои злейшие враги. Если бы фильм действительно являлся детищем НСДАП, УФА не нужно было бы его финансировать. У партии хватало и своих средств. К тому же с НСДАП не заключалось никаких договоров, в соответствии с которыми мне поручалась бы работа над кинолентой. Заявления тогдашних компетентных представителей НСДАП, данные под присягой, однозначно констатировали, что моя фирма являлась частным предприятием, созданным для производства фильма о партийном съезде. Даже казначей НСДАП подтвердил это под присягой.

Суд решил по-другому, но факты неизменны. Суды уже и раньше не всегда разбирались в сложных случаях, но здесь можно было говорить только о судебной ошибке.

Я попросила совета у доктора Вебера, который из-за нехватки времени не смог взять на себя процесс вместо господина Майнца. Он сказал мне, что это чисто политический приговор. На мой вопрос: «Могу ли я что-нибудь предпринять?» — адвокат ответил: «Да, безусловно. Приговор ошибочен. Решение суда не соответствует действительным обстоятельствам. Оно основывается на правовом споре Майнца с „Минервой“ и правомерно только для сторон процесса. В случае нового разбирательства суд должен полностью пересмотреть завершившийся процесс. Вам обязательно нужно предоставить новые решающие доказательства».

Я вспомнила, что предложила доктору Боле, проигравшему процесс второй инстанции адвокату господина Майнца, представить Альберта Шпеера вторым свидетелем. Шпеер присутствовал, когда Гитлер во время проведения партийного съезда в Нюрнберге дал мне это поручение, четко подчеркнув, что по его распоряжению партия принимать участие в создании фильма не будет. Доктор Боле был так убежден в положительном исходе процесса, что счел показания Шпеера излишними.

Я знала свидетеля еще более важного, чем Шпеер, только сомневалась, согласится ли он высказаться по этому делу, — это Арнольд Рэтер,[499] бывший советник правительства и руководитель киноотдела НСДАП. Все фильмы, которые создавала партия, курировались лично им. Только через некоторое время я узнала, что он еще жив, но у меня едва ли хватило бы мужества обратиться к нему за помощью. Во времена Третьего рейха он являлся моим врагом. Под его непосредственным руководством создавался первый фильм о партийном съезде, «Победа веры», причем поручение Гитлера пригласить меня режиссером он бойкотировал. Он так сильно сопротивлялся моему участию, что на короткое время даже угодил в тюрьму. Именно поэтому Гитлер отказал НСДАП в подготовке второго фильма о партийном съезде. Прошло более тридцати лет, но вызвать Рэтера свидетелем я ни разу не отважилась. А вот теперь, когда мне объявили этот ошибочный приговор, решила попытаться…

Доктор Вебер поддержал меня:

— Вы должны попробовать, так как многие полученные господином Майнцем заявления, данные под присягой, суд вообще не принял во внимание, потому что они не были заверены нотариально.

Я испугалась. Об этом мне никто не говорил. Все напоминало детскую игру. Как можно столь важные свидетельские показания заверять еще и нотариально? Однако теперь все равно было слишком поздно. Некоторые свидетели к этому времени уже скончались.

— Но, — сказала я доктору Веберу, — заявление под присягой господина Гросскопфа, самого важного свидетеля наряду с господином Рэтером, нотариально заверено! Он главный свидетель, поскольку контролировал все финансовые дела, связанные с производством этого фильма. Он подтвердил, что вел расчеты только с УФА, а с партией — никогда. Внутренние расчеты между УФА и НСДАП, которые противоположная сторона представила как доказательство, не имели с производством киноленты ничего общего, они касались только права на узкопленочное производство, действительно переданное УФА партии.

— Суд не счел нужным дать себя в этом убедить, — сказал доктор Вебер. — Обязательно попытайтесь все же привлечь в качестве свидетеля господина Рэтера.

Я принялась за дело, с тяжелым сердцем и очень небольшой надеждой. Но на сей раз меня ждал неожиданный сюрприз. Господин Рэтер ответил мне: «28 декабря 1969 года. Все мы, вероятно, осознали, что напряженные отношения между людьми в определенные времена не должны привести к чувству мести. Конечно, я готов высказаться по этому поводу».

Фантастично! Я увидела луч надежды. Несмотря на свой возраст, а ему было уже 74 года, господин Рэтер прибыл в Мюнхен и 29 октября 1970 года в присутствии нотариуса, приняв присягу, дал показания. Из-за чрезвычайной важности этого заявления для меня и ради выявления истины процитирую самые важные параграфы:

По делу. Я был руководителем отдела кино управления рейхспропаганды. В этом качестве мне подчинялись все связанные с кино учреждения НСДАП. В силу данного обстоятельства могу со всей определенностью заявить: партийные фильмы, то есть фильмы, создатели которых несли правовую и экономическую ответственность перед НСДАП, не могли быть изготовлены без моего разрешения. Я, в свою очередь, все предварительно согласовывал с руководителем Министерства пропаганды доктором Геббельсом. По этой причине могу утверждать с абсолютной уверенностью, что фильм «Триумф воли» не создавался НСДАП и никакого поручения на этот счет от партии не поступало.

Иное дело — фильм о партийном съезде 1933 года «Победа веры», который также снимался госпожой Рифеншталь. В этом случае партия выступила как изготовитель. Так как у госпожи Рифеншталь при съемках в 1933 году возникли значительные сложности с партией, Гитлер решил, что НСДАП не должна иметь ничего общего с будущим фильмом 1934 года — «Триумфом воли». Это касалось как производства, так и финансирования. Я помню, что тогдашним государственным секретарем в Министерстве пропаганды господином Функом мне было запрещено участвовать в любых организационных мероприятиях, связанных с этой кинолентой. Итак, фильм «Триумф воли» от начала до конца создавался лично госпожой Рифеншталь. Также мне известно, что в свое время УФА охотно использовала свои связи с НСДАП как рекламный щит, становится понятно, почему УФА в своей пропаганде «Триумфа воли» сильно подчеркивала связь фильма с НСДАП…

Арнольд Рэтер

Этот документ нельзя оспорить ни одним судом. Я отказалась от процесса против господина Ляйзера. Мне было достаточно иметь на руках столь убедительное подтверждение моих авторских прав.

Создание книги о нуба

После восьми месяцев отсутствия мне пришлось многое улаживать. Помимо всего прочего, перелом плеча оказался сложнее, чем вначале предполагалось. Несмотря на сеансы физиотерапии и лечебную гимнастику, я все это время не могла двигать рукой.

Немецкий издатель доктор Бехтле, с которым я познакомилась год назад на Ибице, заинтересовался фотоальбомом о нуба. Его предложения показались мне приемлемыми, и после получения хорошего аванса я подписала договор. Он обязался издать книгу не позднее чем через два года. Мне было необходимо предоставить в его распоряжение только фотографии, тексты намеревался писать другой автор. Просматривать их я собиралась вместе с молодым писателем Кристианом Ротлингсхофером по поручению Бехтле.

Работать с Ротлингсхофером оказалось приятно. Мы встречались почти ежедневно. Я могла рассказывать об Африке часами. Издателя интересовали мельчайшие подробности. Он задумал выпустить два тома и надеялся на большой успех.

Однако пробные главы, написанные несколькими анонимными авторами, Бехтле не удовлетворили. Он попросил меня попробовать написать одну главу. Она ему так понравилась, что мне оставалось только одно — самой подготовить весь текст.

Я решила поработать над книгой за пределами города. Ади Фогель и Винни Маркус предоставили в мое распоряжение охотничью хижину недалеко от Фушля. В этой атмосфере полного уединения на природе работа давалась мне легко. Когда через семь недель я покинула хижину, все было готово и я уже могла безболезненно двигать рукой. Я написала 247 страниц и с нетерпением ожидала реакцию Бехтле.

Но меня ждало очередное разочарование. Еще до прочтения рукописи Бехтле сообщил, что передумал, — решил издать только фотоальбом, где будет всего 100 страниц текста. В сокращенном варианте не должно остаться личных переживаний, а только деловая информация о нуба.

Я расценила это как невероятно несправедливое требование. Ведь сам же Бехтле поначалу хотел сделать основным содержанием книги именно мои субъективные воспоминания об экспедиции. И вот — четыре месяца я работала на издательство бесплатно и, как выяснилось, понапрасну.

Эта кардинальная смена настроения заказчика рукописи должна была иметь подоплеку, о которой я вскоре узнала. Стефан Лорант, известный писатель, один из моих американских друзей, порекомендовал мне пригласить в качестве совместного партнера для фотоальбома нью-йоркское издательство «Эбрахаме». Когда Бехтле туда обратился, он получил жесткий отказ, подействовавший на него как холодный душ. Он стал неуверенным, понял, что в одиночку финансировать фотоальбом не сможет, и спустя некоторое время сказал мне, что пока этот проект надо отложить.

Снова превратности судьбы. Но я не собиралась сдаваться. Зарубежные фотожурналы просили сделать фотографии животных. Я решила фотографировать их в Восточной Африке вместе с Хорстом.

Фотосафари в Восточной Африке

Как просто сегодня долететь до Найроби или Момбасы! Почти два десятка лет назад ситуация обстояла по-другому, даже если бронировался чартерный рейс. Для того чтобы адекватно описать начало нашего путешествия, процитирую мое первое письмо Инге после прибытия в Малинди, на побережье Индийского океана.

Малинди, 11 ноября 1970 года.

Милая Инге!

Это первый привет, который я тебе посылаю и, вероятно, последний, так как по возможности хочу избежать писанины. Причина: на этот раз Африка мне не кажется такой доступной. Нервы измотаны до предела, так что солнце и море скорее вредят, чем приносят пользу. Наш перелет сюда дался мне нелегко. Ты ведь знаешь, что мы вынуждены были работать до последнего часа и надеялись отдохнуть в самолете. Но часами длившиеся задержки рейса, да и сам полет оказались мучением. Сиденья такие узкие, что тело будто защемлялось тисками. Хорст просунул свои длинные ноги под мое сиденье. Только после полуночи мы добрались до Момбасы, где, усталые, должны были отстоять целую вечность в очереди, прежде чем прошли таможню и пережили осмотр багажа. Но и потом желанный покой так и не наступил. Отъезд автобуса до Малинди откладывался часами. Только в пять утра нам удалось наконец растянуться на кровати. Наступил день, и мы смогли разглядеть, где находимся. Отель красив, замечательны также пляж, море — все лучше, чем я надеялась. Но, увы, всем этим наслаждаться я еще не могу. Возможно, это пройдет…

Все прошло. Часто я уже думала, что силы подошли к концу, и все-таки жизнь продолжалась.

Морские купания бодрили меня, я чувствовала себя день ото дня все лучше. На арендованном «фольксвагене» мы собрались посетить несколько национальных парков. Я вновь почувствовала жажду фотографировать. Недостатка в сюжетах не было. И опять во мне проснулось желание поселиться в Африке.

После удачного фотосафари в парке Амбозелли у подножия Килиманджаро и снимков масаи, нашей следующей целью стали озеро Маньяра[500] и знаменитый кратер Нгоронгоро. С погодой повезло: приятное тепло, никаких дождей. На прекрасных улицах машин совсем мало.

В Танзании на реке Уза мы посетили старого знакомого егеря и господина фон Надя. Его сказочные владения находились у подножия Меру.

Вскоре, однако, с этим райским местом нам пришлось попрощаться, так как через несколько дней мы планировали вылетать из Малинди. За день до отлета произошло то, что перевернуло всю мою жизнь. Случайно на доске объявлений я увидела написанное мелом слово «гогглинг» и узнала, что оно обозначает снабженную мундштуком выдвижную трубку для забора воздуха при подводном плавании. Хотя с детства я была «водяной крысой» — уже в пятилетием возрасте родители научили меня плавать, — позже мне не представлялось возможности заняться водным спортом, так как все свободное время я проводила в горах. Скалолазание и горные лыжи стали моими увлечениями. Тогда я еще не подозревала, что случайно брошенный взгляд на слово «гогглинг» сделает меня впоследствии ныряльщицей.

Мы присоединились к группе любителей подводного плавания. Никогда я еще не надевала плавательных очков или ласт, и вот первый раз мне захотелось это испытать. Если бы эту попытку я совершила в Балтийском или Северном морях, меня не охватило бы такое восторженное состояние, как в Индийском океане. Полный тайн подводный мир околдовал меня. Хорст чувствовал что-то похожее. Мы восхищались множеством пестрых рыбин, которые беззаботно кружили вокруг нас. Я не могла наглядеться. Невероятные цветовые гаммы и фантастические орнаменты приводили в замешательство. Великолепие красок кораллов изумляло. Я могла находиться под водой только очень короткое время, не умела надолго задерживать дыхание. Вся группа уже забралась в лодку, только мы Хорстом оставались в воде. Все увиденное мной здесь в первый раз, оказалось так ослепительно прекрасно, что я чувствовала себя несчастной оттого, что испытала все это лишь в последний день отпуска. До сих пор этот мир я видела только в фильмах Ганса Хасса[501] и Кусто,[502] но прочувствовать это самой было намного увлекательнее. Я решила, что, как только смогу, познакомлюсь с подводным миром поближе.

Нуба в журнале «Штерн»

Незадолго до Рождества меня навестил Рольф Гильхаузен,[503] художественный редактор «Штерна». Мне было интересно, как он воспримет снимки нуба. Я выбрала отдельные фотографии, но он захотел посмотреть все. Часами мы рассматривали снимки, и вскоре я заметила, что они ему нравятся. С большой осторожностью, но очень быстро он отобрал несколько самых лучших фотографий, а также около сотни диапозитивов. Среди них был один, который я ему давать не хотела: двое юношей нуба во внутреннем дворе дома играют на гитарах. Рольф не скрывал, что очарован этой фотографией, но я дорожила ею не меньше. Я попросила его отступиться, но Гильхаузен не соглашался. Чем больше я оборонялась, тем непреклоннее он становился и, в конце концов, поставил выпуск фотоальбома в зависимость от получения этого снимка. Я не захотела терять связь с таким значительным иллюстрированным журналом и сдалась. При прощании, однако, я лишь услышала:

— Вероятно, — проронил Рольф, — месяца через два-три мы сможем выпустить серию. Вам еще позвонят.

Я была разочарована — ожидала гораздо большего. Тем неожиданнее оказался сюрприз, когда через несколько дней позвонил Генрих Наннен, главный редактор «Штерна».

— Лени, — заявил он, — садитесь на ближайший самолет и вылетайте в Гамбург.

Я подумала, что он шутит, но едва успела задать вопрос, как он возбужденно продолжил:

— Ваши фотографии великолепны. Вся редакция очарована превосходными снимками. Мы хотим выпустить большую серию еще до Рождества, даже на обложке решили поместить небольшой информационный текст. Уже сегодня вечером один из моих сотрудников будет ждать вас в Гамбурге, а наша мюнхенская редакция организует вашу поездку.

У меня не было слов. Но, привыкшая к превратностям судьбы и разочарованиям, я не отважилась даже порадоваться.

Вечером я прибыла в Гамбург. Господин Брауман, сотрудник редакции, ждал меня в отеле «Берлин». Теперь стало понятно, почему все произошло в такой спешке. Увидев мои фотографии, Наннен решил вставить в уже наполовину заполненный предрождественский номер 15 цветных страниц из серии нуба и заменить уже готовый титульный лист. Чтобы все это осуществить, возникла необходимость не позднее чем завтра отпечатать тексты, тогда номер сможет выйти через неделю.

Когда я это услышала, мне стало неспокойно на душе. Как можно написать что-либо серьезное за несколько часов? Речь шла не только о подписях к фотографиям, нужно ведь еще составить подробное описание моих переживаний у нуба. Господин Брауман вселил в меня мужество:

— Сегодня вечером вы расскажете мне все, что осталось в вашей памяти живым воспоминанием. А завтра в первой половине дня я принесу вам текст.

До глубокой ночи мы работали вместе. Уже не осталось в памяти, делал ли он себе какие-то заметки или же я наговаривала на магнитофон. Помню только, что у нас установился хороший контакт. Он сам уже несколько раз бывал в Африке.

То, что я пережила на следующий день, сделало меня несчастной. После завтрака редакция «Штерна» прислала мне не только великолепный букет цветов, но и чек на 25 000 марок. Я ликовала. «Наконец-то, — думалось мне, — хоть разок повезло». Но, когда я прочитала текст, который мне передал господин Брауман, стало жутко и неприятно. Текст не был плохим. Наоборот, по-журналистски он оказался написан блестяще, однако диаметрально противоположным моим ощущениям.

Переписывать еще раз не было времени. Я твердо решила, что, как бы тяжело мне ни далось это решение, нужно вернуть чек и остановить выпуск серии.

Сильно волнуясь, я попыталась добраться до господина Наннена. Неудачно — он находился на конференции. Тогда я передала его секретарю чек с парой строк. Еще до того как я покинула редакцию, Наннен примчался ко мне сам.

— Что случилось? — спросил Генрих, полусмеясь, полусердясь. И продолжил: — Вы с ума сошли? Вы же не можете так поступить с редакцией. Снимки уже отпечатаны.

Я чувствовала себя как загнанный заяц, нервы отказали. Потекли слезы. Наннен, с которым мы последний раз виделись 15 лет назад, пытался меня успокоить:

— Тексты, которые вам не нравятся, можно изменить, это не причина для отказа от издания серии.

Он привез меня в бюро своего секретаря, где я должна была диктовать изменения прямо машинистке.

— Главное, — сказал Наннен, уходя, — будьте готовы через два часа, это самый поздний срок для печати.

Потом он вернул мне чек и попрощался.

Этот случай произошел 3 декабря 1969 года. Уже на следующей неделе я держала в руках «Штерн» и не могла оторваться от титульной страницы — она была чудесной. Репортаж с фотографиями Гильхаузен скомпоновал настолько необычно, что можно смело утверждать: «Штерн» воздвиг памятник нуба.

Ошибка в «Воспоминаниях» Шпеера

В это время я получила от Альберта Шпеера его первую книгу, «Воспоминания». Это была рукопись, написанная им в тюрьме Шпандау. Там он провел двадцать лет, после того как стал на Нюрнбергском процессе единственным обвиняемым, который признал себя виновным, что вызвало многочисленные комментарии историков, друзей и врагов. О нем писали книги, снимали фильмы, отношение к нему было диаметрально противоположным. Многие друзья не понимали его. Одни полагали, что его внутренняя перемена произошла от расчетливости, поэтому он — «предатель». Другие, особенно те, кого тоже преследовали, старались, наоборот, его понять и простить. Я полагаю, что Шпеер нуждался в прощении, страстно его желал. Он страдал и, я верю, пережил муки ада, но не искал легких путей.

Пока был жив Гитлер, Шпеер чувствовал к нему глубокую неприязнь. После того как Гитлер незадолго до конца войны приговорил его к смерти, Шпеер все же пришел к нему, чтобы попрощаться, возможно, перед гибелью. И нашел в себе силы отказаться выполнить приказ Гитлера «Сожженная земля». Где еще в Третьем рейхе был другой человек, который выказал столько мужества? Свою книгу Шпеер прислал с коротким письмом.

Сентябрь 1969 года.

Милая Лени!

Вот книга, которую посылаю тебе с неуверенностью, опасаясь, что твое мнение несколько отличается от моего. Надеюсь на не слишком суровый приговор не понравившимся тебе страницам. Предполагаю, что ты поймешь, как я стремился передать будущим поколениям свою точку зрения, чтобы помочь им избежать трудностей, похожих на те, что пережили мы. Хотя я сомневаюсь, что людей чему-то можно научить. Но нужно — каждому на своем месте — способствовать этому.

Твой Альберт

Эти строки произвели на меня сильное впечатление, и я с интересом погрузилась в чтение. Что в его книге? Ответ на нашу трагедию? Начав читать, я не могла оторваться. Она потрясла меня. Я принадлежу к тем, кто верит во внутреннее перерождение Шпеера. Во всяком случае, мне хотелось, чтобы Альберт больше написал о том, что очаровывало его в Гитлере, поскольку об этом все время спрашивают и меня. Шпеер почти ежедневно виделся с Гитлером; я же встречалась с ним только в нескольких чрезвычайных ситуациях. На этот главный вопрос Шпеер, по моему разумению, ответил неполно. Когда он мне позвонил и справился о возможных поправках, я отметила некоторые ошибки. Бросалось в глаза то, что автор писал о Рудольфе Гессе. Я поразилась. Все, что написано на странице 75 его «Воспоминаний», неверно ни в одной строчке.

Помню, что пленка с кадрами одного из праздничных заседаний съезда партии в 1935 году оказалась испорчена. Гитлер передал всем предложение Лени Рифеншталь повторить съемки сцен в фойе. В одном из больших берлинских кинотеатров — «Иоханнисталь» — по моему проекту точно воспроизвели часть Зала конгрессов, возвышение и ораторскую трибуну, направили туда прожекторы. Сотрудники киноштаба озабоченно бегали вокруг, а в глубине кинотеатра маячили Штрейхер,[504] Розенберг и Франк[505] со своими рукописями, ходящие взад и вперед и усердно разучивающие свои роли. Подошел Гесс, и его первым пригласили сниматься. Так же как и перед 30 000 делегатов съезда, он поднял руку в праздничном приветствии. С присущим ему пафосом искреннего волнения он начал поворачиваться туда, где чуть ранее находился Гитлер, и, вытянувшись, прокричал: «Мой фюрер, я приветствую вас от имени партийного съезда. Съезд продолжает продвижение вперед. Говорит фюрер!» При этом выглядел он очень убедительно, так что с того времени меня не покидала уверенность в искренности его чувств. И те трое в пустом кинозале играли свои роли «действительно преданных», являя собой в тот момент талантливых актеров. Я был весьма смущен. Напротив, госпожа Рифеншталь нашла, что поставленные сцены лучше исполненных в оригинале…

Тогда еще я оставался убежден в истинности эмоций, с помощью которых ораторы вызывали воодушевление масс. И тем неожиданнее почувствовал в этот день в кинотеатре «Иоханнисталь», что все это завораживающее искусство можно «по-настоящему» представить и без публики.

Ничего общего с действительностью… Без сомнения, он это написал без злого умысла, за двадцать лет тюрьмы, естественно, ему кое-что стало видеться по-другому. Когда я рассказала в деталях, как все происходило на самом деле, Шпеер сильно расстрогался, пообещав исправить свои заблуждения в новых изданиях.

Но как могли возникнуть подобные заблуждения у такого борца за истину, как Шпеер? Сцена, которую он описывает, на самом деле разыгралась следующим образом. Верно, что Шпеер построил трибуну съезда в кинозале, но мы там снимали гауляйтера Франконии Юлиуса Штрейхера, а не Рудольфа Гесса. В Нюрнберге у оператора закончилась пленка во время речи Штрейхера, который должен был хотя бы раз появиться в фильме и произнести фразу длиною лишь в несколько секунд. Других вставок мы не делали. В этой короткой сцене не участвовал никто, кроме Шпеера, гауляйтера и технического штаба: ни Гесс, ни Франк, ни Розенберг, ни даже я. Рудольфа Гесса дополнительно не снимали. Я знаю причину ошибки Шпеера: за день до открытия партийного съезда Гесс потребовал провести в Зале конгрессов проверку освещения трибуны. Он встал за трибуну, чтобы вместе с кинооператором Зеппом Альгейером проверить, возможно ли перевести луч прожектора на Гитлера, так как на следующий день тот должен был выступить с длинной речью. Тогда прожекторы излучали очень сильное тепло. Во время этой пробы освещенности, при которой присутствовали Шпеер и я, никаких фраз для фильма Гесс, разумеется, не произносил. Фотографии, сделанные тогда нами, убедили Шпеера. Не соответствует действительности и утверждение, что Гитлер приказал переснять неудавшиеся сцены в павильоне. Могу лишь надеяться, что Шпеер не допустил более значительных ошибок.

Со Шпеером в доломитах

Я с радостью приняла приглашение в Южный Тироль. Перед отъездом в Волькенштейн Вилли Тремпер попросил меня сделать для его нового журнала «Жасмин»[506] несколько фотографий Альберта Шпеера, который, как оказалось, хотел провести свой отпуск там же, где и я. Проблемы с этим не возникло.

При встрече я была поражена, как хорошо он сохранился. Никаких следов двадцатилетнего пребывания в тюрьме. Ежедневно он совершал длительные прогулки, а Маргарет, его спортивная супруга, объезжала крутые склоны. Узнав о моей работе над африканским фотоальбомом, Шпеер предложил свою помощь. Сначала он прочитал рукопись, которая в своей основе ему очень понравилась, но показалась слишком длинной для такого издания. Почти ежедневно мы с ним работали над более лаконичной редакцией. Часто прогуливаясь по лесному заснеженному ландшафту, я задавала ему вопросы о пропілом. Раньше мне было трудно на это решиться. Я удивлялась его спокойствию и свободному отношению ко многим вопросам. Как всегда, на Шпеера можно было опереться. Я не сомневаюсь, что он являлся необыкновенно сильной личностью.

Нуба очаровали и его. Он набросал эскиз титульной страницы, предложив варианты названия: «Моя безмерная любовь» или «Будто с другой планеты». А в качестве эпиграфа выбрал фразу из дневника Христофора Колумба от 25 декабря 1492 года: «Они всюду ходят, как их создал Господь, мужчины и женщины, и раскрашивают свои красивые тела. Хотя индейцы и не христиане, но они также любят своих ближних».

— Это великолепный материал, — сказал Шпеер, — заниматься им мне доставляет большое удовольствие.

Шпеер жил в «Мальейере», я — в гостинице «Гран-Байта». Там я и сделала известное фото, где он в красном шерстяном шарфе, а газета «Ди Цайт» приобрела этот снимок для титульной страницы серии о Шпеере. За год до прихода к власти Гитлера в 1932 году я вырезала из газеты черно-белое фото Шпеера. Мне нравилось его лицо, а я собирала для личного архива все интересовавшее меня. Когда позже я познакомилась с Альбертом и показала ему вырезку, он подарил мне эту увеличенную фотографию в серебряной раме, которая отличалась от других портретов этого стиля особенным освещением. Портрет попался мне на глаза, когда теперь я делала съемки крупным планом для «Жасмина». Я попыталась запечатлеть в подобной манере теперешнее лицо Шпеера. Результат оказался ошеломляющим. Несмотря на то, что со времени создания первого фото пропіли десятилетия, сходство обоих снимков было поразительным.

После пяти недель совместной работы 247 страниц рукописи преобразовались в 88. Шпеер продемонстрировал композиционное мастерство, я же очень многому у него научилась.

Перед отъездом в Мюнхен мне довелось испытать нечто необычное: впервые я летела на вертолете и, более того, на вершину самой высокой горы Доломитовых Альп — Мармолату. Этим я обязана промышленнику Эрнсту Заксу, проводившему в Волькенштейне зимний отпуск и тоже проживавшему в «Гран-Байте». Неописуемо удовольствие, когда на лыжах мы бесчисленное множество раз мчались с вершины Мармолаты по великолепному снегу. Внизу нас ждал вертолет. Просто здорово.

Не менее впечатляющим переживанием стал полет над теми же заснеженными горами в Меран, где Закс решил навестить южно-тирольского архитектора Себастьяна Андерзага, проектировщика красивейших доломитских отелей. Солнце уже заходило, когда вертолет вновь поднялся ввысь. На обратном пути я увидела далеко внизу долину в мягких серо-голубых пастельных тонах. Вершины Доломитов были еще огненно-красными от последнего солнечного луча. Когда мы приблизились к Волькенштейну, в домах уже горели огни, а на небе виднелись серп луны и звезды.

Хлопоты о правах на книгу

После того как моя рукопись оказалась в издательстве «Бехтле», я с нетерпением ждала решения, но ответ все не приходил. После месяца напрасного ожидания я решила затребовать свой материал обратно. Это привело к очень неприятным переговорам. Мало того, что мои справедливые претензии полностью игнорировали, мне еще и предъявили неоправданные требования. Так как я любой ценой хотела избежать судебного разбирательства, растянувшегося бы на годы, пришлось пойти на условия издательства и попытаться вернуть гонорар, который мне выдали при заключении договора. Но этих денег у меня уже не было.

В голове шумело. Одновременно начинался злополучный процесс против Гейера в Гамбурге. Приходилось готовить для представлявшего там наши интересы адвоката Дойхлера объемистые письменные трактаты.

Бехтле настаивал на возврате аванса в течение не более чем четырех месяцев, угрожая в противном случае судебным иском о возмещении ущерба. Чтобы спасти свой фотоматериал, следовало попробовать собрать деньги. Блеснула надежда. Меня посетил американский историк Джон Толанд и, увидев фото нуба, был ими очарован, но не смог понять, почему немецкое издательство не нашло в США корпоративного партнера.

Он подумал, что его издатель Даблдей может проявить интерес к фотоальбому, и попросил меня дать ему с собой некоторые фотографии нуба. Вопреки своему скепсису я передала ему лучшие из снимков.

Вроде бы все шло хорошо. Из Парижа прибыла европейская представительница крупного нью-йоркского издательства, просмотрела снимки, на нее они тоже произвели впечатление. Через две недели, казалось, подписание контракта было гарантировано. Даблдей сообщил мне уже запланированную цену продажи и объем тиража. Предусматривалось сразу же выпустить 10 000 экземпляров. Но затем пришел отказ. Причина была предсказуемой. Сожалеем, сообщили мне, но еврейские литераторы выразили протест против выпуска этого альбома.

Ультиматум, предъявленный фирмой Гейера, себя исчерпал. После жестких переговоров доктор Вебер добился продления срока возврата аванса.

Снимки нуба в журналах «Штерн» и «Санди тайме мэгэзин» произвели впечатление не только в Германии, но и в США. Появились новые заинтересованные лица из Франции и Англии. Во время пребывания в Лондоне два издателя заявили о готовности заключить контракт и сразу же выплатить аванс, который позволил бы мне расплатиться с немецким издателем. Слишком поздно я узнала от моего адвоката, что возвращать эту сумму не была обязана.

Английскими издателями были Питер Оуэнс и Том Стейси. Каким бы симпатичным мне ни казалось сотрудничество с Питером Оуэнсом, молодым профессионалом с большими запросами, я выбрала все-таки Тома Стейси, хорошо знавшего Африку. Он сам длительное время работал там журналистом, а затем опубликовал серию из двадцати книг о первобытных народах.

Началась одиссея книги о нуба.

Том Стейси

Владельцы японского ресторана «Токио», расположенного в пяти минутах ходьбы от Пикадилли, братья-близнецы Мичи и Иоши Кондо, пригласили меня с Томом Стейси отметить заключение контракта в своем заведении. Они в свое время являлись моими партнерами по работе с фирмой «Конд о-фильм».

Том Стейси выглядел очень симпатично: высокий, стройный, в самом расцвете сил, темпераментный, живой, с большим шармом. В Африке он прежде работал антропологом, отсюда и неподдельный интерес к нуба. Лучшего издателя нечего было и желать. Его двадцатитомная энциклопедия, снабженная сотнями цветных фотографий, оказалась работой поистине выдающейся. В тот вечер и у меня появилась причина порадоваться. Наряду с контрактом со Стейси в этот же день я подписала другой важный договор: Би-би-си приобрела права на показ по английскому телевидению моей «Олимпии». В связи с Олимпийскими играми 1972 года в Мюнхене планировалось, что лента будет демонстрироваться в оригинальной версии и полном объеме. Для меня это означало не только коммерческий успех. В Мюнхене этот фильм не показывался ни разу, даже когда Игры проходили в Германии. Ни один немецкий телеканал интереса к нему не проявил.

Перед отлетом из Лондона я получила третье предложение. Редакция «Санди тайме мэгэзин» захотела возложить на меня обязанности фотографа во время Олимпийских игр в Мюнхене. Предложение почетное, но принять решение оказалось трудно. Сумею ли я в свои семьдесят лет взять на себя такую утомительную работу? Я попросила время на размышление. Когда в конце концов я все же заставила себя согласиться, произошло это по совсем простой причине: я тогда находилась в Африке, купить входной билет на Олимпийские игры не смогла, а попасть туда мне очень хотелось. Еще можно было получить «стоячие» места или приобрести билет на черном рынке. В ответ на все свои обращения в официальные немецкие спортивные организации я получала отказы. Ни к чему не привело и мое письмо Вилли Дауме, президенту Немецкого организационного Олимпийского комитета. Поэтому я решила принять предложение «Санди тайме мэгэзин» — в этом случае мне открывалась возможность посещения любых соревнований. Я хорошо понимала, что это будет довольно-таки нервная работа.

Доктор Берри

Прежде чем окунуться в суматоху Олимпийских игр, я провела отпуск на лыжах в Энгадине. Мне хотелось выполнить обещание, данное доктору Берри, известному врачу из Санкт-Морица: показать ему и его гостям слайды с нуба.

Когда несколько лет назад я впервые навестила его в клинике, то была приятно удивлена оказанным приемом.

Передо мной возник солидный пожилой господин, пристально посмотревший на меня, а затем заключивший в свои объятия.

— Лени, — сказал он, — Лени Рифеншталь. Этого мгновения я ждал пятьдесят лет. В середине двадцатых годов я впервые увидел вас здесь, в Энгадине, и безумно влюбился. Думаю, это был ваш первый фильм — «Святая гора». Вы — в накидке из белого меха. Я — тогда гимназист и ваш пламенный поклонник. Целыми днями мы ждали вас перед отелем «Палас», чтобы поймать один лишь ваш взгляд. Обратиться к вам мы тогда не осмеливались.

С момента встречи он годами опекал меня как врач. Господин Берри оказался великолепным специалистом, который не ограничивался выпиской рецептов, а тратил свое драгоценное время, стараясь более тщательно обследовать пациентов. Он не довольствовался одной лишь установкой диагноза, а стремился найти истинную причину заболевания.

Невзирая на свое известное имя — его пациентами в Санкт-Морице были чрезвычайно популярные личности, — доктор Берри ежедневно до глубокой ночи проводил обход больных по домам. Бедных он лечил бесплатно. Он оказался не только щедро одаренным врачом и замечательным человеком, но к тому же еще и художником — писал маслом натюрморты, пейзажи, портреты…

Когда на своем «опеле» я приехала по крутой дороге к его дому, расположенному близ лыжного спуска с Корвиглии, вид многих из гостей смутил меня. Я еще более расстроилась, когда с проектором и чемоданом со слайдами вошла в гардеробную. Дамы — в вечерних туалетах, мужчины — в смокингах. Красивая, как будто списанная с картины, госпожа Берри представила меня гостям. Я чувствовала себя неловко: в лыжном костюме и спортивном свитере выглядела на общем фоне как Золушка.

Среди гостей присутствовала и Хильдегард Кнеф с ее тогдашним мужем Давидом Камероном. В своем черном длинном платье она выглядела обворожительной. Помимо нее мне бросилась в глаза еще другая женщина, ее называли Манни, — графиня Сайн-Виптенштейн.[507]

Во время ужина около торжественно накрытого стола с цветами и свечами хозяин сказал несколько слов о своем юношеском увлечении и поднял бокал в мою честь. В этой необычной атмосфере я чувствовала себя слишком не у дел и надеялась, что мне не придется рассказывать о нуба. Я с трудом могла себе представить, что эти люди, принадлежащие к верхушке общества, как-то заинтересуются моими друзьями. Когда часы показали полночь, захотелось потихоньку исчезнуть, но мне помешал хозяин дома. После кофе он повел своих гостей в салон, который был оборудован под зал для демонстрации слайдов. Все быстро успокоились, и стало совсем тихо. Вскоре я уже знала, что и это избалованное общество попало под влияние увиденного — они тоже были зачарованы.

При прощании госпожа Кнеф шепнула мне на ухо:

— Чудесно, неужели где-то нечто подобное еще может существовать?

На следующий день моя комната была заставлена цветами.

Бурные недели

Я уже довольно долго жила в Мюнхене, когда появился Алекс Лоу — художественный редактор издательства Тома Стейси, чтобы отобрать снимки для нашей книги. Эта работа доставила мне радость уже потому, что англичанин оказался выдающимся фотографом. При выборе снимков у нас было полное согласие.

На меня свалились и другие дела. Почти в то же время я должна была найти материал для двух киножурналов, в которых киноисторик Гордон Хитченс из США и живущий в Мюнхене сценарист Германн Вейгель[508] намеревались подробно сообщить о моей деятельности. Перед тем как я в прошлом году отправилась в Африку, Хитченс беседовал со мной в течение нескольких часов. Убедить его в истинности моих высказываний оказалось просто. Он, подобно многим, был полон предубеждений, но старался добиться объективности. Учитывая тот авторитет, которым пользовался журнал «Кино и культура» в Соединенных Штатах, я не только подробно ответила на вопросы, но и показала важные документы. Когда мы прощались, Хитченс сказал:

— Вы могли бы работать в Америке, если вы… — тут он сделал паузу, — …если бы набрались мужества и сознались в своей вине в период нацизма.

Обескураженная этими словами, я вспомнила бесчисленные допросы во время заключения, где мне обещали в будущем все, если только я решусь произнести фальшивые признания. Позже Гордон Хитченс, должно быть, почувствовал неуместность своего замечания — его текст оказался прекрасным и очень информативным: свыше 100 страниц с фотоиллюстрациями и полной фильмографией. Такой же была работа и молодого немца. Она вышла в свет в виде целиком посвященного мне номера журнала «Кинокритика», издававшегося Германом Линднером.[509] Моя деятельность в кино была описана со знанием дела.

После этого мои противники вновь подняли голову. Новый шанс, предоставленный мне, и многочисленные публикации в прессе в мою пользу придали им силы. Иногда я представляла себя канатоходцем, работающим без страховки. Очень неприятная история последовала за моим приглашением во Дворец УФА, где должны были показать мой олимпийский фильм. Уже лет пятнадцать назад он демонстрировался в «Титания-паласт» с большим успехом, сопровождаясь неограниченной похвалой в местной прессе, поэтому трудно было даже представить, что на этот раз в Берлине меня будут ждать дикие протесты. Ничего подобного не ожидал и Венцель Людеке, руководитель «Берлинер-синкронфильма», который организовал это приглашение вместе с одним из прокатчиков в связи с Олимпийскими играми в Мюнхене.

Хотя почти все места в кинотеатре раскупили, демонстрация не состоялась. Влиятельная берлинская группа устроила фильму обструкцию. В прессе, на телевидении и радио, направляя телеграммы правящему бургомистру Клаусу Шютцу,[510] эта группа требовала запрета киноленты. Обоснование: «Олимпия» представляет собой национал-социалистическую халтуру, а ее показ — оскорбление для преследовавшихся при нацистском режиме. На чиновника, ответственного в Городском совете за науку и искусство, оказывалось давление. Сам он не видел никаких оснований для запрета, потому что еще с 1958 года фильм был разрешен к показу молодежи «Добровольным самоконтролем» и с тех пор без помех шел в различных городах. Но протестующие настаивали на том, что в Берлине эта картина больше демонстрироваться не может. Директор Дворца УФА из-за многочисленных анонимных звонков оказался вынужден снять фильм с проката, в противном случае здание грозили поджечь. Я тоже получила аналогичные анонимные угрозы. Ошеломленная и горько разочарованная, я покинула Берлин, хотя обещание убийства всерьез не воспринимала. Меня глубоко задело, что все это пришлось пережить в городе, в котором я родилась и где когда-то проходили Олимпийские игры.

Зато передача Би-би-си имела сенсационный успех. Стефан Херст, один из руководителей Британской телерадиокомпании, писал мне в восторженном письме: «Олимпийский фильм останется вехой в истории кино». Норман Своллоу, исполнительный продюсер Би-би-си, вопрошал: «В чем вина Лени Рифеншталь? Только в том, что ею восхищался Гитлер».

Суматоха, в которую я попала перед началом Игр в Мюнхене, не дала мне возможности прийти в себя. Чтобы справиться со своей задачей, я принялась заниматься изучением новой киноаппаратуры. Лейтц предоставил мне свои новейшие камеры «лейка-флекс». Каждый день приходили новости. Самой важной из них оказалось предложение Би-би-си снять 60-минутный фильм обо мне, где Норман Своллоу выступал бы продюсером, а Колин Нерс — режиссером. Работа с ними доставляла радость. Мы перерыли архив и часами просиживали в монтажной, чтобы выбрать сцены из старых кинолент. Отдохнуть после такой напряженной работы я не смогла, поскольку меня ждал профессор Ханвер, прибывший со своими студентами из Лос-Анджелеса. Они хотели поговорить со мной и посмотреть мои фильмы. Эти молодые люди были столь симпатичны, что я с удовольствием уделяла им время. Помимо этого, я обещала встретиться с Рольфом Хэдрихом,[511] который хотел отобрать из моих олимпийских фильмов кое-что для экранизации романа Томаса Вулфа[512]«Домой возврата нет» и пригласить вместе работать над этой будущей картиной. Высоко ценя Хэдриха как режиссера, выглядевшего к тому же симпатичным человеком, я опасалась ехать на съемки в Берлин, не желая вновь подвергать себя клевете и угрозам, обрушившимся на меня всего пару недель назад. Вилли Тремпер, через которого я познакомилась с Хэдрихом, попытался меня успокоить. Узнав, что в создании киноленты участвуют Иоахим Фест[513] и Альберт Шпеер, я в конце концов согласилась.

Действие этого фильма разворачивалось во время Олимпийских игр 1936 года в Берлине. Это история молодого американца, писателя Томаса Вулфа. Восхищаясь Германией, он влюбляется в немку, не подозревая о происходящих вокруг тщательно скрываемых человеческих трагедиях. Когда потом на обратном пути Вулф собственными глазами увидел, как в поезде арестовывают еврейского бизнесмена, все в нем перевернулось. В этом фильме Хэдрих предоставил слово некоторым свидетелям времени. Помимо Шпеера в их числе оказался Ледиг-Ровольт,[514] издатель и друг Томаса Вулфа. Съемки в Берлине прошли без осложнений.

В Лондоне со мной собирался срочно переговорить мой английский издатель. В день приезда я случайно увидела фильм, снятый Би-би-си обо мне в Мюнхене. Я заранее боялась, что он меня разочарует, хотя видела, с какой симпатией ко мне относились англичане во время съемок. Но мои опасения оказались напрасны. Колин Нерс и Норман Своллоу сделали киноленту, в которой не искажено ничего и нет фальсификаций. Мои друзья и я в этот вечер были очень счастливы.

На следующий день я отправилась в издательство, где Алекс Лоу уже все приготовил для нашей работы над макетом. В офисе Тома Стейси царила самая непринужденная атмосфера. Здесь я впервые смогла увидеть, как делают макет для иллюстрированного издания — восхитительная работа. У Стейси, конечно, возникали проблемы с ее публикацией — прежде всего финансового характера. Корпоративных партнеров еще не нашли, но Стейси излучал оптимизм и надеялся, что книга выйдет через четыре месяца. Через несколько недель в Мюнхене начинались Олимпийские игры, и у меня не было ни минутки, чтобы сосредоточиться на своих «олимпийских» делах. Я должна была через три недели представить аннотации почти к сотне фотографий и написать, согласно пожеланию Стейси, новый, более научный текст. Я сильно сомневалась. Если я отказалась бы, существовала опасность, что комментарий напишет кто-то, не имеющий о нуба ни малейшего представления. И у меня не осталось выбора — во всяком случае, я не хотела собственным бездействием провалить все дело.

Олимпийские игры в Мюнхене

Точно через три недели мне удалось закончить и отослать Стейси новые тексты. Я писала их день и ночь, чувствуя себя полностью созревшей для отпуска. Олимпиада уже стучалась в двери, и не думать об этом было невозможно. Но вселяющая оптимизм телеграмма от Стейси сделала меня счастливой.

Прежде всего следовало позаботиться об удостоверении представителя прессы. Майкл Ранд еще в Лондоне рассказал, что не смог получить удостоверение фотографа в «Санди тайме мэгэзин», ему выписали одно-единственное — корреспондента. Поэтому редакция была вынуждена выпросить предназначенный для меня документ у своего конкурента — газеты «Гардиан».

Когда я собралась забрать свое удостоверение в Олимпийском организационном комитете, мне отказали. Предчувствуя недоброе, я попросила соединить меня по телефону с руководителем пресс-службы, но тот не нашел ничего другого, как сказать, что для меня его нет на месте.

Только тогда я вспомнила, что удостоверение заказано не на Лени Рифеншталь, а на Хелене Якоб, чтобы по возможности избежать отказа от немецких служб. Фамилия Якоб не была псевдонимом, как предположили тогда некоторые журналисты, это была фамилия по паспорту. Я сохранила ее после развода.

Действительно, на фамилию Якоб удостоверение нашлось. Меня лицемерно спрашивали, почему я не обратилась в немецкие спортивные организации. Возмущенная таким двуличием, я нанесла встречный удар, ответив, что мои неоднократные усилия не привели к получению даже входного билета. «И поэтому, — сказала я, — я приняла приглашение „Санди тайме“, хочу сопереживать происходящему на Играх». Вокруг меня сразу же заговорили, что я работаю на английскую газету. От атаки прессы я едва спаслась.

Мне звонили из Нью-Йорка, Парижа, Стокгольма и Рима, теперь неожиданно объявилась и немецкая пресса. Я сбежала из своей квартиры и перебралась в «Шератон». Этот интерес усилился еще и потому, что незадолго до открытия Игр мне исполнилось семьдесят лет. В тот день в кругу друзей я смотрела фильм Хедриха «Воспоминания о лете в Берлине», в котором было интервью с Иоахимом Фестом и мной. Мы сидели перед экраном как завороженные и из-за этого волнующего фильма забыли обо всем на свете.

Мои попытки получить через Олимпийский комитет удостоверение также и для Хорста ни к чему не привели. А мне требовалась помощь в работе. Удостоверение достала Моник Берлиоз, сотрудница Эвери Брэндеджа. Незадолго до начала Игр мне вновь неоднократно угрожали по телефону. Криминальная полиция предупредила, что моя жизнь в опасности. Суета этих дней и мой рабочий настрой, к счастью, не оставляли времени для грустных раздумий.

Итак, 26 августа 1972 года начались Олимпийские игры. Церемония открытия выглядела впечатляюще. Выход на стадион представителей всех наций и заключительная церемония заставили меня испытать настоящее упоение цветом. Причудливо обрамленная новая современная мюнхенская спортивная арена вызывала восторг. Какой фильм можно было бы сделать из этого спектакля! Тридцать шесть лет назад, во времена моего олимпийского фильма, еще не существовало добротной цветной пленки, мне приходилось снимать в черно-белом варианте. Мы не имели светочувствительного материала, линз, магнитных лент — тогда все это еще только предстояло осваивать.

На этот раз олимпийский фильм совместно с «Баварией» создавал американец Дэвид Уолпер,[515] один из самых успешных продюсеров документальных фильмов в мире. У него возникла оригинальная идея: ленту должны снимать десять режиссеров различных национальностей. Каждый, в зависимости от своего дарования, получает тот или иной объем работ. Мне, в частности, отводилась по его первоначальному замыслу съемка церемоний открытия и закрытия Игр. «К сожалению, — сказал он сочувственно, встретив меня тогда в Мюнхене, — из Бонна мне посоветовали отказаться от сотрудничества с вами».

В поведении официальных немецких учреждений во время Игр не было ничего нового; все, однако, проявилось в особенно грубой форме. Как обладатель олимпийского диплома по правилам МОК я могла претендовать на место на почетной трибуне, но тогда еще не знала этого. Ни одна из немецких спортивных организаций не позвала меня на праздничные мероприятия — хотя бы даже вне Игр. Тем большей была моя радость, когда меня пригласило американское посольство в мюнхенский Дом Америки. Впервые с 1936 года я встретилась там с Джесси Оуэнсом. Трогательное свидание… Оуэнс обнял и поцеловал меня. У нас наполнились слезами глаза. Некоторые гости начали аплодировать, потом все сильнее, и вскоре раздался плевал аплодисментов. Я покинула это мероприятие расстроганная.

С того момента я не могла прохлаждаться ни минуты. Я работала ежедневно с семи утра и до полуночи. Работа была трудной. Лишь немногие фотографы могли входить во внутренние помещения стадиона, но только оттуда можно было сделать действительно великолепные спортивные снимки. Однако я вместе с другими фотографами находилась в окружавшем часть стадиона рву.

Еще труднее оказалось проводить съемки тех видов спорта, которые проходили в закрытом помещении, таких, например, как гимнастика, баскетбол, велосипед, плавание, фехтование. Для этого требовалось особое удостоверение, так как мест для работы было мало. В большинстве случаев мне его не выдавали.

По вечерам я ездила в пресс-центр, где можно было проявить пленки, а Хорст после этого сразу же отвозил их в аэропорт, чтобы на следующее утро они уже оказались в Лондоне.

Я не знала, соответствуют ли снимки ожиданиям редакции, и мне стало намного легче, когда позвонил Майкл Ранд и заверил, что фотографии понравились. То, что я узнала помимо этого, меня расстроило: «Санди тайме» подверглась нападкам из-за того, что пригласила меня работать фотографом. В письме в эту газету, опубликованном ею же, британская секция Всемирного еврейского конгресса рьяно протестовала против моего с ней сотрудничества. Обоснование повторяло заявление еврейской общины в Берлине. В то время как в бывшей немецкой столице в мою защиту не выступил никто, «Санди тайме» это сделала. В ответном обращении редакции было написано:

Мы уполномочили Лени Рифеншталь выполнить для нас работу, связанную с Олимпийскими играми 1972 года, поскольку она, как доказывают только что поступившие снимки, является в этой области лучшим фотографом в мире.

Лени Рифеншталь дважды проверена немецкими судами и оправдана. Прежняя ее связь с нацистской партией не может являться причиной постоянного бойкота ее работы, иначе теле- и кинокомпании никогда больше не показали бы ее классические фильмы об Олимпиаде 1936 года. В действительности же их демонстрируют все время.

Когда пять лет тому назад мы опубликовали в «Санди тайме» ее блистательные фотографии племени нуба, не поступила ни одна официальная жалоба. Мы сопереживаем Лени Рифеншталь и не верим, что за всеми этими нападками есть хоть что-то вразумительное.

Издатель

Это признание стало для меня стимулом. Я не должна разочаровать редакцию! В то же время получить хорошие фотографии оказалось ужасно трудно. Борьба фотографов за удостоверения и удобные места была убийственной. Часто я часами сидела на корточках на полу в спортивном манеже, чтобы сделать всего пару оригинальных снимков.

И тут случилось ужасное, непостижимое преступление. За шесть дней до завершения Игр арабские террористы убили в Олимпийской деревне двух израильских спортсменов и девять захватили в заложники. Игры прервались. Мы все были парализованы от ужаса.

Последовали часы невыносимого напряжения. Террористы грозили расстрелять заложников, если не выполнят их требование и не выпустят из израильских тюрем 200 арестованных. Ультиматум заканчивался в 12 часов, но в течение дня срок все время отодвигался. Снайперы окружили дом, где находились убийцы со своими заложниками, в то время как посредники вели с террористами переговоры. Время от времени на балконе появлялся один из террористов в маске. Фотографии бандитов обошли весь мир.

Часами в пресс-центре мы с беспокойством ждали вестей, пока не поступило сообщение, что террористов вместе с заложниками доставили на вертолетах в аэропорт Фюрстенфельдбрука.[516] После долгих часов неопределенности это стало сенсацией. Поздно ночью пресс-атташе возвестил, что террористов обезвредили и все заложники освобождены. В до предела забитом пресс-центре началось ликование. Услышав с облегчением, что среди заложников нет жертв, я поехала в свой отель. Но как было ужасно, когда на следующее утро сообщили, что вчерашняя информация — «утка». Правда оказалась страшной. Во время драматической ночной освободительной акции в аэропорту с притушенными огнями все заложники погибли, попав под перекрестный огонь.

Но, несмотря на трагедию, Игры продолжились. МОК принял это решение по согласованию с израильскими службами. После однодневного перерыва в Играх состоялся траурный митинг в память убитых спортсменов. В своей речи Эвери Брэндедж так обосновал это решение: нельзя допустить, чтобы кучка террористов разрушила идею международного сотрудничества, воплощенную в Олимпийских играх. С призывной интонацией он обратился к зрителям: «Игры должны продолжиться».

После этой трагедии мой энтузиазм поутих, и завершение работы стало для меня всего лишь обязанностью.

Очень впечатляюще прошла заключительная церемония Игр. Вилли Дауме, президент Немецкого олимпийского комитета, в прочувственной речи еще раз осудил страшное преступление террористов и пылко присягнул вере в олимпийскую идею.

С интересом я ждала своих фоторепортажей в «Санди тайме мэгэзин».

Спустя три недели мне наконец попался номер «Санди тайме», на обложке которого были помещены две удивительно похожие фотографии прыгунов в высоту: одну я сделала в 1936 году в Берлине, другую — спустя 36 лет в Мюнхене. Над ними заголовок: «Две Олимпиады Лени Рифеншталь».

Наряду с «Санди тайме» все больше иностранных журналов и телевизионных компаний отказывалось поддерживать бойкот в мой адрес. Американская телекомпания Си-би-эс в заключение Олимпийских игр показала документальную ленту-портрет обо мне. Срежиссировали этот фильм Стефан Ходоров и Джон Музилли. В те четыре дня, пока производились съемки, моя квартира выглядела как киноателье. Оба американца работали с такой увлеченностью и усердием, что эти качества передались и мне. Должна заметить, им были присущи ангельское терпение и колоссальная работоспособность. Ходоров и Музилли даже ездили со мной на вершину Цугшпитце, поскольку посчитали это место самым подходящим для съемок интервью о моих горных кинолентах. В Америке их фильм демонстрировался в двух частях и пользовался таким успехом, что Си-би-эс пришлось показывать его неоднократно.

Потом со мной договорился о встрече Эндрю Маннхейм, журналист из Лондона, намеревавшийся взять у меня развернутое интервью для американского журнала «Современная фотография». Мы провели в беседах целых три дня. В этом чрезвычайно подробном материале совершенно отсутствуют неточности, так как Маннхейм перед тем, как отправить его в печать, попросил меня прочитать весь текст. Редкость среди журналистов.

Теперь пришло время для отпуска, захотелось сменить обстановку. Супруги Хартвиг из Гамбурга, от которых мне в подарок достался внедорожник, пригласили нас с Хорстом совершить совместное путешествие по Восточной Африке. Эта поездка обещала полноценный отдых: интересные захватывающие события, купание и фотосафари. Мы с благодарностью приняли приглашение.

Процесс Гейера

Удары судьбы сыпались на меня и в новом году. Процесс о возмещении убытков, который в течение многих лет вели мои друзья-кредиторы против Гейера, был проигран и во второй инстанции — Высший земельный суд Гамбурга отклонил апелляцию за давностью лет. Непостижимо! Экспертное заключение, которое мои кредиторы до подачи жалобы попросили разработать специалистов, явно не учитывало опасности истечения срока давности. Сумма неправильных платежей, проведенных Гейером, оказалась огромной, и преступную небрежность обремененной долгами фирмы оказалось невозможно исправить на основании договора «Об общих условиях поставок». Трагично, но приговор из-за ошибочного экспертного заключения «Кодака» все-таки был приведен в исполнение.

Уловки адвоката Гейера бросались в глаза. Он не только напропалую использовал политические мотивы, которые ничего общего не имели с делом, но и циничным образом дискредитировал меня как личность, а также мою работу. Рассказ об огромном вреде, причиненном мне Гейером, сопровождался пренебрежительными высказываниями типа: «Речь же идет только о фильме с голыми нуба».

Тем не менее я попросила своих кредиторов отказаться от подачи кассационной жалобы. Высокая стоимость процесса, которую мне предстояло оплатить наполовину, требующая времени и усилий обработка бесконечных бумаг — всем этим совсем не хотелось заниматься. На процессе внезапно исчезнувший киноролик, просто необходимый для нового слушания дела, больше не фигурировал. Но самое главное: материал фильма о нуба в результате процесса заблокировали бы на долгие годы.

Как возник фотоальбом о нуба

Между тем Тому Стейси удалось найти международных корпоративных партнеров для альбома: в Америке — Харпер и Роу, во Франции — Деноэль, в Германии — издательство Листа. Идеальная комбинация.

И все-таки проблемы возникали. Так, Стейси передал немецкому издателю не мой оригинал, а английский перевод текста, из-за чего пришлось организовывать обратный переводческий процесс. Полный абсурд! Оказывается в издательстве Листа не знали моего адреса, а когда выяснили, что я живу в 15 минутах ходьбы от них, были несказанно удивлены и раздосадованы.

При просмотре подготовленного к печати варианта книги обнаружилось — текст в ней вовсе не мой. Он изобиловал таким множеством искажающих смысл ошибок, что я была вынуждена забрать свои материалы у американских и французских издателей.

Партнеры договорились о выпуске альбома в известной веронской типографии «Мондадори», одной из лучших и крупнейших в Европе. Никто из перелистывающих альбом не может представить усилий, потребовавшихся, чтобы выпустить эту книгу. Я благодарна за сотрудничество издательству Листа и особенно Герде Хиллер, представительнице «Мондадори» в Германии, — за выход в свет этого альбома безупречного качества. С самого начала Герда поняла мои запросы, учла все пожелания и смогла успешно реализовать их в Вероне. Она также предложила мне посетить типографию, чтобы лично познакомиться с тамошними специалистами. Первый тираж книги составил 25 000 экземпляров, из них 10 000 — для американского «Клуба месяца».

В эти три дня на гигантском предприятии «Мондадори» с его более чем 6000 служащими мне открылось то многое в типографском процессе, о чем раньше я не имела ни малейшего представления. Более всего ошеломляло, что на таком огромном производстве, оснащенном самыми современными машинами, еще практикуется ручной труд. Воодушевление и самоотдача всех, кто работал над выпуском этой книги, были беспримерны. Подобное я наблюдала позже только у японцев в Токио.

Технический процесс организовали образцово, но вот со Стейси получилась накладка. Неожиданно он сообщил, что не сможет впредь следить за технической корректурой и все в книге должно остаться как в оригинале. Беда не приходит одна. Во французском издательстве Деноэля также отличились — на суперобложку там поместили неправильный заголовок «Нубийцы», но это слово никогда ничего общего не имело с нуба, ни исторически, ни этнологически. (Нубийцы произошли из бывшего королевства Нубия, которое в древности находилось в Северном Судане.) Так как эта ошибка встречалась не только в заголовке, но и в самом тексте — бесчисленное множество раз, — то пришлось уничтожить все 7000 уже отпечатанных экземпляров тиража. Это произошло только потому, что французские партнеры, к сожалению, не сочли нужным предварительно переслать мне для ознакомления сигнальный образец книги.

Ужасно, но в «Мондадори» также вынужденно остановили работу, так как Стейси стал не в состоянии оплачивать производственные расходы, а его фирма находилась в стадии ликвидации, переживая серьезный финансовый кризис. (Из 100 книг, которые вышли в этом издательстве за последние два года, многие оказались убыточными. Например, серия «Народы мира» из 20 томов.)

Подобное известие оказалось более чем неприятным и для издательства Листа, уже разрекламировавшем мой альбом о нуба и намеревавшемся выставить его на книжной ярмарке во Франкфурте. Предварительную сумму, полученную от корпоративных партнеров, Стейси уже использовал на покрытие своих громадных долгов. Соответственно, американцы и французы отодвинули выход моей книги на год, что повергло меня в отчаяние. Казалось и это мероприятие потерпело крах. В последний момент, однако, немецкий издатель все же рискнул выпустить альбом о нуба. Это оказалось мужественным поступком со стороны Роберта Шефера, тогдашнего руководителя издательства Листа. Он верил в успех. Несмотря на многочисленные неувязки, книгу подготовили и выпустили в свет перед Рождеством. Сенсационный успех альбома, и не только в Германии, подтвердил правоту и дальновидность Роберта Шефера.

Экзамен по подводному плаванию

Волнения того года не прошли бесследно. Как только мне удалось освободиться от своих обязанностей, мы с Хорстом вновь отправились на отдых в Кению. Нашей целью был Индийский океан. Таинственный подводный мир, с которым я впервые познакомилась два года назад, манил меня как фата-моргана.

Мы жили в «Тертл-Бей-отеле», севернее Момбасы, там, где размещалась немецкая школа подводного плавания. Ежедневно я наблюдала за тренировками в плавательном бассейне и одновременно ломала голову, каким образом добраться до акваланга. Дело не простое. Какой тренер по подводному плаванию рискнет принять в группу семидесятиоднолетнюю ученицу? Но желание во что бы то ни стало приобщиться к миру океанских глубин заставило меня прибегнуть к хитрости. Пробормотав что-то неразборчивое в отношении даты рождения, я записалась в группу под именем Хелене Якоб, указав вместо 1902-го 1922-й год появления на свет. Несмотря на подобное «омоложение», тренер посмотрел на меня скептически.

Школу погружения клуба «Посейдон-Немрод» из Гамбурга в тот момент посещали десять учеников. Хорст тоже записался. Было видно, что даже молодым людям с трудом даются некоторые упражнения. Например, на глубине четырех метров надевать и снимать подводный костюм. Самым сложным для меня стало плавание на длительные дистанции с полным оснащением. Тренер решил, что финальное испытание пройдет не в бассейне, а в океане на глубине десяти метров.

В тот день океан оказался неспокойным и темным, в противоположность бассейну с его чистой как стекло, спокойной водой. В нашей маленькой сильно раскачивавшейся лодке находились: тренер, Хорст, успешно выдержавший экзамен еще два дня назад, и я, удрученно смотревшая в неприветливую глубину, куда мне предстояло прыгнуть.

Тренер был краток. Произнеся: «Вы найдете меня внизу у якоря», он нырнул в воду, не расщедрившись более ни на какие указания. Преодолевая страх, я ринулась вслед за ним. Из-за темноты сразу разглядеть тренера не представлялось возможным, лишь виднелась веревка от якоря, по которой я принялась медленно опускаться. Здесь чувствовалось сильное подводное течение, но потом, когда на дне моря показались контуры ожидавшего меня тренера, погружение стало даваться значительно легче. Видимость составляла примерно два метра. После окончания спуска, мы с тренером, держась за руки, поплыли к коралловому рифу, где течение ослабевало. Здесь я повторила все приемы, выученные в бассейне, такие как снятие и надевание свинцового пояса, ластов и маски. Затем последовало упражнение на переменное дыхание и в завершение — подъем по тревоге — этим важнейшим навыком необходимо овладеть, чтобы в опасной ситуации избежать несчастного случая. Стало легко и радостно, когда я вновь оказалась в лодке. У меня все получилось!

Вечером по случаю вручения долгожданного сертификата каким-то образом разузнали мой настоящий возраст. После величайшего изумления раздалось громовое «Ура!». С того времени я регулярно принимала участие в погружениях, которые происходили и у внешнего рифа, и на более значительных глубинах. Непередаваемое ощущение — плавать как рыба! Я находилась в полном восхищении от великолепия красок и форм, от гармоничной жизни в окружении кораллов, забыв все что меня угнетало. Бесподобное чувство невесомости — вот, вероятно, решающая причина, по которой ныряльщики, когда-то начавшие погружаться, редко отказываются от своего увлечения. День ото дня меня все более захватывала эта страсть, новые впечатления были ни с чем не сравнимы. Меня восхищали рыбы в своем многообразии роскошных красок, кораллы и другие обитатели океана — сказочный мир, который мне бы хотелось запечатлеть на снимках.

Но сначала я намеревалась стать совсем уверенной при погружении, опытной аквалангисткой.

Дом в Африке

Немного освоив ремесло ныряльщиков, мы с Хорстом отправились в Найроби, где собирались присмотреть участок за пределами города. Земля в то время там продавалась по сходной цене. Я мечтала о саде, цветущем круглый год, который стал бы раем для моих животных.

У отеля «Стенли» мы договорились о встрече с господином Людеке, немцем, уже много лет жившем в Найроби и содержавшем здесь доходную оружейную лавку. Знаменитые Вейтхантеры числились среди его клиентов. Мне хотелось получить от него несколько советов. Никто другой не знал так хорошо, как реально обстоят дела на рынке продажи земли в Найроби.

Когда мы рассказали ему о своих планах, Людеке принял озадаченный вид.

— Если вы хотите здесь жить, — наконец произнес он, — предварительно следует хорошенько все обдумать.

Удивленно посмотрев на него, я сказала:

— Вы же все время были в восторге от Кении.

— Той Африки, которую вы ищите, — промолвил мой собеседник с горечью, — более не существует.

— Но, — прервала я его, — в местностях, в которых еще не побывали туристы, а ведь именно туда мы намереваемся поехать, мы еще сумеем найти прежнюю Африку.

— Вы теперь не сможете передвигаться по Кении, не подвергаясь опасности. Повсюду бандиты, которые нападают на людей, обворовывают и даже убивают. Посмотрите-ка, — продолжал Людеке, — перед каждым отелем и большинством магазинов стоят теперь вооруженные полицейские, и все же преступления учащаются.

Я была поражена. Некоторые слухи доходили до меня, но не хотелось верить, что все так плохо. Перемены в Африке чувствовались уже во время последнего посещения нуба, но там не убивали. Здесь ситуация обстояла совсем по-другому.

Еще несколько лет назад я одна-одинешенька путешествовала по Африке, ночевала на открытой местности и, за исключением конфликта с воинами динка, в котором оказалась сама виновата, ни разу не подвергалась опасности. Неужели это больше никогда не вернется?

— Может, — попытался подсластить пилюлю Людеке, — ситуация в Судане несколько иная. Здесь же все хорошее закончилось и осталось позади. Я подумываю закрыть магазин и уехать из Найроби. Жизнь здесь мне больше не нравится.

— Вы лишаете меня самой прекрасной мечты! — воскликнула я, глубоко разочарованная.

— Видит бог, мне очень жаль, но все же лучше своевременно узнать правду.

Потерпев неудачу с покупкой земли в Кении, мы с Хорстом тем не менее намеревались спустя пять лет вновь навестить моих друзей нуба, и удержать меня от этого шага никто не мог. Я хотела показать им альбом и посмотреть на реакцию. План поездки был таков: добраться через Хартум в горы Нуба. Но как там достать машину? В Судане собственный внедорожник почти незаменим. Пошлины слишком высоки. Только некоторые суданцы могли позволить себе подобную роскошь.

Мы попытались в Хартуме взять автомобиль в аренду, но это бесперспективное занятие лишь порядком утомило, не принеся результатов. Когда через три недели мы так и не смогли достать внедорожник, то решились ехать на попутном и очень загруженном грузовике, отправлявшемся в горы, — тяжелое путешествие. Когда мы наконец добрались до гор Нуба, позади остались 36 часов беспрерывной тряски в кузове машины. Нас довезли только до Кадугли, оставалось преодолеть еще 60 километров до места назначения.

Внезапно нам улыбнулась удача. У одного арабского торговца, предложившего нам в аренду на редкость дряхлый «форд», мы познакомились с Мухаммадом, молодым суданским шофером.

Как только на скалистых склонах показались дома нуба, сердце учащенно забилось. Как примут они меня после пятилетнего отсутствия, все ли они еще там? Нату, Алипо, Туками и Гумба… И тут же послышались детские голоса: «Лени бассо, Лени бассо» («Лени возвращается»).

Пока «форд» подъезжал к месту стоянки, я заметила маленьких девочек, махавших нам, стоя в желтой траве. Затем показалось большое дерево, под которым всегда разбивался лагерь. Едва машина остановилась, дети подбежали. Своими зоркими глазами нуба увидели нас еще среди скал. Теперь в нашу сторону тянулись руки, и все время слышалось: «Лени бассо, Лени бассо».

И во время последнего посещения трудно было не заметить, как нуба изменились сами, насколько другим стал окружающий их мир, но то, что мы застали здесь теперь, огорчало гораздо сильнее. «Мои» ли это нуба? С трудом обнаруживались следы их прошлого облика. Я попыталась скрыть разочарование, чтобы друзья не поняли, какую боль причиняет мне все увиденное.

Потерянный рай

Очень скоро у нас с Хорстом появилось единственное желание — как можно скорее отправиться восвояси. Нуба, относясь к нам по-прежнему с любовью и доверием, проявляли тем не менее такую назойливость, что не оставалось ни одной спокойной минуты. Как пчелиный рой вились они вокруг, и при всей нашей приязни это несказанно утомляло. Ранее все нуба были исполнены достоинства, никогда лишний раз не выражали своих желаний, теперь все кардинально изменилось. Это не касалось моих старых друзей, они и в лохмотьях остались прежними, но прочие, из соседних селений, сотнями прибегали к нам, чтобы поздороваться, и все время что-то просили: лекарства, табак, бисер, рубашки, брюки, батарейки, солнечные очки, вылечить раны и тому подобное. Все просьбы мы просто физически не в состоянии оказывались выполнить. Даже ночью покой нам только снился. Кроме того, порядком изматывала непереносимая жара. И в темное время суток температура на термометре поднималась за сорок градусов. Там же, куда проникали лучи солнца, припекало так, что невозможно было дотрагиваться до предметов. В довершение ко всему нагрянули ураганные ветры, и из-за облаков пыли видимость вокруг снизилась до нуля.

Старые друзья среди нуба настолько обрадовались встрече, что вскоре разместили нас не в хижине, а в единственном на все селение доме, правда еще не достроенном. Отсутствовавшую пока крышу в срочном порядке заменили покрытием из стеблей дурры. Первым делом Хорст прибил дверь, чтобы хоть как-то обороняться от нашествия нуба. Выглядели туземцы теперь ужасно. Все, без исключения, ходили в грязной рваной одежде. Даже маленькие дети были завернуты в какие-то подозрительные лоскуты, хуже, чем попрошайки в европейских переулках, — неприглядная картина.

Нам стало интересно, как отреагируют нуба на свои фото в моем альбоме о них. Я показала снимки только некоторым туземцам. Реакция оказалась поразительной: они смущенно посмеивались, стыдясь своей наготы.

Чтобы доставить радость нуба, мы с Хорстом посетили несколько праздников ринговых боев, которые выглядели теперь как-то потешно.

Странный сон

Незадолго до нашего отъезда из Тадоро — несмотря на все неприятные моменты, мы пробыли у нуба месяц с липшим — мне приснилось, как два чернокожих человека со специальными ринговыми ножами на запястьях рук ведут бой. Проснувшись, я вспомнила, что еще во время прежних экспедиций намеревалась найти нуба, которые проводят похожие состязания. Когда пять лет назад я интересовалась этим, компетентные люди заверяли, что такая традиция давно ушла в прошлое. Однако сон пробудил во мне сомнение. Может, подобные нуба еще существуют, а если бои уже не проводятся, удастся ли узнать о жизни и прежних нравах этого племени? У меня отчего-то возникло сильнейшее побуждение найти приснившихся туземцев.

Времени оставалось катастрофически мало. Мы уже забронировали билеты на рейс из Хартума в Порт-Судан. Хотелось перед возвращением в Мюнхен произвести погружение в Красное море. Таким образом, чтобы найти интересующее меня племя, у нас осталось всего несколько дней.

Когда я поведала о своем плане Хорсту, мой спутник счел меня сумасшедшей. Но чем с большей настойчивостью он отговаривал меня от этой затеи, тем упорнее я стояла на своем, уповая на последний шанс открыть в этом уголке земли что-нибудь особенное. Теперь меня отделяло от туземцев всего несколько сотен километров, а потом вообще неизвестно, появится ли когда-нибудь возможность отправиться в новую африканскую экспедицию.

Обсуждая будущую поездку, мы не преминули узнать мнение по этому поводу нашего водителя Мухаммада. Он не стал отказываться, но, проверив скудные запасы бензина, заметил, что в этой местности бесперспективно искать горючее. Для нашего маршрута, кроме того, не было точной карты. Я лишь располагала сведениями, что «юго-восточные нуба», как ученые называли это племя, живут на расстоянии 200 км к востоку от гор Нуба. В связи с этим почему-то припоминалось название Кау, но на наших картах такой населенный пункт не значился. Оставалось предположить, что когда-то это местечко попалось мне на фотографии в окружении скалистых гор. Итак, в предстоящем путешествии приходилось полностью полагаться на удачу.

Мы распределили бензин до последнего галлона и оставили в лагере одну часть на обратную дорогу из Тадоро в Кадугли. По расчетам Мухаммада, ни в коем случае нельзя было удаляться от Тадоро более чем на 250 километров. Чтобы при необходимости вызвать помощь, решили взять с собой двух хороших бегунов из нуба, Нату и Алипо. Конечно, рисковали мы порядочно, а надежда на успех оставалась незначительной. Но, несмотря на все это, я действовала, как будто мной руководила некая сила.

Поездка в Кау

Это путешествие началось в ужасающую жару. В машине я сидела рядом с Мухаммадом, а Хорст и оба нуба расположились около багажа. Мы ехали по компасу строго на восток. Чтобы как-то выжить в жару, мне пришлось обвязать мокрыми платками голову и верхнюю часть туловища. На ухабах и кочках старенький «форд» так подбрасывало, что грузовичок трещал, а я каждый раз боялась, что теперь-то он точно развалится. На закате наша машина с грехом пополам добралась до Талоди, последнего из знакомых местечек в данном регионе. Здесь мы надеялись вооружиться сведениями, как дальше ехать до Кау. Но в этом населенном пункте толком никто ничего не мог объяснить. Посоветовали добраться до Кологи, а там опять расспросить.

На следующее утро еще до восхода солнца мы снова отправились в путь, а через несколько часов достигли Кологи. На тамошнем рынке, где мы покупали овощи, наши расспросы также не увенчались успехом. Снова понадеявшись лишь на везение, группа отправилась дальше до Гедира — последнего пункта на востоке, нанесенного на наши карты. Затем простиралась ничейная земля, вплоть до Белого Нила, без каких-либо указателей. Где-то здесь и должны были обитать юго-восточные нуба.

В поездке по саванному бездорожью нам не встретилось ни единого человека. Пару раз попались отдельные покинутые хижины. Надежда добраться до туземцев исчезала по мере того, как мы все дальше удалялись на восток. Однажды широкое высохшее русло ручья перегородило «форду» дальнейший путь. После того как было наконец обнаружено место для нормальной переправы, сразу же возникли неполадки с колесом. Пока чинили машину, я занялась самоедством: зачем втравила всех в это изнурительное путешествие. Может, лучше повернуть назад? Посовещавшись, мы решили ехать, пока позволяет запас бензина. До линии горизонта по-прежнему простиралась только желтая саванна.

Немного погодя характер местности разительно изменился. На пути стали попадаться кустарники и огромные реликтовые деревья. Вдруг вдалеке между кронами деревьев показался едва различимый силуэт горной цепи. Затем видение опять исчезло. Но потом и мои спутники заметили на горизонте горы. В это едва можно было поверить: долгожданная цель все приближалась и приближалась, и вот она уже перед нами.

Велико же оказалось разочарование, когда, добравшись до места, мы прежде всего обнаружили одиноко стоявший большой каменный дом, а перед ним порядка двухсот детишек в белой национальной одежде, наблюдавших за нами.

— Школа! — сказал Хорст с выражением горькой иронии. — Тебя же предупреждали, что это глупость — отправляться в такую поездку.

Стоя под тенистым деревом, расстроенная, я теперь желала только одного — утолить жажду и где-нибудь прилечь. Тут к нашей группе приблизился великан, облаченный в чистую арабскую одежду, с маленькой шапочкой на голове. Он дружески приветствовал нас по-арабски. Мухаммад, счастливый, что может с кем-то пообщаться на родном языке, с оживлением обратился к нему. Вскоре мы узнали, что действительно достигли своей цели и находимся в Кау. Двухметровый великан являлся вождем живущих здесь нуба.

Коротко посовещавшись, мы решили переночевать в Кау, а на следующее утро отправиться в обратный путь. Очень хотелось есть. Впервые за все время нашей поездки был приготовлен чай, после чего Мухаммад каждому раздал по порции макарон с томатным соусом. Подкрепившись и умывшись, мы решили осмотреться на местности. Все вокруг выглядело своеобразно и необычно. После того как удалились вождь и школьники, никто к нам больше не приближался. Ничего подобного мне в Африке еще не доводилось испытывать. Даже в самых отдаленных местечках, где я останавливалась, появлялись туземцы, рассматривавшие меня с любопытством.

Далеко в скалах виднелись маленькие хижины. Любопытство взяло верх над усталостью, и мы с Хорстом отправились туда. Прежде чем тронуться в путь, я достала из футляра свою «лейку». Нату, Алипо и Мухаммад уже сладко спали под кроной дерева. Солнце клонилось к закату. Ландшафт производил приятное впечатление: то здесь то там виднелись небольшие падубы, сочная зелень которых на фоне пожелтевшей травы выглядела вполне живописно.

Вскоре мы уже стояли перед хижинами, встроенными прямо в скалы. Деревня казалась вымершей. Вскарабкавшись вверх, мы повстречали двух маленьких испуганных ребятишек. Увидев незнакомцев, они незамедлительно приняли решение спасаться бегством. Там, где дети, должны быть и взрослые… Неожиданно я увидела между хижинами прыгающих через камни юных красавиц, неодетых, но намазанных с головы до ног маслом и раскрашенных сверкающей красной краской. В то самое мгновение, как только девушки обнаружили мое присутствие, они будто растворились в воздухе. Я страшно разволновалась, не чувствовала больше ни жары, ни усталости, ни отсутствия сил. Мною полностью завладело лишь одно желание — их сфотографировать. На мой призыв откликнулся Хорст, обследовавший все наверху, который тут же показал на выглядывавшие из-за скалы головы девушек и нескольких ребятишек. Эти раскрашенные наблюдатели смотрели робко и недоверчиво. Мне удалось сделать несколько снимков, после чего туземцы с молниеносной быстротой исчезли.

Я обрадовалась этой встрече и теперь точно знала, что поездка оказалась ненапрасной. Солнце постепенно скрывалось за горизонтом, а потому было решено лишь на следующий день продолжить поиски.

Вернувшись, мы вновь обнаружили у нашего лагеря вождя. Мухаммад приготовил чай и мирно беседовал со своим новым приятелем. Выяснилось, что недалеко от Кау расположены еще две деревни, Ньяро и Фунгор. Вождь предложил утром проводить нас туда.

— Ты араб или нуба? — спросила я через переводчика.

— Нуба, — произнес вождь с тонкой и одновременно гордой улыбкой.

И тут издали мы услышали сначала тихую, потом становящуюся громче барабанную дробь. Вождь поднялся и сказал, показывая в сторону звуков:

— Ньертун (Танец девушек).

Тотчас же я подхватила фотокамеру, а Хорст вынес свой «аррифлекс». Осторожно мы подкрались поближе к площадке, где в последних лучах заходящего солнца в ритме барабанных ударов двигались сверхстройные создания в восхитительном танце. Девушки были нагие, их кожа отсвечивала маслом и поражала разнообразием раскраски. Гамма цвета в этом случае варьировалась от глубокого красного через охру до желтого. В руках нуба держали небольшие кожаные кнуты. Движения танцующих поражали своей экспрессивной страстью, становясь все более дикими, хотя поблизости, к слову сказать, за исключением обоих барабанщиков, не было видно ни одного мужчины. Я спряталась за ствол дерева и фотографировала с помощью длиннофокусного объектива. Хорст также пытался, по возможности незаметно, поймать в кадр фильма это неповторимое чудо. К сожалению, мы могли работать лишь несколько минут, потому что катастрофически быстро темнело. В моей памяти это осталось как самое незабываемое и феерическое зрелище за все время африканских экспедиций.

По возвращении в лагерь нас ожидала невероятная новость: омда — так называли вождя юго-восточных нуба — сообщил, что завтра в полдень в Фунгоре состоится ринговый бой «цуар». Речь шла о тех самых боях, о которых я впервые узнала несколько лет назад, виденных мной во сне и ставших причиной этой авантюрной поездки. Все же такие ритуалы существовали в действительности.

На следующий день омда проводил нас в Фунгор. Сначала на месте предстоящего поединка помимо множества деревьев виднелась только скальная стена и лишь немного погодя, присмотревшись, я обнаружила в тени дерева группу молодых мужчин, без сомнения, тех самых бойцов, участников состязаний, — с тяжелыми браслетами вокруг запястий. Они были нагими и с раскраской не только на теле, но и на лице. Каждый выглядел уникально — ритуальные украшения, а также цвета и характер орнаментов разительно отличались друг от друга. Пожалуй, одинаковыми выглядели только прически: на висках волосы выбриты в форме клина. На макушке красовались либо белые перья, либо земляные орехи. Эта группа бойцов прибыла из Ньяро. Другие же, воины из Фунгора, с перьями на голове, сначала бегали друг за другом, потом двигались во всевозможных направлениях, затем останавливались, отклоняли верхнюю часть туловища назад и издавали пронзительные крики, подражая стервятникам. Далее бойцы из Ньяро вскочили и побежали навстречу своим противникам, оглашая окрестности звуками, грозившими разорвать барабанные перепонки. Они двигались грациозно, как дикие кошки. Как я позже узнала, это все было правилом и традицией для ритуальных боев.

Вначале проводились разминочные бои и только затем — настоящие. События развивались настолько стремительно, что с трудом удавалось уследить за происходящим. Сначала соперники сражались на палках и удары наносились с такой силой, что запросто могли раздробить череп, руку или ногу, если только эти выпады тут же не отражались с моментальной реакцией и величайшей ловкостью. Подобное сражение обычно длится секунды, затем палки бросают в воздух, а оба противника впиваются друг в друга ногтями. Теперь требовалось с помощью особых приемов предотвратить опасный удар острого ножа соперника.

Окруженные разгоряченными зрителями, воины всячески пытались сделать друг друга небоеспособными. Судьи старались развести сражающихся, которые, несмотря на льющуюся кровь, не выпускали друг друга до того момента, пока кто-нибудь в процессе борьбы не клал соперника на лопатки. Если никому из бойцов так и не удавалось достичь подобного эффекта, арбитр объявлял ничью.

Я отважилась приблизиться к рингу, чтобы пофотографировать. Обе камеры «лейка-флекс», оснащенные телеоптикой, были со мной. Сделав снимки общего плана, рискнула подойти непосредственно к ведущим бой, откуда меня моментально изгнали. Пришлось протискиваться с другой стороны. Я знала, что эти моменты неповторимы, поэтому боролась за каждый кадр. Хорсту, вооруженному кинокамерой, повезло меньше. Независимо от судей ему отчего-то чинились препятствия. Несмотря ни на что, и моему спутнику удалось отснять редкие сцены.

По завершении боев я возвращалась к машине обессиленная, вспотевшая, основательно пропитавшаяся пылью, но очень счастливая. Омда намеревался еще кое-что нам показать. Действительно, вскоре на поляну пришли барабанщики и девушки, раскрашенные и намасленные, примерно как вчера в Кау. Стало ясно — сейчас на наших глазах произойдет нечто интересное.

Теперь появились те самые воины, которые ранее сражались на ринге. Их манеры и поведение изменились до неузнаваемости. Украшенные перьями и жемчугом, мужчины медленно прошествовали мимо танцующих девушек, не поднимая головы, и опустились на камни неподалеку. Воины выглядели предельно серьезными, ни один не улыбался. Держа свое оружие обеими руками, они сидели, склонив головы. Глаза их были опущены долу. Единственное допустимое в этой ситуации движение — дрожание ног, к которым привязаны колокольчики. Время от времени один из молодых мужчин вставал и проходил по кругу танцующей походкой, которая воспринималась совсем по-другому, нежели дикие па девушек. Особенно экспрессивно выглядела эта пантомима в тот момент, когда мужчины становились перед барабаном, положив руку на рот, их тела при этом изгибались назад, а потом, как перед сражением, они подражали крикам стервятников. Казалось, воины вытягивают эти крики из тела рукой. В вихрях пыли и светло-зеленом свете вечерних сумерек все это шоу выглядело феерически.

Внезапно я увидела, как одна из девушек перенесла ногу через голову выбранного ею мужчины и на мгновение положила ее к нему на плечо, опустив взор во время этой очень интимной церемонии. По окончании ритуала нуба, танцуя, вернулась к своей группе. Тогда я еще не имела ни малейшего представления о значении подобного культового действа, но догадалась, что это скорее всего необычная для европейцев любовная традиция. Действительно, позже подтвердилось, что у юго-восточных нуба таким образом девушке надлежит выбирать партнера для семейной жизни.

На следующее утро пришло время покидать Кау. Это воспринималось как неизбежность. Омда в последний день вызвался показать нам деревню Ньяро, пожалуй, самую красивую из трех, большую, чем Фунгор, но меньшую, чем Кау. В этих поселениях в общей сложности проживало около трех тысяч юго-восточных нуба.

В Ньяро, осмотревшись, я обнаружила юношу, тело которого украшала фантастическая роспись под леопарда, а лицо напоминало Пабло Пикассо. К моему удивлению, он милостиво разрешил себя сфотографировать. Вскоре выяснилось, что «псевдоПикассо» не единственный так необычно раскрашен, отовсюду ко мне подходили молодые люди с лицами, стилизованными под маски. Это были отнюдь не примитивные картинки. Гармония между красками и формами указывала на высокую меру художественного таланта.

Не все обитатели Ньяро позволяли себя фотографировать. Чувствовалось, что потребуется много времени и терпения, чтобы завязать доброжелательные отношения с этими людьми или подружиться. То, что открылось мне здесь за два дня, оказалось так интересно и значительно, что я решила отложить все прочие дела, чтобы вскоре вернуться сюда опять.

Побывав в этом почти нереальном мире, все мое существо наполнилось воодушевлением и новыми мечтами.

Красное море

Мы с Хорстом успели на самолет в Хартум и находились теперь в отеле «Красное море» недалеко от гавани Порт-Судана. Наше возвращение из Кау в Тадоро сравнимо лишь с путешествием сквозь ад: мы ехали, соревнуясь со временем, и достигли гор Нуба с последней каплей бензина в топливном баке. К тому же возникли неполадки в машине, и Хорст, который от усталости едва держался на ногах, принялся ее ремонтировать. Мы почти застряли в Тадоро, но в последнее мгновение Мухаммаду удалось в обмен на магнитофон достать у арабского торговца бензин, которого хватило как раз до Семейха, и это стало нашим спасением.

После перелета в Хартум, предварительно выдержав 53-часовуіо непрерывную езду, мы буквально находились на пределе сил, а Хорст теперь уже серьезно заболел. Осунувшийся, с мутным взором, он бродил всюду, шаркая как старик. Два дня не было возможности достать необходимые лекарства, у больного отсутствовал аппетит. Я уже собиралась аннулировать билеты, но тут Хорсту, наконец, удалось перебороть болезнь. Он сумел даже успешно переправить наш багаж из двадцати ящиков через таможню и договориться об его отправке в Мюнхен. После всего этого на автомобиле мы отправились в Порт-Судан.

В итоге, добравшись до места, хотелось лишь одного — выспаться. Когда Хорст окончательно выздоровел, мы решили узнать о возможностях местных клубов подводного плавания. Как-то недавно моя приятельница написала мне, что группа ныряльщиков из Мюнхена под руководством Бертля Рунга, возможно, отсюда предпримет серию морских рейсов с целью погружения. Нам с Хорстом удалось разыскать здесь этих мюнхенцев и присоединиться к ним.

Вскоре мы уже плыли на старом пароходе, который должен был доставить всю нашу компанию к месту моего первого погружения в Красное море — к обломкам некогда затонувшей «Умбрии». Среди опытных ныряльщиков я чувствовала себя несколько неуверенно, так как здесь все было по-другому, нежели в Индийском океане, где погружения происходили при тридцатиградусной температуре воды и в купальных костюмах, поэтому использовалось мало свинца. Красное море гораздо холоднее, и мои компаньоны облачились в костюмы из неопрена.

Рядом разговор почти все время шел об акулах, и мне стало не по себе. Акулы в Индийском океане мне не попались, там встречались большие мурены, барракуды, крупные окуни и громадные манты — не столь опасные рыбы. Я боялась встретиться на глубине с опасностью. Особенно после рассказанной капитаном авантюрной истории, произошедшей несколько лет тому назад здесь, в Порт-Судане. В итоге потерпевший ныряльщик пострадал даже не от акулы, а от другой огромной рыбины — старого морского окуня, повредившего несчастному воздушный шланг.

В опасной ситуации при погружении в глубины Красного моря я оказалась исключительно благодаря собственной неопытности. С моей стороны оказалось большой ошибкой обвесить себя чрезмерным количеством свинца. После того как пароход пришвартовался недалеко от «Умбрии» мы с Хорстом пропустили вперед всех ныряльщиков, а затем спрыгнули в воду сами. Вновь открыла глаза я уже в темноте, и тут же заметила, что погружаюсь слишком быстро. Глубиномер показывал 20 метров, а меня тянуло вниз все сильнее. Для того чтобы остановить столь стремительный процесс, не сбрасывая утяжеляющий пояс, потребовалось приложить огромные усилия, работая ластами, чтобы очутиться наверху.

Спустя несколько часов, мы предприняли еще одну попытку погружения у «Умбрии», на сей раз я надела лишь половину предыдущего количества свинца и все прошло великолепно. Теперь можно было сколько душе угодно наблюдать за пестрыми коралловыми рыбками, нашедшими пристанище среди обломков корабля.

Раз от разу я чувствовала себя все увереннее. Каждый день мы погружались около нового рифа, самыми красивыми из которых, пожалуй, являлись Занганеб и Шаб-Руми. Чудесное многообразие кораллов Красного моря уникально. Я страстно желала запечатлеть этот цветущий мир и при помощи маленькой камеры «коника» сделала свои первые подводные фотографии.

А в Хартуме нас ждал неожиданный сюрприз. Ахмад Абу Бакр, между тем ставший советником суданского президента Нимейри, передал нам личное приглашение главы государства, пожелавшего, чтобы мы с Хорстом сделали несколько его фотографий. Встреча проходила в частном доме Нимейри, и скромность и сердечность президента Судана произвели на меня большое впечатление. Удивило и то, какой спартанский образ жизни он вел. Во время беседы о красотах подводного мира Красного моря я попросила главу государства запретить там охоту с гарпунами. Как позже выяснилось, он издал такой указ. Во время съемки Нимейри держал себя непринужденно. От Абу Бакра я узнала, что президент очень религиозен, и предложила сфотографировать его во время молитвы. К моему удивлению, он согласился. Затем мы все вместе совершили прогулку по ухоженным садам, простиравшимся вплоть до правительственного дворца, где нам показали лестницу, на которой в 1885 году сторонники Махди убили британского полковника Гордон-пашу. Когда затем глава государства провел нас в свой рабочий кабинет, произошло неожиданное: Ахмад Абу Бакр торжественно провозгласил, что «президент Джафар Мухаммад Нимейри в знак признания заслуг Лени Рифеншталь в Судане удостаивает ее права гражданства» и добавил, что я — первая иностранка, с которой произошло такое. Президент тем временем вручил мне суданский паспорт. Польщенная и взволнованная, я поблагодарила господина Нимейри.

Всемирный успех

После четырехмесячного отсутствия мы с Хорстом вернулись в Мюнхен. Без сомнения, по сравнению со всеми предыдущими экспедициями эта оказалась самой изнурительной. Чрезвычайно повезло, что никакие тропические болезни не затронули нас — это почти чудо, если вспомнить, как часто, чтобы не обидеть нуба, мы пили не фильтрованную воду, а их напиток из мариссы, да еще из общих сосудов.

Результаты съемок в Кау нас не разочаровали — оказались поразительно интересными. К сожалению, для нового альбома или фильма отснятого материала не хватало. Впечатление от фотографий было настолько сильным, что Роберт Шефер захотел сделать второе иллюстрированное издание. Сотрудники «Штерна» также выражали свое восхищение. Как только Рольф Гильхаузен увидел снимки, то непроизвольно воскликнул: «Лени, вам не остается ничего иного, как еще раз поехать туда, — это же фантастика!» Также и Эрнст Хааз, всемирно известный фотограф, который присутствовал на этой демонстрации, ободрил меня — необходимо продолжать работу над африканским циклом. Издательство Листа и журнал «Штерн» выразили готовность поддержать новую экспедицию. И все-таки я решила предварительно осмыслить, нужно ли в ближайшее время пускаться в новое рискованное предприятие. Действительно, многое говорило «за». Прежде всего мне теперь гарантировались поблажки в связи с получением суданского паспорта.

Кроме того, вспомнилось, что 17 000 экземпляров моего альбома с нуба американская фирма «Харпер энд Роу» уже заказала в типографии «Мондадори», и появились все основания предполагать, что они и дальше намерены сотрудничать. Таким образом финансовое обеспечение будущей экспедиции гарантировалось безусловно. Но прежде я намеревалась основательно отдохнуть и, конечно, в первую очередь подумывала о новых погружениях.

Глазной врач Вильгельм Зонгес, у которого я заказала специальные линзы для подводного плавания, в разговоре обратил мое внимание на очень дальнюю область — Гондурас, оказалось, там на редкость увлекательно заниматься подводным плаванием. Зонгес мечтал попасть на парад ныряльщиков, который обычно проводился на острове Роатан.

Перед отдыхом следовало уладить кое-какие дела. Прежде всего следовало приобрести новую машину. Я остановила выбор на «ауди-100» из-за вместительного багажного отсека. Автомобиль был голубым, как и мой верный «опель-рекорд» двадцатилетней давности. Голубой — мой любимый цвет.

Тем временем Вольф Шварц, знакомый киноадвокат и продюсер, разработал для меня договоры для двух проектов. Все это во Франции: о моей жизни хотели снять трехчасовой фильм, а также создать мою биографию, писать которую намеревался известный французский журналист. Впрочем, в конце концов оба проекта так и не осуществились из-за моего отъезда в очередную экспедицию. К счастью, наша с Вольфом дружба от этого не пострадала.

Мик и Бианка

Звонок из Лондона. У телефона Майкл Ранд. Он делает мне ошеломляющее предложение:

— Приезжайте в Лондон и сфотографируйте для «Санди тайме» Мика Джаггера и его жену Бианку.

— Кто такой Мик Джаггер? — спрашиваю я.

— Вы не знаете Мика Джаггера, всемирно-известную рок-звезду?

Мое нерешительное «нет» тонет в следующем восклицании:

— Это невозможно! Тогда вы должны знать группу «Роллинг стоунз»![517]

— О них я слышала, но думаю, что мой стиль фотографирования не подходит для подобных съемок.

Но Майкл Ранд настоял на своем. Он описал с большим жаром и энтузиазмом все будущие выгоды подобного предприятия, а когда затем сказал, что это желание и Мика Джаггера, я согласилась.

Уже в день моего прибытия в Лондон мы познакомились с лидером «Роллинг стоунз». Сотрудники «Санди тайме» организовали встречу в «Браун-отеле». Я должна признать, что представляла себе этого человека совершенно другим — заспанным хиппи с грязными волосами, невежественным и заносчивым. Но все оказалось совсем не так: Джаггер был образован и, как мне показалось, чувствителен. Уже через некоторое время мы углубились в беседу, которая становилась все более бойкой. Говорили обо всем: живописи, театре, фильмах. Мик рассказал, что он давнишний мой фанат и знает все мои картины. А некоторые, сказал он, смотрел по пятнадцать раз.

На следующий день после обеда начались съемки на крыше лондонского универмага. Между тем мне сообщили следующее: Мик и Бианка — их брак разваливался — отказывались позировать вместе перед фотокамерой. Когда их менеджер все-таки принялся настаивать, оба поставили условие: если уж так обязательно фотографироваться, то только у Лени Рифеншталь. Стало интересно, как я справлюсь с обеими звездами, особенно с Бианкой, о которой отзывались как об очень эксцентричной особе.

Первым в садике на крыше появился Мик, фотографировать его оказалось несложно. Он был раскован, весел и открыт. По самой своей сути безмерно симпатичен. Бианка же прибыла, прилично опоздав, в сопровождении шофера и личных костюмерш, вооруженная колоссальным количеством чемоданов и шляпных коробок. Она производила впечатление женщины гордой и отчужденной. Гардеробу Бианки приходилось только удивляться. Она привезла для съемок на крыше дорогие платья со всеми аксессуарами. После того как ее причесали и загримировали, она первым делом надела белое кружевное платье — и выглядела очаровательно, как королева. Бианка, вероятно, почувствовала, что понравилась мне, и вскоре ее отчужденность растаяла. Сделать снимки в соответствии с пожеланиями «Санди тайме» не составило труда.

Мы расстались друзьями.

Кинофестиваль в Теллуриде

Билл Пенс и Джеймс Кард от имени «Истман Хауз» в Рочестере, а также Том Ладди от Тихоокеанского архива в Беркли, Калифорния, пригласили меня почетной гостьей на кинофестиваль, впервые проводившийся в Теллуриде. Открываться он должен был фильмом «Голубой свет», а затем следовал показ других моих картин. Фестиваль задумывался как альтернатива Каннскому, Венецианскому и Берлинскому. Без сомнения, великолепная идея. Теллуриде, старый город в Колорадо, окруженный горами, насчитывал к тому времени всего тысячу жителей населения.

Центром фестиваля стал «Шеридан-Опера Хауз», построенный еще в 1914 году и затем приобретенный Биллом Пенсом, который вложил довольно много денег в его реставрацию. Внутреннее помещение театра, маленькое сокровище, предоставляло своим гостям приблизительно 250 мест, а когда зал освещался, то благодаря золотисто-фиолетовым тонам убранства в нем создавалась атмосфера тепла и уюта. Здесь планировалось чествовать творческих деятелей кино за их заслуги: Глорию Свенсон[518] из США, королеву немого кино, Фрэнсиса Форда Копполу с его фильмом «Крестный отец» и Марлона Брандо,[519]сыгравшего главную роль в этом фильме и таким образом добившегося всемирного успеха, а также какую-либо немецкую киноактрису. Удивительно, но выбор пал на меня. Не возникало сомнений, что мое присутствие на фестивале вызовет протесты и споры. Остаться в стороне или же все-таки принять участие? Важное решение, от которого невозможно было уйти. Это мероприятие могло стать проверкой: или я окончательно выбываю из обоймы кинодеятелей, или все же есть еще шансы вновь вернуться к своей основной профессии.

«Джумбо»,[520] доставивший меня в Нью-Йорк, кружил над городом с полчаса. Когда мы наконец оказались на земле, дождь лил как из ведра. Нужный мне самолет в Денвер вылетал из другого аэропорта. Проблуждав по бесконечным коридорам аэропорта Кеннеди с тяжелым ручным багажом, обессиленная, но все же вовремя успевшая к окну регистрации, я услышала, что из-за сильной грозы вылет откладывается на несколько часов. Спустя сутки прибыв в довольно-таки издерганном состоянии в Денвер, мне предстояло узнать ужасное: чемоданы с гардеробом для торжества из-за дождевых потоков в Нью-Йорке промокли насквозь. Вечерние платья полиняли, и их невозможно было надеть. Узнав о таком несчастье, Стелла Пенс, юная супруга Билла, принялась утешать меня и всячески покровительствовать. С того момента все окружающие меня невероятно баловали.

В Теллуриде, в отеле «Маниту Лодж», разместившаяся в соседнем номере актриса Глория Свенсон прежде всего заключила меня в объятия. Несмотря на свой возраст, выглядела она блестяще, все еще сохранив невероятный темперамент. У нее была особая манера испытующе смотреть на вас своими зелеными кошачьими глазами. Пауль Конер, один из известнейших голливудских киноагентов, которого я помнила по нашему гренландскому фильму «SOS! Айсберг» как руководителя производства — с тех пор прошло 42 года, — просил Глорию из-за моего присутствия бойкотировать фестиваль в Теллуриде. Отговаривал Конер и Фрэнсиса Форда Копполу, и других деятелей искусства. Но никто из них не дал себя запугать. Прибыли все звезды, и даже в большем составе, чем предполагали устроители фестиваля.

Небольшое местечко лихорадило от возбуждения. В Теллуриде, помимо всех прочих развлечений, имелись отменные рестораны с интернациональной кухней, по достоинству оцененной многими звездами. И все-таки мне было как-то не по себе. Я узнала, что американский Еврейский конгресс направил резкий протест организаторам фестиваля, в котором осуждалось мое приглашение и одновременно требовалось, чтобы Фрэнсис Коппола и Глория Свенсон тоже отказались от участия в мероприятии. Тучи сгущались над маленьким, романтически расположенным городом. Я приготовилась уехать тотчас же, но организаторы этого не допустили, даже сам бургомистр Теллуриде Джерри Розенфельд, еврей по национальности, попросил меня остаться. Он заверил, что предприняты все меры предосторожности, дабы избежать беспорядков. Что прикажете делать? Я чувствовала себя смертельно несчастной, нервничала, беспокоилась.

Когда на экране «Шеридан-Опера Хауз» демонстрировался «Голубой свет», как раз стояла полная луна. Какое совпадение! В этом фильме деревушка Санта-Мария выглядит такой похожей на Теллуриде, и крыши в киноленте освещены лунным светом, как и в тот фестивальный вечер. Вокруг театра толпились люди. Меня провели внутрь через запасной вход с обратной стороны здания, стало известно, что полицейские проверяли каждого посетителя на наличие оружия — такого я еще никогда не переживала. Не исключалась и возможность проведения демонстраций, правда, ничего подобного не произошло. Дрожа, сидела я в ложе. Пока шел фильм, никто не проронил ни слова. Когда же он закончился и включили свет, разразился нескончаемый шквал аплодисментов. Джеймс Кард, директор фестиваля, вручил мне серебряную награду. Ал Миллер, спикер фестивального Комитета, сказал, что «Голубой свет» — вечно длящееся завещание из прошлого великого искусства кино. Но настоящий гром рукоплесканий раздался на следующий день после просмотра фильма об Олимпиаде. Эту картину зрители приветствовали овациями, стоя.

Когда на следующий день журналист спросил Глорию Свенсон, что она думает о спорах вокруг моего имени, она ответила без лишних церемоний: «Рифеншталь что, разве размахивает нацистским флагом? Кроме того, Гитлер давно мертв».

И Фрэнсис Форд Коппола выказал мне свои симпатии. Он пригласил меня отобедать с ним в Сан-Франциско, где занимался монтажом киноленты «Крестный отец-II». Копполу интересовала техника монтажа в моих фильмах. Часы, проведенные с этим гениальным режиссером, внешне похожим на большого плюшевого мишку, стали для меня событием. Действительно, нам было о чем поговорить, ведь мы оба — фанаты кино.

На том кинофестивале присутствовали и другие деятели искусств, вызвавшие интерес у публики, например, Душан Макавеев,[521] чей необычный эротический фильм «Сладкое кино» впервые был показан в Теллуриде. Едва ли мыслимы большие противоречия, чем у меня с этим высокоталантливым югославским режиссером, но тем не менее он тогда предложил мне сотрудничество.

Фестиваль имел огромный успех, усилия организаторов оправдались. Несмотря на то, что у меня появилось достаточно причин быть довольной и даже счастливой, все же сердце ныло. Очень угнетали все громче раздававшиеся обвинения в мой адрес. А когда появились те восемь молодых людей-демонстрантов, на плакатах которых можно было прочесть, что я со своим фильмом 1934 года «Триумф воли» тоже несу ответственность за миллионы трупов в немецких концлагерях, их упреки ранили меня снова. После чудовищной клеветы, распространявшейся обо мне десятилетиями, можно понять подобные акции протеста. Но, в противоположность ситуации на родине, за рубежом я всегда находила друзей. Как ни глубоко трогал успех в Теллуриде, именно там окончательно стало ясно, что мне никогда не освободиться от теней прошлого. Но я нашла в себе силы без горечи примириться со своей судьбой.

Теперь следовало лететь в Чикаго на фестиваль «Фильмы, снятые женщинами», куда меня в качестве почетного гостя пригласили его президенты Лорел Росс и Камилла Кук. И на этом кинофоруме планировалось демонстрировать «Голубой свет». Однако из опасений, что в Чикаго могут произойти неприятности, схожие с теми, которые довелось пережить в Теллуриде, я отказалась от участия в данном мероприятии.

Ураган «Фифи»

Из Нью-Йорка мы вместе с Хорстом вылетели через Майами в Гондурас. После бурных дней в Теллуриде я очень обрадовалась возможности погрузиться в морские глубины. Добирались мы туда, неоднократно приземляясь, и в результате оказались на острове Роатан. Полная хлопот поездка себя оправдала. Маленький отель «Спайгласс Хилл», окруженный пальмами, располагался на холме недалеко от моря. Его владельцы мистер Бельвилю и его жена Хэппи приняли нас как друзей. Мы с нетерпением ждали новых подводных впечатлений. Несмотря на то, что Хорст и я в тот момент оказались единственными гостями, нас опекали и инструктор по подводному плаванию, и очаровательная Жанет, которая на следующий день после нашего прибытия отправилась вместе с нами в море. Вода была кристально чистая, и уже после погружения я впервые так близко увидела неподвижно лежащую большую акулу — так называемую акулу-ангела, как говорит само ее нежное имя, неопасного морского обитателя. Она выглядела великолепно и неспешно удалилась, завидев нас. Затем Жанет проводила нас по длинному темному тоннелю. Плыть здесь одна я бы не рискнула. Постепенно темноту прорезал свет, и перед нами развернулся удивительный спектакль: тысячи серебристых рыб плавали в воде, пронизанной солнечными лучами. Мы находились в большом гроте, который, как собор, смыкал здесь свой свод — вокруг темные коралловые стены и над нами купол, переливающийся голубым, зеленым и серебряным. Зрелище, захватывающее дух.

Когда на следующий день Жанет захотела показать другое подводное чудо, иные морские красоты, это ей не удалось — мы попросту не смогли выйти из отеля. Море волновалось, а ветер стал настолько порывистым, что нас чуть не унесло. Ди, наш хозяин, узнал по радио, что обещали ураган. Я тогда не успела предположить ничего плохого, поскольку ни разу в жизни не сталкивалась с подобным явлением природы. В окно было видно, как прогибались пальмы, а листья, кружась, взвивались в воздух. Когда я высунула руку за дверь, то подумала, что ее оторвет. Все более необузданным становился ураган, все сильнее вой ветра и грохот. У Ди и его жены посерьезнели лица.

Тут разбились первые оконные стекла.

— По сообщениям радио, — сказал Ди, — прямо на Роатан надвигается «глаз» — так по-другому называют ураган «Фифи», — и очень скоро он будет над нами. Говорят, что его скорость составляет более двухсот километров в час. Никто не должен выходить из дому.

Мне стало страшно. Я видела, как хлестал ветер, в море все выше вздымались волны, сучья носились по воздуху. Буйство урагана возрастало с каждой секундой, дверь сорвало с петель, а мы пытались укрыться во всех возможных уголках помещения. Перекрытия с грохотом падали с потолка, и с минуты на минуту дом грозил обрушиться на нас. Тут начало моросить, а вскоре с неба обрушились ливневые потоки. С помощью всевозможных сосудов мы пытались вычерпывать воду. Непроизвольно вспомнилось о снежных бурях, пережитых во время съемок «Белого ада Пиц-Палю» на Дьяволецца, но происходившее здесь ужасало гораздо сильнее.

После двенадцати часов такого безумства, во внезапно наступившей тишине мы отважились выйти наружу. Вихрь разрушил все вокруг. Огромные старые деревья оказались вырваны с корнем или переломаны как спички. Куски волнообразной жести с крыши, как бумажные манжеты, обвились вокруг стволов. У здания, где мы спасались от урагана, сорвало крышу. Большая яхта, до недавних пор стоявшая на якоре, теперь лежала на холме, полностью разрушенная. Все вокруг выглядело как после бомбежки.

Чудо, что нам удалось выжить во время урагана «Фифи». Как стало известно позже, это стихийное бедствие, охватившее в сентябре 1974 года район острова Роатан, стало самым страшным за прошедшее столетие. По официальным сводкам, от восьми до десяти тысяч человек погибло, сотни тысяч остались без крова и полмиллиона понесли различные потери. Были разрушены железнодорожные линии и мосты. Тяжелый тропический ливень не прекращался 60 часов. Высохшие русла превратились в бурные реки. Смесь из гальки, обломков деревьев, земли и воды опустошила город Колома, оказались целиком затоплеными километры суши. Убегающие люди были раздавлены огромными оползнями или потонули в бушующих водах. Больше всего пострадали области на северном побережье. Правительство Гондураса объявило чрезвычайное положение.

О скором отъезде с острова нечего было и думать. Все электрические и телефонные линии пришли в негодность. Ди установил аварийный электрический агрегат, чтобы хотя бы приготовить еду и немного осветить помещение. В первые дни к берегу прибивало трупы. Страшно, как на войне.

Ди и Хэппи выглядели несчастными и трогательными. Жанет, тренер по погружению и другие работали с утра до ночи, чтобы восстановить самые большие повреждения в отеле и привести жизнь в норму. Через несколько дней после того, как море снова успокоилось, Ди, Хорст и я отправились понырять, но уже стало невозможно легкомысленно наслаждаться красотами, слишком сильно довлел недавно пережитый шок. Мы ждали первой возможности уехать отсюда, но только спустя три недели это наконец удалось.

Приземлившись в аэропорту Сан-Педро-де-Сула, нам пришлось проехать по наполовину разрушенному городу, где в воздухе еще стоял трупный запах. Я в ужасе закрыла глаза: не могла смотреть, как по покрытым тиной и грязью улицам бродят несчастные дети и взрослые.

Нью-Йорк

По прошествии некоторого времени, проснувшись в нью-йоркском отеле «Вестбери», я поймала себя на мысли, что все пережитое на Роатане уже воспринимается как дурной сон. Наши родственники и друзья тем не менее очень беспокоились.

Как-то во время прогулки мы с Хорстом остановились перед большим книжным магазином «Риццоли» на Пятой авеню. На витрине лежало американское издание «Последние из нуба». Я удивилась не тому, что увидела свой альбом — его как раз собирались выпустить в свет в Америке, поражало другое — вся витрина оказалась украшена исключительно книгами о нуба. Такой рекламы раньше не было… В издательстве «Харпер энд Роу» подтвердили, что альбом о нуба пользуется сенсационным успехом, даже по оценкам прессы. Когда я перед закрытием посетила «Риццоли», обнаружилось, что за несколько часов там раскупили все экземпляры, включая и находившиеся на витрине. Мы отпраздновали этот успех в итальянском «Нанни», одном из уютных ресторанчиков, располагавшихся здесь в изобилии.

После того как распространилась весть, что мы вернулись в Нью-Йорк, у меня уже не осталось ни минуты покоя: осаждали журналисты и фотографы, приходили деятели искусства и друзья. Как-то раз Бианка Джаггер, проживавшая в отеле «Плаза», пригласила меня на чай. То, что я предполагала в прошлый раз, подтвердилось: Бианка отнюдь не являлась модной куклой, как полагали многие, скорее, наоборот. Она много прочла о кино (особенно ее интересовала работа режиссера) и, на удивление, подробно ознакомилась с моим творчеством. С Миком Джаггером мы также встретились, но несколько позже, он специально для этого приехал из Лонг-Айленда. Тот вечер запомнился во всех подробностях. Мик пригласил на ужин красавицу Фей Данауэй и рок-музыканта Питера Вольфа (они недавно поженились), а также своего агента Анни Айвиль, Хорста и меня. Анни заранее предупредила, что для посещения роскошного французского ресторана «Ла Коте Баск» Хорсту непременно понадобится галстук, а мне — вечернее платье. Для нас это прозвучало несколько проблематично, поскольку Хорст ненавидел галстуки, а мои туалеты выглядели весьма скромно.

Когда за нами заехали, я не могла налюбоваться Фей Данауэй и Анни Айвиль: обе облачились в фантастические наряды. В ресторане всех строго с головы до пят осматривала пожилая француженка, принимавшая гостей. Нас она пропустила, но преградила путь Фей Данауэй и Анни Айвиль по смешному поводу: дамы в брюках сюда не допускаются. Сначала мы подумали, что это шутка, так как платья Фей и Анни поражали воображение именно широкими шифоновыми юбками, доходившими до щиколоток. Но мадам энергичными жестами продолжала указывать им на выход. Для Мика этого оказалось более чем достаточно. Разъяренный, он выругался, подошел к сервированному столу, схватил бокал и с силой швырнул его об пол. Я попыталась успокоить Джаггер а. К нам сразу же поспешил метрдотель, отстранил блюстительницу порядка, клятвенно заверил Мика, что все можно уладить, предварительно извинившись перед ним. Немного поколебавшись, тот все же решил остаться, хотя и выглядел расстроенным. Фей и Анни, нижние части платьев которых оказались сшиты по модели «юбка-брюки», что не скрылось от наметанного взгляда ресторанного цербера, исчезли, чтобы переодеться. Безусловно, вечер был уже безнадежно испорчен, и ни черная икра, ни омары и шампанское, ничто не способствовало поднятию настроения.

На следующий день мне предстояло встретиться с американскими кинодеятелями. Стояла великолепная осенняя погода, такая теплая, что все одевались по-летнему. Я бурно переживала увиденное в Нью-Йорке. Этот город поражал контрастами между бедностью и огромным богатством, архитектурой, от вида которой перехватывает дыхание, печалью Бронкса и бесчисленными роскошными ресторанами, витринами, полными драгоценностей на любой вкус и кошелек. Все это волновало, держало в напряжении.

Почти каждый час у меня происходила новая чрезвычайно важная встреча. Запомнились беседы с Ричардом Мераном Берсамом,[522] профессором Нью-Йоркского университета, написавшим книгу о моих фильмах; с владельцем одного из самых крупных кинотеатров, «Карнеги-холл-синема», — Сидни Геффеном, побывавшим со мной в чешском баре, где я отведала самое лучшее жаркое из утки, подобного которому никогда не пробовала. Запомнилась и встреча с Питером Бердом,[523] известным писателем-африканистом и фотографом, другом Мика и Бианки, пригласившим нас всех посетить его ферму в Найроби. Потом меня захотели повидать Стефан Ходоров и Джон Музилли, когда-то сделавшие обо мне телевизионный фильм. Далее вспоминаются часы, проведенные с Ионасом Мекасом,[524] одним из родоначальников кинопоказа, демонстрировавшим в своем кинотеатре фильмы с технически максимально исполненным качеством. Он намеревался показать и мои картины.

Все эти и подобные им события ужасно волновали и захватывали, но наступил октябрь, а в ноябре я планировала уже добраться до нуба в Кау.

Мне очень повезло: именно здесь, в Нью-Йорке, произошла наша встреча с министром иностранных дел Судана Мансуром Халидом. Министр пообещал всяческую помощь и содействие в предстоящей и, вероятно, последней из моих африканских экспедиций, прежде всего — в приобретении транспорта.

Мы с Хорстом посетили «Фабрику» Энди Уорхола.[525] Тамошняя атмосфера была на редкость динамичной. Мне пришлось довольно долго ждать, пока появился Энди. Он выглядел очень изящным, аристократическую бледность дополнительно подчеркивал темный костюм. Рядом с ним на поводке шла маленькая собачка. Нашу деловую беседу Вархол записал на магнитофон. Энди казался немного робким, а говорил медленно, почти монотонно. На его лице не отражались никакие эмоции. Вероятно, таким образом он защищался от людей, поскольку слишком многие видели в этом человеке культовую фигуру. Я долгое время поддерживала отношения с ним через Пола Мориссея,[526] режиссера его фильмов и моего почитателя.

Телефонный разговор

Дома в Мюнхене царила обычная суета перед поездкой. За несколько недель следовало подготовиться к экспедиции, и эта процедура оказалась на редкость тяжелой и утомительной. От гор Нуба Кадугли находился на расстоянии двух-трех часов пути на машине, и там мы легко пополняли запасы продовольствия. Но в окрестностях Кау, куда мы отправлялись нынче, не было ничего, даже рынков для туземцев. Все необходимое нужно было брать с собой.

Во время наших сборов к путешествию неожиданно позвонили какие-то незнакомцы, интересовавшиеся юго-восточными нуба, среди которых оказался некий предприниматель по туризму, готовый хоть сейчас выехать в Кау. Мы недоумевали. Хорст, разговаривавший с этим мужчиной, попытался сразу же объяснить ему ситуацию, подчеркнув, что племя в Кау давно перестало придерживаться прежних нравов и обычаев, там уже открыли школу. Когда Хорст спросил предпринимателя, как тот получил информацию о туземцах, звонивший поведал, что совсем недавно прочел об этом в «Нойе Цюрхер цайтунг» интересный материал с фотографиями, в котором автор сообщал о скором закате юго-восточных нуба. Но на многих снимках, дескать, ясно видно, что туземцы еще в первозданном обличии, следовательно, поездка к нуба вполне может стать познавательной и интересной. Нам стало как-то не по себе после такого телефонного разговора.

Немного успокоившись, я выписала статью из Швейцарии, озаглавленную «Художники и бойцы» и подписанную неким Освальдом Итеном. Мне хотелось переговорить с ним о юго-восточных нуба, в цюрихской редакции любезно сообщили его адрес и телефонный номер.

Но Итена оказалось не так просто застать дома, пришлось, назвавшись вымышленным именем, разговаривать по телефону с его хозяйкой. Прежде чем я сумела объяснить причину звонка, она начала восторгаться своим жильцом. Освальд, дескать, привез из Судана превосходные фотографии, но вряд ли сумеет их опубликовать и продать, так как «эта Рифеншталь» портит ему весь бизнес, из-за альбома «этой Рифеншталь» им не интересуются серьезные издатели.

— Господин Итен — фотограф или ученый? — спросила я.

— Он учится и еще слишком молод, — сказала его хозяйка, далее поведав то, чему можно было только удивляться.

Ее жилец, вернувшись в этом году из путешествия по Судану, пожаловался, что «пресловутая Рифеншталь» побывала незадолго до него у юго-восточных нуба, где работала с большой съемочной группой, вооружившись огромным количеством высококачественного оборудования.

Полный бред и глупая ложь! Во всяком случае, в тот момент меня не кольнуло предчувствие, что некоторое время спустя этот студент распространит в прессе и даже в некоторых справочных материалах невероятно лживую информацию обо мне, попытается всюду оклеветать.

Снова в Судан

В начале декабря 1974 года, я вновь летела в Хартум. Мы договорились, что Хорст прибудет со всем багажом через неделю. На сей раз не хотелось злоупотреблять гостеприимством друзей, и для меня заранее забронировали номер в отеле «Судан». Едва прибыв в Хартум, я заболела: начались сильные желудочные колики и кожная аллергия, тело и лицо покрылись красными пятнами. Женщина-врач, немка, вылечила меня сильными уколами кальция. Когда прибыл Хорст, я могла уже вставать.

А на следующее утро нам сообщили ужасную новость: багаж с самолетом не прилетел. Наш друг Норберт Кёбке, руководитель бюро «Люфтганзы» в Хартуме, приложил максимум усилий, чтобы его отыскать. Несмотря на все телексы в Мюнхен, Франкфурт и Каир, поиски не увенчались успехом. И со следующим рейсом вещи не прибыли. Нам пришлось волей-неволей оставаться и ждать в простом, но дорогом отеле. За день до сочельника нашлись части нашего багажа. Мы вздохнули с облегчением. Но взять вещи не смогли, так как по случаю торжеств не работали все учреждения и бюро, даже таможенная служба. И так всю неделю. С 23 декабря до конца года — праздники мусульман и христиан, а сразу после них в Судане отмечался День независимости. Катастрофическое положение.

В этой, казалось бы, безвыходной ситуации нашим спасителем стал Норберт Кёбке. Как он это сделал — его секрет, но в рождественские дни мы, наконец, получили из таможни долгожданный багаж. При этом выяснилось, что ящик с необходимыми приборами, такими как световой кабель, пленки для камер, штатив, и прочим важным оборудованием напрочь отсутствует. Пришлось все это по-новому заказывать в Германии. Так в ожидании прошла еще неделя. Я намеревалась оказаться в Кау самое позднее в конце декабря, и вот уже Рождество. В довершение ко всему в Хартуме не удалось арендовать грузовик, несмотря на добрые отношения с суданскими учреждениями и всегда готовыми помочь друзьями. Президент Судана Нимейри и некоторые министры проводили дни в Мекке, Ахмада Абу Бакра тоже не было в Хартуме. Каких усилий стоила подготовка к этой экспедиции, и вот мы впустую просиживаем в отеле уже три недели!

К счастью, суданский министр иностранных дел, который в Нью-Йорке пообещал мне всяческую поддержку, находился в Хартуме. Ему удалось достать нам в Эль-Обейде машины, мне авиационный, а Хорсту — железнодорожный билет.

Итак я в Эль-Обейде занималась машинами, а Хорст оставался еще в Хартуме, ждал прибытия необходимого оборудования из Мюнхена. Со своими 35 ящиками он намеревался следом за мной выехать по железной дороге.

С нетерпением ждала я его несколько суток. Ежедневно ранним утром приходила на вокзал, объявляли поезд, но тот все не прибывал. Никто из служащих не мог предоставить никакой информации, почему этот состав настолько опаздывает. Обеспокоенная донельзя, я опять отправлялась в дом для гостей. В шесть утра — снова на платформу. Часами простаивала там, полная тревоги и неизвестности. А поезд все не показывался… Но наконец-то прибыл. Несказанно волнуясь, я принялась высматривать Хорста — слава Богу, вот и он, с ним бесчисленные ящики. Самым трудным в этой поездке для Хорста оказалась невозможность поспать: караулил, чтобы не обокрали. Всякий раз как поезд в очередной раз останавливался на длительное время, мой бесценный помощник бежал к багажному вагону удостовериться, что все на месте.

Еще до восхода солнца мы покинули Эль-Обейд. Генерал Абдаллах Мухаммад Осман предоставил в наше распоряжение древний внедорожник и грузовик для багажа, в придачу к ним водителей-солдат. Бензина и в суданской армии было очень мало, поэтому нам выделили две бочки, которых по сути дела хватило бы на путь до Кау и на три-четыре недели пребывания там. Состояние транспорта оставляло желать лучшего.

В Кадугли нас сердечно приветствовал новый губернатор, который явно нам симпатизировал.

После Кадугли поездка стала намного проблематичнее. После сезона дождей дороги не на шутку размыло. Приходилось пользоваться объездными путями, таким образом излишне тратился бесценный бензин. Большие камни и стволы деревьев все время затрудняли продвижение. Часто машинам приходилось продираться через заросли кустарника, тогда вокруг нас обламывались сучья. Поездка стала для нас проверкой нервов. В начале января мы, обессиленные, наконец достигли гор Кау. Как и во время нашего первого визита, лагерь устроили под кроной огромного дерева.

Вечером к нам пришел поздороваться вождь юго-восточных нуба. Омда, казалось, искренне обрадовался нашему приезду и предложил свою помощь. Самым насущным являлось возведение высокого забора из соломы вокруг нашего лагеря, и уже на следующее утро для этих целей прибыли четверо туземцев. Да и наша хижина к вечеру была почти готова, и мне это жилье показалось лучше, нежели любой номер люкс. В начале января жара в Судане переносится еще вполне нормально.

Здесь господствовала благостная тишина. Мы распаковали ящики и с комфортом устроились в лагере, потом отправились в гости к семейству омды, жившему неподалеку. Захватили с собой и подарки — простые, но красиво упакованные вещи, а для живущих здесь людей — почти драгоценности. Вначале нас угостили чаем и познакомили со всеми домочадцами — женами и детьми. Потом пришло время сюрпризов. Омда получил большой карманный фонарь с запасными батарейками, женщины — жемчужины, дети — леденцы. Затем я передала омде документы. В первую очередь — самые важные из бюро президента Нимейри и от высшего полицейского чина в Судане. Всем гражданам этого государства предписывалось оказывать мне любую посильную помощь. Кроме того, бумага из Министерства культуры и информации подтверждала, что я являюсь «другом страны» и фотоснимки мною будут осуществляться в Кау под покровительством министерства. Я показала и свой новенький суданский паспорт, что произвело на омду большое впечатление.

Прежде чем распрощаться, он гордо показал нам отливающие золотом швейцарские наручные часы. В прошлом году их у него еще не было. Вождь поинтересовался у Хорста — способный к языкам, тот мог немного говорить по-арабски, — как отремонтировать браслет, ставший немного свободнее. Омда поведал, что получил часы в прошлом году от швейцарца, который после нашего отъезда из Кау фотографировал его в этой местности. Тут мне вспомнился отрывок из статьи в цюрихской газете о юго-восточных нуба и огромных переменах, которые автор наблюдал в Кау с 1972 по 1974 год:

Еще недавно нуба, следуя примеру своих братьев в Талоди и Рейке, обвешивали свои рваные одежды пластмассовыми пуговицами, металлическими ведрами, автомобильными покрышками. Вырванные из своей традиционной среды, приученные к деньгам, многие из них теперь нищенствуют в кварталах бедняков более крупных поселков и городов.

Неужели подобное относится уже и к юго-восточным нуба? Прошло только десять месяцев с тех пор, как я фотографировала традиционные бои на ножах в их первозданном виде. Неужели это последние снимки? Теперь уже слишком поздно фотографировать нуба без одежды? Тогда я зря затеяла еще одну экспедицию. Но как удостовериться в этом? До сих пор мы видели только стариков и детей.

Вскоре пришлось убедиться в справедливости той газетной заметки. Омда поехал с нами в Фунгор, к тому месту, где год назад происходили бои. То, что мы увидели сейчас, глубоко разочаровывало. Большинство мужчин пришло в качестве зрителей или сопровождающих. Бойцов было немного. На них — шорты или арабская одежда. Сами бои представляли собой сумбурное зрелище. Предварительно долго спорили, кто с кем должен сражаться, и в конце концов все закончилось единственным поединком. Эту пару настолько плотно окружали зрители, что мы с Хорстом не смогли провести съемки фильма или сфотографировать что-либо. Два дня прошлогоднего визита оказались для нас неповторимым звездным часом.

Возникла необходимость проститься с Сулиманом, шофером нашего грузовика, который, согласно договоренности, должен был вернуть машину в Эль-Обейд — последняя возможность передать с ним письма. С этого момента мы оставались отрезанными от внешнего мира. От Абу-Губейхи, ближайшего населенного пункта, наш лагерь находился в каких-то 130–150 километрах, но для доставшегося нам музейного экспоната — видавшего виды «ленд-ровера» — без сопровождающей машины и без запаса бензина это путешествие могло стать слишком опасным. В депеше суданскому генералу я описала серьезное положение экспедиции и попросила его как можно скорее раздобыть для нас грузовик с запасными частями, бензин и машинное масло. Сулиман повез от нас вместе с письмом большую сумму денег, чтобы при необходимости купить все необходимое на «черном» рынке. Мухаммад, шофер нашего «лендровера», еще совсем молодой солдат, выразил убеждение, что самое позднее через неделю Сулиман уже вернется.

Когда мы с Хорстом посетили Кау, деревня казалась вымершей.

Всякий раз, обходя дома и карабкаясь на скалы, мы встречали, помимо собак, лишь пожилых людей, решительно отмахивавшихся от наших камер. Когда я познакомилась в школе с учителем-арабом Ибрахимом и смогла поговорить с ним по-английски, то узнала, что все работоспособные нуба сейчас убирают урожай далеко на полях и не появляются неделями в своих деревнях. Потому-то в Кау мы и не увидели никого из молодежи.

Ртуть в термометре все ползла вверх. Вскоре и в тени температура достигала уже 35 градусов. До сих пор во время африканских экспедиций у меня никогда не возникало неприятных переживаний из-за змей. Правда, мы взяли с собой специальную сыворотку и другие лекарства, но против очень опасной древесной змеи не существует противоядия. Однажды одна такая заползла в чехол, в котором хранились постельные принадлежности. Увидев эту тварь, я закричала от неожиданности и страха: рядом с моей рукой ползла зеленая двухметровая рептилия. Не потеряв присутствия духа, Хорст убил ее палкой. После этого в целях предосторожности мы растянули над кроватями две большие простыни, чтобы на нас впредь не сваливались с кроны дерева змеи или еще кто-нибудь.

На следующий день — очередное происшествие, когда во время мытья волос надо мной внезапно загудел пчелиный рой, привлеченный, возможно, запахом шампуня. Хорст тут же предупредил: «Быстро под одеяло!» На раскладушки мы положили пластиковые накидки против пыли и, потея, лежали теперь под ними. Через прозрачный материал я увидела сотни ползающих по поверхности насекомых. Хорст закричал: «Подоткни покрывала, иначе пчелы искусают до смерти!»

Жужжание все нарастало, Хорст громко призывал почти без перерыва: «Туте, Туте, Мухаммад, Араби!» — но некоторое время никто не приходил. Так лежали мы, утопая в поту, где-то с полчаса, пока наконец не послышались голоса и шорох. Почувствовался запах дыма. Я узнала Туте, родственника омды, но не решалась пока убрать накидку. Нуба тем временем стали выкуривать насекомых. Только после этого случая мне стало известно, что дым парализует пчел. Тут я с ужасом вспомнила о стоящих неподалеку канистрах с бензином, складе с газовыми баллонами и соломенном заборе! В секунды наш лагерь мог бы оказаться в море огня. Когда мы наконец выбрались из наших укрытий наружу, на деревянной палке висел метровый пчелиный рой, под которым Туте и другие нуба держали горящие факелы из соломы. Земля оказалась усыпана мертвыми пчелами, но множество еще оставшихся в живых беспорядочно летали вокруг. И мы, и наши спасители пострадали от болезненных укусов. Окончательно отделаться от разъяренных насекомых удалось, только когда зашло солнце.

Нас как будто сглазили. Утром, во время завтрака, случилась новая беда. Внезапно послышался треск, вспыхнуло пламя, и уже в следующую секунду загорелись мои платья, висевшие на веревке, протянутой между сучьями дерева. Одеялами и песком Хорсту удалось погасить пожар. Оказалось, на этот раз из-за жары взорвался наш газовый примус, давно отставленный в сторону. Не прошло и часа, как я головой врезалась в низко расположенную деревянную балку, получив легкое сотрясение мозга. В то время как Хорст, обжегший во время тушения пожара одну руку, другой накладывал мне компрессы на голову и ромашковые повязки на распухшие от пчелиных укусов глаза, послышался рокот приближающихся машин. Они остановились непосредственно перед нашим забором. Хорст посмотрел сквозь отверстие в соломе и произнес:

— У нас гости. Там стоят два водителя внедорожников, кажется, туристы.

Хорст вышел к ним, чтобы переговорить с незнакомцами. Позже он рассказал, что это были приятные люди, которые из-за утечки информации узнали от суданского чиновника, где находится наш лагерь, и всего лишь хотели меня навестить.

Некоторые из визитеров также прочитали сообщение в «Нойер Цюрхер цайтунг» и ознакомились с работой американского ученого Джеймса Фэриса, который несколько лет тому назад издал замечательную иллюстрированную цветными фотографиями книгу о юго-восточных нуба. Теперь приехавшие порядком разочаровались, что не застали здесь все в первозданном виде. На следующий день внедорожники отбыли.

Этот визит сильно нас расстроил, но не потому, что помешал работе. Дело в том, что как-то сразу появилось множество детей, а также взрослых с денежными купюрами, которые они просили нас разменять. Мы узнали, что натворили туристы. Туте рассказал, что приезжие пытались с помощью денег приманивать смущавшихся нуба к своим фотоаппаратам. За деньги они получали снимки туземцев в искусственных позах по заказу. А если это хоть раз проделали с местным населением — все наши труды пойдут насмарку. Такое случилось с масаями и другими африканскими племенами. Катастрофа!

В Кау теперь едва ли можно было что-то сфотографировать, и мы отправились в Ньяро. Там я вновь увидела красивых намасленных девушек, но они убежали, заметив нас, как робкие газели. На удивление, здесь немногие нуба работали на полях, и в этом поселении еще не носили плохую одежду. С облечением я вздохнула — появилась возможность поснимать.

Но уже первая попытка сфотографировать нуба в Ньяро потерпела крах. Ко мне подошел пожилой мужчина. Я не поняла его язык, но сразу догадалась, что он хочет получить: «круш» по-арабски означает «деньги», без них здесь снимать невозможно. С таким мы раньше никогда не сталкивались, но и теперь не намеревались платить, дружески попрощались с «моделью», сказав «букра», что означает «завтра».

Вот что сотворили туристы — тяжелая ситуация. Когда я обсудила этот случай с омдой, он, улыбнувшись, рассказал, что туристы на внедорожниках были не первыми и не единственными, уже раньше сюда приезжали европейцы, делавшие фотографии нуба за вознаграждение. А Джеймс Фэрис, добавил он, даже за магнитофонные записи платил туземцам деньги.

Омда придумал хороший выход: поехал вместе с нами в Ньяро, и вскоре мы сидели с некоторыми старейшинами и помощниками вождей в хижине нуба. Перед тем как начать разговор, нас угостили пивом из мариссы. Затем мы продемонстрировали все мои документы ньярскому вождю. Я не знала, умеет ли тот читать по-арабски, однако эти бумаги явно произвели на него впечатление. Озабоченно старейшины передавали друг другу документы, их лица просветлели. Нуба пришли к соглашению, что мы без оплаты можем делать съемки фильма и фотографировать. Единственное условие: перед ритуальными танцами мы должны подарить барабанщикам ароматное масло.

Несмотря на достигнутый консенсус, работа продвигалась невероятно тяжело. Нередко приходилось часами сидеть на жаре, спрятавшись за скалы, чтобы получить несколько снимков с необходимой резкостью. Легче всего дело обстояло с молодыми мужчинами, когда они наносили на лицо и тело ритуальную раскраску. Только некоторые отмахивались от меня, а большинство, увлеченные творческим процессом, вообще не замечали. Так удалось добиться первых добротных снимков. Но девушки нуба отличались невероятной застенчивостью. Мне часто попадалась между скалами особенно красивая представительница племени, но все попытки сфотографировать ее оказались безуспешны. Вооружившись ниткой жемчуга, я решила еще раз попытать счастья. Заметив сокровище, девушка впервые посмотрела на меня вопросительно. Я указала на свою камеру, она поняла, и встала перед дверью хижины, неподвижная как кукла (другого ожидать и не приходилось). Однако в ее облике фигура амазонки сочеталась со своенравием и дикостью. Это своеобразие удалось передать на снимках. Затем я подарила ей заветное украшение. Красавица нуба присела на скалистую землю и принялась осторожно пропускать сквозь пальцы жемчужины, задумчиво разглядывая их. Тут подошли ее младшие братья и сестры, и внезапно много маленьких девочек уселось на корточки вокруг меня. Все протягивали свои ручонки — всем хотелось получить жемчужины. Стоило мне рассмеяться — и все засмеялись со мной. Когда я встала, они уцепились за меня, забираясь в мои карманы в поисках сокровищ. Маленькие нуба, сильно намасленные и накрашенные, вскоре и меня порядком вымазали. Я попыталась спасти оптику от масла, потому что они хватались и за камеру. Вокруг меня образовался «пчелиный рой» из девочек, они тщательно обследовали мою юбку и волосы. Пришлось приложить максимум усилий, чтобы вырваться на свободу.

Хорсту повезло со съемками значительно меньше. Как только он показался со своей камерой, нуба решили подшутить: все, и прежде всего дети, попрятались по домам или среди скал, подговорив последовать этому примеру и других. Хорсту ничего другого не оставалось, как снять на пленку пару коз и свиней.

Часто тут велись разговоры об огромных леопардах, вероятно, самых крупных в мире. Действительно, в Кау эти хищники уже несколько раз ночью задирали крупных быков. Собаки лишь лаяли, но не могли ничего с этим поделать. Юнис и Хабаш, два брата, попросили Хорста отвезти их в горы на «лендровере», чтобы поохотиться на большого «кангера». Машина вскоре вернулась со сраженным пулей леопардом, который показался мне огромным, как тигр. Юнис и Хабаш поймали его в железный капкан и застрелили из своего допотопного ружья.

Я хотела узнать побольше об обычаях и общественном строе этих туземцев. Туте познакомил меня с самым знающим человеком среди нуба, который очень помог Фэрису в его исследовательской работе, с Джабором Эль Махди Торой, опять-таки родственником омды. Джабор отличался абсолютным спокойствием, умом, скромностью и удивительным тактом. Ежедневно по нескольку часов он с готовностью отвечал на мои вопросы. С переводом нам помогал учитель Ибрахим. Все услышанное я попыталась позже передать в текстах к альбому «Нуба из Кау». Здесь ограничусь лишь объяснением, с какой целью мы подвергали себя всем невзгодам и опасностям, выпавшим на нашу долю в той экспедиции: нами руководило стремление в последний, вероятно, раз сделать снимки об этих очаровательных, единственных в своем роде юго-восточных нуба как свидетельства для будущих поколений.

Джабор сообщил, что никто из иноземцев, кроме Фэриса, на длительное время здесь ни разу не оставался, не исключая и миссионеров. Только благодаря подобной изолированности от окружающего мира нуба смогли сохранить древнюю традицию художественного раскрашивания тела, которую удивительным образом среди более сотни различных племен нуба еще помнит только это племя. Другие уже не ходят с похожими прическами, орнаментами и татуировками. Интересно, что рассказал Джабор о культе тела в понимании нуба: кому разрешено ходить неодетым, а кому нет. Только молодым и здоровым людям с красивыми телами нагота позволительна. Мужчины, когда они перестают участвовать в боях на ножах, что происходит в возрасте от 28 до 30 лет, отказываются от раскрашивания тела, их больше не увидеть неодетыми на людях. Для чего заниматься собой, если красота проходит, говорят они. Также и женщины: когда выясняют, что беременны, надевают набедренный платок и больше никогда не появляются полностью обнаженными. Джеймс Фэрис пишет: «Нет законов, запрещающих пожилым нуба ходить нагими или разукрашивать себя. Но если кто попытается это сделать, то подвергнется опасности быть высмеянным. Их идеал — здоровые и красивые тела». Девушка, не намазавшая себя маслом, ощущает свою наготу и не может принимать участие в жизни деревни, не имеет права танцевать, хотя ритуальные танцы проводятся в сумерках почти каждый вечер. То же самое с поясами нуба. Никто не увидит девушку или мужчину без этой детали, даже сделанной лишь из шнурка или пальмовых листьев. Без пояса нуба чувствуют себя нагими и стыдятся этого.

Знания нуба о человеческом теле настолько обширны, что для каждого мускула, для каждого положения в лексиконе туземцев находятся особые обозначения. Словарный запас о языке тела у нуба намного превосходит набор немецкой или английской лексики по этому вопросу. Для каждой позиции плеча или живота у них припасено отдельное название. Здесь все оценивается: стоят ли пятки на земле во время приседания или тело покоится только на пальцах ног, втянут ли живот либо округляется вперед, покаты ли плечи, широки они или узки. Полностью исключено увидеть разжиревших нуба. Туземцы находят располневших людей безобразными. А изучение собственного тела предписывается как девушкам, так и мужчинам — это культ.

Их любимое занятие — ринговые бои, которые являются первой ступенью перед проведением более жестоких и опасных сражений на ножах. Поединки прекрасны, но жестоки и проводятся не среди своих, а с бойцами из соседних поселений. Существуют и большие праздники сражений — древний обычай этого племени, — на которые отправляют своих бойцов все три деревни (больше поселений у юго-восточных нуба нет). Эти праздники тесно связаны с их любовной жизнью. Чем лучше боец, тем больше у него шансов понравиться девушкам. Победители окружаются доброй славой. Даже замужним женщинам разрешено с ними спать, если они захотят забеременеть от воинов, выигравших состязания. Родившийся от таких отношений ребенок отнюдь не станет изгоем, его примут в семью и воспитают наравне со всеми. В остальном брак здесь протекает по строгим правилам. Если мужчина хочет жениться на девушке, он должен предварительно в течение восьми лет поработать на полях семьи невесты. Несмотря на внешние строгости, у нуба широко распространена свободная любовь, но тайно, как и у масаев.

У этого племени есть традиция: здесь девушка выбирает себе мужчину, а не наоборот. Это происходит ежегодно во время культовых любовных танцев, проводящихся спустя несколько часов после больших праздников ринговых бойцов. Тут мне вспомнился танец, увиденный год назад в Фунгоре, во время которого девушки клали ногу на плечо избранника.

— Увижу ли я здесь подобный танец? — спросила я Джабора.

— Когда люди вернутся с полей в Кау, конечно.

— Когда это будет?

Жабор пожал плечами и сказал:

— Скоро.

Но они все не появлялись. И всякий раз долгожданный бой между Ньяро и Фунгором так и не проводился. Многие бойцы из Фунгора находились еще на полевых работах. Чтобы ненароком не пропустить зрелищное сражение, мы теперь каждый день ездили в Ньяро.

Показания термометра выглядели устрашающе. Даже в тени было 38 градусов. Многочасовые ожидания за горячими скалами нас порядком изнурили. Мы потеряли аппетит, хотелось только пить. Сам вид, а также запах пищи вызывали отвращение. Кроме того, уже три недели мы напрасно ждали Сулимана и его грузовик. Выехать обратно без второй машины, запасных частей и бензина было нечего и пытаться. Как-то из южного Малакаля через Кау проезжал грузовик, заполненный хлопком и зерном, который мы остановили и, заплатив, добились того, чтобы взяли попутчиком нашего шофера Араби, который обрадовался возможности вернуться в Эль-Обейд и повидать свою жену. Как и Сулимана, его мы также снабдили письмом-SOS для генерала и большой суммой денег. Я заклинала Араби предпринять все возможное, чтобы как можно быстрее вернуться с грузовой машиной, бензином и запасными частями. Наш посланник прекрасно знал, в какой опасной ситуации мы находились. У «лендровера» отсутствовало запасное колесо, заканчивалось и горючее. После отъезда Араби погода внезапно ухудшилась. Начались сильные песчаные бури, не свойственные этому времени года, небо затянулось темными дождевыми тучами.

В эти дни ничего другого не оставалось, как ждать. Тут Джабор сообщил, что все время откладывающийся бой между Ньяро и Фунгором наконец состоится. Буря умчалась, небо вновь стало голубым, но жара по-прежнему стояла невыносимая. Полные надежд, мы отправились в Ньяро.

Неожиданно со скал послышались знакомые еще по прошлому году пронзительные крики бойцов. Затем я увидела бегающих туда-сюда разукрашенных мужчин — огромное волнение, казалось, придало дополнительные силы жителям деревни. Впервые мне удались действительно потрясающие снимки. Мужчины едва замечали нас, так сильно сосредоточились на предстоящем сражении. Хорст тоже мог снимать все происходящее без помех. Все больше воинов собирались вместе и крадущимся кошачьим шагом двигались по направлению к деревне. Мы же осторожно следовали за ними на машине. Недалеко располагался импровизированный ринг, окруженный огромными деревьями, в тени которых сидели бойцы из Фунгора. Итак, вот те, кого мы так долго ждали. Более двадцати молодых мужчин. Издалека они выглядели почти одинаково. Когда я приблизилась к ним, то заметила, что у каждого к правой кисти руки, украшенной множеством амулетов, прикреплен нож. Они обхватили руками палки и пристально смотрели в направлении, откуда теперь с боевым кличем выбегали на поле воины из Ньяро.

Вскоре начался первый поединок. Снимать его оказалось труднее, чем в прошлом году, так как слишком много зрителей постоянно пробегали мимо камеры, заслоняя сражающихся. Хорст, который протиснулся поближе к паре бойцов, был изгнан судьями, со мной произошло примерно то же самое.

Тут я увидела двух воинов, истекавших кровью, но продолжавших поединок. Судьи все пытались разнять яростно бившихся мужчин, чтобы избежать смертельного исхода, но это им не удавалось, пока наконец арбитрам не пришли на помощь. Невозможно понять, как бойцы могли терпеть подобную боль. Сколь бы тяжелы ни были раны, ни один не стонал. Они все как будто находились под воздействием некоего дурманящего зелья. Самой важной задачей, стоявшей перед судьями, являлось в тот момент, когда бой достигнет опасной кульминации, суметь предотвратить смертельный удар.

Солнце уже клонилось к закату, когда состязания завершились. Испачканные, пропотевшие, обессиленные, мы направлялись к машине, когда заметили группу нуба, возившихся над бойцом с пробитой головой. К его ноге прикрепили маленький козий рог, чтобы выпустить туда «лишнюю» кровь и тем самым уменьшить кровотечение на месте основного повреждения. В глубокие раны на голове насыпали песок. По нашим медицинским представлениям, так вряд ли кого-либо вылечишь. Хорст быстро принес из машины коробку с перевязочными материалами и канистру с водой, нуба не сопротивлялись. Он продезинфицировал раны, соединил разошедшиеся края кожных покровов скрепами, затем наложил молодому человеку, безучастно терпевшему все эти манипуляции, марлевую повязку на голову и выдал потерпевшему болеутоляющие таблетки. Хорст при свете моего фонарика сделал перевязку и другому раненому. Было уже поздно, когда мы добрались до лагеря в Кау.

В шесть утра следующего дня нам нанес визит «пациент» из Ньяро. Он попросил еще болеутоляющих таблеток и хотел сменить повязку. В последней просьбе мы отказали, так как должно истечь полных три дня после первой перевязки.

Это стало началом более тесных отношений с юго-восточными нуба, но одновременно повлекло за собой отнимающие много времени хлопоты. Теперь к нам днем и ночью приходили мужчины, женщины и дети с самыми разными болезнями, а также с малейшими царапинами. Поток больных оказался настолько велик, что до своей работы у нас не доходили руки. Многим нуба просто хотелось проглотить таблетку, чтобы, как они фантазировали, с ними произошло чудо. Таким выдавались витамины. Мамаши приносили своих малышей, даже с маленькой царапиной; но другие действительно серьезно страдали. У многих наличествовали ожоги, поскольку они часто бегали по горящему костру. Нас все больше уважали, во многих семьях у нас появились друзья. Теперь мы с Хорстом могли проводить съемки и в деревнях, что ранее так просто не удавалось. Но занятия врачеванием очень отяготили нашу жизнь здесь. Причем, нуба зачастую выдвигали, мягко говоря, необычные требования. Однажды им захотелось взять мои очки от солнца для слепого. Они думали, что с ними он опять сможет видеть. Я терпеливо пыталась объяснить, что, помимо всего прочего, темные очки — не медицинские. И только, когда на практике выяснилось, что слепой-таки не смог прозреть с помощью моих очков, нуба оставили их в покое.

Молодые мужчины с разукрашенными лицами очаровали меня. Какой же невероятной фантазией и художественным талантом обладали эти туземцы! Они красились, чтобы лучше выглядеть, и каждый хотел перещеголять другого. Со временем я многих уже знала по именам. Они заметили, как нравились мне их узоры, и стали ежедневно изумлять и восхищать новыми масками. Некоторые были особенно талантливы, создавали образные рисунки в духе примитивизма, часто совершенно абстрактные, по большей части служащие чисто эстетическим целям. Раскрашивали ли нуба себя симметрично или асимметрично, орнаментами, линиями или стилизованными фигурами — все выглядело гармонично. То, как они использовали знаки и краски, свидетельствовало об их большом художественном даре. Нуба выглядели живыми картинами Пикассо. Никто никогда не узнает, откуда у туземцев взялся столь невероятный талант, это так и останется тайной.

У некоторых нуба сохранились зеркала времен английского правления в Судане. Какие-то из этих предметов получали туземцы и от арабских торговцев. Я также привезла с собой несколько зеркал, но поначалу не отдала ни одного, подозревая что из-за этого произойдет. К сожалению, в дальнейшем бдительность и дальновидность покинули меня. Подарив несколько зеркал ближайшим друзьям, я горько пожалела об этом очень скоро. Весть о подарках разнеслась по Кау. С тех пор, завидев меня, нуба не отставали. Особенно настойчиво требовали «мандара» (по-арабски — зеркало) мальчишки и подростки. Если им не выдавалось желаемое, — а столько, сколько они хотели, я бы все равно не смогла достать, — они лезли в мои карманы, становились более настойчивыми и даже злыми. Желание иметь зеркало распространилось как эпидемия также в Ньяро и Фунгоре — всюду слышались крики: «Лени, мандара!» Что-то похожее мы с Хорстом пережили, когда сфотографировали нескольких девушек и молодых людей поляроидной камерой. После этого каждый нуба захотел иметь моментальное фото. Они не понимали, что не все наши фотокамеры могут «выплевывать» бумажные снимки, думали, что мы не даем их по злобе или из-за упрямства, и в результате вообще стали отказываться фотографироваться.

Прошли недели, а Араби, как до него и Сулиман, с грузовиком не возвращался. У нас не было машины для обратной перевозки багажа и не осталось бензина. Воду теперь приходилось доставлять на осле. Жара, которая между тем стала невыносимой — свыше сорока градусов в тени, ночами чуть меньше, — все равно не позволила бы нам отправиться на дальнее расстояние.

Последовало несколько тяжелых недель. Ожидание грузовика и недостаток горючего сделали невозможной поездку в Ньяро или Фунгор. У нас стали сдавать нервы. Мы с Хорстом переболели гриппом и оказались на грани полного истощения. Губы так высохли, что заворачивались внутрь как отжившие свое листочки. Лежа, я укрывалась мокрыми платками. Нами все больше овладевало желание уехать отсюда и вновь оказаться дома. Мы мечтали о зеленых лесах, морских бризах и холодном пиве. Но еще не все снимки, которые мы намеревались привезти, чтобы оправдать лишения и тяжелый труд, были сделаны.

И вот пришел Туте и сообщил, что нуба из Кау вернулись с полей. Это заставило нас с Хорстом позабыть о плохом самочувствии. Мы решили сделать что-нибудь особенное, чтобы тем самым полностью завоевать благосклонность туземцев. Я захватила дубликаты своих прошлогодних слайдов и намеревалась их продемонстрировать. Проектор, экран и осветительный прибор мы привезли с собой.

Быстро распространилось известие, что чужеземцы задумали что-то чрезвычайное. Вскоре невдалеке от нас собралось много людей. Реакция нуба на слайды была неописуема. Они бурно выражали свою радость, пока демонстрировался бой на ножах в Фунгоре. Громко произносились имена знакомых, они узнавали почти каждого бойца даже по силуэту. Показ слайдов стал большим событием и прошел с огромным успехом. Теперь мы с полным правом могли рассчитывать на новые съемки. И не обманулись в своих ожиданиях. Уже на следующий день у нас в лагере появились молодые люди из Кау при полном параде — великолепно разукрашенные и разрисованные. Наши дни до краев были заполнены событиями: съемки фильма, фотографирование, забота о больных, разговоры с многочисленными визитерами. И так длилось с утра до ночи. Иногда из Кау приходили даже молоденькие девушки, многие с матерями. Некоторые из них дарили мне металлические заколки для волос и браслеты.

В это время со мной произошло незабываемое событие. Хорст уже спал — у него случился особенно трудный день. Я любовалась полнолунием над горами Кау. Со времен юности луна для меня всегда обладала притягательной силой, но такой большой и светлой раньше не доводилось видеть. Успокоиться и заснуть не представлялось возможным, пришлось выйти за ограду с палкой и фонариком. Тут вдали послышалась барабанная дробь. Луна светила настолько ярко, что фонарик оказался не нужен. После 20 минут пути на краю деревни стали видны силуэты многих девушек и мужчин, плавно двигающихся в лунном свете. Зрелище почти нереальной красоты. Таинственная атмосфера окутывала танцующих и зрителей. Я присела на камень неподалеку от группки девушек. Они узнали меня и поздоровались. Танцевали все время четверо или пятеро девушек, по прошествии времени сменяемые другими. У всех были совершенные фигуры, поражали очень длинные, стройные и хорошо натренированные ноги. Один мужчина танцевал в центре площадки, медленно вращаясь, почти как при ускоренной съемке. Мужчины не воспользовались на этот раз красками, но сильно намазались маслом, их тела казались ожившими мраморными статуями. Какая противоположность красным, желтым или охристо раскрашенным девушкам, выглядевшим как будто их покрыли лаком! Ни один спектакль на сценах так называемых цивилизованных стран не в состоянии создать подобного настроения. Пожилые женщины под барабан исполняли хоровые песнопения. То, что я здесь пережила, можно сравнить с мистическим видением, возникшим из древнего сказания. У меня не было с собой камеры, но я не пожалела об этом — все равно не стала бы фотографировать. Через некоторое время я неспешно направилась к нашему лагерю.

На следующее утро произошел серьезный разговор с водителем Мухаммадом, поставившим нас перед фактом: необходимо ехать в Абу-Губейху. Он объяснил, что окончательно потерял надежду на возвращение грузовика, после того как услышал по радио о случившихся в Хартуме кадровых перестановках на высшем уровне, могущих иметь для нас самые серьезные последствия. Министры иностранных и внутренних дел, чья поддержка позволила нам остановиться в Кордофане, теперь получили новые должности. Некоторых генералов отправили в отставку. Так что, скорее всего, тот военачальник, которому я послала два письма с просьбой о помощи, находился уже не в Эль-Обейде. Вот почему не вернулся к нам грузовик. Ужасное положение! Приближался сезон дождей. Мы не могли уже больше находиться здесь, но и уехать тоже. У Мухаммада оставалось еще немного бензина для «лендровера», чтобы, если повезет, добраться до небольшого местечка Абу-Губейха, расположенного севернее от нас на 130–140 километров. Там наш шофер надеялся получить бензин для поездки в Эль-Обейд. Я решила поехать с Мухаммадом, чтобы в Абу-Губейхе добиться помощи. Хорст оставался в Кау: мы не вправе были рисковать и оставлять лагерь с фотокамерами и ценным кинооборудованием на произвол судьбы.

Я взяла запас продуктов на несколько дней, большую канистру с фильтрованной водой, фонарик, лекарства, свой суданский паспорт и документы из правительственных учреждений Судана. Через два дня мы намеревались вернуться. На случай капитальных поломок автомобиля с нами отправились двое мужчин нуба. Уже через три часа езды машина затрещала, хотя Мухаммад вел ее очень осторожно. Сломалась пружина. Солнце палило немилосердно. Через два часа, после того как неполадки в «лендровере» устранили, мы прибыли, облегченно вздохнув, в Абу-Губейху, небольшой город с арабским населением, где имелись полиция, почта, базар и госпиталь. Я очень надеялась получить здесь необходимое горючее и запасные части и прежде всего суметь по телефону или телеграфу связаться с губернатором в Эль-Обейде, чтобы потребовать приличный грузовик. Мне предоставили постель в доме для приезжих, где одновременно жили и служащие. Все арабы, общаясь со мной, были очень приветливы и заверяли, экспрессивно жестикулируя, что не бросят в беде.

Обещания лопнули как мыльный пузырь. Мухаммад поехал в гараж, оба нуба из Кау где-то устроились. Ни у кого не нашлось ни бензина, ни машинного масла, я уж молчу про необходимые запчасти и автомобильные шланги. Телефонная линия и телеграф не функционировали, радиосвязь не функционировала.

Один из служащих проводил меня к живущим в этом городе зажиточным торговцам, чтобы на все деньги, которые у меня были, арендовать грузовик. Попытка не удалась: немногие владельцы собственных машин с комфортом ездили на них сами. Единственное, чем увенчались мои многочасовые усилия, — арабский торговец продал мне 80 литров бензина, столько, сколько Мухаммад тратил обычно на поездку в Эр-Рахад, единственное крупное поселение на пути в Эль-Обейд. Там, скорее всего, имелся шанс найти бензин, поскольку Эр-Рахад — важная железнодорожная станция. Но расположена она севернее Абу-Губейхи на 250–300 километров. Дороги в той местности исключительно плохие. Неизвестно, доедет ли вообще туда наш «лендровер».

Я очень сомневалась в возвращении Мухаммада. И все-таки разрешила ему поехать, передала с ним письма, телеграммы и деньги. Между тем обнаружились оба нуба: Кола вызвался сопровождать Мухаммада, Джабор оставался со мной. Ночью Мухаммад и Кола отправились в путь. Мухаммад крепко пожал мне руку, несколько раз стукнул себя левой ладонью в грудь и дал понять, что осознает свою ответственность: «Мухаммад не Араби, Мухаммад вернется». Как бы мне хотелось ему поверить, но все пережитое оставляло совсем мало надежды.

Один день тянулся за другим. Никаких вестей от Мухаммада не поступало. Разочарованная, я захотела обратно в Кау к Хорсту. Но без машины это было совершенно невозможно осуществить.

Случай пришел мне на помощь. Однажды вечером один из арабов сказал, что через несколько минут здесь появится грузовик, который мог бы взять меня в Кау. Машина, полностью забитая грузом, следовала в Малакаль с товаром. Я сумела вклиниться на скамейку водителя между двумя арабами. Джабору пришлось ехать в кузове грузовика, где пристроилось еще много рабочих на ящиках и мешках. Как ни неудобно оказалось мое положение — вчетвером в тесной кабинке водителя, — я благодарила Бога, что через несколько часов буду вновь в Кау. Мне сказали, что мы доберемся туда в полночь. Однако приблизительно через два часа пути машина где-то остановилась. Водитель-великан выбрался из машины, другие арабы также спрыгнули. Спустя вечность, так мне показалось, вернулся водитель и дал понять, что я тоже должна выйти. Мы с ним проследовали до соломенной хижины. Мне показали знаками, что ночевать придется здесь. Что прикажете делать? Фонариком я осветила изнутри хижину, на полу которой лежал навоз.

Перед входом, поскольку дверь отсутствовала, арабы поставили гофрированный лист жести. Когда забрезжило утро и сквозь щели прорвался первый луч солнца, кроме крика петуха я услышала голоса. Вскоре лист жести отлетел в сторону, и у входа образовалась толпа удивленных детишек. Потом пришел старик, принесший стакан чаю, который я с благодарностью приняла.

Машины больше нигде не было видно. Между тем объявился Джабор. Он рассказал, что грузовик выехал в поле и никто не знает, когда его ждать обратно. Мне стало абсолютно безразлично все происходящее. Наконец после полудня машина вернулась. Опять мы сидели вчетвером в тесной кабине. Мои колени, впритык к которым находилась ручка переключателя скоростей, получили значительные ушибы. Незадолго до полуночи я, к счастью, уже добралась до Кау.

Теперь мы с Хорстом полностью отдавали себе отчет в нашем бедственном положении, поскольку уже не рассчитывали на возвращение Мухаммада. И напрасно. Уже через два дня вечером послышался шум автомобиля. Взволнованные, мы выскочили наружу — там стоял наш «лендровер». Мухаммад выпрыгнул из машины, Араби и Кола — за ним. Мы обняли нашего спасителя, который затем с гордостью показал нам две бочки бензина.

На следующий день с переводческой помощью учителя Ибрахима мы узнали подробности приключенческой поездки Мухаммада. Во время ночного вояжа из Абу-Губейхи в Эр-Рахад у «лендровера» случились две тяжелые поломки, но каждый раз машину удавалось привести в порядок. В Эр-Рахаде она окончательно заглохла. Мухаммад оставил Колу с машиной в Эр-Рахаде, а сам по железной дороге поехал в Эль-Обейд, где узнал, что генерал до сих пор находился в Хартуме, а замещающий его офицер ничего не знал о нашей экспедиции и поэтому не смог помочь. Сулиман и Араби, оба водителя, предпочли остаться в своих семьях в Эль-Обейде, вместо того чтобы вернуться в Кау. Мухаммад, на 10 лет моложе их и другого характера, все-таки разыскал обоих. Хотя он рано женился и его супруга ужасно скучала в одиночестве, Мухаммад не поддался соблазну и не остался в Эль-Обейде. Напротив, добившись встречи с представителем губернатора, он поведал ему о нашей ситуации. И Сейид Махгуб Хассабалла сразу же помог: сделал так, что Мухаммад получил важнейшие запчасти, необходимый бензин, машинное масло, и пообещал, что через несколько дней в Кау прибудет грузовик и заберет нас. Мухаммад взял с собой Араби и поспешил в обратный путь — обрадовать нас с Хорстом. Редко в моей жизни я бывала так благодарна человеку. Он сделал все от него зависящее, чтобы помочь нам.

Теперь нам стало легче, и мы старались в оставшиеся несколько дней как можно больше отснять и сфотографировать. Величайший враг, с которым мы должны были сосуществовать, — жара — становился все страшнее. Наступил апрель, в этой местности самый тяжкий месяц года.

Мне очень хотелось заснять процесс татуировки девушки или женщины. И нам повезло. Макка, «пациентка» Хорста, была специалистом по художественной татуировке. Это благодаря ей мы смогли снять на пленку очень болезненную манипуляцию.

Для нас эта работа тоже стала мукой. Даже со стороны было нелегко наблюдать, как Макка колючкой поднимала кожу и вонзала в нее нож. Сначала мы увидели нанесение татуировки девушке, а через несколько дней и женщине. Оба раза это происходило на раскаленных солнцем скалах. Особенно болезненно делалась татуировка у женщины. Так как узорами покрывали все тело, то из-за тысячи маленьких надрезов она потеряла очень много крови. Процедура длилась два дня, но даже при надрезах в самых чувствительных местах женщина старалась не показывать, какие муки ей приходится терпеть. Только подергивание мышц лица время от времени выдавало ее истинное состояние. Татуировка, которой подвергается каждая женщина после того, как отняла от груди первенца и прожила три года в воздержании, — одно из самых важных культовых действий юго-восточных нуба. Если молодая мать стоически выдерживает эту процедуру, ее ожидает награда. Украшенная новыми ритуальными рубцами, она вновь становится желанной для мужчин.

Вместо того чтобы устроить день отдыха, меня словно магнитом потянуло в Ньяро. И оказалось — неспроста. Мы прибыли в самый разгар праздника танца, какого никогда прежде не видели.

Нуба, в полном экстазе, совершенно не обращали на нас внимания, можно было работать без помех. Видимо, все молоденькие девушки Нюаро участвовали в этом празднике. Мужчины же, наоборот, сидели раскрашенные во внутреннем помещении ракобы рядом с барабанщиками. Воины, опустив головы, сжимая палки и притопывая ногами, чтобы звенели колокольчики, ждали объяснений в любви. Пожилые матроны сопровождали песнями дикие ритмы плясунов. Женщины, танцевавшие с дочерьми, воспевали их многочисленные достоинства. Уложив девушек спиной на землю, задрав и широко расставив им ноги, мамаши громко улюлюкали, превознося девственность чад. В этом танце могли участвовать, кроме девушек и женщин, только дети.

Без сомнения, это был большой ежегодный праздник любви, о котором нам потом рассказали Туте и Джабор. Стоявшие впереди девушки, пританцовывая, начали медленно приближаться к мужчинам. Возбуждение все нарастало. Вдруг одна из девушек подошла к одному из мужчин и молниеносно пронесла ногу над его головой, на мгновение коснувшись плеча. При этом она несколько раз дернулась всем телом, пока избранник смотрел в пол. Потом, приплясывая, покинула ракобу. Я хотела запечатлеть столь необычное «объяснение в любви», но меня окружили бдительные матери, очень ловко образовав хоровод. Тем временем еще две девушки выбрали себе суженых. Мне хотелось взвыть оттого, что невозможно снять такой оригинальный ритуал. В конце концов я вырвалась из тесного круга танцующих и помчалась на другую сторону ракобы, где перед своим избранником уже танцевала следующая невеста. Только я установила освещение и включила мотор, как матери снова окружили меня. На этот раз я «сделала хорошую мину при плохой игре» и попыталась, подражая им, потанцевать. Но через несколько минут, задыхаясь от жары и напряжения, уселась на пол, чтобы незаметно поменять пленку. Мой танец так понравился женщинам, что они дали мне кнут и потребовали продолжить «выступление». Размахивая кнутом и приплясывая, я выскользнула из ракобы, чтобы в последних лучах заката сделать хоть несколько снимков.

Мне повезло: получился фантастический кадр, где одновременно две претендентки выбрали одного воина. Одна положила ему ногу на правое плечо, другая на левое. Туте позже рассказывал мне, что в подобных случаях решение остается за мужчиной. Впоследствии это могло вызвать жестокие сцены ревности. Свидание происходит только ночью, в большинстве случаев в доме родителей невесты. Из этой встречи может возникнуть союз, без каких-либо обязательств. Девушки, у которых рождаются внебрачные дети, уважаемы, как и замужние женщины. До позднего вечера мы оставались на празднике: пили с нуба пиво из мариссы и обменивались дружескими жестами. Хорсту удалось запечатлеть на пленке трогательные сценки.

На следующее утро на грузовике прибыл Сулиман. Радость от предстоящего возвращения домой омрачалась необходимостью прервать работу. Понадобилось более трех месяцев, чтобы подружиться с нуба. Однако уезжать все-таки пришлось, так как более длительное пребывание на иссушающей жаре могло роковым образом повлиять на наше здоровье.

Чтобы на прощание порадовать друзей, я принесла весь имеющийся у меня жемчуг — невероятное богатство для нуба, поскольку по давнему решению правительства арабские торговцы не имели разрешения на продажу здесь бисера. Считалось нежелательным, чтобы туземцы продолжали украшать себя по давней традиции. Во время моей первой экспедиции на рынках еще изредка встречались маленькие пестрые бусинки. В этот раз их нигде не было. С помощью Джабора и Туте я начала раздавать подарки. Сначала все шло вполне пристойно, но очень быстро возникла такая толчея, давка, выхватывание жемчуга друг у друга, что я сбежала и дележку предоставила вести самим нуба.

Хорст начал упаковывать вещи еще ночью. Затем ему привезли тяжелораненого, которому нужно было помочь. Я уже не могла даже пошевелиться и, обессиленная, лежала на кровати. Заснуть удалось только под утро.

Когда я смогла открыть глаза, половина лагеря была уже разобрана. В полусне я увидела, как один за другим выносили ящики и грузили в машину. Все больше нуба собиралось вокруг нас. Видимо, они хотели напоследок сделать нам приятное: как никогда красиво разрисовали себя мальчики и молоденькие девушки. Камера была у меня на поясе, но не было сил сделать хоть одну фотографию. Работа в Кау завершилась. Пришел омда попрощаться с нами. Многие пожимали нам руки, и было ясно, что и здесь оставляем друзей. Последний взмах руки — и скоро Кау и Ньяро остались позади.

Смогут ли наши снимки передать хоть крупицы удивительного очарования этого необычного племени? Этот вопрос занимал меня все время нашего долгого пути домой. Оправданны ли те мучения, которым мы себя подвергали? Из пяти поездок в Судан эта была самая напряженная. Чудо, что мы выстояли в этой экспедиции.

 

Триумфальное шествие снимков из Кау

Физический крах произошел только в Мюнхене. Я должна была отправиться в клинику доктора Цельтвангера. Собственно говоря, хотела-то я в Лештрис к доктору Блоку, чтобы, пролечившись «живыми клетками», снова прийти в себя. Уже дважды этот метод блестяще мне помог, но на этот раз мое здоровье было слишком сильно подорвано.

Между тем Хорст и Инге справились с накопившейся за несколько месяцев работой. Прежде всего Хорст отдал проявлять привезенные материалы. От результата зависело очень многое. Когда я взяла пленки и фотографии в руки, то долго не отваживалась посмотреть. Слишком велико могло быть разочарование. Но на сей раз судьба проявила милосердие. Я снова и снова просматривала снимки — они были превосходны. Радость, переполнявшая меня, помогла почти забыть о болезни.

Сначала я показала слайды друзьям — они пришли в восхищение. Затем уведомила «Штерн». Из более чем двух тысяч фото половина были хорошими, а некоторые просто превосходны. Как только Рольф Гильхаузен увидел снимки, то пришел в полнейший восторг. «Еще никогда, — сказал он, — я не видел таких фотографий». Уже через несколько дней «Штерн» закупил первичные права на их издание в Германии, сразу же после этого Майкл Ранд сделал то же самое для «Санди тайме мэгэзин». И с этого момента началось неудержимое победоносное шествие снимков из Кау по всему миру. Не только в Европе, но и в Америке, в Австралии, Японии и даже в Африке. Сэр Уильям Коллинз и его издательство пригласили меня продемонстрировать слайды в Лондоне. Мой первый альбом нуба за границей появился только в США. А в Лондоне Коллинз сразу же решил издать оба альбома. Международные права на «Нуба из Кау» приобрел Лист. Затем последовали Франция, Испания, Италия и Япония.

Я вспоминаю, как несколько лет тому назад знаменитое мюнхенское издательство, известное выпуском великолепных альбомов, которому снимки очень понравились, заявляло с сожалением, что может рассчитывать на продажу самое большее 3000 экземпляров и только по подписке.

На меня свалилось так много заказов, что я не знала, с какого начать. Нужно было писать тексты и подготовить снимки к печати. Но я чувствовала себя еще очень слабой и потому решила немного отдохнуть.

 

Большой Кайман и Виргинские острова

Какое великолепное чувство — после такой трудной экспедиции и связанных с ней волнений погрузиться в голубые волны Карибского моря! Его подводный мир отличался от Красного моря или Индийского океана и флорой и фауной. Каждый день я открывала для себя что-то новое. Об острове рассказали нам друзья, занимающиеся подводным плаванием. Жили мы в маленьком бунгало и не пропускали для погружения ни одного дня. Тут собрались водолазы, несколько хороших фотографов, снимающих под водой, и морской биолог. Пребывание здесь было и учебой. Почти каждый вечер показывались слайды, которые дополнялись интереснейшей информацией о многих морских обитателях. Теперь во время спуска под воду я смотрела на окружающее другими глазами. Чудесно! Именно здесь мы впервые участвовали в ночных погружениях. Незабываемо, когда в кружочке света специального фонаря ты видишь спящих рыб, до которых можно дотронуться. При любом удобном случае я фотографировала, но очень скоро выяснилось, что моя скромная камера для этого не годится. Тогда у меня имелся единственный набор оптики. Я поняла, что фотографировать под водой труднее, чем наверху.

После того как были хорошо изучены ближайшие окрестности, мы решили спуститься под воду около Виргинских островов, лежащих восточнее Карибского моря. Из литературы я узнала, что там обитает множество очень интересных разновидностей тропических рыб.

Через Майами и Пуэрто-Рико мы отправились на Сент-Томас, остров с очень красивым ландшафтом, где, к сожалению, слишком много туристов, которых привлекает возможность купить спиртные налитки, дорогие духи и любые украшения без уплаты налога. Моих скудных финансов хватило на часы для подводного плавания и несколько свитеров. Вечера я проводила в экзотических ресторанчиках, а на ночь прогуливалась в садах, раскинувшихся на зеленых холмах.

Однако при первом же погружении мы столкнулись с опасностью. Тренер, молодой человек, направил посудину к скалам, расположенным в море, и посоветовал погрузиться и проплыть вокруг них. Едва мы с Хорстом очутились в воде, как сразу же попали в такое сильное течение, с каким еще не приходилось сталкиваться. С большим трудом нам удалось вернуться к лодке.

На следующий день мы посетили лежащий неподалеку небольшой остров Сент-Джон, на котором Рокфеллер велел заложить сказочно прекрасный заповедник. Мы решили отправиться с другим тренером, и это погружение компенсировало вчерашние трудности. Сначала я хотела поплавать совсем немного — вода выглядела непривычно мрачной. Но тут Хорст указал на нечто расплывчатое, темное и большое, неподвижно лежащее в воде. Оно выглядело как бочка, но, хорошенько приглядевшись, я узнала огромнейшую рыбу — не акулу, а древнего окуня, еврейскую рыбу, как называют ее местные жители. Мы последовали за ним и увидели, что он заплывает в пещеру. Приблизившись, я увидела двух больших акул, вероятно, песчаных. Рядом пристроился наш «знакомец». Невероятное зрелище! После возвращения тренер был так взволнован, что долго не мог успокоиться и все время повторял, что никогда не видел здесь такого большого окуня, хотя плавает под водой почти ежедневно уже много лет. Вечером он попросил рассказать приятелям о нашем приключении, потому что ему самому никто не верил.

Недалеко от Сент-Томаса, вблизи английского острова Тортола, лежала знаменитая «Роне» — прекрасный объект для любителей погружений в Карибском море, где американцы снимали фильм «Бездна».[527] Корабль, английский почтовый пароход в сто метров длины, затонул в 1867 году во время урагана. Мне очень хотелось посмотреть на него вблизи. С помощью небольших гидросамолетов, которые «порхают» над Виргинскими островами от острова к острову, мы через 20 минут были у Тортолы. Там и познакомились с американцем Джорджем Марлером, занимавшимся подводным фотографированием. В первый же день он доставил нас на своем быстроходном катере на то место, где лежит «Роне». Если раньше я просто увлекалась подводным плаванием, то сейчас окончательно влюбилась. В больших обломках судна на глубине от 10 до 26 метров нашли себе пристанище множество рыб: мурены, окуни, барракуды, рыбы-попугаи, рыбы-доктора и многие, многие другие. Да и сами обломки судна являлись своего рода аттракционом. Можно было заплывать в корабль в одном месте, а выплывать в другом. Не только «Роне», но и рифы, где вместе с нами погружался Джордж Марлер, были фантастикой. Он одолжил нам 16-миллиметровую специальную подводную камеру, и Хорст смог впервые снимать меня во время погружения.

Библиотека Конгресса

До возвращения в Германию мне еще нужно было посетить Нью-Йорк для урегулирования важных дел. Прежде всего это касалось авторских прав на мои фильмы в США. Десятилетиями нечестные фирмы без разрешения демонстрировали мои картины, не отчисляя ни доллара из прибыли. На «черном рынке» продавались копии, хотя из-за неоднократного копирования об их качестве говорить не приходилось. В других странах на них уже давно бы подали в суд, но американское авторское право, как мне объяснили здешние адвокаты, представляло собой непроходимые джунгли. Это прежде всего мало известный за рубежом закон, по которому копирование через 38 лет после премьеры фильма разрешено безвозмездно. Американские лицензионные права тогда переходят в «общественное владение». С этого момента начинаются сложности, так как по международному действующему положению право на имя не может быть отнято у деятеля искусств.

Уже почти тридцать лет я неустанно стремлюсь воспрепятствовать «чернорыночным» сделкам. Но до сих пор безуспешно. Не было политических причин. Американский департамент юстиции еще в январе 1963 года вернул мне лицензионные права на мои фильмы «Триумф воли», «Голубой свет», «Олимпия», а также «Долина», что нашло признание в таких серьезных фирмах, как «НЕТ», «Янус-фильм», «Джон Дж. Стратфорд», и некоторых других. Но «левые» продолжают торговать пиратскими копиями и дальше. Так поступают не только с моими, но и многими другими иностранными фильмами, особенно с теми, которые выпущены до 1945 года. Я вела переговоры с различными фирмами, каждая выдавала свою версию, пока не нашла способ самой получать информацию в Вашингтоне в Библиотеке Конгресса. Во всех отделах я находила понимание, но, чтобы добиться ясного ответа, пришлось добраться до начальника правового отдела. К моему удивлению, это была женщина, госпожа Дороти Шредер. От нее я получила совет и помощь. Когда, я просмотрела архивные документы в Библиотеке, то обнаружила, что некий господин Раймонд Рохауэр еще в 1940 году зарегистрировал на свое имя авторские права на оба моих олимпийских фильма. Тут я вспомнила: Эрнст Егер несколько лет тому назад писал из Калифорнии, что господин Рохауер в своем кинотеатре в Голливуде показывает мои фильмы, а в Сан-Франциско через год шел «Триумф воли». Билеты на показы всегда раскупались. Действительно, я вспомнила, что американец как-то навестил меня в мюнхенской квартире вместе с Бастером Китоном, чьи фильмы он демонстрировал. Всевозможными сказками и обещаниями господин Рохауер заморочил мне голову 50-процентными отчислениями от уже полученной прибыли. Однако я не получила ни одной марки и больше ни разу не слышала о нем. Его регистрация прав на мои олимпийские фильмы — явная фальшивка. Адвокат Библиотеки сказал мне, что господин Рохауер уже не раз обвинялся в подобных аферах.

Так как у меня не было денег, чтобы в Америке вести судебный процесс, я решила действовать иным путем, подсказанным мне госпожой Дороти Шредер. Нужно произвести небольшие изменения, например, снабдить фильмы английскими титрами и зарегистрировать новое копирование. Здесь был шанс, но требовалась большая работа, и стоило это немалых денег. Изменения нужно внести в пять фильмов. Чтобы получить сертификат на право копирования, необходимо представить Библиотеке по экземпляру каждого фильма, где официально зафиксированы все изменения. Я согласилась и на это.

У меня кружилась голова. Уже сама мысль о судебной тяжбе сделала меня совершенно больной. Поэтому я очень обрадовалась, получив приглашение от журнала «Нэшнл джиографик» для демонстрации моих новых снимков нуба. Первая встреча с этим журналом несколько лет тому назад разочаровала меня. Теперь все казалось забытым, показ слайдов имел успех. Но так как невозможно было оставить у них оригиналы, а только дубликаты, которые еще предстояло изготовить, то мы договорились о встрече осенью. Билл Гарретт, художественный директор, высказал пожелание работать совместно. С облегчением почувствовала я возрождение дружеского участия такого серьезного американского журнала.

Новые слайды произвели глубокое впечатление на моего американского издателя «Харпер энд Роу». Фрэнсис Линдлей, опытнейшая сотрудница издательства, поздравила меня и заверила еще до обсуждения деталей проекта, что будет отпечатано, по крайней мере, от десяти до пятнадцати тысяч экземпляров.

За день до отлета я смогла отдохнуть в великолепном доме, приблизительно в часе езды от Манхэттена. Мы получили приглашение от Фрэнка Барсалоны,[528] одного из самых успешных американских менеджеров в мире грамзаписи, награжденного огромным количеством «Золотых дисков», особенно за «Битлз». Его дом, насколько можно было видеть, окружал густой лес. Я была покорена. Здесь я познакомилась, наряду с другими деятелями культуры, с кинорежиссером Мартином Скорсезе,[529] в высшей степени примечательной личностью, с которым у нас сразу же установились теплые дружеские отношения. Здесь, как и везде, мои новые снимки вызвали изумление, и поездка закончилась веселым прощальным вечером.

Удар судьбы

В Мюнхене меня ждало неприятное известие: приятель, которому я доверила все накопления последних лет, внезапно потерял все свое состояние. Он утверждал, что пропали и мои деньги, хотя было четко оговорено: все, что я доверила ему, не будет пущено в оборот. Позже эти накопления должны были обеспечить мою старость. Пенсии у меня не было. Особенно обидно было то, что пропало много вкладов, пожертвованных моими друзьями на создание фильма о нуба. Эта мечта теперь окончательно рухнула, и я осталась с массой долгов. Как же выйти из положения, если не выпускать фильм?! Мне уже 73 года, и неизвестно, на сколько лет еще хватит моих сил.

Неужели до конца дней я приговорена тяжко работать, борясь за существование? В этом болезненном состоянии разбитости и слабости я была близка к тому, чтобы свести счеты с жизнью.

На сей раз потребовалось очень много времени, чтобы преодолеть кризис. Но я изменилась внутренне и теперь искала уединения и пыталась утолить боль работой. Меня беспокоили не только финансовые проблемы, которые значительно осложнили мою жизнь, но и наладки моих противников, направленные на то, чтобы охаять и мои новые работы, к примеру, успешные снимки нуба. После того как стало глупо меня и дальше называть расисткой или бездоказательно критиковать мои фильмы, называя их бесталанными, нашлись и другие поводы, чтобы нанести мне удары. Так известная американская журналистка и создательница фильмов Сьюзен Сонтаг[530] напечатала в «Нью-Йорк тайме» большую статью под названием «Очаровывающий фашизм», привлекшую к себе внимание и перепечатанную в Германии. Она утверждала, что мои снимки нуба доказывают, что я как была, так и осталась фашисткой. Дословно она писала:

Тщательное рассматривание фотографий в связи с довольно-таки многоречивым текстом Рифеншталь проясняет, что она в своем творчестве основывается непосредственно на национал-социализме. Нуба можно рассматривать как третью часть триптиха Лени Рифеншталь в иллюстративном представлении фашистского образа мыслей.

Этот «образ мыслей» Сьюзен Сонтаг находит уже в горных фильмах, которые я сделала с доктором Фанком, или в моем «Голубом свете». Она пишет, что там «сильно закутанные люди стремятся вверх, чтобы утвердить себя в чистоте стужи». Вот как просто. Тем самым она ставит клеймо «фашист» на спортсменов-горнолыжников. Впрочем, ни одного нового довода она не приводит, только старые, много раз пускавшиеся в ход. Тот же самый тезис выдвигал уже десятилетия назад Зигфрид Кракауэр[531] в своем фильме-катехизисе «От Калигари до Гитлера», оцененного некоторыми знатоками кино и его учениками.

Так же предвзято Сьюзен Сонтаг пишет о моих документальных фильмах. Она абсурдно утверждает, что партийный съезд в Нюрнберге в 1934 году был организован специально для моего фильма «Триумф воли»:

Событие инсценировано не само по себе, а для того, чтобы послужить декорацией фильма, который позже должен был воздействовать как строго документальный. В «Триумфе воли» действие не длиннее, чем протокол действительности, «действительность» же была создана, чтобы послужить картине.

Жаль, что Сьюзен не было со мной во время работы над этим фильмом.

Но американские журналисты, которые, в общем-то, очень ценили ее, в данном случае не согласились с ее доводами. Некоторые рассказали, что вероятной причиной этой абсурдной атаки было желание доставить кому-то удовольствие. И этот «кто-то» был одним из моих самых главных противников.

Другую грязную попытку оклеветать меня предпринял Гленн Б. Инфильд в книге «Лени Рифеншталь — падшая богиня кино». Типичный подзаголовок — «Интимная и шокирующая история Адольфа Гитлера и Лени Рифеншталь». Уже в своей книжонке «Ева и Адольф» он рассказал обо мне глупейшие истории и теперь продолжил это грязное занятие. Как видно уже из заглавия, он купался в скандальных легендах, за которые должен был благодарить поддельный «Дневник Евы Браун» Луиса Тренкера и байки различных бульварных газет. При этом он не гнушался пользоваться и сфальсифицированными письмами, и документами, хотя архивы, в которых он рылся, содержали подлинные документы. Но они не подходили под его концепцию. Сознательно замалчивая правду, он мешал ложь с истиной. Инфильд хотел скандала, но инсинуации были столь низкосортными и неправдоподобными, что им мало кто поверил.

Слава и позор

Как бы ни задевала меня публикация грязных измышлений, мои недруги не смогли воспрепятствовать моему «возвращению». В октябре 1975 года в крупных иностранных журналах появились фотографии нуба из Кау. Серия, напечатанная в «Штерн», стала сенсацией. Еще никогда ни один журнал не печатал 20 цветных страниц с более чем 50 фотографиями, посвященными одной теме. Я с трудом могла перенести это волнующее событие. «Санди тайме мэгэзин» выпустил через неделю аналогичную серию, опубликованную в двух номерах. И она тоже привлекла внимание. От художественных директоров клуба «Германия» я получила золотую медаль «За лучшее достижение в области фотографии в 1975 году». Даже во сне я не отважилась бы себе такое представить. Это была моя первая награда после окончания войны за все трудности экспедиций. «Штерн» тоже узнал об этой награде «За лучшее достижение», которую Рольф Гильхаузен мастерски представил в иллюстрированном журнале.

Между тем уже наступил октябрь, и нужно было ехать к моим издателям в Париж, Нью-Йорк и Лондон, чтобы обсудить детали совместной подготовки второй книги о нуба. До отъезда предстояло еще написать тексты и набросать макет расположения иллюстраций. К счастью, сотрудничество с Листом было идеальным, как и с типографией в Мондадори, которая, невзирая на большие расходы, была заинтересована только в качестве и выполняла все мои предложения по коррекции цвета.

Поначалу я приехала в Париж, где меня ждал месье Эрршер из издательства «Эдисьон дю Шене». Друг друга мы еще не знали. Спокойная манера ведения дел действовала благодатно, и мне показалось, что его больше интересовали творческие, чем финансовые проблемы. После того как еще и с переводчиком мы обсудили все вопросы, я показала мои снимки в «Пари матч» и «Фото». Оба издательства были заинтересованы в Кау-серии. Из-за лучшего качества печати я предпочла «Фото», хотя у этого журнала тираж был намного меньше, чем у «Пари матч». Я всегда делала выбор в пользу качества.

В Париже я была также гостем «Табле Ронде», издательства с высокой репутацией, которое публиковало книги Кусто. Шарль Форд, известный историк кино, именно здесь напечатал первую близкую к истине книгу обо мне. Если там и есть некоторые неточности, то это полностью моя вина. Африканские экспедиции оставляли мало времени для более внимательного прочтения рукописи. Но тем не менее книга под заглавием «Лени Рифеншталь» — единственная, в которой была предпринята попытка показать, что я из себя представляю, и разрушающая мифы обо мне.

Как и во время своих прежних визитов в Париж, я прочитала в «Зале серебряных зеркал» архитектора Жана Франсуа Дегре доклад с демонстрацией слайдов. Французы были увлечены. Этому способствовало необычное оформление мероприятия. Экран, установленный по просьбе хозяина дома, был очень большим — во всю стену. Эта огромная поверхность способствовала усилению впечатления. Гости, не более 40 или 50 человек, расселись на ковре на полу. Среди них были известные кинорежиссеры, художники, издатели, театральные деятели и очень элегантные женщины. На мне было длинное платье из золотистой ткани. Среди энтузиастов-поклонников находился и Пьер Карден[532] — законодатель моды и большой ценитель фотоискусства, владеющий в Париже собственным театром. После показа слайдов он задал мне массу вопросов. Известный кутюрье с трудом поверил, что я сама делала снимки. Хотя продемонстрировано было почти 300 слайдов, все хотели смотреть еще. Со мной разделил триумф мой французский издатель. Он сиял.

В Вашингтоне меня ждала Мари Смит из журнала «Нэшнл джиографик». Ранее она прислала мне договор, в котором было написано, что журнал обязуется опубликовать 20 цветных страниц с новыми фотографиями нуба. Расположение иллюстраций я должна была определить вместе с Биллом Гарреттом.

Погода в Вашингтоне стояла по-осеннему красивая. Поездка от аэропорта до города была впечатляющей. На трехполосном скоростном шоссе нам повстречалось только несколько машин. Слева и справа пестрыми красками светились осенние леса.

В «Джефферсон-отеле» мне был забронирован номер. Он производил мрачноватое впечатление. Но пол, устланный велюром, был чудесным, и я могла ходить по нему босиком как по шерстяному лугу. Но когда решила заказать в номер ужин, оказалось, что по субботам и воскресеньям кухня и бар закрыты. Так я оказалась в удивительном ресторане под названием «Вилка дьявола». Заглянув в темную пещеру, я обнаружила супер элегантных женщин и мужчин в вечерних туалетах. Со стен и потолка таращились морды чертей, интерьер, конечно, не предназначался для неподготовленной женщины, которая в одиночку входит в темное помещение. Меня проводили к небольшому столику и предложили меню. Цены оказались заоблачными, и я с благодарностью отказалась от таких милых предложений, как шампанское, черная икра, устрицы или омары, но позволила себе креветки с рисом и самое малое количество вина, которое там подавалось, — пол-литра розового. Хотя я выпила только половину, этого было достаточно, чтобы я не сразу нашла свою гостиницу.

Теперь мы ежедневно трудились по нескольку часов в большом помещении вместе с Биллом Гарретгом, напоминавшим мне Рольфа Гильхаузена и Майкла Ранда. Гарретт был выдающимся фотографом, годами жившим в Бирме, Таиланде и Вьетнаме. Последние 20 лет он в качестве художественного директора руководил журналом «Нэшнл джиографик». Одновременно он работал с несколькими сериями, а макеты размещения иллюстраций ему готовили сотрудники. Билл Гарретт был влюблен в снимки нуба и потому охотно помогал мне советами. Я многому у него научилась.

В кратчайшее время цветные слайды были переделаны в черно-белые фотографии различного формата и с их помощью на большой магнитной стене возник план расположения иллюстраций. Их очень легко можно было заменять или передвигать. В Мюнхене я работала с черно-белыми снимками, но раскладывать их приходилось на полу, на ограниченной площади. Здесь же быстро и наглядно можно было компоновать серии.

Во время работы не только сотрудники и руководители других отделов, но и многие известные исследователи приходили, чтобы посмотреть висящие на стене фотографии. Например, естествоиспытательница Джейн Гудолл, прожившая несколько лет с группой шимпанзе и опубликовавшая достойные внимания статьи. Все время я слышала возгласы: «Невероятно!» Восхитился даже президент журнала мистер Гросвенор.

Однако случилось нечто неожиданное. Когда я в последний день в 10 часов утра подошла к издательству, мне с каменными лицами открыли дверь Мэри Смит и Билл Гарретт и заявили, что серия не появится. У меня перехватило дыхание. Глубочайшее потрясение! По лицам обоих я видела, что они так же ошеломлены, как и я. О причинах такого внезапного решения рассказала Мэри Смит. С самого начала в отношении моей персоны возникали сомнения. Однако некоторые влиятельные редакторы, особенно Билл Гарретт, так настойчиво вступились за выпуск серии, как будто это касалось их лично. Казалось, сопротивление отдельных членов совета сломлено. Во всемогущий совет журнала, выносящий окончательные решения, входило примерно 20 сверхбогатых, старых и весьма консервативных американцев, бывших одновременно и спонсорами. Их называли «полубогами». Среди них вновь разгорелись ярые дебаты, и большинство выступило против публикации. Этому не смог противостоять и президент журнала, мистер Гильберт В. Гросвенор. Принявшие такое решение опасались, что многие подписчики — члены религиозных сект — могут быть недовольны фото обнаженных нуба. На мой вопрос, почему так поздно принято решение, Мэри сказала, что, возможно, в этом виновата серия статей Сьюзен Сонтаг, обсуждение которых и разожгло страсти. Ее статья, оспариваемая и журналистами, в которой я представлена фанатичной национал-социалисткой, насторожила и напугала людей. Другое неприятное обстоятельство: старый Гросвенор, десятилетиями руководивший журналом, передал все дела сыну. А тот, как говорили, хотя и очень умен, был еще не слишком уверен в себе. Он побоялся, что если пойдет против воли совета, то потеряет свой пост.

А как хорошо все шло! Но пришлось вынести новый удар, что на сей раз было очень нелегко. Как в кино, проходила перед глазами вся моя послевоенная жизнь, и я решила куда-нибудь уехать и попытаться все забыть.

Мне выплатили положенный гонорар и компенсацию издержек, но это было небольшим утешением. Шок и разочарование оказались слишком велики, хотя с Мэри Смит и Биллом Гарреттом мы расстались друзьями.

Библиотека Конгресса немного скрасила мне эту утрату. Здесь я нашла поддержку при регистрации моего нового копирайта. Пять новых копий, которые я заказала, прибыли. Мне осталось подписать договора и рассчитаться по налогам. В Нью-Йорке у меня на руках уже были оформленные свидетельства. Теперь я надеялась, что сумела покончить в США с продажей на «черном рынке» моих фильмов.

Как всегда, я жила в Вестбери, где чувствовала себя как дома. Прежде всего я договорилась насчет ленча с Фрэнсис Линдлей. Для меня всегда было большим удовольствием встречаться с этой умной деловой женщиной, представлявшей моего американского издателя «Харпер энд Роу». Я восхищалась ее профессионализмом и высоко ценила ее советы. Так как в художественном отношении наши вкусы совпадали, то общаться было легко и приятно. Теперь мне нужно было для нового альбома с иллюстрациями согласие моего английского издателя сэра Уильяма Коллинза. Распрощавшись с американскими и немецкими друзьями, я полетела в Лондон.

Тут меня ожидало нечто особенное. Я получила приглашение от мистера Бакстона, шефа «Сервайвал Англиа-фильм», одного из самых примечательных представителей английской киноиндустрии. Он очень заинтересовался съемками нуба. Его аристократическая внешность скорее подходила владельцу скаковых лошадей, чем продюсеру фильмов. Я ошиблась. Он оказался основательным знатоком всего кинодела, а документальные фильмы, которые создавались на его фирме, считались лучшими в мире. Я получила возможность посмотреть некоторые из них и познакомиться с Аланом Роотом, одним из его режиссеров, работавшим в основном в Африке и только что вернувшимся из Кении. Его фильмы о животном мире и о коренных жителях были превосходны. Мы сразу же нашли множество тем для бесед, и я бы с удовольствием задержалась в Лондоне. Но меня уже ждали в Мюнхене. После того как мы с Коллинзом окончательно договорились об издании альбомов, я уехала.

За это время накопилось столько работы, что до конца года я, Инге и Хорст ежедневно работали до полуночи. Никакой личной жизни. Даже в сочельник мы не смогли найти свободного времени, чтобы встретиться с нашими друзьями Карин и Клаусом Офферман в их кафе на Максимилиан-штрассе.

В моем ежедневнике за 1975 год сделана последняя запись: «Самый напряженный год — нет времени для Рождества, сочельника — только работа».

Мой ответ Шпееру

Волнения последнего года не прошли безнаказанно. Я была ни на что не способна, выдохлась: не могла сосредоточиться на чтении и вряд ли в горах мне стало бы лучше. Я намеревалась вновь пройти курс «живых клеток». И на этот раз пребывание в Лештрисе принесло облегчение. Быстро прошла усталость, и я стала лучше спать. Мои расшатанные нервы вдали от непрерывных забот наконец успокоились. Помогли уколы, которые я получала. У меня, наконец, нашлись силы и время прочитать «Шпандауский дневник» Шпеера.

Он прислал его сразу после издания, но для чтения мне необходимы были свободное время и покой. Шпеер писал, что посылает его с большим сомнением, так как опасается, что написанное им противоречит моему видению нашего общего прошлого: «…ты принадлежишь к тем людям, которые принимают и чужие мнения. И не только сейчас (об этом не говорю), но и прежде ты была к людям вполне терпима. Поэтому я уверен, что на нашу дружбу эта книга никоим образом не повлияет».

Я на это тоже надеялась и еще до чтения «Дневника» была в этом уверена. Шпеер пишет то, в чем убежден. Это суть характера, за который я его глубоко уважала. И какими бы путями не шел этот человек, он не изменял себе. Другое дело, что менялись сами эти пути. Я ответила ему:

8 июня 1976 года.

Мой дорогой Альберт!

Если ты обо мне услышишь только теперь, после большого перерыва, то для этого было много причин. Самая важная, что я сначала хотела прочитать твою книгу и лишь потом написать ответ. Чтобы углубиться в чтение, мне пришлось уехать из Мюнхена, климат которого мне явно не подходит.

Твое предчувствие, что на меня прошлое и прежде всего личность Гитлера произвели отчасти совсем другое впечатление, подтвердилось. Но это не имеет ничего общего с нашей дружбой, которая, по крайней мере, с моей стороны, очень глубока, хотя я никогда не могла это выразить. Твоя книга — большое достижение, я думаю, что пойму тебя: твою борьбу с прошлым, твои внутренние противоречия с прежним отношением к Гитлеру и желание предостеречь всех, кто еще не может освободиться от чар, исходивших от фюрера.

Никто из окружения Гитлера, писавших о нем, не подошел так близко к истине. Удивительно, как много ты приложил усилий и сколько мужества тебе потребовалось. Ты не стараешься обелить самого себя, что должно вызвать уважение твоих врагов.

Вопреки всему — и ты меня простишь, если я скажу это, — ты не даешь однозначных ответов на миллионы раз повторяющиеся вопросы, которые никогда не прекратятся: что было такого в Гитлере, что не только немецкий народ, но и многие иностранцы были как будто околдованы им? И дело, вероятно, в том, что отрицательные стороны его личности ты описываешь ярче, чем положительные. Тот Гитлер, которого ты описываешь, не смог бы перевернуть весь мир, что реальному почти удалось. Здесь наши взгляды расходятся — а почему нет? Я мыслю совершенно иначе, чем Винифрид Вагнер,[533] которая еще и сегодня говорит: «Если бы Гитлер внезапно очутился передо мной, я приняла бы его как друга». Не могу и не хочу никогда забывать или прощать жуткие преступления, которые творились именем Гитлера или по его прямым указаниям. Но сочетание противоположных качеств в одной личности и давало ему чудовищную энергию. Кому еще это прочувствовать, как ни тебе — человеку, проведшему 20 лет в заключении и выстоявшему?

Я очень надеюсь, что мы сможем еще раз увидеться, не упоминая о прошлом.

Твоя Лени

Карибы

После того как я увидела альбом Дугласа Фолкнера «Живой риф», его фантастические подводные фотографии пленили меня настолько, что мне все больше и больше хотелось вновь погрузиться в море. Но не только окунуться — я хотела снимать. Снимки Фолкнера подействовали на меня так сильно, что стали началом моей работы в качестве фотографа подводного мира.

Мы снова были на Карибах. На сей раз в отеле «Каррент-клаб», расположенном на Норт-Илатера.[534] Я работала двумя «никонами», а Хорст снимал камерой «супер-8». В моем вахтенном журнале подводника уже при первом погружении было написано: «Здорово — супер». Каждое погружение становилось событием, особенно с тех пор, как я сосредоточилась на фотографировании. Подводный мир великолепен. Возле меня плавали яркие рыбешки, но, когда я пыталась поймать нужный ракурс, они быстро исчезали. Для подобных съемок требуется много терпения и отличное владение техникой: точная оценка расстояния, выбор правильной диафрагмы, часто даже в доли секунды.

Поиск подходящих сюжетов иногда превращался в настоящее приключение. Часто окуни и мурены прячутся в густо заросших пещерах, едва различимых в темноте. Но когда снимаешь, нельзя одновременно светить прожектором. Зачастую я стояла перед выбором: взять с собой прожектор или камеру? И каждый раз погружение казалось мне слишком коротким. Время пролетало незаметно, настолько увлекал изменчивый подводный мир: причудливые морские звезды, улитки, крабы, раковины. Во всяком случае, самым важным из того, что я узнала, была зеркальная «никон-камера», которую показал мне Джон Шультц, специалист по подводному плаванию из «Каррент-клаба». Когда он дал мне посмотреть через видоискатель, я была в восторге. Еще никогда мне не удавалось так хорошо видеть под водой, как с помощью такой камеры. Не только резкость, которую легко было установить, но прежде всего точный контур кадра. Тотчас же я решила приобрести для себя аппарат и необходимый при съемках под водой футляр, что было совсем не просто, так как завод-изготовитель «Океаник» находился в Калифорнии. В тот же день я связалась с фирмой по телефону и заказала футляр, который должны были доставить в гостиницу Вестбери. Однако из-за Олимпийских игр в Монреале пришлось прервать наши погружения на Карибах. На обратном пути через Нью-Йорк в гостинице я забрала футляр и одновременно купила себе зеркальную камеру фирмы «Никон». Рада была этому, как ребенок Рождеству.

Олимпиада в Монреале

Это была моя первая Олимпиада, если не принимать во внимание зимние Олимпийские игры 1928 года, где я была только зрителем. Как обладателя Почетного олимпийского диплома меня пригласили в Канаду в качестве гостя. Камеру я, конечно, взяла с собой. Как прекрасно фотографировать без всяких обязательств.

Незабываемы дни, проведенные в Монреале. Для Хорста я получила удостоверение «Пресса», а у меня было место на трибуне для почетных гостей. К тому же ко мне прикрепили очаровательную сотрудницу, которая водила меня по местам соревнований и показывала достопримечательности города.

Но, к сожалению, не хватало времени, чтобы посмотреть даже самое важное. Каждая минута была расписана. Еще до открытия Игр меня просили об огромном количестве интервью. Режиссер Жан-Клод Лабрекю, который официально снимал Олимпиаду, взял меня с собой и с гордостью демонстрировал новейшую аппаратуру.

Перед началом Игр олимпийское небо омрачили политические разногласия. Многочисленные африканские страны бойкотировали Игры. Это был протест против участия Новой Зеландии, чья команда регбистов незадолго до этого предприняла турне по Южной Африке. Из 120 заявленных наций на стадион вступили только 94. Торжественное открытие праздника было организовано блестяще. В яркую солнечную погоду королева Елизавета, одетая во все розовое, открыла Олимпиаду. У меня было идеальное место, с которого я сделала удачные снимки.

Когда я думаю об этом дне, то вспоминаю забавный эпизод. Рядом с моей ложей сидели представители «элиты», гости правительства. Среди них я увидела приятного мужчину, которого приняла за канадского премьер-министра Пьера Трюдо. Я сфотографировала несколько раз его и эффектную даму, сидящую рядом. Когда он ушел, я по-английски спросила даму, которая с улыбкой наблюдала за мной, по какому адресу можно послать фотографии. Ее ответ (по-английски же): «Пожалуйста, пошлите фотографии в наш город». Она приняла меня, вероятно, за английского или американского репортера. Вечером, просматривая с Хорстом проявленные пленки, я сказала, что представляла себе Трюдо не таким молодым. Смеясь, Хорст сказал: «Это же не Трюдо, это наш мюнхенский бургомистр Кронавиттер».[535] Фотографии я не послала, они до сих пор у меня.

Через несколько дней, когда я наблюдала за соревнованиями, из-за моей персоны опять разыгрался скандал. Члены одной влиятельной организации в жесткой форме заявили протест канадскому Олимпийскому комитету и министру труда и иммиграции против моего присутствия. Они утверждали, как это было написано в местных газетах, что мое появление оскорбляет всех канадцев. Меня нужно тотчас же депортировать, так как, дословно, «ее философия — оскорбление олимпийского духа». И меня сделали ответственной за преступления Третьего рейха. Но, как и в 1972 году, когда английская «Санди тайме» дала решительный отпор заявлению еврейской общины на Олимпийских играх в Мюнхене, так и теперь, в Канаде, эти наладки не нашли поддержки широкой общественности. Через несколько дней после этого демарша я получила вместе с другими почетными гостями приглашение канадского правительства. Специальным самолетом мы должны были лететь к Джеймсу Бейю в Северную Канаду, где наряду с арктическим пейзажем могли бы осмотреть современные промышленные предприятия. К сожалению, в последний момент из-за плохой погоды эта экскурсия была отменена.

Перед отъездом из Монреаля я стала гостьей ток-шоу, которое вела самая знаменитая канадская тележурналистка. Рядом со мной сидели выдающаяся гимнастка и золотая медалистка, маленькая румынка Надя Команечи[536] и Жан-Клод Лабрекю, режиссер канадского олимпийского фильма. После этого состоялось долгое прощание со старыми и новыми друзьями.

Новая камера

С тремя центнерами багажа мы приземлились на Виргинских островах, в Сент-Томасе, одном из красивейших мест юга Карибов. С трудом я могла дождаться, когда же наконец опробую новую аппаратуру. У нас пока не было путевых листов, но мне очень хотелось еще раз погрузиться около «Роне». Там можно было снимать и на небольшой глубине. Поэтому мы сначала решили полететь на английский остров Тортола, чтобы там по возможности часто вместе с Джорджем Марлером плавать к обломкам затонувшего корабля.

Лучшего и желать было нельзя. Джордж сумел освободиться, и ежедневно погружался вместе с нами у «Роне» или в других красивых местах. Мои первые кадры запечатлели рыб-попугаев, которые с любопытством рассматривали себя в осколке зеркала. Затем моей моделью стала мурена, ожидавшая подачки. Труднее было сделать портрет очень ярко окрашенной рыбы-собачки.

Желание запечатлеть чудеса подводного мира было столь велико, что я совершенно не боялась трудностей или усталости ради того, чтобы найти удобные места для погружения. Чтобы погрузиться в бухте острова Петера, пришлось довольно долго идти пешком и нести с собой тяжелые, заполненные бутыли, не очень-то легкий подводный футляр, камеру, вспышку, ласты и многое другое. И все это — из-за маленьких живых существ, обитающих в бухте, прежде всего пестрых красивых трубчатых червей, щупальца которых выглядели как маленькие цветки. Здесь я попробовала сделать первые макросъемки. На мелком месте, где вода доходила до колен, я потеряла равновесие и упала. К сожалению, дно, словно ковром, было покрыто морскими ежами, иглы которых, воткнувшись в мое «мягкое» место, обломились и доставили мне массу неприятностей.

После острова Петера мы отправились на Барбадос. Сменить обстановку нас заставил риф перед островом Мюстик, о котором взахлеб рассказывала одна американка. Хорст не захотел туда лететь. Он справедливо ссылался на тяжелый багаж, который нужно нести самим, и на слишком высокие транспортные расходы. Сам план ему казался авантюрным еще и потому, что нам нельзя пропустить обратный самолет из Нью-Йорка с забронированными дешевыми билетами. Я же вбила себе в голову этот риф, и мое желание погрузиться именно там было столь велико, что Хорст согласился на эту поездку.

На Барбадосе мы остановились только на одну ночь. Это большой остров на Карибах, посещаемый прежде всего людьми богатыми. Отсюда мы намеревались добраться до острова Мюстик. К нашему большому разочарованию, мы узнали, что в это время года с ним нет пароходного сообщения, на что я не рассчитывала, так как из прессы знала, что там часто проводят отпуск принцесса Маргарет и Мик Джаггер. Я видела торжество Хорста, когда он оказался прав. Но, на мое счастье, там имелись маленькие чартерные самолеты, которые за умеренную плату летали от острова к острову. Мы наняли такого «островного попрыгунчика», в который, кроме нас, можно было загрузить только багаж. К счастью, подумала я, нам повезло.

После часа полета мы увидели островок. Пилот пошел на посадку, и вскоре маленькая машина стояла на узкой сельской дороге. Удивительно, но не видно было ни строений, ни животных, ни людей. Вдруг мы услышали шорох и увидели небольшую машину и в ней мужчину. Он приветливо поздоровался с нами, и мы узнали, что он единственный, кто осуществляет все функции по приему гостей: паспортный контроль, таможенные формальности и тому подобное. Дальнейшее разочаровало нас. Единственный дом, в котором можно было бы переночевать, закрыт. Моя надежда с этого острова доплыть до рифа и там погрузиться невыполнима, потому что нет ни баллонов со сжатым воздухом, ни компрессора. Человек, который обладал такой аппаратурой, совладелец известной американской фирмы подводной аппаратуры «Скубапро», в настоящее время находился в Калифорнии.

Стоило ли нам возвращаться на Барбадос, где заведомо нет хороших мест для погружения? Пилот предложил перебросить нас на другой остров, Юнион, на котором должно быть оборудование для погружения. Там пилот нас оставил, а для возвращения дал свой номер телефона, так как без самолета на Барбадос не вернуться. К счастью, Хорст сохранял абсолютное спокойствие.

Едва пилот исчез, мы обнаружили, что и здесь нет никакого оборудования. Однако рыбаки сказали, что таковое имеется на острове Пальм. Что нам оставалось делать, как ни арендовать у одного из рыбаков лодку и со всеми ящиками и чемоданами отправиться дальше. И все-таки мы нашли то, что искали. На острове жила семейная чета с сыном, который владел небольшой лавкой для ныряльщиков с баллонами и компрессором. Мы оказались единственными посетителями.

Удивительной оказалась история его отца. Несколько десятилетий назад он на своей яхте по пути из Австралии попал в Карибском море в сильный шторм. Судно затонуло. Он единственный спасся, доплыл до необитаемого острова, где и прожил некоторое время подобно Робинзону Крузо. Он остался на Карибах, обосновавшись на маленьком острове, где с семьей занимался ловлей рыбы и сдавал внаем комнаты выстроенного им самим дома. Вот так островитяне зарабатывали себе на пропитание. В благодарность за спасение он ежедневно высаживал пальмовый росток. Все пальмы, которые между тем подросли, он высадил единолично, а потом продолжил это благое дело на соседних островах.

Его сын ежедневно возил нас на небольшом катере к различным местам для погружения. В большинстве случаев мы ныряли с Тобаго Кейс. Кое-где подводный мир был как будто вымершим, наверное здесь слишком много ловили гарпунами. Но попадались и необычные места, одно из которых называлось Чертов Стол и находилось на глубине только в четыре метра. Однако мы нашли маленький грот, в котором обнаружили почти все виды рыб, обитающих в этих водах. Несколько раз, не заметив большую песчаную акулу, я проплыла мимо, чуть ее не касаясь, пока это не увидел Хорст. Когда он рукой показал на хищницу, я испуганно отплыла и, несмотря на просьбу Хорста сфотографироваться с акулой, больше не хотела к ней приближаться.

Вторым подходящим для съемок местом был небольшой, обросший кораллами обломок на глубине семнадцати метров. Здесь копошилось множество рыб, и я смогла сделать хорошие снимки, прежде всего из-за великолепной коралловой поросли, в которой жили более мелкие обитатели моря.

Именно здесь во время моего последнего погружения произошло со мной волнующее событие. В предыдущие дни море немного штормило, но на этот раз поверхность воды выглядела гладкой как зеркало, но темно-зеленой. Пока Хорст занимался камерой, первой, в виде исключения, ныряла я. Мы договорились встретиться у обломков. Во время спуска видимость была такой плохой, что ничего невозможно было разобрать. Опустившись до семнадцатиметровой глубины, я не нашла обломков. Пока я еще ни о чем плохом не подумала, так как с минуты на минуту ждала Хорста. Он не появился. Скоро мне стало не по себе, я медленно начала подниматься к поверхности, но не увидела ни Хорста, ни лодки. Меня охватил страх. Потом вдали на горизонте я разглядела лодку: она казалась совсем маленькой. Только теперь я осознала, что меня отнесло сильным течением, которого я не почувствовала из-за темноты. К счастью, на мне был оранжевый спасательный жилет. Правда, сначала я еще раз погрузилась и попыталась плыть против течения. Безнадежно. Тогда я полностью надула жилет и стала махать руками. Меня вытянули из воды страшно испуганной. В лодке молодой человек рассказал, что именно в такие дни к поверхности поднимаются большие тигровые акулы. Так я отпраздновала свой день рождения.

На этом не закончились приключения и волнения этой поездки. Обратный полет имел свои «заморочки». Счастливый случай помог нам доехать до Тринидада. Теперь встала проблема, как добраться до Нью-Йорка. Все рейсы были забронированы на недели вперед. Чтобы в Тринидаде суметь попасть в список желающих улететь, нам пришлось ежедневно попеременно дежурить у кассы аэропорта начиная с пяти утра до полудня при сорокаградусной жаре. На четвертый день я в очереди потеряла сознание, что стало нашим спасением. Служащий пожалел меня, мы получили билеты и в самый последний момент успели на самолет в Нью-Йорк.

 

Франкфуртская книжная ярмарка

Едва в Мюнхене я успела распаковать чемоданы, как сама оказалась перед телекамерой. Срок съемки был уже давно назначен. Речь шла о фильме обо мне, который готовил для «Южного радио- и телевещания» режиссер Фритц Шиндлер. Работать с ним было приятно. Ему нужны были не сенсационные разоблачения, а рассказ о моей работе кинорежиссера.

Спустя несколько дней Вольфганг Эберт взял у меня интервью для программы «Аспекты». Редакцию заинтересовал альбом «Нуба из Кау», который Лист собирался представить на Франкфуртской книжной ярмарке в качестве новинки. Этот альбом пользовался еще большим успехом, чем «Нуба». Издатель Уильям Коллинз буквально влюбился в него и после окончания ярмарки пригласил меня в Лондон. К сожалению, это была наша последняя встреча, потому что за несколько дней до моего прибытия в Англию он скончался. Эта внезапная и неожиданная смерть явилась не только для меня, но и для всего издательства и его авторов большой потерей. Такие люди в мировом издательском сообществе встречались крайне редко.

Теперь заботу о моем альбоме взял на себя Роберт Книттель, главный редактор издательства, сын некогда успешного швейцарского писателя Джона Книттеля.[537] Его супруга, писательница Луизе Райнер, устроила в мою честь праздничный прием. Среди гостей присутствовали также Джой Адамсон,[538]всемирно известная своими книгами и фильмами о львице Эльзе, и Мирелла Риккиарди,[539] художница, очень почитаемая мной. Она занималась фотографией, жила в Париже и Кении и привезла после многолетней работы изумительные снимки масаи. Лучшие из всех, когда-либо виденных мной. Ее иллюстрированный альбом — единственный в своем роде. Когда после обеда я впервые показала свои подводные снимки, Мирелла крепко меня обняла. С той встречи возникла дружба, которая, однако, несколько лет спустя из-за недоразумения разрушилась. Американское издательство «Кроун паблишерз» для последнего альбома, который должен был появиться под заглавием «Моя Африка», без моего ведома выбрало заглавие «Исчезающая Африка». Так называлась книга Миреллы Риккиарди об Африке, изданная в Англии Коллинзом несколько лет назад. Когда я получила из Нью-Йорка первый том, то страшно расстроилась.

Я потеряла дар речи, как и бедная Мирелла. Книги напечатаны, и ничего изменить уже нельзя. Но самым непостижимым было то, что Коллинз сам порекомендовал американскому издательству этот заголовок. И хотя Боб Книтгель немедленно уведомил Миреллу, что за этот промах несет ответственность его издательство, а я абсолютно не виновата, нашей дружбе пришел конец.

Ток-шоу с Розенбауэром

В Лондоне БШК — Британская широковещательная компания — сделала передачу о моей последней экспедиции в Африку. Помимо фотографий «Нуба из Кау» здесь впервые были продемонстрированы кадры с нуба, которые также должны были показать в ток-шоу ЗГТ — Западногерманского телевидения в Кёльне. Я уже имела неприятности с немецкими средствами информации и не хотела их повторения. От этого предостерегал меня Хорст, но господин Вульффен, который говорил об этой программе со мной еще на Франкфуртской книжной ярмарке, с такой уверенностью описывал удачу предстоящего ток-шоу, что мое недоверие исчезло.

«Мы обещаем вам, — говорил он на ярмарке, — что не будет вопросов о прошлом. Наше намерение — познакомить публику с вашей работой кинорежиссера и фотографа, и мы хотим показать новые снимки из Африки и в подводном мире. — Заметив на моем лице сомнение, он поклялся: — Вы должны мне верить, это будет интересная передача, в том порукой имя Хансюргена Розенбауэра. Это будет его прощальным ток-шоу».

Журналист за несколько дней до передачи навестил меня на Тенгштрассе. Приятный молодой мужчина понравился мне. Сперва предполагалось, что моим собеседником будет Райнер Барцель,[540] но меня это смутило. Политик вряд ли оказался бы подходящим партнером по ток-шоу. Было решено изменить первоначальный план. Розенбауэр сообщил, что выбрали пожилую женщину из рабочей среды, которая хорошо отзывалась обо мне, и это произвело на него положительное впечатление. Она будто бы говорила, что было несправедливо после окончания войны так обойтись со мной. Разве я могла тогда предположить, что произойдет на шоу?

До начала передачи в студии ЗГТ мне представили собеседников — Кнута Кизеветтера, не известного мне сочинителя песен, и работницу Эльфриде Кречмер. Поначалу беседа казалась вполне безобидной и мирной, но продолжалось это недолго. Уже через некоторое время госпожа Кречмер начала на меня атаку.

— Я не понимаю, — воскликнула она, — зачем эта женщина снимала фильмы, которые были направлены против всего человечества! Такого я никогда бы не сделала.

— А что вы делали? — задал вопрос ведущий.

— Я работала, — гордо ответила госпожа Кречмер.

Раздались громкие аплодисменты группы, которую, как позже выяснилось, привезли на автобусе в поддержку Кречмер. Я была озадачена и почувствовала ловушку. И все-таки постаралась отразить атаку достаточно спокойно. Но это не удалось, особенно потому, что я не получала помощи от господина Розенбауэра. Он отстранился от ведения дискуссии и даже не пытался остановить злобные нападки госпожи Кречмер, выступавшей как коммунистический агитатор на предвыборном собрании.

— Зачем снимать фильмы, которые вводят людей в заблуждение, — повторила она злобно, — этого я не могу понять. Мы ведь уже в тридцатые годы знали, что творилось в окружающем мире, — можете мне поверить, мы очень хорошо знали.

Я разволновалась. Это было уж слишком. Нападки со стороны оппонентов становились все агрессивнее.

— Я буду рада, — сказала я, — если мы закончим. Когда меня пригласили прийти сюда, то обещали, что тема дискуссии творчество, а не политика.

Но на самом деле это был настоящий трибунал. Что бы я ни говорила, все игнорировалось тремя людьми, участвовавшими в ток-шоу. Они задавали мне провокационные вопросы. Когда обсуждали олимпийский фильм, спросили, почему я не снимаю фильмы об инвалидах и почему показываю только здоровых, красиво сложенных людей. Не принимались к сведению мои аргументы, что не я отбирала участников, что их снимали с разных точек 30 кинооператоров и не моя вина, если атлеты выглядят тренированными.

Деловая дискуссия не смогла состояться: предубеждения моих собеседников были слишком велики. К такому повороту событий я не была подготовлена и попыталась, раз уж так получилось, уйти с достоинством. Часто я беседовала с противниками тогдашнего режима, иногда спорила, но всегда с пониманием относилась к инакомыслящим — в 1944 году назначила в собственной фирме руководителем отдела старого коммуниста. И когда за оскорбления фюрера он был арестован, взяла его обязанности на себя. Его звали Рудольф Фихтнер. Жаль, что в тот вечер он не мог быть в студии, тогда нападки госпожи Кречмер получили бы достойный отпор.

Последняя передача Хансюргена Розенбауэра была неудачной и для него. В прессе на следующий день можно было прочитать:

Когда погасли прожектора, в студии воцарилось стыдливое молчание. Ведущий в мгновение остался один, даже рабочие сцены сторонились его. Буфет с холодными закусками, организованный по случаю прощания, мгновенно исчез. Сотни телезрителей протестовали по телефону. Им было стыдно, что с пожилой женщиной обращаются как с преступницей. Телевизионная программа закончилась позорным скандалом. Миллионы зрителей были свидетелями беспардонного судилища. Обвиняемая, женщина с коричневым прошлым — Лени Рифеншталь. Прокуроры: профсоюзный активист — Эльфриде Кречмер и эстрадный певец — Кнут Кизеветтер. Судья — Хансюрген Розенбауэр.

Так было напечатано в различных газетах, многим из которых я была не очень симпатична.

Мне сообщили, что на ЗГТ Кёльна во время трансляции ток-шоу было зарегистрировано две тысячи телефонных звонков. Такого не было никогда. Также сказали, что все позвонившие без исключения приняли мою сторону. Инге и Хорст, находившиеся во время передачи в моей квартире, рассказали, что через несколько минут после начала ток-шоу стали непрерывно раздаваться звонки знакомых и друзей, которые хотели говорить со мной. Они не поняли, что это был прямой эфир и я находилась в Кёльне.

Я получила огромное количество писем и телеграмм. До сих пор сожалею, что не в состоянии была на них ответить, это уникальные документы. Писали люди, которым как жертвам нацистского режима пришлось пережить муки концлагерей. Среди тысяч писем, полученных мною из Германии, Швейцарии, Австрии, нашлось одно-единственное, где меня ругали. Интерес к моей личности был так велик, что два известных издателя предложили тогда же опубликовать эти письма.

Разноголосица в прессе. В «Шпигеле» Вильгельм Битгорф провел параллели между «Нуба из Кау» и моими прежними фильмами. Свою статью он озаглавил «Кровь и мошонки». В ней он писал:

От «Черного корпуса[541] СС» к черным телам нуба — Лени Рифеншталь всегда стремилась к поиску силы и красоты… Молодые нуба с тщательно выщипанными мошонками выставляют на всеобщее обозрение свой «прибор», прямо как на картинке «Плейбоя»… Как припозднившаяся Золушка, оглушенная ядом разочарования и горечью, пробудилась Лени Рифеншталь во второй раз. И вся возрожденная способность восторгаться — мания, с которой она праздновала культы наци и тел олимпийцев, теперь обратилась к культам и телам нуба… И здесь полностью раскрывается, какой неисправимой осталась страсть к силе и здоровью в этой энтузиастке веры и красоты. Нуба для нее в основе своей — лучшие наци, более чистые варвары, истинные германцы.

Мне пришлось только развести руками. То, что фотографии «моих» нуба напоминают СС, — до этого я бы не додумалась. Это означает, что стоит остерегаться при подводных съемках, как бы не сфотографировать «коричневых» рыб? Анализ Битторфа уже тем примечателен, что убежденные национал-социалисты были ведь расистами и никого не ставили рядом с белокурыми арийцами. Как же это соотносится с моей дружбой и любовью к черным нуба?

Таких «аналитиков», как Вильгельм Битторф, Сьюзен Сонтаг и иже с ними, чьи предубеждения не позволяли объективно оценить мою работу, было не слишком много. Вознаграждена я была не только звонками и письмами зрителей, осуждавшими выпавшее на мою долю «судилище над женщиной», но и внушительными статьями с фотографиями в иллюстрированных журналах, опубликованными уже после ток-шоу.

Предложение, которое мне сделал Рольф Гильхаузен — навестить нуба в Кау и запечатлеть все произошедшие с ними изменения для журнала «Гео» — доказало, что провокационное ток-шоу с треском провалилось. Хотя Гильхаузен работал на «Штерн», но его любимым детищем был вызванный им к жизни журнал «Гео».

Как ни заманчива была перспектива возвращения в Африку, но напряжение последней экспедиции было еще не полностью преодолено, я поклялась себе никогда больше не ввязываться в опасные приключения. Теперь я готовила новый проект, связанный с подводным плаванием, потому что, кроме Коллинза, теперь еще и Листу понравились мои снимки, и оба намеревались издать мой следующий альбом. А для этого не хватало материала. Эту работу я предпочитала новой экспедиции в Судан.

Гильхаузену удалось развеять мои сомнения, убедив, что время африканской экспедиции не помешает моей запланированной поездке. С нами отправится первоклассный журналист, который будет писать текст. А я смогу целиком посвятить себя фотографированию. И впервые у меня не будет финансовых проблем. Все это делало предложение весьма заманчивым. Пока раздумывала, пришло приглашение из Хартума. Друзья сообщили: ждет меня нечто «особенное», но не проговорились, что именно. Несмотря на подготовку предстоящей поездки к океану, я решилась немедленно вылететь в Африку. Только там я могла выяснить, состоится ли вообще новая экспедиция — в Судане это всегда под большим вопросом. Ну и, в конце концов, мне стало просто интересно.

В Хартуме

Как славно было вновь оказаться здесь хотя бы всего лишь на несколько дней. Друзья встретили в аэропорту, но никто не хотел говорить, зачем меня пригласили. Я поселилась в доме Инге и Норберта Кёбке. Еще во время нашей последней экспедиции они оказали нам неоценимую помощь. После бурных последних недель я наслаждалась чудесным покоем.

Пока все еще не было известия ни от Нимейри, ни от его сотрудников, и Абу Бакр не мог объяснить причину.

Сообщение пришло в самый неподходящий момент: президент Нимейри будет ждать меня через два часа. Когда позвонил господин Кёбке, я как раз была в плавательном бассейне Немецкого клуба. Вот ведь невезенье. Волосы мокрые, как же быть? Инге запихнула меня под фен, помогла одеться и помчала на машине к Дворцу народов, где меня уже ждали.

Когда я вошла — сердце ушло в пятки. Кроме Нимейри, собрался весь кабинет министров и съемочная группа. Президент обнял меня. Особенное, почти праздничное настроение царило всюду. По знаку Нимейри подали кожаную шкатулку, которую он медленно с улыбкой передал мне. Волнуясь, я подняла крышку и увидела на широкой шелковой розовой ленте орден.

Теперь напряжение у присутствующих спало, все засмеялись и начали говорить, перебивая друг друга. Пока я смущенно рассматривала орден, президент объяснил, почему суданское правительство наградило меня. Он с восхищением говорил о содержании и оформлении обоих альбомов, о том, что даже мусульманам можно показывать неодетых нуба, совершенно не задевая их религиозных чувств. «Поэтому, а также потому, что Судан стал вашей второй родиной, мы награждаем вас этим орденом». Словами «Мы все вас очень любим, да благословит вас Господь» закончил он свою речь.

Растроганная выражением искренней симпатии, я поблагодарила президента. Вечером награждение можно было увидеть по телевидению. Фантастикой показались мне те мгновения у стен суданского посольства в Вашингтоне, когда приходилось вымаливать визу, или в Кадугли, когда плакала, лежа на полу перед маленьким полицейским начальником, который не хотел пропускать меня дальше.

Уже на следующий день я смогла переговорить с Халидом Эль Кхеиром Омером, государственным министром, о новой экспедиции. Он пообещал, что на этот раз больше не будет проблем.

— Напишите, что нужно, и вы получите любую помощь. Впрочем, — добавил он, — думаю, что могу вас обрадовать: мы заказали несколько сотен ваших альбомов о нуба в Англии и Америке. Правительство хочет подарить их к Рождеству иностранным посольствам.

В этот момент я твердо решила, что еще раз встречусь с нуба для журнала «Гео».

В Индийском океане

Полет в Малинди прошел спокойно, но сразу после прибытия мы испытали шок: пропал весь багаж, который еще в Найроби прошел таможню. В нем были бесценные кинокамеры и все оборудование для погружений. К тому же на сей раз из-за высоких ставок мы не застраховали багаж. Хорсту пришлось срочно лететь обратно в Найроби, чтобы возглавить поисковую операцию. То, что он там узнал, было ужасно: таможенники уверяли, что весь багаж прибыл вместе с нами в Малинди тем же рейсом без промежуточной посадки. И действительно, в самолете нашлись соответствующие документы, но это все. Хорст потребовал разрешения осмотреть складские помещения аэропорта. Через несколько часов, когда он уже хотел отказаться от этой затеи, багаж обнаружился спрятанным под одеялами и мешками в углу. Мы были благодарны случаю за это чудо. Ящики были из алюминия, и Хорст разглядел уголок, блеснувший сквозь мешок.

Нам повезло, что Штолли, инструктор по погружению, обучавший нас еще три года назад, все еще руководил базой ныряльщиков вместе с супругой Джени. Он знал лучшие места и, кроме того, был не только хорошим, но и очень ответственным водолазом. Ему мы полностью доверяли. Вода была такой теплой, что можно было погружаться в купальниках — ощущение великолепное. Без водолазного костюма чувствуешь себя свободнее и легче. Правда, в Индийском океане нельзя работать с такими же удобными специальными лодками, как, например, на Карибах, где волны очень высоки. Штолли использовал простую рыбацкую лодку, с ловкостью маневрируя у внешнего рифа. По сравнению с Карибами погружение здесь было намного опаснее.

В следующие дни пришлось сделать передышку. Очень штормило. Когда мы в первый раз спустились под воду, видимость была очень плохой. Тут я обнаружила что-то темное и большое, но смогла различить только очертания. Когда оно приблизилось, я решила, что это большая лодка. Потом увидела, что Штолли и Хорст подплывают к темной гигантской рыбине, под брюхом которой сновали рыбы-лоцманы. Когда мы поднялись на поверхность, Штолли сказал:

— Это была самая крупная манта, которая когда-либо мне попадалась. По крайней мере, метров девяти длиной.

Новое погружение принесло с собой и новый сюрприз. Штолли мечтал о «своей» тигровой мурене.

— Красавица, — восхищался он, — она очень фотогеничная и ласковая, как котенок.

Но, к сожалению, ее не было. Мы находились на глубине двадцати пяти метров, когда на меня быстро поплыло что-то длинное и белое, с виду напоминавшее гигантскую змею. От ужаса меня парализовало на несколько секунд. Животное молниеносно проскользнуло между моим телом и руками и ласково прижалось — это оказалась горячо любимая Штолли тигровая мурена. А так как несколько дней ее не кормили, то она ждала от меня обычной подачки.

Сквозь водолазные очки Штолли я смогла разглядеть его засиявшие глаза. Он был счастлив, что любимица объявилась, и поманил к себе.

На следующий день мне тоже доверили ее покормить, и я смогла убедиться, что мурена берет колбаски с руки очень осторожно. Штолли это снял. Когда позже я увидела ту сцену на экране, мне бросилось в глаза то, чего мы все в воде не заметили: как плотно под моими ногами плавали три крупные ярко-красные рыбины. Их ядовитые иглы почти касались моих колен.

Я вспоминаю еще один совершенно особый аттракцион. На глубине трех метров находился коралловый грот, в котором обитали три или четыре древних гигантских окуня, приблизительно, двухсотлетние. Пробраться в этот грот было не так уж легко. Только дважды в месяц, в определенном положении луны, когда между приливом и отливом около часа, можно без опаски вплыть в грот, иначе даже самый лучший водолаз из-за течения не смог бы туда попасть. К тому же это место располагалось в заповедном морском парке, и каждый, кто хотел там погрузиться, должен был сначала получить письменное разрешение у соответствующих властей. Огромные окуни находились под защитой водной полиции. В конце концов, за час в грот могли заплыть только четыре ныряльщика. А так как каждый, кто погружался, хотел увидеть этот редкий спектакль, то такая возможность была большой удачей — если выпадал жребий.

Нам повезло пережить это дважды. За двадцать минут мы добрались до цели. На водной поверхности ничто не выдавало скрытого под ней входа в пещеру. Сотни крупных рыб прикрывали его живым занавесом. От того, что мы затем увидели, захватило дух. Солнечные лучи, проникавшие сквозь толщу воды, пронизывали грот. Мимо нас на расстоянии вытянутой руки медленно проплывали гигантские окуни. Пол, потолок и стены были пестрыми как персидские ковры, в них прятались мелкие цветные крабы, приросшие раковины, похожие на незабудки или розовый шиповник; разноцветные трубчатые кораллы, морские звезды, устрицы и огненные рыбки. Такой пышности кораллов и яркости морских обитателей я никогда раньше не видела. К сожалению, мы должны были покинуть этот чудесный подводный мир очень скоро.

Оставшуюся неделю нам хотелось провести на острове Мафиа в Танзании. Штолли посоветовал это, но предупредил, что там сильны и коварны течения. На следующий день к вечеру мы были уже на месте. Маленький самолетик доставил нас из Дар-эс-Салама[542] на остров. Незадолго до посадки в самолет произошла сцена с группой итальянских ныряльщиков, которые везли с собой связанные гарпуны. Ненавижу гарпуны. Они уничтожают жизнь на коралловых рифах. Уже в первый день мы вынуждены были наблюдать, как охотятся спортсмены. Возвращаясь на лодках, они швыряли на песок добычу. Это были только мелкие рыбы-бабочки и царские рыбки, которые, почти растерзанные, выбрасывались обратно в море. Победителем соревнования объявлялся не тот, кто загарпунил самую крупную особь, а тот, кто сумел предъявить большее количество рыб. Эти «супермены» отстреливали все, что шевелилось. Видимо, именно благодаря им за короткое время сократился богатейшый фонд рыб коралловых рифов. Чтобы в последний момент спасти этот рай для ныряльщиков, необходимы очень строгие меры: невзирая на возражения производителей гарпунов и союзов гарпунщиков, до сих пор считающих этот вид охоты спортом, необходимо запретить во всем мире подобную охоту. Также преступно разрушение рифов при использовании динамита для взрывных работ. Именно таким образом было уничтожено большинство коралловых рифов, находившихся перед Дар-эс-Саламом.

И все-таки погружение с острова Мафиа было кульминацией нашего путешествия. В других местах мы всегда чувствовали себя как в аквариуме. Здесь же мир под водой выглядел пока еще таким, каким показал его Кусто в одном из своих первых фильмов.

Уникальный шанс

За несколько дней до отъезда в Мюнхен, 9 февраля 1977 года — этот день я подчеркнула у себя в календаре красным, — ко мне пришли трое главных редакторов «Штерна» — Наннен, Гильхаузен и Винтер. В серии из десяти частей, которой предстояло появиться к моему 75-летию, я должна была рассказать в текстах и иллюстрациях о своей жизни. Гонорар был сказочный. Наннен знал, что все попытки написать мемуары до сих пор мне не удавались. Писатель или хороший журналист должен составить текст по магнитофонным записям бесед со мной, для чего в нашем распоряжении только шесть недель. Я понимала, что такой шанс более никогда не представится.

В то время пыталась представить последствия публикации мемуаров, думая о своем возрасте и долгах, от которых никак не могла освободиться, даже в связи с успешным выходом книг и альбомов. Для отказа имелась только одна-единственная причина, более серьезная, чем все финансовые соблазны: я не могла себе представить, как в такой короткий срок смогу рассказать о моей долгой, полной приключений жизни, чтобы ход моих мыслей был понятен всем и не возникло никаких недоразумений. Всего лишь шесть недель. Я вернусь из Судана только в конце мая. В лучшем случае получится формальная биография, которая совершенно обесценит мемуары.

Редакторы «Штерна» и друзья не могли понять отказа. В долгих беседах они пытались развеять мои опасения.

— Просто невозможно, — сказала я, — рассказать за шесть — восемь недель всю жизнь, от этого я физически сломаюсь. К тому же ведь неизвестно, сможет ли кто-то, обработав мои магнитофонные записи, представить Рифеншталь такой, какая я есть на самом деле.

Мы расстались почти в полночь. У меня было тяжело на сердце — не упустила ли я шанс, который никогда не повторится. Жаль, что я так разочаровала друзей.

 

Моя последняя экспедиция в Судан

Спустя две недели я была в Хартуме. Я вылетела пораньше, чтобы на месте все приготовить — машины, разрешения на съемку, бензин и продовольствие. Нимейри сдержал слово. Мы получили два почти новеньких автомобиля, «лендровер» и восьмитонный грузовик и к ним достаточно бензина, масла и запчастей, а также двух шоферов из президентского гаража. Еще ни разу у нас не было такого оснащения. Я почти перестала волноваться за исход экспедиции. Между тем в Хартум приехал Хорст с багажом и двумя нашими сопровождающими. Одним из них был Петер Шилле, который должен был писать информации для «Гео», вторым — Вульф Крейд ель, ассистент Хорста.

Дорога в Кау проходила через покинутые деревни с полуразрушенными хижинами. Время от времени нам встречался дружески приветствующий нас араб, а вообще-то в этой довольно тоскливой местности встречались лишь верблюды и козы. Днем мы страдали от жары, а ночью замерзали даже в спальных мешках. Спустя три напряженных дня наконец появились первые хижины нуба. Любопытство наших сопровождающих было огромным. Али и Гамаль, оба наших водителя, не поверили своим глазам, когда увидели обнаженных нуба — для них, верующих мусульман, ужасное зрелище.

Неприятно было и Петеру Шилле — не потому, что нуба голые, а потому, как они выглядели. Они невероятно себя обезобразили. Хотя я его подготовила к мысли, что тех нуба, каких я знала и фотографировала, уже почти нет, но никак не могла представить столь разительных перемен. Прошло не более двух лет, с тех пор как мы видели их в первозданном состоянии.

Когда мы проезжали через Ньяро, первую и самую красивую деревню, машину стали штурмовать подбегавшие нуба. Они меня узнали и кричали: «Лени, Лени!» Но как они выглядели! Их до смешного исказили нелепые предметы одежды и очки. В противоположность масакин-нуба они были назойливы и требовали от нас все, что мы имели, даже одежду. И все-таки их радость от встречи с нами была неподдельной.

В Кау мы отправились к омде. Он был, как и всегда, приветлив и сразу же пошел с нами на поиски подходящего места для стоянки. Вскоре объявились Джабор и Туте и предложили свою помощь. Уже через два дня вокруг нашего лагеря вырос забор и подходили другие нуба, чтобы с нами поздороваться. Суданские водители привезли с собой большую палатку, в которой распоряжались по-хозяйски. Однако было заметно, как некомфортно они себя здесь чувствуют.

Джабор и доктор Садиг, суданский врач в Кау, рассказали, что Джеймс Фэрис, американский антрополог, после многолетнего отсутствия вновь побывал здесь, намереваясь снять фильм. Но ему пришлось уехать, так и не получив разрешения на пребывание. Досадно было еще и то, что нам сообщил Джабор о Фэрисе: он как будто бы рассказал нуба в Нюаро, что я заплатила 80 фунтов за танец девушек в Кау, и то же самое рассказал в Кау, но про танец ньярцев. Я просто потеряла дар речи. Было совершенно ясно, что сами иностранцы все портят, если нуба за свою готовность фотографироваться получают деньги. Несмотря на то, что подобные снимки в большинстве случаев непрофессиональны, нуба хотят, даже если и не присутствуют на съемке, получить подачку. И с каждым разом денег требуют все больше и больше. Поэтому, прежде чем начать снимать, нам приходилось ждать неделями. Вместо денег мы дарили нуба масло, недешевое в Кау. Помогая доктору Садигу в уходе за больными, мы постепенно приобретали друзей, которые разрешали нам все фотографировать и проводить киносъемки. Только в исключительных случаях, когда не было больше масла, мы немного приплачивали, но не больше фунта. Если правда то, что нам рассказал Джабор о Фэрисе, — а едва ли была причина сомневаться в его словах, — то у антрополога появилось стремление со мной поквитаться. Он присутствовал в Америке при сенсационном успехе моих альбомов о нуба, его же выдающаяся научная работа о юго-восточных нуба, вышедшая в Англии небольшой книгой под заголовком «Нуба — личный состав вида», в то время была не очень известна. Он был настроен ко мне негативно, я уже прочитала в «Новостях недели» критику моего альбома. Два года назад я была в Кау и захотела доставить радость Джеймсу Фэрису, сняла нуба, с которыми он прежде работал: они рассматривают свои фотографии в его книге. Эти снимки я намеревалась выслать автору. Когда же ознакомилась с критикой моей работы, желание пропало.

Я также узнала, что один швейцарец, которого нуба называли Восвос, останавливался в Фунгоре и его часто видели вместе с Фэрисом. Этим человеком мог быть только Освальд Итен. Я не могла и предположить, что такую наглую ложь распространял обо мне этот молодой человек. Когда мы хотели навестить его в Фунгоре, чтобы в личной беседе выяснить все недоразумения, омда сказал, что Восвоса забрала полиция. К счастью, мои собственные документы были в полном порядке.

Между тем Хорст, Петер и Вульф намеревались обустроить наш лагерь как можно практичнее. Петер Шилле оказался отличным поваром, а Хорст и Вульф собирали кино- и фотокамеры.

Но перед самым началом работы нас повергло в ужас сообщение о прибытии двух переполненных автобусов с туристами. Однако, судя по всему, негативные изменения в жизни нуба произошли прежде всего из-за исламизации, а не из-за туристов или миссионеров, которых здесь никогда не было. Упрек, что виноваты мои фотографии, притянут за уши. То, что сейчас произошло у нуба в Кау, девять лет тому назад случилось у масакин-нуба. Намного раньше, чем первый турист посетил Тадоро и соседние селения.

Недовольство суданских властей вызывали туристы, приезжавшие без разрешения, обманом фотографирующие — здесь это было запрещено. Они подкупали омду или других важных шейхов деньгами или спиртным. Джабор знал, что туристы платили до 350 марок, чтобы посмотреть танец и исподтишка его сфотографировать. Как следствие, нуба приходили к нам с просьбой разменять купюры на мелкую монету.

После отъезда автобусов мы облегченно вздохнули. Когда омда рассказал, что в Фунгоре снова появился Восвос, мы решили поговорить, но в его глазах я увидела только холод и нежелание общаться. Разумной беседы не получилось. Швейцарец заявил, что я испортила нуба деньгами. Вполне возможно, он в это искренне верил, так как нуба стали хитрыми и каждому европейцу рассказывали, что «алемани», так они называли туристов, дают им много денег. Но, кроме того, Итена снедала зависть к успеху моих фотографий нуба. Как и у Фэриса, у него не было разрешения на съемки, и он снимал тайно, за что и был арестован суданской полицией.

К счастью, основные фото- и киносъемки я сделала два года назад. Теперь мне требовались лишь несколько дополнительных сцен и новые фотографии для «Гео». Сейчас жизнь туземцев очень изменилась, и не только внешне. В прежние времена через Кау редко проезжал грузовик, теперь же гораздо чаще можно было наблюдать машины с мужчинами и женщинами нуба, которых везли на работу. Часто они месяцами отсутствовали в деревнях. Из-за этого мы не встретили многих старых знакомых.

Когда мы приготовились делать съемки боя на ножах между нуба из Ньяро и из Фунгора, у Хорста камера была уже наготове, но нуба, больной проказой, спиной загородил объектив. Его подослал Освальд Итен. А другой нуба попытался помешать фотографировать мне. Вот так швейцарец решил нам отомстить.

На сей раз мы долгое время не видели омду. От доктора Сад ига и Джабора мы узнали, что нашего друга отвезли к губернатору Кадугли. То, что он рассказал после возвращения, лишило нас дара речи: губернатор велел омде вернуть все «подкупные» деньги, тысячи фунтов, которые два года назад заплатила Рифеншталь, чтобы без помех делать фотографии для своей книги. Какая подлая клевета! Бедный омда, не получивший от нас ни пиастра! Мне было его очень жаль. Он хорошо знал, кто распространял эту клевету, и хотел отомстить — со швейцарцем у него постоянно были ссоры, что подтвердил и доктор Садиг, переводивший разговоры. Не менее жестким был спор между Итеном и шейхом Фунгора, вновь потребовавшим от омды высылки швейцарца. В Фунгоре это привело к расколу нуба на два враждующих лагеря, и шейх был убежден, что в этом виновен Итен. Шейх боялся не потери авторитета, а прежде всего беспорядков в деревне.

Эти интриги и неприязненная атмосфера повлияли на мое решение завершить работу уже через четыре недели и без особых сожалений покинуть Кау. С удовольствием рассказала бы губернатору Кадугли правду о моих «подкупных» деньгах, но Петеру Шилле нужно было срочно возвращаться в Германию. Кроме того, я решила до отъезда еще раз навестить «моих» нуба.

Спустя десять часов мы были в горах. Большая радость в Тадоро: мы встретились со всеми нашими друзьями — Нату, Алипо, Диа и Габике. Здесь и Петер Шилле, и Вульф Крейд ель почувствовали разницу между масакинами и юго-восточными нуба. Несмотря на лохмотья, они остались такими же доброжелательными и были счастливы, узнав, что я жива. Им говорили, что я давно умерла.

Мы могли остаться лишь на одну ночь. Я должна была как можно скорее добраться до Хартума, чтобы пойти к врачу. У меня началось тяжелое воспаление глаз. Али и Гамаль, которые тосковали по своим женам, осилили тяжелую дорогу за 12 часов. Усталые, но довольные, что сумели выполнить все намеченное (чудо — не было ни одной поломки), мы прибыли в Хартум.

Еще когда мы останавливались в суданской столице, Хорст видел вблизи президентского дворца красную машину нашего «дорогого друга». Вскоре от Инге Кёбке, нашей хозяйки, мы узнали, что приехавший недавно от нуба швейцарец заявил — Рифеншталь официально предписано срочно покинуть Кау. Якобы повсюду говорили, что Рифеншталь время от времени заманивала к себе в палатку рослых и сильных мужчин нуба. Чудовищная клевета! Итен продолжал эту кампанию в течение нескольких лет, в газетных статьях и даже в книге. Он обвинял меня в разрушении туземных традиций, чего я будто бы добивалась деньгами и алкоголем. Вот так я вызвала «закат» нуба. На самом деле у нас был весьма скромный бюджет и всего одна бутылка виски. Никогда я не предлагала нуба спиртного.

Его упрек, что перемены, произошедшие в жизни нуба, и разрушение их нравственных устоев вызваны моими снимками, — ложь. Более того, Итен уже в 1974 году, то есть за целый год до опубликования мной одной-единственной фотографии, поместил в «Нойе Цюрхер цайгунг» статью о нуба из Кау с иллюстрациями, или, как называют их ученые, юго-восточных нуба. Именно тогда организаторы туристических поездок заметили его снимки обнаженных туземцев — мои же «Фото из Кау» появились только год спустя.

Племя и стало известным благодаря книге Фэриса «Нуба — личный состав вида», содержащей цветные фотографии, и опубликованной до моей поездки в Кау. Прежде чем вышла моя книга, сотрудники посольств и авиакомпаний уже ездили в Ньяро и Фунгор и там тайно фотографировали. Сотрудники бельгийского посольства рассказали мне об этом и показали свои снимки из Ньяро и Кау. Поэтому весьма странно утверждение Итена и Фэриса о том, что суданские власти узнали о нуба только от меня и уже потом начали обращать племена в ислам. Джеймс Фэрис еще несколько лет назад останавливался в Ньяро и Кау и даже прятался в хижинах нуба, чтобы его не арестовали и не выслали.

Я никогда не утверждала, что «открыла» юго-восточных нуба. Абсурдным был и упрек в лишении их самобытной культуры. Этнологи института имени Фробениуса и Гарвардского университета считают, что я «поставила памятник нуба».

На Занганебе

До возвращения в Европу мы вновь захотели погрузиться в Красное море, что должно было стать серьезным испытанием нашей новой шестнадцатимиллиметровой подводной кинокамеры. Эта поездка на подводное погружение без предварительной договоренности была сопряжена с определенным риском, потому что в Порт-Судане не было водолазной базы, где можно было бы заранее заказать баллоны, компрессоры или лодки. Частенько мы выезжали в расчете на удачу.

В Порт-Судане мы встретили группу водолазов из Баварии, которые согласились взять нас на один из самых красивых рифов Красного моря, Занганеб, на котором стоит только маяк. Но небольшое судно не вместило бы столько народу. После того как удалось загрузить два баллона со сжатым воздухом и маленький компрессор, я была вынуждена без своих сопровождающих отправиться на Занганеб.

В лодке я слышала, что ныряльщики говорили только об акулах, что мне, вообще-то, не очень нравилось. Они оказались помешаны на «акуле». Все мечтали о добыче сорока рыб-молотов, но вскоре, когда лодка начала раскачиваться как ореховая скорлупа, возбуждение поутихло. Очень быстро мы промокли насквозь. Ветер был таким сильным, что мы не смогли встать на якорь у внешней стороны рифа, пришлось плыть в лагуну. Работники маяка, обрадовавшись нашему визиту, напоили нас горячим чаем, помогли высушить одежду.

На следующее утро лодки с водолазами уже не было. Смотритель маяка рассказал, что группа решила погрузиться рано утром с оконечности рифа, потому что там могли быть акулы. Накануне днем я заметила, что мужчины прямо-таки мечтают о встрече с ними. Руководитель группы, Ганс, едва ли ожидал того, что случилось. Во время завтрака мы услышали взволнованные голоса. Возвратились ныряльщики:

— Лени, помоги нам. Случилось несчастье — нужен вертолет. Ты же знакома с Нимейри. Ганс в опасности!

С кровавой пеной у рта, без сознания, он лежал в лодке.

Смотритель маяка не смог связаться с Порт-Суданом, да там и не было вертолета. Мужчины говорили, что лучше побыстрее отвезти пострадавшего в больницу на лодке. Скоростного катера здесь не было, к тому же очень штормило. Озабоченно смотрели мы, как лодка, борясь с волнами, медленно удалялась от Занганеба.

Кроме работников маяка, на рифе остались теперь только Хорст и я. Несчастье всех так огорчило, что не хотелось опускаться на дно. Когда наконец шторм стих, мы решились на первое погружение. Видимость была отвратительной, шторм взбаламутил песок, но на следующий день мы все-таки смогли испробовать нашу кинокамеру на южной косе, где риф круто обрывается в глубину. Как раз на том месте, о котором Ганс Хасс пишет, что здесь, на глубине всего пятнадцати метров, он был атакован белой акулой, но в последнее мгновение как-то сумел увернуться. Об этом я должна была помнить, прежде чем прыгнуть в темно-синюю воду. Однако, когда моя голова была уже под водой, я забыла обо всем на свете.

Ежедневно мы погружались по нескольку раз. Так как у нас не было лодки, мы стали спускаться непосредственно с рифового уступа по вертикальной стене. Здесь мы могли без помех экспериментировать с нашей кинокамерой.

Через три дня мы увидели, как к маяку приближается лодка. Это возвращались водолазы, и, к нашему удивлению и радости, среди них был и пострадавший Ганс. Как может вернуться человек, бывший в двух шагах от смерти, а теперь явно здоровый?

Несчастный случай и чудесное спасение — достойны отдельного рассказа. На глубине двадцати метров ныряльщики обнаружили акул — по их словам, очень большой косяк. Каждый пытался снять огромных рыб на кинокамеру.

— Когда ко мне стала приближаться большая акула-молот, — рассказывал Ганс, — я включил сначала один прожектор, потом оба и совершенно спокойно начал снимать громадину, зигзагами наплывающую на меня. Она приближалась довольно медленно, и я затаил дыхание, чтобы не испугать хищника пузырьками воздуха. В видоискателе акула становилась все больше, и тут до меня дошло, что рыбина не станет сворачивать, а просто меня опрокинет. В последний момент я бросил в нее камеру и резко выдохнул, а когда я захотел набрать воздуха, из этого ничего не вышло. Спазм гортани поверг меня в панику. Не помню, как меня вытолкнуло на поверхность.

— В Порт-Судане в больнице, — рассказывал дальше один из товарищей Ганса, — тоже ничем не могли помочь. Ганс был жив, но наряду с опасностью удушья теперь ему грозила еще и эмболия. Лицо ввалилось, кожа пошла коричневыми пятнами. На рентгеновском снимке можно было увидеть тень в легком, размером с кулак. Была только одна возможность спасения — уложить пострадавшего в декомпрессионную камеру. Но она не работала. Тут объявился спаситель, высокоуважаемый капитан Халим из Порт-Судана. Он посоветовал тотчас вновь опустить Ганса в море, где и начали декомпрессию. Пять часов пострадавшему нужно было оставаться под водой, медленно сокращая глубину погружения. За этим, сменяя друг друга, следили товарищи. Когда Ганса вытащили на сушу, ему уже было лучше. На протяжении ночи через каждые три часа ему вводили пенициллин, что спасло ему жизнь. Невероятным показалось нам, что он снова решил нырять.

На мелководье лагуны, где мы вместе погружались, один из группы направился ко мне, и я увидела, что он держится за гигантскую черепаху. Хорст сделал мне знак повторить этот трюк, хотя животное никоим образом не желало работать морской лошадью. С трудом удалось мне обеими руками ухватиться за край панциря. Едва ныряльщик оставил мне черепаху, та скользнула вниз, упорно стараясь избавиться от наглого седока. Меня мотало из стороны в сторону. Напрасно я пыталась ею управлять, животина отправилась по своим делам. Вдруг я увидела снимающего нас Хорста, но затем, о ужас, черепаха навалилась на кинооператора и расцарапала острыми когтями кинокамеру. Это была моя первая и последняя попытка покататься верхом в морских глубинах.

У нас появились гости: капитан Халим прибыл на своем большом корабле «Каролина» с группой австрийских ныряльщиков из Линца. Он пригласил нас на десятидневную экскурсию. Счастливый случай, сначала подумала я. Нам еще не приходилось нырять с большого корабля. Австрийцы показали себя не только опытными спортсменами, но и приятными людьми, так что мы быстро подружились. Руководитель группы Райнер Хамедингер и его друг Вольфганг — обладатели международных призов за подводные кино- и фотосъемки. Мы смогли обменяться опытом.

Первое погружение у рифа Шаб-Руми было фантастическим. Здесь несколько лет назад Кусто изучал поведение акул. Туда до сих пор съезжаются ныряльщики, чтобы увидеть уникальный подводный дом и поросшую за это время кораллами акулью клетку. Такой ясной видимости, как на этом рифе, я больше никогда не встречала. Естественно, что в путешествии были не сплошь приятные моменты. Погода поменялась, стало штормить. Не только Хорст болел морской болезнью, некоторые из австрийцев тоже чувствовали себя неважно. Когда я решила отдохнуть в каюте, то получила неприятный сюрприз. Не потому, что каюта оказалась крошечной — даже самому маленькому чемоданчику не было места, — из находящегося в нескольких метрах от каюты санузла исходила невыносимая вонь, а рядом — не очень-то опрятно выглядевшая кухня. Запах лука, чеснока и баранины был пронзительным. И только через десять дней мы будем на месте! Я затосковала по нашему маяку, где всегда достаточно воды, на «Каролине» стакан воды был почти роскошью. Несмотря на несколько удачных погружений у рифа Вингейт и у знакомых обломков «Умбрии», я была рада, когда смогла покинуть корабль. После прощания с австрийцами мы опять оказались без транспорта. Голландец, менеджер Шелли, пришел на помощь. Он достал барку и двух пожилых суданских рыбаков, которые доставили нас к Занганебу. На этот раз нам повезло с погодой. Но у мореходов, которые должны были отвезти нас обратно, не было ни малейшего желания оставаться. Они говорили, что боятся акул и не любят спать в лодке. Суданцев нельзя было переубедить, они считали, что здесь кишмя кишат черные акулы, что лодку перевернут и всех сожрут. Наши заверения, что мы не видели здесь ни одного хищника, не помогали. Их страх был больше, чем обещанная достаточно крупная сумма денег. Они уплыли, пообещав вернуться за нами через неделю.

Мы активно использовали хорошую погоду и по нескольку раз в день опускались на дно. Наиболее удачные погружения были перед закатом солнца, когда из укрытий выплывали стаи рыб, отправлявшихся на охоту.

Самыми чарующими впечатлениями были безусловно ночные спуски под воду. В свете ламп краски светятся более интенсивно. А коралловые полипы только в сумерках раскрывают разноцветные щупальца во всей красе. Для микрофотографии здесь просто неограниченные возможности.

Рыбаки сдержали свое обещание. Они казались удивленными, что застали нас живыми. Как ни невероятно может прозвучать, но мы не встретили здесь ни одной акулы. Только изредка на почтительном расстоянии видели нескольких проплывающих мимо теней. Я начала верить Гансу Хассу, который не уставал повторять, что люди очень переоценивают опасность этих большеротых очаровательных хищниц.

Японцы

После возвращения в Мюнхен на нас навалилось столько событий, что опять не было времени сесть за монтаж фильма о нуба. Уже несколько дней японская телевизионная команда поджидала меня. Господин Оно из токийского Союза тележурналистов хотел привлечь меня к сотрудничеству над девяностоминутным фильмом об Олимпийских играх в Берлине. У него была странная идея: японские атлеты, выигравшие в 1936 году медали, должны, уже в категории ветеранов, провести на берлинском стадионе соревнования со своими постаревшими соперниками. Сначала я приняла это за шутку. Но потом на видеомагнитофоне Оно показал мне уже снятые в Берлине кадры.

Факелоносец, одетый как и тогда, бежал по стадиону и зажигал олимпийский огонь. Это не были кадры из моего фильма, все инсценировали заново. С гордостью рассказал господин Оно, что это тот же бегун, который зажег огонь в 1936 году. Им удалось найти Фритца Шильгена, так звали спортсмена, пробежавшего тогда под ликование зрителей с олимпийским огнем по стадиону. Но Шильген оказался не единственным участником тогдашней Олимпиады, которого пригласили и сняли японцы. Я видела на экране кроме японских атлетов также немецких, финских и прибывших из других стран участников Олимпиады 1936 года.

— Посмотрите, — сказал японский режиссер, — это Салминен, великий финский бегун, и тогдашний победитель на дистанции десять тысяч метров. Вы же помните, кто пришел на смену Нурми. Хотя Салминену уже семьдесят пять лет, он до сих пор очень хорошо бегает, сейчас он перегоняет Муракосо, которому тоже уже семьдесят два года, но он так храбро борется против трех финских чемпионов.

Я вспомнила: тогда на стадионе маленький японец был любимцем зрителей. И прошло с тех пор почти полстолетия.

Невероятно, как точно режиссеры сумели заново поставить с ветеранами сцены из тех соревнований. Сильнее всего меня поразил напряженный финал в плавательном бассейне, где теперь плечом к плечу боролись за победу тогдашний победитель на двухсотметровой дистанции вольным стилем японец Тетсуо Хамуро и немец Эрвин Зитас, завоевавший серебряную медаль. На этот раз, спустя 41 год, первым финишировал немец, который в свои 62 года был немного моложе Хамуро, который воспринял свое поражение с обезоруживающей улыбкой. Японцы пригласили не только участников-мужчин, но и женщин. Например, Хидеко Маехата — золотую медалистку 1936 года в плавании вольным стилем на 200-метровой дистанции. И теперь, будучи ветераном, она была первой.

Для меня была другая работа — несколько интервью с господином Оги, одним из известных кинокритиков, которого необходимо было снять и в Берлине, и в Токио. Так как я очень хотела познакомиться с Японией, то, вдохновившись, согласилась.

Работа в Берлине была радостной. Такую предупредительность, спокойствие и одновременно увлеченность мне редко приходилось встречать у «киношников».

В конце июня меня пригласили познакомиться со Страной восходящего солнца. Я наслаждалась полетом — с посадкой в Москве — как дорогим подарком. По прибытии в аэропорт мне вручили сувениры. Им удался и особый сюрприз — приглашение из Кореи Китеи Сона, победителя марафона 1936 года. В отеле «Окура» я получила номер «люкс», а господин Оно приставил ко мне очаровательную молодую девушку по имени Норико.

Уже в первый день я присутствовала на спектакле в знаменитом театре Кабуки, где по древней традиции женские роли играли мужчины. Было нелегко понять смысл происходящего, но сама постановка, искусство перевоплощения актеров, их маски и костюмы произвели на меня большое впечатление и доставили эстетическое наслаждение.

Я еще так и не узнала, какая у меня будет программа, кроме интервью. Если я об этом спрашивала, японцы вели себя довольно таинственно. Однажды к вечеру мы поехали на телевидение. Там японский режиссер поставил меня за большой экран и попросил минутку подождать. Я просто умирала от любопытства. Но вот за экраном раздались долго не смолкающие аплодисменты, начал выступать японец, и я услышала свое имя. В то же мгновение экран был поднят, вспыхнули прожектора, направленные на меня. И тут же меня окружили ликующие мужчины и женщины. Что случилось? Японское Общество кинематографистов пригласило в Токио всех знаменитых японских спортсменов, принимавших участие в берлинской Олимпиаде 1936 года, и даже тех, кто, как Китеи Сон, жил за рубежом. Им только что продемонстрировали мой олимпийский фильм, но они не знали, что я буду здесь присутствовать, — все были в шоке. Именно этого и добивался режиссер, чтобы затем включить эффектную сцену в свой фильм. Я не скрываю, что меня взволновали симпатия и признание японских зрителей. А о своих соотечественниках мне лучше не думать.

Встреча с атлетами спустя четыре десятилетия стала большим праздником. Некоторых спортсменов я узнавала, например, Тайиму, установившего в тройном прыжке мировой рекорд, Нишиду, сумевшего добиться серебряной медали после трехчасовой борьбы в прыжках с шестом. На монтажном столе я видела эту сцену бесчисленное количество раз. Господин Оно, у которого возникла эта удивительная идея и которому удалось ее осуществить, сиял.

Задняя сторонка суперобложки книги «Женщины, которые делали историю: революция, война, любовь», опубликованной в 1983 году токийским издательством «Шуейша»

Задняя сторонка суперобложки книги «Женщины, которые делали историю: революция, война, любовь», опубликованной в 1983 году токийским издательством «Шуейша»

До моего отъезда — я была там в течение двух недель — общество организовало поездку в Киото и Осаку. Меня сопровождали кинокритик Оги и Норико. То, что я увидела в Киото, превзошло все мои ожидания. Этот мир, в котором традиции и современность сочетаются как само собой разумеющееся, произвел на меня чарующее впечатление. Полные изящества сады, храмы и чайные домики непередаваемо волшебны. Я поняла, почему японский стиль, убирая все лишнее и скупо выражаясь в линиях и формах, в нашем столетии сильно повлиял на искусство Запада. Событием стал для меня «Таварайа-отель», где мы ночевали с Норико. И ванна, где на большой деревянной доске меня «отдраила» японка, и ночлег на полу, где матрацы — а на них отлично спится — покрыты дорогими одеялами.

В Осаке я попробовала неведомые деликатесы, которые нам подавали в роскошном ресторане. Часами длившийся обед был красивой церемонией. Поражала не сама еда, так удивляющая иностранцев, а почти бесконечная смена блюд и оригинальное оформление интерьера. Во время обеда японский повар сидел на корточках в углу зала на соломенной циновке и внимательно наблюдал, почти не двигаясь, за не знакомым нам ритуалом.

Слишком быстро пришлось распрощаться. Последние два дня были для меня настоящей гонкой. Почти каждый день я принимала одного за другим посетителей, известных актеров, издателей, кинорежиссеров, но прежде всего это были фотографы и журналисты.

Последний сюрприз ожидал меня в аэропорту: со мной пришли попрощаться не только японская съемочная группа и Норико, но также некоторые из участников Олимпиады. Вновь я получила бесчисленное количество сувениров — так много, что одна не могла их унести. Растроганная теплотой и сердечностью японских друзей, я покинула Токио.

 

Если у тебя день рождения

Уже через день после моего возвращения у меня состоялось многочасовое интервью с Имре Кустричем для журнала «Бунте»,[543] а затем каждый день с кем-то другим. В том числе и с Петером Шилле, нашим спутником во время последней экспедиции в Судан, готовившим статью для журнала «Гео» и мою краткую биографию для «Штерна». Почему так внезапно проявился ко мне такой большой интерес, и в Германии тоже? На пороге мой день рождения — семьдесят пять лет. Страшная мысль. Я никогда не вспоминала о своем далеко не юном возрасте. Так как с позвоночником у меня становилось все хуже и меня это изматывало, я решила еще до празднования юбилея отправиться на неделю в Лештрис к профессору Блоку.

Издательство Листа, для которого я подготовила мой фотоальбом «Коралловые сады» — первую публикацию результатов моих погружений, — устроило большой прием в честь моего дня рождения. Приветствие Роберта Шефера очень взволновало меня, как и сам вечер, ставший поистине незабываемым событием в моей не слишком счастливой жизни. Я была тронута, когда среди гостей обнаружила моего самого старого поклонника, теперь уже восьмидесятилетнего профессора Окайиму, моего друга по переписке, прибывшего из Токио и в качестве подарка передавшего мне копии всех писем, полученных от меня в течение 45 лет. Наша дружба началась в 1932 году после просмотра «Голубого света», и с тех пор почти каждый месяц, получая от него письмо, я становилась владелицей самой красивой японской почтовой марки.

Мое беспокойное, полное приключений существование не оставляло мне времени на дела, не связанные с текущей работой. Личной жизни у меня практически не было. И тем больше наслаждалась я этим днем. Отрешившись от всех проблем, я смогла побыть с друзьями (некоторых я не видела многие годы). Все спрашивали, как обстоят дела с моими мемуарами. За последнее время я вновь получила несколько предложений, на которые стоило бы обратить внимание, и не только из-за рубежа. Искушение было велико, но и цена высока. Нужно отказаться от всего, что мне по душе: подводного плавания, съемок и более всего от свободы. С детства свобода стала для меня в жизни самым важным. Лучше отречься от всех амбиций, но быть свободной. Мемуары? Заново пережить полные страданий годы, еще раз вернуться в прошлое — мысль, наводящая страх. Нет, в этот день я хотела забыть обо всех неприятностях.

Праздник продолжался до утра.

Моя большая мечта

Уже в течение нескольких лет я не хотела жить в городе. На эту мысль навел меня и климат, и — в не меньшей степени — недостаток площади в квартире. После путешествий по бескрайним африканским просторам и подводных экспедиций накопилось очень много материалов, и я едва смогла бы разместить еще хоть что-нибудь. Мне срочно нужна была фотостудия, темная комнатка и помещение для копирования и сохранения рабочих экземпляров альбомов с фотографиями. Сейчас я все делала в своей квартирке. Небольшую кухню пришлось отдать под лабораторию, а в крошечной ванне промывать и высушивать большие листы фотобумаги. Во время работы мы не могли себе даже кофе сварить, потому что на плите стояли ванночки с проявителем. Приходили посетители — тоже проблема, сначала мы должны были убрать с пола снимки и книги. Годами мечтала я об окруженной деревьями небольшой студии за городом.

Тому, что я смогла выполнить эту мечту, я обязана прежде всего — как бы удивительно это ни звучало — злющей статье, появившейся через несколько дней после ток-шоу Розенбауэра в одной популярной газете под заголовком «Что стало с Вами?». Интервью журналисту и фотографу я дала по их просьбе в своей квартире. Хорст тому свидетель. Когда я прочитала это «произведение», то даже растерялась. Я ведь пережила уже всякое, но то, что здесь было напечатано, превзошло все прежнее лживой безвкусицей. Я не могу себе отказать в удовольствии кое-что воспроизвести:

Что с ней стало? Квартира из четырех с половиной комнат, час дня, на Лени Рифеншталь шелковая ночная сорочка. Она лежит на кровати. На окне висит экран. Туда она проецирует слайды. Сейчас тоже. Она всегда работает. Создательница фильмов для Гитлера стала фотографом. Но каким! Иллюстрированные журналы всего мира публикуют ее фотографии, ибо они невероятно прекрасны. Она снимает негров. Гордых, высоких, красивых негров с необычайно большими половыми органами. За кроватью — огромный занавес, прикрывающий ее кино- и фотоархивы. Необычен и мужчина возле нее, моложе на 40 лет, то есть ему 34 года, по имени Хорст Кеттнер, он — великан, 190 см…

«Почему вы так много работаете?»

«У меня нет состояния, пенсии, живу на съемной квартире…»

А теперь Лени Рифеншталь рассказывает о своей мечте: «Я бы хотела иметь собственный домик, маленький, но с садом, и чтобы мне никто не мог заявить о расторжении договора». Она говорит об этом в 74 года. Возраст, когда большинство думает о другом земельном участке — три на два метра, с каменной плитой сверху… Мы публикуем фотографию, которая показывает, какова она. Женщина с подкрашенными локонами и пустотой в душе.

Люди, которые видели мои фильмы и альбомы, вряд ли смогут представить меня принимающей журналистов в ночной сорочке. Собиралась ли я подавать жалобу на газету? Я уже устала от судебных процессов, которые вынуждена была вести. Оспаривать очевидную ложь у меня не было ни времени, ни денег. Но мысль о собственном доме, о котором во время интервью вообще не было разговора, теперь не давала мне покоя. День и ночь я ломала голову, как при моих финансах заполучить дом с земельным участком. У меня были большие долги, но и большие ценности: авторские права на фильмы, альбомы и фотографии и еще не смонтированный материал из нескольких суданских экспедиций. Вероятно, можно было бы взять кредит. Я чувствовала себя шахматистом, который ни о чем другом думать не может, только о ходах, которые нужно сделать, чтобы выиграть партию.

Но еще до появления у меня идеи, где достать деньги, я побывала на выставке сборных домов, и уже через несколько минут нашла мечту своей жизни. Первый, который я увидела, и единственный понравившийся мне — дом фирмы «Хоф»: много стекла и много дерева.

«Этот дом и никакой другой мне хотелось бы иметь», — сказала я Хорсту. Отделка внутренних помещений — белые стены и темное дерево — напомнила мне Японию.

Дом должен быть обязательно с садом, но найти подходящий участок оказалось довольно трудно: или слишком дорого, или расположен не там, где хотелось бы.

В ноябре 1977 года — эта дата у меня помечена в календаре красным цветом — я нашла место, о каком мечтала. Недалеко, 35 километров от Мюнхена. Я стояла на зеленой лужайке, которую окружали великолепные буки, ели, березы, ясени. Но самым красивым был огромный дуб, двухсотпятидесятилетний — я сразу в него влюбилась. Здесь я хотела провести последние годы своей жизни и, может быть, однажды, глядя на это прекрасное дерево, написать воспоминания.

 

Роковая случайность

Финансирование удалось. Между тем в Германии и одновременно в Соединенных Штатах, Франции, Англии и Италии появились «Коралловые сады». Далее должен быть выпущен следующий альбом с фотографиями из Африки. Это, конечно, большие деньги, но явно недостаточные для покупки дома и земельного участка. Самое важное — захотят ли мои друзья, которым я задолжала довольно большую сумму, подписывать соглашение об отсрочке выплаты. К счастью, они согласились.

Наступил июнь. Я стояла на лугу, усеянном тысячами маргариток, чтобы определить место для строительства. И вот великий день, когда должен быть установлен мой «Дом у дуба». Это было волнующее мгновение: огромный подъемный кран медленно проплыл между деревьями и потом с точностью до сантиметра поставил свой груз на только что возведенный фундамент. Работникам строительной фирмы понадобилось совсем немного времени на окончательную отделку дома. И это событие совпало с моим днем рождения.

Но до новоселья было еще далеко. Монтаж фильма о нуба я опять должна была отодвинуть, так как сначала нужно было построить рабочие помещения. К счастью, не только Хорст много помогал мне, но и талантливый молодой архитектор Йозеф Штробель, занимавшийся обустройством внутренних помещений. Однако вскоре произошло несчастье. Катаясь на лыжах, в Санкт-Морице я сломала шейку бедра. Уже через час я лежала на операционном столе в травматологической клинике доктора Гута. Очнувшись от наркоза, я была оптимисткой: операция прошла успешно. Мне не вставили искусственный сустав, место перелома смогли соединить металлическими спицами. Поэтому несчастный случай я не восприняла как трагедию, быстро приучила себя к костылям, и мне вскоре разрешили покинуть клинику, с условием продолжения лечения в Мюнхене. Спустя четыре недели после несчастья рентгеновские снимки показали, что все великолепно срослось. Ежедневно в плавательном бассейне делала лечебную гимнастику, подвижность сустава стала лучше, но боли — иногда просто невыносимые — не отпускали. Я начала беспокоиться. Сильные болеутоляющие средства угнетали психику и затрудняли работу. Когда спустя три месяца жалобы еще оставались, врач порекомендовал лечение в Монтегротто. Четыре недели мне делали обертывания, термальные ванны и массаж. Но боли стали еще сильнее. Я должна была, как бы жестоко это ни было, учиться жить с ними. Все ортопеды говорили одно и то же — кость срослась безукоризненно. Но причину болей, особенно сильных в бедре, никто не мог установить. Вероятно, говорили врачи, это повреждение межпозвонкового диска, может быть, ревматизм, может быть, и нервы, или — или… Не чувствовала я боли только в воде. Поэтому я полетела с Хорстом и нашим фото- и кинооборудованием на Сан-Сальвадор, остров с великолепным песчаным пляжем.

При погружении у меня не было болей, но, выйдя из воды, я могла только ковылять. Это стало большой проблемой. Надеясь скоро выздороветь, я обязалась работать над двумя фильмами — один японского, другой английского производства. Съемки должны проходить на Сан-Сальвадоре. Невозможно себе представить, что через восемь месяцев после перелома меня мучили сильные боли, хотя вообще-то пациентам после операции на бедре достаточно двух месяцев, чтобы окончательно поправиться. Попытки отложить прилет съемочных групп были безуспешны. Сначала появились японцы. Семеро, и среди них моя Норико. За это время она вышла замуж за немецкого ученого и жила теперь в Мюнхене.

Пока все шло хорошо, и, поскольку снимать надо было под водой, проблем не было, по крайней мере, у меня. Труднее было кинооператору с громоздким оборудованием для подводных съемок. Для моей видеокамеры доставили футляр из Японии. С помощью Хорста и нескольких ныряльщиков съемки удались, хотя из-за сильного течения это было не очень просто. Когда я шла вдоль пляжа, одновременно что-то рассказывая, то каждый шаг становился мучением. Но японцы мне очень сочувствовали, и я не смогла отказаться от работы.

Едва они уехали, появились англичане. Дженни Соломон, представитель Си-би-эс — Новости, молодая энергичная женщина. Она должна была создать мой кинопортрет для популярной в США телепередачи «60 минут». Моим собеседником стал Дэн Раттер, известный в Америке ведущий, которого побаивались из-за его острого языка. Он прибыл из США вместе с женой. Как ни милы они были, я боялась интервью еще и потому, что нужно было говорить по-английски, а мои знания оставляли желать лучшего. Хотя мистер Ратер, как и другие журналисты, обещал не задавать вопросов о Гитлере или политике, но слова своего не сдержал. Это меня так сильно взволновало, что мы прервали съемки. Хотя прошло уже четверть века после войны, разговоры о прошлом больно ранили меня. Мистер Ратер с пониманием отнесся к моим чувствам, и мы пришли к компромиссу — на несколько вопросов я все же ответила.

Эта передача в Соединенных Штатах имела исключительный успех. Я получила множество писем. Самое необычное — от богатого американца, который сообщал, что был бы счастлив финансировать любой мой кинопроект. Какая жалость! Именно сейчас, когда я так больна и едва ли есть надежда на выздоровление, пришли заманчивые предложения, которых я ждала десятки лет. «Гео» тоже хотел заключить со мной контракт на фильм о подводном мире. Лучшего невозможно было представить, но серьезно об этом думать я уже не могла.

Именно в это время издатели стали конкурировать между собой за публикацию моих мемуаров. Я впервые рассмотрела эти предложения серьезно. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Теперь у меня нашлось время заняться их написанием. Самое интересное из немецких предложений поступило от Вилли Дремера. Он был готов выплатить мне большие деньги за «немецкоговорящие» права. Книжное издательство «Тайм букс» удвоило сумму, предложив купить международные права, исключая немецкоговорящие страны. Оба издателя были готовы даже к немецко-американскому совместному производству. Но я боялась браться за непривычную работу и все время тянула с ответом. Однако после длительной беседы с шефом «Нью-Йорк тайме», мистером Зульцбергером, страх прошел. Я сначала не могла поверить, что меня примет столь влиятельный бизнесмен. Но он оказался совсем не таким, каким я его себе представляла. Пожилой, очень любезный господин, который не задавал мне провокационных вопросов, а, скорее, по-дружески беседовал. Ни на мгновение я не почувствовала дискомфорта. Эта встреча повлияла на мое решение. И заслуга в этом не только мистера Зульцбергера, но и других американцев, которые меня не критиковали, на меня не нападали, а вселяли мужество.

Если эти договоры будут реализованы, я смогу, наконец, освободиться от долгов, самостоятельно профинансировать фильм о нуба и до конца жизни больше не беспокоиться о деньгах.

Но дело не двигалось. Теперь речь шла о личном секретаре, который бы записывал мои воспоминания. Я не была уверена в своих литературных способностях. То, что ни строчки не будет опубликовано без моего согласия, само собой разумелось. Мне нужно только рассказывать о своей жизни.

В то время как издатели искали подходящего помощника, я полетела в Токио на открытие выставки моих фотографий нуба в музее Сейбу.[544] Второе путешествие усилило мои японские впечатления. Инициатором этой выставки была Еико Ишиока — художница, график и награжденный премиями артдиректор выставок, посвященных кино и другим видам искусства, не только в Японии, но и в Америке. Там она обратила внимание на мои альбомы нуба, затем навестила в Мюнхене и очень тщательно отобрала более сотни сюжетов для запланированной выставки. Презентация была впечатляющей. При огромном уважении, с которым я всегда относилась к японцам, здесь они буквально сотворили техническое чудо. Из моих снимков через промежуточные негативы изготовили фантастические увеличения в формате 2×5 метров, покрывшие всю стену. От подобного размера просто захватывало дух. Только на лабораторные работы музей затратил 150 000 марок. Как японцы были увлечены искусством, доказывает следующее: за день до открытия выставки Еико решила, что цвет стен, на которых вывешены снимки, будет раздражать посетителей. Ей удалось заполучить рабочих, проработать всю ночь и перекрасить стены. Обессиленная, но сверхсчастливая, она поздравила меня еще до официального открытия. Были приглашены Хорст и Норико, которая опять была в моем распоряжении как переводчица. Это были праздничные дни, прекраснее которых я не знала со времен окончания войны. Я была так счастлива, что почти не чувствовала боли в ноге. Количество посетителей увеличилось в пять раз. В некоторые дни насчитывалось до трех тысяч человек. Все билеты на мои сопровождаемые слайдами доклады, которые переводила Норико, были раскуплены. Кинозал тоже был полон. Японский представитель издательства «Парко» в Токио был ошеломлен успехом. Уже в первую неделю было продано 2000 альбомов нуба. Воодушевление и гостеприимство, которые я увидела у японцев во второй раз, нигде в мире мне не встречались.

До отъезда из Токио со мной произошло еще одно событие. Уже давно меня очаровывало японское искусство татуировки, но я знала, как трудно встретиться с его истинными мастерами. Мне повезло. Знаменитый дизайнер Иссеи Мияке, друг Еико, познакомил меня с ними в Иокогаме. В небольшой комнатке, в которой меня с ликованием встретили несколько молодых японцев, я увидела на стенах большие плакаты со своей фотовыставки с головами украшенных и разрисованных нуба. Так, штурмом я завоевала сердца «татуированных». И мне разрешили сделать с них сколько угодно фотографий, пока позволяло время визита. К счастью, у Хорста была с собой «лейка», и мы смогли сделать множество снимков. Естественно, у меня в мыслях забрезжила надежда сделать фильм и альбом, но для этого нужно было скорее выздороветь.

Когда мои издатели, такие как Лист, Херршер и другие, увидели снимки с татуировкой, они так вдохновились, что предложили немедленно вернуться в Японию, что я с удовольствием и сделала. Теперь на первый план вышли мои мемуары. За время поездки в Японию Дремер и «Тайм букс» нашли писателя, которого я посчитала подходящим. Это был Георг фон Хальбан, чьи романы уже издавались в Германии. Его самая известная книга — «Малик дер Вольф».

И тут произошло событие, поставившее под вопрос весь проект. Только через несколько дней после обсуждения всех деталей договора стало известно, что господин Дремер уволился из издательства — настоящая сенсация в немецком и международном издательском мире.

Мое положение изменилось. Новое руководство издательства было не согласно с договором в том виде, каком мы его подписали с Вилли Дремером. Нужно было проводить новые переговоры. Американцы настаивали на скорейшем решении. Меня пригласили в Нью-Йорк. Я боялась осложнений, потому что прежний руководитель «Тайм букс» ушел из издательства почти в то же время, что и господин Дремер. В связи с неясной ситуацией я попросила Герду Хиллер, мою подругу, несколько лет жившую и работавшую в Америке, поехать со мной.

К счастью, мои опасения были необоснованны. С мистером Чейзом, новым директором «Тайм букс», и его сотрудниками мы быстро пришли к согласию по всем деталям. Мистер Чейз, как и его предшественник, был так убежден в успехе мемуаров, что, очевидно, был готов выпустить книгу и без немецкого партнера.

В Нью-Йорке успех переговоров отпраздновали роскошным обедом во Всемирном торговом центре. Все были уверены в том, что препятствия преодолены. Но моя проблема оставалась: боли все усиливались. Поэтому я решила еще до возвращения домой и перед началом работы полететь на Южные Карибы, в надежде, что погружение в теплое море принесет облегчение.

Мой новый издатель

Предположение, что погружение сможет изменить мое состояние, не оправдалось. Хотя в воде я не чувствовала болей, но, как только ступала на землю, они становились сильнее. Я охотно осталась бы дольше в уникально красивом Бонайре и в расположенном у моря отеле «Фламинго бич», где могла пользоваться базой, образцово оборудованной Петером Хьюгом, но пришлось вновь обратиться к врачам. Мюнхенские доктора советовали мне вынуть спицы, которыми был скреплен бедренный сустав. Я поехала в Санкт-Мориц, чтобы посоветоваться с оперировавшим меня доктором Кавенгом. На рентгеновских снимках было видно — кости срослись прекрасно и помех в кровообращении не наблюдается. Врач был готов удалить спицы, но на этот раз не разделял моего оптимизма по поводу операционного вмешательства. Я опять должна была ходить на костылях. Напрасно я ждала чуда — освободиться от болей не получилось.

Между тем Роберт Шефер и Гер да Хиллер приняли активное участие в обсуждении и подготовке издания мемуаров. Окончательного решения все еще не было. Полного взаимопонимания между издателями так и не получилось. Уже неоднократно мне советовали иметь дело только с одним издательством — либо с американским, либо с немецким. Я была расстроена письмом мистера Чейза, который хотел еще до подписания договора просмотреть две пробные главы, в которых речь должна идти прежде всего о моем отношении к личности Гитлера. Я была ошеломлена. Значит, писать нужно самой, а это не входило в мои планы. К счастью, господин Шефер представил мне Альбрехта Кнауса, известного и весьма удачливого издателя. Он сразу вызвал у меня доверие, и я решила с ним сотрудничать.

В дни, когда боли утихали, я могла рассказывать о своей жизни. Уже на этапе подготовки стало ясно, как важно сначала составить архив документов, которых, несмотря на потери после войны, оказалось великое множество: письма, дневники, газетные сообщения и бесчисленное количество папок с документами по моим судебным процессам, экспедициям, а также моя личная корреспонденция. Трудно даже представить, как из такого количества бумаг возникнет книга.

Мальдивы

Это было настоящее бегство. Я больше не выдерживала ни в Мюнхене, ни в своем доме.

Боли стали просто невыносимыми. Пыталась работать — не получалось. Несмотря на лекарства, ночи я проводила без сна.

В сказочном мире Мальдивов, состоящих из тысяч островов, расположенных между Индией и Шри-Ланкой, на которых я была впервые, жизнь казалась совсем иной. После нескольких сеансов погружения, которые я совершила с острова Фурана, куда Штолли, наш тренер по погружению в Индийском океане, перенес свою базу, я почувствовала себя заново рожденной. Теплый климат, соленая вода или очарование подводного мира были тому причиной — я не знаю. Может быть, все дело в том, что, плавая, я не чувствовала боли и могла опять заниматься любимым делом. На каждое погружение я брала с собой камеру, и поиск сюжетов всякий раз становился событием.

Я могла бы много написать об Индийском океане, который отличается от Карибского и Красного морей. Но для этого здесь нет места. Я намерена рассказать только о моих очень близких встречах с акулами. Несмотря на множество часов, проведенных под водой, вблизи я очень редко их видела. Когда я погружалась, страха у меня никогда не было.

На Мальдивах французский оператор, снимавший картину о поведении акул в различных морях, пригласил нас, Штолли, Хорста и меня, посмотреть на его съемки. И я, хотя немного сомневалась, в конце концов решила принять приглашение. Любопытство оказалось сильнее страха. Съемки проводились в проливе Ваадху, где течение было таким сильным, что продвигаться вперед можно было крайне медленно, держась за кораллы. Я никогда еще не испытывала ничего подобного. Группа, готовая к съемкам, собралась на краю рифа. Потом все случилось очень быстро. Французский ныряльщик, который должен был привлечь акул, открыл пластиковый мешок, вытащил большую рыбу и подержал, шевеля ею над головой. В одно мгновение вокруг нас все стало черно. Рыбы различных размеров плавали между нами и Мишелем, так звали ныряльщика, которого почти не было видно, хотя он стоял на песке в двух-трех метрах от нас. Только по движению косяка мы сумели заметить первую акулу, молниеносно схватившую рыбешку. И это не все. С ужасом я увидела, как Мишель запихивает следующий кусок в огромную пасть. Я вынуждена была отвернуться и смотреть в другую сторону. Мне это показалось безумной игрой со смертью. Каждое мгновение я боялась, что случится несчастье. Но ничего не произошло. И только по многочисленным поднимающимся пузырькам воздуха можно было распознать передвижение ныряльщика. Подплыло много акул, но из-за огромной стаи рыб хищников можно было видеть лишь время от времени. За какие-то полчаса мешок опустел.

Я была рада снова оказаться в лодке. Кормление акул мне не понравилось, а французы, наоборот, были в восторге. Они использовали удобный случай, чтобы снять меня во время работы.

Позже я увидела акулью трапезу на острове Бандос совсем по-другому. Она возбуждает всемирный интерес, но не все так однозначно. Волшебник, показывающий дважды в неделю невероятное шоу с акулами, Херварт Фойгтман, — один из лучших специалистов по подводным съемкам. То, что он демонстрировал, действительно уникально. Все происходило на глубине приблизителыю 18 метров. В то время как Херварт в элегантном костюме ныряльщика, стоя на коленях на коралловом выступе, готовился к опасному аттракциону, под краем рифа, в нескольких метрах от него, сидели наблюдавшие за ним ныряльщики. Напряженно всматривались зрители в темную воду, держа наготове камеры, ждали приближения первых акул. Захватывающее зрелище!..

Вскоре после того, как Фойгтман вынул из мешка за хвост большую рыбину и та успела схватить нескольких мелких рыбешек, из глубины показались первые акулы. Пока они держались в отдалении и совершали круги. Когда же подплыли ближе, можно было увидеть, что это крупные акулы, казавшиеся из-за падающего дневного света почти белыми, отливающими серебром. И, прежде чем я смогла правильно сориентироваться, одна акула «стрельнула» в сторону Херварта и выхватила добычу из руки.

То, что за этим последовало, было каким-то колдовским ритуалом. Иногда акулы разворачивались прямо перед ним, отплывали и возвращались обратно. Каждый раз, когда акула приближалась, возникала угроза любого развития событий. Но Херварт прекрасно владел собой: когда две акулы бросались одновременно, он молниеносно оборонялся ножом. Его уверенность передавалась и зрителям. В первый раз я наблюдала за кормлением акул на почтительном расстоянии. С каждым разом приближаясь к Херварту все ближе и почти не чувствуя страха, я сумела, стоя рядом с ним на коленях, запечатлеть крупным планом, как акула, подплывая с раскрытой пастью, хватает рыбу из его рта. У меня даже получилась фотография, когда акула по ошибке вцепилась Фойгтману в бедро, но сразу же выпустила, почувствовав, что это не рыба. Даже такое неприятное происшествие не могло вывести Херварта из себя. Хладнокровно, не заботясь о ранении, он продолжил шоу. Только кровь, выглядевшая в воде зеленой, выдавала, что акула действительно его укусила. Для меня было непостижимо, что, после того как крупные акулы хватали из его зубов рыбу, на лице не было ни одной царапины.

Естественно, смельчак был знаком с повадками своих подопечных, он изучал их много лет. Только это не объясняет совершенства, с каким он многие годы проводил шоу с акулами, без всяких неприятностей. Он — фанатик, влюбленный до безумия в этих хищных рыб, его очаровывает все, что обитает в море. Только тогда становится понятным, почему он пожертвовал шестью годами жизни, чтобы выманить наверх из шестидесятиметровой глубины акул. Вначале он опускал им корм на длинном канате, затем, постепенно сокращая расстояние, медленно его поднимал. И все до тех пор, пока акулы не стали у него брать рыб прямо изо рта.

Во время наших совместных погружений мне стало ясно, что он, кажется, приручил не только акул. Когда однажды меня атаковала большая рыба, почувствовавшая угрозу своему гнезду с икринками, и продолжала наступать, несмотря на оборону ножом и ластами, появился Херварт, сделал одно движение руками — встревоженная «мамаша» сразу успокоилась и перестала нападать. Подобные трюки удавались ему и с другими рыбами.

Перед отъездом с Мальдивов мы провели несколько дней в гостях у Эрика Клемма на его острове-мечте Кокоа, окруженном голубовато-зеленой, прозрачной как хрусталь водой, с пляжем, усыпанным тончайшим белым песком. Только двенадцать пальм растут на острове. Возможно, из-за этой романтики так охотно молодые пары проводят здесь свой медовый месяц.

 

Решение еще не принято

В Мюнхене с нетерпением ждали моего возвращения. Листу срочно нужно было знать расположение иллюстраций в книге «Моя Африка», составление которой я вновь взяла на себя. К тому же должен был окончательно решиться вопрос с мемуарами.

Моя надежда вновь начать работать в полную силу оказалась несостоятельной. Уже через несколько дней после приезда боли так усилились, что я в отчаянии была вынуждена искать специалиста, чтобы наконец добиться ясности. Но даже профессор Фирнштейн, исследовавший меня весьма основательно, не смог установить причину. Мне делали уколы, я пила новые лекарства — улучшения не наступало. А мне нужно было представить Листу новую книгу об Африке, которая должна появиться к моему 80-летию в Германии и за рубежом.

Кино- и фотоматериалы с Мальдивов явились полной неожиданностью. Еще никогда я не привозила домой столько отличных снимков подводного мира. Съемки кормления акул и погружений с Хервартом, сделанные Хорстом, были первоклассными. Только на экране впервые я смогла увидеть, что некоторые акулы касались вспышки, проплывая вплотную к моей голове. Жаль, что у меня не было времени, для монтажа этого фильма. Еще и сегодня громоздится он в нераспакованном виде в кладовой, как и киноматериал о нуба.

Перед моей поездкой на Мальдивы Райнер Вернер Фасбиндер[545] старался уговорить меня поработать фотографом на съемках его фильма «Кверелле». Я с удовольствием лично познакомилась бы с этим необычайно одаренным, но и спорным режиссером и поработала с ним. Особенно когда он написал, сколько надежд возлагает на наше сотрудничество. Но по состоянию здоровья я теперь вообще не могла ничем заниматься, даже давать интервью прессе или телевидению.

В последний раз в Санкт-Морице я попросила, чтобы меня осмотрел доктор Кавенг. Я передвигалась только с тростью. Диагноз его был пессимистическим.

А как же теперь продолжится работа над мемуарами? Мы попытались это сделать с двумя отличными журналистами. Но, как и прежде, несмотря на то, что они хорошо справлялись с делом, результат меня не удовлетворил. Кроме того, я не хотела, чтобы меня идентифицировали с личностью, которая в рукописи анонимного автора должна была быть Лени Рифеншталь. Это были бы чужие мысли и чужие чувства. Не единожды советовал мне издатель: «Самое лучшее, если напишете сами». И Раймунд ле Визер, которого я очень ценю, и Вилли Тремпер, также мой друг, уже несколько лет уговаривали меня записать свои воспоминания. Но тогда об этом я не хотела ничего слышать.

В клинике Гроссхадерн

Случилось то, чего так боялся доктор Кавенг: я не смогла подняться с кресла в самолете Люфтганзы, когда мы приземлились во Франкфурте-на-Майне. Вскоре после этого я снова лежала на операционном столе, на этот раз в Мюнхене, в отделении ортопедии клиники Гроссхадерн. Третья операция на бедре стала неизбежной. Компьютерная томография показала, что за это время образовался некроз головки тазобедренного сустава, мне необходимо было вставить искусственный сустав. Опытнейший хирург профессор Ценкер прооперировал меня. Как показали рентгеновские снимки, все прошло безукоризненно.

О том, что последовало затем, я лучше писать не буду. Но моя работа и я сама зависели от случившегося, о чем я не могу умолчать. Когда через две недели после операции меня перевезли на долечивание в клинику Фельда-фингер, я надеялась, что через несколько недель боли меня покинут. Но в очередной раз ожидания не оправдались. Наоборот, боли, скорее, усилились. И все же пребывание в этой клинике было приятным. В окно я видела зеленые деревья, а в плавательном бассейне можно было двигаться без боли. Доктор Билеш, ведущий врач, отличный терапевт, занимался, не жалея времени, с каждым пациентом. Когда в последующие недели боли не уменьшились, он пригласил для основательного обследования известного мюнхенского невролога, профессора Пааля, так как подозревал причину болей в повреждении межпозвонкового диска. Мне нужно было запастись терпением и привыкнуть, если так пойдет и дальше, смириться и жить с болями.

Через два месяца после операции я смогла продолжить лечение амбулаторно. Боли не только не исчезали, но даже становились сильнее, чем до операции. Ни один врач не мог найти этому объяснения. Только при помощи сильных обезболивающих, которые меня очень угнетали, я переносила это состояние.

И все-таки я хотела попробовать появиться на праздновании своего 80-летия «как огурчик». Юбилей устраивали издательство Листа и типография Мондадори для прессы, моих друзей и знакомых в гостинице «Грюнвальд». Здесь намеревались представить мой четвертый альбом «Моя Африка».

Это был волнующий день. Радость встречи со старыми друзьями, многих из которых я давно не видела, заставила меня забыть все недуги. Гюнтер Ран, друг юности и тренер по теннису, бывший на 10 лет моложе меня, не побоялся расстояния и приехал из Мадрида. Когда я вошла в празднично украшенное помещение, он направился ко мне молодецкой походкой, крепко обнял и крикнул: «Лени, да ты ведь выглядишь как молодая девушка!» Приехал из Ванкувера Ули Зоммерлат, который почти принес себя в жертву при подготовке всех моих суданских экспедиций, а из Лос-Анджелеса — мой компаньон по лыжам Берт Зиссо со своей женой Пегги. Среди гостей присутствовали режиссер Рольф Хэдрих, Венцель Людеке, Хорст Буххольц, Вилли Тремпер и многие, многие другие.

После этой встречи я дала себе клятву — сажусь за мемуары! Я все-таки решила писать их собственноручно. Поэтому в очередной раз отправилась к доктору Блоку: после его лечения «живыми клетками» я всегда чувствовала себя бодрее. И на этот раз наступило некоторое улучшение, у меня появился стимул к работе.

«Охота на ведьм»

Популярность моих книг, которая увеличилась после публикации серии карманных выпусков, растущее признание моих работ побудили старых противников вновь аюивизироваться. Некоторые иллюстрированные репортажи к моему 80-летию, появившиеся во многих журналах, и прибывшая из Парижа великолепно изданная брошюра «Двойные страницы», где вновь были опубликованы мои самые удачные фотографии нуба, о которых французский писатель Жан-Мишель Ройер писал: «Лени Рифеншталь — современный Платон и Микеланджело „лейки“…» — все это могло послужить развязыванию клеветнической кампании, о которой я считаю нужным упомянуть из-за ее особой злобы и хитрости.

Мой опыт участия в передачах прямого эфира предостерегал меня от появления на телевидении. Год назад ведущий программы Жан Думур уже пытался уговорить меня. Он произвел на меня хорошее впечатление, так что я отбросила все сомнения. Я получила устные и письменные заверения, что речь пойдет только о моей работе, а события, связанные с Третьим рейхом, не будут затрагиваться. Марк Шиндлер, режиссер, пообещал, что, разумеется, он будет придерживаться договоренностей, даже Хорст более не сомневался. Телевизионная компания набрала материал из моих фильмов, взяла интервью у моих прежних сотрудников и даже снимала празднование дня рождения. Они, по словам режиссера, намерены сказать полную правду.

Незадолго до отъезда на эту передачу в Женеву позвонили мои друзья. Они сообщили о специальных выпусках швейцарской телевизионной газеты, разложенных в киосках. На одном из моих фото внизу написано большими буквами: «Лени, создательница нацистских фильмов». Я сразу же позвонила руководству телевизионной компании, и меня заверили, что не имеют никого отношения к этой публикации. В их фильме нет политики. Разговор я записала на магнитофон. Не хотелось нарушать договор без доказательств. В Женеве меня встретили в аэропорту — в гостинице «Ричмонд» был зарезервирован номер. Все старались мне помочь.

Однако мое недоверие не исчезало, и я попросила, чтобы до выхода программы в прямой эфир мне был показан фильм. Они отказались. Я сразу же решила уехать. Поняв, что я не отступлю от своего требования, «телевизионщики» в конце концов сдались.

С учащенным сердцебиением сидела я в небольшом демонстрационном зале, предчувствуя, что теперь начнется самое плохое. Волнуясь, я не различала людей, находящихся в помещении. Что я пережила затем, непостижимо. Началось все совершенно безобидно. Отрывки из моих фильмов, потом детские и сценические фотографии, фрагменты фильмов о горах. Может быть, это и не так уж плохо, подумала я и почувствовала облегчение. Неожиданно я услышала имя Адольфа Гитлера. На экране появилась старая дама, известный историк кино Лотте Эйснер,[546] которая до эмиграции в Париж работала в берлинском «Фильм курире». Растерянно слушала я, как в интервью она рассказывала следующее: «Одним прекрасным днем, это было или в тысяча девятьсот тридцать втором или в начале тысяча девятьсот тридцать третьего года, ко мне в бюро пришла Лени Рифеншталь и сказала: „Мне хотелось бы представить вам чудесного молодого мужчину“. Я подумала: „„Чудесный“ и „мужчина“ — странно. Это мог быть только Тренкер, но он же сказал, что не любит людей, окружающих Лени“. Я спросила недоверчиво: „И с кем же вы меня хотите познакомить?“ Лени ответила: „С Адольфом Гитлером“».

Это не было шуткой госпожи Эйснер, она это сказала с такой уверенностью, что ей обязательно должны были поверить. Что за чепуха! Как будто Гитлеру нечего было делать, как незадолго до прихода к власти идти со мной в «Фильм курир», чтобы там познакомиться с коммунистическим редактором-женщиной. И как только могла разумная образованная дама говорить такое. Я никогда не видела госпожу Эйснер, я даже не знакома с ней, не встречала ее ни в Берлине, ни в Париже, ни где-нибудь еще. Могли бы меня спросить, правдива ли эта «история». Но дальше — хуже. Последующие сцены были кадрами из фильмов, посвященных холокосту, старые хроникальные обозрения, показывавшие сожжение книг, снимки «Хрустальной ночи», депортаций евреев. Все это перемежалось моими фотографиями. И кульминация этого хаотичного набора кадров — утверждение, что я будто бы получила задание от вермахта сделать фильм о расстреле евреев в Польше. Прозвучало это после того, как годами на допросах было установлено официальными американскими, французскими и немецкими следственными органами, что все распространяемые обо мне слухи — фальшивка.

Извратили даже случай, который произошел со мной в Польше и о чем я уже здесь подробно писала. В фильме это было так: в кадре видно мое искаженное лицо, причем речь идет о том же самом фото, которое мне хотел продать вымогатель, назвавшийся Фрейтагом, еще до процесса против редакции «Ревю». Далее в фильме — стоящие на коленях с завязанными глазами люди, на которых направлены ружейные стволы, слышатся выстрелы, и сразу смена кадра — на земле лежат трупы. Следующий кадр опять демонстрирует мое лицо, но уже крупным планом.

Каждый, кто это увидит, должен подумать, что я присутствовала при казни евреев. Такой монтаж кадров искажает истину. Еще в 1950 году, когда я вела процесс против издателей журнала «Ревю», из-за такой же клеветы Берлинский суд подтвердил, что история вымышленная. В Польше я не видела ни одного расстрелянного — ни военного, ни гражданского.

Когда же теперь я смотрела эту невероятную фальсификацию, а сотрудники телевидения обещали говорить только правду, я чуть не сошла с ума — потеряла сознание, и пришлось вызвать врача.

Мои усилия воспрепятствовать показу фильма или хотя бы вырезать порочащие меня сцены остались безрезультатными. Врач запретил мне принимать участие в прямом эфире. Таким образом, организатор всей этой махинации Клод Торрацинта[547] должен был вести передачу без меня — гостевое кресло осталось пустым. Думаю, что в моем состоянии я не была бы готова защищаться от гнусных инсинуаций. Я поручила своему адвокату проследить, чтобы эта передача больше нигде не выходила в эфир. Адвокат Мюллер-Герне, который уже несколько раз меня консультировал, добился запрета без возбуждения дела. Я отказалась от подачи жалобы на возмещение ущерба. Мне хотелось покоя, чтобы наконец-то сконцентрироваться на написании мемуаров.

Я должна была писать

Судя по записи в ежегоднике, первую попытку я предприняла 1 ноября 1982 года. Передо мной чистый блокнот. Если бы я предчувствовала, что это дело будет стоить мне пяти лет жизни, я бы не решилась. Это было ужасное время. Не потому, что я стала заложницей работы, приковавшей меня к письменному столу и заставившей отказаться почти от всего, что я любила, а потому, что в эти годы меня сопровождали болезни, затруднявшие мое писательство.

аз2531

Во французской оккупационной зоне в марте 1947 г. был в ходу такой опросной лист.

Во французской оккупационной зоне в марте 1947 г. был в ходу такой опросной лист.

Я раздумывала, с чего начать. Варианты были разные. С середины жизни, или немного позже, чтобы оглянуться на юношеские годы и период становления, или совсем традиционно — с детства. Я остановилась на последнем варианте — хронологическом, — чтобы не запутаться в сложном лабиринте моей судьбы. Кроме того, я думаю, что у меня очень рано проявились свойства характера, определившие мой жизненный путь.

Должна признать, что вначале я чувствовала себя неуверенно и, наверное, даже отказалась бы от этой задачи, если бы ни поддержка Вилли Тремпера, вселявшая в меня мужество. Мои первые попытки осуществлялись в его присутствии. Он заставил меня сначала кое-что рассказать, а потом заявил: «Вот только так ты и должна писать». И Раймунд ле Визер был моим «крестным отцом». Я попросила его прочитать первые главы, и они ему понравились. Я постепенно становилась более уверенной в себе.

Когда пришла зима, я затосковала по горам. Упаковала папки с документами и поехала с Хорстом в Санкт-Мориц. Чистый воздух позволил мне намного лучше работать и одновременно там же принимать грязевые ванны. Едва я распаковала чемоданы, как вновь уехала, правда, ненадолго, всего на несколько дней, из Санкт-Морица. МОК пригласил на демонстрацию моих олимпийских фильмов.

В Лозанне меня сердечно приветствовало множество гостей, в том числе и Моник Берлиоз, сотрудник Олимпийского комитета, и моя добрая подруга. В изящных апартаментах, предоставленных мне, в больших вазах стояли великолепные розы, каких я еще никогда не видела. Эта атмосфера роскоши, которой я никогда не искала, мне понравилась, и я слегка расслабилась. Когда за несколько часов до начала церемонии меня навестила Моник, она выглядела встревоженной.

— Лени, я должна сообщить плохую новость, — сказала она. — Мне очень жаль. Мы так радовались вашему визиту.

Я не смогла выговорить ни слова.

Моник продолжала:

— Сегодня утром нашего президента месье Самаранча предостерегли, что следует ожидать протестов по поводу вашего присутствия на показе олимпийского фильма.

У меня перехватило дыхание. Это была реакция на пасквиль, показанный несколько недель тому назад в Женеве.

— А ответ Комитета? — спросила я.

— Разумеется, — сказала Моник, — решение зависит только от вас. Но, к сожалению, должна вам сказать, что демонстрациями нам уже грозили. МОК не может подставить себя под удар.

В подавленном состоянии я попрощалась с подругой. Олимпийский фильм был показан без меня. Серебряная тарелка с выгравированным посвящением, которую прислал мне позже Самаранч, меня не утешила.

Теперь я знала твердо: обязательно напишу эту книгу.

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Прежде чем я поставила точку в моем повествовании, друзья попросили обратить внимание на возможные неясности или ошибки в изложении. Так я узнала, что некоторые были удивлены тем, что я называю точные даты многих событий и передаю дословно высказывания Гитлера, Геббельса и иже с ними. Мне советовали отказаться от прямых цитат, потому что у меня нет подтверждающих документов. Я долго думала над этим, но пришла к убеждению, что должна писать именно так. Однако советы друзей заставили меня объяснить читателям, почему я в состоянии передать давно слышанное дословно.

Гитлер так «пометил» мою судьбу, что я еще и теперь помню каждое слово из бесед с ним или людьми из его ближайшего окружения. Как часто я рассказывала своим сотрудникам и друзьям об этих встречах. Сколько раз после войны во время многолетнего пребывания в тюрьме я обязана была перед американскими и французскими судами, военными и гражданскими, повторять содержание тех бесед.

Большая часть допросов запротоколирована и мною подписана. Что нового я могла рассказать сегодня? Чтобы защитить себя, когда внезапно из архивов в Вашингтоне или Париже всплывают мною подписанные протоколы, закрепившие дословные высказывания Гитлера. К тому же с юности я почти ежедневно вела дневник. Снова и снова, как в фильме, проходили перед моими глазами события тех лет — и по сей день я все еще разбираюсь со своим прошлым. После войны у меня пропали ценные рисунки и важные записи. Французы в 50-е годы вернули несколько документов и папок с корреспонденцией. Постепенно с помощью друзей, среди которых, к счастью, еще много свидетелей моей жизни, собирающих все, что обо мне где-то публикуется, вновь создался обширный архив, без которого я бы никогда не сумела написать мемуары.

Мне хотелось рассказать о себе всю правду и опровергнуть домыслы недоброжелателей. Работа над рукописью заняла пять лет и далась очень нелегко. Не радостная получилась книга.

Июль 1987 года,

Лени Рифеншталь

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.