Рифеншталь Лени. Мемуары. (Продолжение III).

ПОСЛЕВОЕННОЕ ВРЕМЯ

аз2487

Снова в Хёрлахофе

Мать плакала от радости, вновь обнимая меня в Хёрлахофе, в усадьбе Риббентропа. Казалось, сейчас начнется новая, лучшая жизнь. Мужа я видела почти ежедневно, хотя он часто уезжал по делам с майором Меденбахом. Стоял июнь, лучший месяц в году. Все вокруг утопало в зелени, цвели и благоухали горные луга.

Я вспомнила о чемоданах с оригиналами фильма «Олимпия», оставшихся в гостинице «У барашка» на Тукской седловине. Их нужно было забрать, но никто из нас не смог бы этого сделать из-за запрета удаляться от места проживания больше чем на шесть километров. Мне больше не хотелось видеть тот дом. Помог мой друг Мильтон Меденбах. Я осталась в Майрхофене, а майор отправился в гостиницу. Возвратясь с чемоданами, он, смеясь, произнес:

— Ну и злюка ваша фрау Шнеебергер. Знаете, что сказала эта ведьма, когда я потребовал багаж? «Я думала, американцы будут вешать нацистов на фонарных столбах. Они же спасают их вещи!»

И это была «моя Гизела», та самая, которая всего несколько недель тому назад, рыдая, благодарила меня за свое спасение. После проверки багажа обнаружилась пропажа дорогих мехов и самых красивых платьев, но негативы «Олимпии», к счастью, оказались в целости и сохранности.

В те же дни я познакомилась со знаменитой летчицей Ханной Рейч, арестованной американцами. Она, охраняемая двумя солдатами, получила разрешение посетить могилы близких. Ханна, которой все восхищались из-за неподражаемой манеры управлять самолетом, была первой в мире женщиной-капитаном и обладательницей многих мировых рекордов. После войны ее ожидала страшная судьба. Незадолго до смерти Гитлера она совершила настоящее чудо. Ее друг, генерал-полковник Ритгер фон Грейм, получил приказ явиться в рейхсканцелярию. Это было чрезвычайно опасно, поскольку Берлин находился уже под плотным заградительным огнем русских. Поэтому Грейм не позволил Ханне Рейч, которая непременно хотела его сопровождать, лететь вместе с ним. Однако она умудрилась спрятаться в маленьком двухместном самолете. Грейм обнаружил ее только во время полета. Когда они летели под огнем русских, генерала серьезно ранило, и он потерял сознание. Ханна Рейч, сидевшая сзади, схватила штурвал и под непрекращающимся обстрелом смогла приземлиться на Шарлоттенбургерштрассе. Ей даже удалось доставить раненого Грейма в рейхсканцелярию.

Объявив Грейма преемником Геринга, Гитлер приказал генералу и Ханне вновь покинуть рейхсканцелярию. Они отказывались, так как хотели, как и все остальные, умереть вместе с фюрером. Но тот настоял на своем. Тогда Ханне Рейч удалось невозможное: взлететь под артиллерийским обстрелом и вывезти раненого Грейма из окруженного Берлина. Как только они приземлились вблизи Кицбюэля, генерал застрелился у нее на глазах. Он был ее лучшим другом. Вскоре после этого она узнала об ужасном конце своих родных. Отец, убежденный национал-социалист, убил всю семью из ружья, а затем застрелился сам.

Удивительно, что после такой трагедии, произошедшей всего пару недель назад, у нее еще оставались силы поделиться своей историей со мной. Она вынула из кармана помятое письмо и проникновенно сказала:

— Прочитайте, возможно, его отберут, и тогда никто ничего не узнает. Это было письмо доктора Геббельса и его жены Магды к их сыну Гаральду, который, как говорили, находился в американском плену.

Послание занимало четыре страницы. Первые две написал Геббельс, остальные Магда. Его содержание неприятно поразило меня. Я не могла себе представить, что в той ситуации, в которой оказалась семья Геббельс, человек способен писать о «чести и героической смерти». Текст пронизывала невыносимая патетика. Мне показалось, что Ханна Рейч воспринимала его так же.

Американские солдаты торопили закончить наш разговор. Когда один из них схватил Ханну за плечо, она произнесла:

— Хочу поделиться с вами еще кое-чем. Фюрер упомянул и вас — несколько месяцев назад, когда мне, наконец, удалось поговорить с ним. Я рассказала, что против меня затеяно много интриг — естественно, коллегами, завидовавшими чужому успеху. Гитлер считал, что это, к сожалению, судьба многих выдающихся женщин. Среди нескольких имен он назвал и ваше: «Посмотрите, вот Лени Рифеншталь, у нее тоже много врагов. Говорят, она больна, но я остерегаюсь ей помочь. Моя помощь может стать смертельно опасной для нее».

Услышав эти слова, я вспомнила предупреждение Удета, который еще в 1933 году буквально перед самым окончанием работы над моим первым «партийным» фильмом сказал: «Будь осторожна, в СА существует группа, которая готовит покушение на твою жизнь».

В памяти осталось еще кое-что от встречи с Ханной Рейч. Она рассказала, что от имени большой группы немецких боевых летчиков сообщила Гитлеру, что они готовы добровольно спикировать на английский флот, чтобы препятствовать высадке союзников на побережье Нормандии. Фюрер решительно отверг это предложение со словами: «Каждый человек, который борется за родину, должен иметь шанс, пусть небольшой, на выживание. Мы — не японцы, чтобы готовить камикадзе».

Опять противоречие с теми зверствами, которые совершались во время войны. Я спросила Ханну Рейч:

— У вас действительно было такое намерение?

— Да, — ответила эта маленькая хрупкая женщина твердым голосом.

Мы обнялись, и американские солдаты повели ее к джипу. Больше я ее никогда не видела.

Большая ошибка

Моя свобода длилась не больше месяца. Внезапно майор Меденбах сообщил, что американцы на следующий день покинут Тироль, уступив место французским оккупационным войскам. Он предложил мне переехать в американскую зону. В тот самый день я совершила самую большую ошибку в своей жизни — не решилась уехать из Кицбюэля, несмотря на все предостережения Меденбаха.

Виной тому идефикс — закончить «Долину». Было невозможно перевезти в американскую зону все киноматериалы и техническое оборудование, причем в те сжатые сроки, которые ультимативно установили французы.

В Кицбюэле хранилось сто тысяч метров отснятой пленки, а в доме Зеебихлей находилась моя студия звукозаписи с монтажными комнатами. С документом американского командования, гарантировавшим мне свободу, я чувствовала себя уверенной. Ко всему прочему, мои фильмы пользовались наибольшим успехом именно во Франции, большинство призов было получено в Париже. Поэтому я не боялась французов, а напротив, радовалась их приходу.

Но Меденбах сильно беспокоился за меня. Он считал, что французы слишком непредсказуемы и он, покинув Тироль, не сможет мне больше помогать. Если бы я тогда уехала с ним, то находилась бы под американской защитой. Большим заблуждением было полагать, что французы станут обращаться со мной так же хорошо, как американцы. Покидая Кицбюэль, те сняли арест с дома Зеебихлей. Нам передали все в безукоризненном состоянии, не пропала ни одна вещица. Мы получили разрешение опять жить в своем доме. Правда, для меня это означало новое расставание с мужем. Майор Меденбах взял его как шофера в Бад-Гаштейн,[364] чтобы уберечь от возможного ареста французами.

Сначала вроде бы все складывалось хорошо. Смена оккупационных властей произошла незаметно и бесконфликтно. Вместо американских униформ и флагов мы увидели французские. Уже через несколько дней меня посетили французы, которые представились офицерами, занимающимися фильмами. Они казались вполне дружелюбными и спрашивали о «Долине». Ничто не предвещало будущих сложностей. Я получила приглашение от французского военного коменданта Кицбюэля, месье Жана Ребера. Он достаточно долго беседовал со мной и предложил свою помощь. Но спустя некоторое время — прошло, вероятно, недели две, — около дома Зеебихлей остановилась военная машина. Француз в форме грубо приказал мне следовать за ним, разрешив взять с собой только туалетные принадлежности. На вопрос, что это значит и куда мы едем, ответа не последовало.

— Поторопитесь, — недовольно сказал он по-немецки.

— Позвольте позвонить коменданту Реберу. Видимо, произошла какая-то ошибка, не может быть, чтобы меня опять арестовали.

Француз ответил отказом.

— Скажите хотя бы, куда меня везут, чтобы моя мать знала, где я нахожусь.

— Скоро увидите, а сейчас пойдемте и не задавайте так много вопросов.

На сей раз мне стало действительно страшно. Все произошло так внезапно, так неожиданно. Может быть, это недоразумение: ведь французский комендант от всего сердца предлагал мне помощь.

Француз ехал быстро, как сумасшедший. Увидев пожилую крестьянку, переходящую улицу, он прибавил скорость и, ухмыльнувшись, помчался на нее. В самый последний момент женщина испуганно отскочила в сторону и упала. Мы чуть не опрокинулись. Свинья, которую вела крестьянка, выбежала на дорогу, водитель не успел затормозить, и машина переехала ее.

В Инсбруке, слава Богу, меня поместили не в тюрьму, а в дом к милым старичкам, которые жили в центре города. Их уже проинформировали о моем приезде, но сообщили не много — только то, что я не должна покидать квартиру, пока за мной не приедут. Супруги выглядели несколько напуганными, но вели себя приветливо. Они накормили меня и попытались успокоить. Уже на следующее утро меня привезли в здание, над которым развевался французский флаг. Это была штаб-квартира ужасного Второго отдела.

Я оказалась в каморке на чердаке и легла на топчан. Боли не заставили себя долго ждать. Стало страшно от грозящей неизвестности. Через несколько часов меня отвели вниз, где за большим столом сидели французы в униформе и обедали. Я должна была сесть рядом и смотреть, как они едят. Мне не предложили ничего, даже глотка воды, хотя я и попросила об этом. Затем снова отвели на чердак, а вечером и на следующий день ужасная процедура повторилась. Голод еще можно было перенести, а вот жажда доводила до умопомрачения.

Только через сутки, утром, пытка прекратилась. Мне дали чашку чаю и кусок хлеба. Затем отвели в маленькую комнату, где какая-то девушка печатала на машинке.

Она не удостоила меня и взглядом. После бесконечных, как казалось, часов ожидания, вошел француз в штатском и передал мне бумагу с напечатанным по-французски текстом. Дрожа, я прочитала ее. Это был приказ шефа «секретного отдела полковника Андрьё». Там говорилось, что я должна в течение двадцати четырех часов, до вечера 4 августа, покинуть французскую зону. Разрешалось взять с собой личные вещи, деньги и фильм «Долина», а также все ленты, снятые до 1933 года.

Получив столь неожиданное письменное указание, я вздохнула с облегчением. Мозг лихорадочно заработал. Что надо сделать, чтобы все успеть? Муж и Меденбах находились в Бад-Гаштейне. Нужно было упаковать фильмы и оборудование, забрать из банка деньги, найти транспорт, чтобы вовремя, до следующего вечера, перевезти все через границу.

Я хотела попрощаться с полковником Андрьё и поблагодарить его. Однако мне не позволили этого сделать, вывели на улицу и оставили там. Потом, уже в поезде на пути в Кицбюэль, у меня начался такой сильный приступ колик, что я не смогла самостоятельно покинуть купе. Помогли пассажиры, с вокзала сообщившие в маленькую больницу Кицбюэля. Там меня поместили в отдельную палату, и доктор фон Хоэнбалкен, главный врач, сделал несколько уколов. Как только боли отступили, я смогла приподняться на кровати и посмотреть в окно. К моему ужасу, госпиталь охранялся множеством французских солдат. Что это могло значить? Несколько часов назад я получила документы и предписание о высылке из французской зоны, а сейчас вновь оказалась узницей.

В палату вошел врач. Он сказал, что со мной срочно хочет поговорить французский офицер. Я отказалась, в таком состоянии никого не хотелось видеть. Но француз все равно вошел, приблизился к кровати, обнял меня и восхищенно произнес:

— Лени, мой ангел, я счастлив видеть вас!

С изумлением я смотрела на него. Молодой, красивый мужчина назвался Франсуа Жираром, офицером французского фильм-дивизиона.

— Вы что, не знаете, что до вечера следующего дня я обязана покинуть французскую оккупационную зону?

— Да, знаю, — сказал он. — Но вы не должны уезжать, мы не можем вас потерять, не уходите к американцам. Останьтесь с нами.

Это было похоже на бред. Я показала ему документ полковника Андрьё. Он проглядел его и произнес:

— Знаю, это все секретная служба, которая ничего не понимает в кино. Они не ведали, что творили, когда передали вас с «Долиной» американцам. Я представляю своего генерала, главу французского военного командования в Австрии, и здесь по его поручению.

Я растерялась. Кто обладает большими полномочиями — секретная служба или военное командование? Кому верить? На кону стояла моя свобода. Жирар попытался объяснить происходящее:

— Французское военное командование и секретная служба борются между собой. Люди секретной службы — коммунисты, в военном командовании — национал-социалисты.

Я решила посоветоваться с майором Меденбахом и мужем. С помощью врача добралась до телефона. Оба предостерегли меня и сказали, что это может быть ловушкой и что я должна непременно последовать приказу полковника Андрьё. Они обещали забрать меня утром и с помощью двух машин уладить вопрос с переездом.

С облегчением я рассказала обо всем месье Жирару. Он был в отчаянии, обещал содействовать окончанию работ над «Долиной» под защитой военного командования в Париже и в дальнейшем предоставить полную свободу для съемок новых картин. Это было очень соблазнительно, и я сразу же ему поверила. Но решение принято, и уже ничего нельзя было изменить. Тогда Жирар проговорил:

— У нас к вам огромная просьба. Мы знаем, что вы больны, но, пожалуйста, покажите нам «Долину»!

— Зачем же? Фильм еще не закончен и не озвучен. Он существует только в немом рабочем варианте.

— Пожалуйста, доставьте нам радость, мы ваши большие поклонники.

Я позволила себя уговорить. Врач сделал мне еще один обезболивающий укол и вместе с двумя другими французами в униформе мы поехали к дому Зеебихлей.

Здесь случился неприятный эпизод. Когда мы сидели в аппаратной и смотрели «Долину», дверь с грохотом распахнулась. С автоматами в руках вошли двое французских солдат. Они грубо потребовали отдать им фильм Вилли Цильке «Стальной зверь». У меня находился единственный сохранившийся экземпляр этой ленты. Я хотела спасти ее, ведь дирекция Имперской железной дороги, на деньги которой в свое время снимали этот фильм, велела уничтожить все копии и негатив.

Я так и не узнала, откуда французам стало известно, что у меня есть копия «Стального зверя», и почему они решили изъять ее таким грубым способом. Для приехавших со мной офицеров этот инцидент тоже был довольно неприятным, но зато они поняли, почему я хотела как можно быстрее покинуть французскую зону.

В ловушке

Когда на рассвете с помощью матери и некоторых коллег я упаковывала в ящики и чемоданы киноматериал, позвонил муж и сообщил плохую новость: «Мы с майором Меденбахом попали в аварию. Меня немного задело, а вот у Меденбаха серьезные повреждения. Я должен отвезти его в военный госпиталь в Бад-Гаштейне, а через несколько часов заеду за тобой».

Эта новость меня оглушила. Что будет, если не удастся уехать в течение двадцати четырех часов?! С огромным беспокойством ждала я приезда Петера — срок истекал через два часа. Когда муж наконец появился, в нашем распоряжении оставался только час. Мы смогли взять лишь самое важное, материалы «Долины» пришлось оставить. Попрощаться удалось только с французским комендантом Кицбюэля, который, как и месье Жирар, сожалел о моем отъезде.

Уже через несколько минут нас остановил французский патруль и заставил пересесть в их машину. Разрешили взять с собой только одну вещь из ручного багажа. Протесты и мой плач не подействовали. Двое вооруженных французов сопровождали нас. Муж сохранял полное самообладание и пытался успокоить меня. Один из патрульных повернулся и сказал с издевкой на ломаном немецком, обращаясь к Петеру: «Ты тоже отправишься в тюрьму». Его действительно высадили в тюрьме в Инсбруке. Это внезапное расставание на неопределенный срок очень огорчило меня.

Меня привезли в другое, сильно разрушенное от бомбежки, здание. На все вопросы относительно судьбы мужа никто не отвечал. Я оказалась в помещении, где уже находилось много женщин. Большинство из них сидели на корточках на полу, некоторые — на стульях. Я забилась в угол — колики не заставили себя долго ждать. Какое-то время лежала на полу, свернувшись калачиком, пытаясь скрыть судороги. Тут рядом раздались голоса.

Какие-то люди наклонились надо мной, потом я потеряла сознание. Придя в себя, обнаружила, что нахожусь в крохотной комнатке. На полу лежал мешок соломы, а передо мной стоял молодой человек в штатском, тюремный врач. Он дал мне несколько таблеток и стакан воды. Затем, упав на мешок, я заснула. Когда же вновь открыла глаза, то попыталась припомнить вчерашний день. Все что произошло после разлучения с мужем, было как в тумане. В камере, где я теперь находилась, кроме мешка с соломой стоял лишь рукомойник.

Я лежала там, безразличная ко всему. Было все равно, что со мной сделают. К еде не притронулась. Только когда вошел врач и поинтересовался моим самочувствием, осмелилась задать ему несколько вопросов: «Где я и почему здесь?»

— Вы находитесь в больничном отделении женской тюрьмы Инсбрука. К сожалению, пока лучшего места у нас нет. Увы, но я всего лишь тюремный врач. Если я вам понадоблюсь, меня зовут доктор Линднер.

— То, что меня сюда привезли, это ошибка, — сказала я.

Доктор перебил:

— Мы в любом случае не можем повлиять на порядки, установленные оккупационными силами. Сюда вас доставили по приказу сверху и поручению секретной службы.

— А мой муж? Что с ним?

Врач пожал плечами. За ним стоял французский часовой.

— Пойдемте, — сказал Линднер. — Туалета в вашей камере нет. Привыкайте к тому, что туда вас будет сопровождать часовой.

Думаю, прошло примерно две или три недели, прежде чем часовой на мгновение оставил меня с доктором одну. Я попросила сообщить майору Меденбаху, что мой муж в тюрьме Инсбрука. Он кивнул. Уже через несколько дней дверь камеры приоткрылась, и в проеме появился Меденбах.

Он произнес:

— Лени, Петера я могу забрать из тюрьмы, а тебя пока нет, но потерпи — ты тоже скоро отсюда выйдешь. К несчастью, я должен завтра уехать обратно в Америку. У Петера есть мой адрес, мы не потеряем друг друга. Будь храброй. Прощай.

Какое счастье! По крайней мере, Петер на свободе.

Из всех моих злоключений послевоенного времени, пребывание в тюрьме Инсбрука относится к самым мрачным. Мне не разрешали выходить из камеры, если не считать визитов в туалет. Уже ни на что не надеясь, я лежала в полузабытьи на соломенном матрасе. Связи с другими арестованными не было. Помимо врача, который появлялся непременно в сопровождении часового, существовал еще и тюремный надзиратель, приносивший в камеру еду. Он был единственным, с кем я могла немного поговорить. Мужчина «без определенного возраста», уродливый, с оттопыренными ушами и странно замутненным взглядом. Его маленькие серые глазки не выражали ничего. Этот человек всегда таращился на меня, когда приносил еду. Однажды он сказал:

— Сегодня опять еще один выпрыгнул из окна, известный актер из Вены. Это уже третий.

— Вы знаете его имя? — спросила я, вынырнув из забытья.

Надзиратель только пожал плечами.

Как-то я сказала ему, что хотела бы умереть. Не могла больше выносить боли, моя воля к жизни была сломлена. Тогда тюремщик тихонько принес мне в камеру брошюру, в которой подробно описывались все виды самоубийства. Я прочитала, что если табак или сигареты долгое время продержать в алкоголе, то образуется вещество, которым можно отравиться. Но у меня не было ни табака, ни спирта. Желание умереть росло с каждым днем, и я умоляла надзирателя помочь мне в этом. Он сообщил, что шкаф, где хранились яды, иногда оставляют открытым. Награда, которую он попросил за свою жуткую услугу, была поистине гротескна, только душевнобольной мог додуматься до такого. С серьезным выражением лица тюремщик произнес:

— Я принесу вам яд, только если, перед тем как его проглотить, вы станцуете со мной танго.

Эта бредовая просьба как будто заставила меня очнуться. Захотелось позвать врача, но голос отказал мне. В это мгновение в камере появились трое мужчин, одетых в темную форму и стальные каски. Они подошли к постели и потребовали подписать какую-то бумагу, причем один из них произнес что-то по-французски. Я ничего не понимала и не могла спросить, что надо подписать. Мне вложили карандаш в руку, поддержали за спину и указали на место внизу бумаги, где следовало поставить подпись. После этого я вновь осталась одна. Что это за документ — смертный приговор или прошение о помиловании? В полузабытьи меня будто парализовало, и вскоре я заснула.

Тут я почувствовала, как кто-то склонился надо мной. Только по голосу узнала маму. Она провела рукой по моему лбу. Мы долго лежали, обнявшись и рыдая. Должно быть, ее привел сюда ангел-хранитель.

Затем в поезде на Кицбюэль мать рассказала, что сделала все, чтобы вытащить меня из тюрьмы. Несколько недель назад она, не зная ничего о том, где я нахожусь, поехала в Инсбрук, в ставку французского командования.

Это была опасная дорога, ведь тогда разрешалось удаляться от места жительства только на шесть километров. Долго пришлось идти пешком. В Инсбруке она несколько раз безуспешно пыталась попасть на прием к полковнику Андрьё, однако дальше прихожей ее не пустили. Ей сказали: «Бесполезно ходатайствовать о помиловании. Ваша дочь — любовница Сатаны, она больше никогда не увидит даже кусочка неба».

Но мама не сдавалась. Каждый день она обивала пороги других французских служб, пока наконец ей не улыбнулась удача. Неизвестно, кто подписал приказ о моем освобождении, скорее всего это был представитель военного командования, а не Второго отделения. Ей только сообщили, что можно забрать дочь из тюрьмы.

Благодаря заботе матери ко мне медленно возвращались силы, но опустошенность еще сохранялась. Слишком часто в последнее время рушились все надежды. Поэтому даже когда пришло письмо от французского военного коменданта Кицбюэля, настроение у меня не улучшилось. Бумага гласила: «По поручению генерала рра, командующего войсками в Австрии, фрау Лени Рифеншталь-Якоб надлежит оставаться в своем доме в Кицбюэле на Шварцзее, где она должна закончить фильм „Долина“».

После всего пережитого во французской зоне я восприняла это как глумление. Но мой муж, который, освободившись из тюрьмы, снова жил с нами, был настроен оптимистично.

— После такого решения, — считал он, — ты находишься под защитой французского военного командования в Австрии.

Он ошибался. После недолгого затишья внезапно вновь появились французские полицейские и оцепили наш дом. Что же опять произошло? Я уже начала страдать манией преследования. Офицер полиции объяснил: приказ пришел из Парижа и касался всех, кто в настоящее время проживает в доме Зеебихлей. Никому не разрешалось покидать здание. Арестовали мать, мужа и даже трех моих сотрудников, поселившихся с нами. Никто из нас не являлся членами партии, и не занимался политической деятельностью. Французы не предъявили никаких обвинений. Мы зависели от их произвола и были лишены права на защиту. О причинах нового ареста не сообщалось, не говорили и сколько он продлится. Сказали только, что продукты мы должны заказывать по телефону, все доставят на дом. Посещать нас никому не позволялось. В четвертый раз меня арестовали во французской оккупационной зоне, после того как самая высокая инстанция письменно подтвердила, что мы имеем право остаться и я даже смогу работать. Несмотря на все наши усилия, связаться по телефону с комендантом Кицбюэля не удалось.

Звонок У ли Ритцера из Инсбрука в какой-то степени разъяснил причину новых придирок. Он сообщил, что несколько раз встречал в бюро секретной службы Гизелу Шнеебергер, беззастенчиво утверждавшую, будто моя киноаппаратура, находившаяся в доме Зеебихлей являлась личным подарком Адольфа Гитлера.

Однажды я получила номер французской газеты, в которой обнаружился явный фотомонтаж, изображающий меня в объятиях генерала Бетуара. Внизу было написано: «Лени Рифеншталь, бывшая любовница Адольфа Гитлера, в настоящее время любовница нашего генерала Бетуара». На самом деле мы с ним даже ни разу не встречались. Эта травля касалась не только меня, но и самого Бетуара, которому скорее всего я была обязана освобождением из тюрьмы Инсбрука. Политические противники генерала, Второе отделение, тайная французская полиция обладали такой силой, что вскоре Бетуара сместили с поста командующего французскими военными силами в Австрии. Оказалось, что его противники являлись также и моими врагами.

Наша изоляция становилась все более жесткой. Телефон отключили, банковские счета: мои, матери и мужа, арестовали. Затем последовала конфискация всех хранившихся на складе фильмов, а также личных вещей, включая одежду, белье, украшения. Мы все должны были покинуть дом Зеебихлей, каждому позволялось взять с собой лишь багаж весом 50 килограммов и 120 марок. Нас поселили на расстоянии нескольких километров от Кицбюэля в крестьянском доме, к которому приставили французского часового. По прошествии нескольких недель представитель секретной службы сообщил, что по решению французских властей нам надлежит покинуть Австрию и отправиться в Германию. Забрать фильмы и деньги из банка мне не позволили.

В открытом грузовике, под конвоем трех вооруженных французов мы выехали из Тироля. Проезжая через Санкт-Антон, я узнала, что там находятся мои бывшие сотрудники. Пока я была в тюрьме в Инсбруке, они основали фирму и с помощью моих камер и другого кинооборудования начали съемку фильма о горах. На главную роль пригласили Франца Эйхбергера, для режиссуры — моего ассистента Гаральда Рейнля, директором стал Вальди Траут — все они были моими учениками, и я порадовалась, что им относительно быстро разрешили снова работать. Захотелось с ними попрощаться.

Наш французский водитель проявил понимание и отправился известить их в гостиницу «Шварцер Адлер», где вся группа как раз обедала. И тут я пережила очередное болезненное разочарование. Из коллег, с которыми мы так долго вместе работали, попрощаться вышел один Франц Эйхбергер, «Педро» — главное действующее лицо «Долины». Мои лучшие друзья не появились. Никто. Долгое время я помогала им и поддерживала, теперь же они не хотели иметь со мной дела. Когда мы поехали дальше, Эйхбергер смотрел нам вслед глазами, полными слез.

Недалеко от границы наша машина попала в аварию, последовал сильный удар, в результате чего муж повредил ногу. В ближайшем госпитале ему наложили гипс. Затем мы отправились дальше в сторону Германии. Находившиеся на границе французы спросили, в какой город мне хотелось бы поехать.

— В Берлин, — сказала я.

— Невозможно, — ответили они, — этот город находится во французской оккупационной зоне.

Тогда я назвала Фрайбург, поскольку вспомнила о докторе Фанке, у которого там был дом.

Так как в разрушенном бомбардировками Фрайбурге не нашлось никакого жилья, первую ночь мы провели в местной тюрьме. На следующее утро я попыталась поговорить со своим бывшим режиссером. Но и Арнольд Фанк теперь не хотел иметь со мной ничего общего. Оскорбительным тоном он попросил никогда больше ему не звонить. В смятении застыла я около телефона. Я ведь всегда вступалась за него. Когда он был безработным, мне с трудом удалось выхлопотать для него через Шпеера съемку макета Берлина. Тогда Франк хорошо заработал. Я думала, что имею право рассчитывать на его помощь.

После того как французам не удалось найти для нас во Фрайбурге жилье, мы отправились в Брейзах,[365] расположенный неподалеку маленький городок. И там нас встретили одни руины. После войны это был самый разрушенный город в Германии. Бургомистр, услужливый человек, тоже не знал, что с нами делать. В конце концов он доставил нас в полуразрушенное здание отеля «Залмен».

Мы получили статус арестованных без права перемещения и предписание дважды в неделю отмечаться во французской полиции.

В Брейзахе

Более двух месяцев мы жили в развалинах — это было печальное время, время страданий и голода. По продовольственным карточкам почти ничего не выдавалось. Вместо положенных в день 50 граммов хлеба — лишь тоненький ломтик, да и то не всегда, а чтобы чем-то сдобрить, добавляли немного уксуса. Ни мяса, ни овощей, ни жира, ни молока. Сколько радости я испытала, когда однажды какой-то крестьянин подарил мне пучок моркови!

Французы свирепствовали. В Брейзахе я познакомилась с молодой девушкой Ханни Изеле, ставшей в дальнейшем моей помощницей по дому. У ее родителей был огород и плодовый сад, но она не могла сорвать сливу или яблоко. Французские солдаты били стариков и детей по рукам, когда те пытались подобрать даже упавшие с деревьев плоды.

Положение становилось все отчаяннее. Фрау Штеффен, молодая женщина, несколько лет работавшая со мной в монтажной, поседела. Она буквально сходила с ума оттого, что ей не позволяли покинуть Брейзах и уехать в Берлин к освободившемуся из плена мужу — у бедняжки не было денег, она голодала, как и мой секретарь Минна Люк, и бухгалтер Вилли Хапке. Никому из них я не могла помочь, поскольку все отобрали у самой.

А что мой муж? Расставания, выпавшие на нашу долю, не прошли бесследно. Моя болезнь и бесконечные аресты тяготили его, ведь после пяти лет на фронте он заслуживал совсем иного. Многие его поступки причиняли мне боль. Взаимная привязанность постепенно превращалась в ненависть, но в силу обстоятельств о разъезде не заходило и речи. Приходилось делить очень тесную комнатушку, что осложняло наши отношения еще больше.

Жизнь в Брейзахе стала совершенно невыносимой. Я написала отчаянное письмо генералу Кёнигу,[366]командующему французской оккупационной зоной в Германии. Через пять месяцев, в августе 1946 года на мое послание наконец отреагировали. Французская полицейская машина доставила меня в Баден-Баден в некое военное здание. Вместе с другой женщиной, иностранкой, я получила комнату. Скоро я заметила: сокамерница подслушивает все, что я говорю. Начались допросы. Чего именно добивались следователи, по-моему, зачастую не понимали и они сами. Мне приходилось отвечать на самые незначительные и смехотворные вопросы — каков цвет волос и глаз у того или другого актера, актрисы. Внезапно что-то изменилось. Теперь меня спрашивали, кто из деятелей искусства верил в Гитлера, числился в числе его друзей.

— Я не доносчица, — сказала я. — И ничего не могу вам рассказать, потому что не общаюсь со своими коллегами. Помимо Эмиля Яннингса, Гертруды Эйзольд и Бригитты Хорней я лично знаю только тех актеров, которые снимались в моих художественных фильмах.

Для французов это было поводом еще жестче взять меня в оборот. Они давали мне еще меньше еды и подвергали непереносимым душевным пыткам. Затем перешли от кнута к прянику. Всевозможными посулами следователи хотели заставить меня предать друзей.

— Кто из ваших знакомых был убежденным национал-социалистом, а не только деятелем искусства? — слышала я день за днем.

— За любую информацию вы будете вознаграждены. Вы получите дом на Ривьере и возможность работать как свободный художник.

Это было так отвратительно, что я заупрямилась и вообще прекратила отвечать на вопросы.

Тема допросов снова поменялась — они начали говорить о концентрационных лагерях. Следователи не хотели верить, что, кроме Дахау и Терезиенштадта, остальные лагеря были мне неизвестны.

— Вы что, никогда совсем ничего не слышали о Бухенвальде и Маутхаузене?! — кричал один из французов.

— Нет, — отвечала я.

— Вы лжете, невозможно верить этому, скажите правду.

Дрожа от волнения, я прокричала:

— Нет, нет, нет!

— Если вам дорога жизнь вашей матери, то…

Это было уже слишком, говорить дальше ему не пришлось — я подскочила к этому парню и вцепилась зубами в шею так, что пошла кровь.

После этого меня отвели в комнату и больше уже не мучили, а спустя несколько дней перевели в другую тюрьму, где представили французскому генералу. Демонстративно не здороваясь, ледяным тоном он произнес:

— Мы решили отправить вас отсюда. Поедете в Шварцвальд, в Кёнигсфельд. Вы, ваша мать и муж не должны покидать этой зоны. Ваши служащие могут возвращаться в Берлин, они свободны. Вам же надлежит каждую неделю являться во французскую полицию в Филлингене.

Я спросила его:

— А на что нам жить? Что с моими деньгами, фильмами и другим имуществом?

— Меня это не интересует, я этим не занимаюсь, — резко сказал он.

— Но, пожалуйста, поймите, — умоляла я, — на что-то ведь мы должны жить, у нас же все отобрали.

Но генерал ничего не ответил, позвонил охраннику, и меня увели.

Кёнигсфельд в Шварцвальде

Перед тем как мы покинули Брейзах, из Баварии неожиданно приехала сестра моего мужа и привезла с собой полный чемодан продуктов. Она получила их от крестьянина, которому помогала в работе. Какой был праздник! Сегодня, спустя более сорока лет, когда вижу в супермаркетах огромный выбор, я каждый раз вспоминаю об этом чемодане.

Кёнигсфельд, тихий курортный городок, окруженный темнотой пихтовых лесов Шварцвальда, показался нам раем. Нам отвели двухкомнатную квартиру на старой вилле, принадлежавшей фрау Фанни Рейтель из известного семейства музыкантов и банкиров Мендельсон-Бартольди.[367] Аренда жилья была большой проблемой. Квартиру стоимостью ниже 300 марок бургомистр нам предложить не мог. Фрау Рейтель, премилая пожилая дама, была готова отсрочить плату за первые месяцы.

В Филлингене,[368] в получасе езды, муж устроился на работу шофером грузовика и по совместительству продавцом в винной лавке «Фолль». Это было большой удачей, теперь мы могли обменивать у крестьян вино на продукты.

Столь же удачным оказалось мое знакомство с Ханни, молодой девушкой из Брейзаха, которая приехала вместе с нами. Она понравилась мне сразу, и не только из-за своей красоты, но прежде всего из-за доброго и веселого характера. Тогда ей было девятнадцать, и она непременно хотела учиться. После освобождения я посоветовала ей учиться на секретаря, но пока Ханни стала моей помощницей по дому.

Вскоре мы увидели, что в Кёнигсфельде тоже ничего нет. Что-либо купить было невозможно. Магазины стояли абсолютно пустыми, рынок вообще отсутствовал. Единственным нашим богатством оказались грибы. Стояла осень, и мы каждый день отправлялись в лес. Такого грибного изобилия я не видела никогда. Но самое главное: каждый раз на прогулке я чувствовала себя свободной. Никаких допросов, никаких полицейских. Блаженное спокойствие. Я всегда любила подобные прогулки, а этот лес, казалось, возник из сказки. Воспоминания детства нахлынули на меня, а вместе с ними ожили в памяти строчки, с которых начиналось мое первое стихотворение:

На темной опушке леса, где все покоится и молчит, я вижу, как во сне, небесную усладу и слышу звон колоколов, склонив безмолвно голову…[369]

Когда выпал первый снег, в нашем положении так ничего и не изменилось. Я направляла различные письма и прошения во всевозможные французские инстанции, но все они оставались без ответа.

Однажды к нам пришел нежданный гость — молодой человек с аскетическим лицом. Сначала мы не рискнули впустить его в комнату. Он представился французским актером с немецким именем Пауль Мюллер. Мы узнали, что, совершая театральное турне по французской оккупационной зоне Германии, он посмотрел в Филлингене фильм «Бури над Монбланом», после чего приложил все усилия, чтобы найти меня. Я не могла и подумать, какое огромное влияние на мою судьбу этот молодой француз окажет спустя несколько лет.

Теперь я получала много писем и посылок гуманитарной помощи от друзей и знакомых из Америки. Каждый раз, когда приходил подобный пакет, у нас возникало чувство, что это рождественский подарок. Даже кусок мыла или упаковка «Нескафе» казались нам настоящим сокровищем. От моего друга Стоуиттса, майора Меденбаха и других, мне лично не знакомых американцев, получали мы одежду и теплые вещи, и не только это. Стоуитгс посылал нам копии писем в мою поддержку, направленных президентам ЮНЕСКО, МОК и различных национальных Олимпийских комитетов. О лучшем адвокате я не могла и мечтать. Все его старания, однако, оказались безрезультатными.

Напротив, мы узнали, что все мое имущество: монтажные столы, звуковую аппаратуру, кинопульт, камеры, деловые бумаги, чемоданы, костюмы и личные вещи — французы вывезли на грузовиках, как будто бы в Париж. Об этом мне сообщил Вилли Крючниг, знакомый по Кицбюэлю. Я думала, что потеряю рассудок. Дело моей жизни казалось уничтоженным.

Американцы реабилитировали меня и возвратили имущество. Они не оставили себе ни одной копии. А французы?

Другое ужасное известие пришло из Инсбрука. Адвокат Келльнер писал:

Капитан Птижан, директор французского киноотдела в Тироле, официально назначенный управляющим дома Зеебихлей и фильмохранилища в Мюнхене, еще до транспортировки материала в Париж дополнительно снял с Ваших счетов все деньги из банка Кицбюэля.

Таким образом исчезли безвозвратно: 300 тысяч марок со счета фирмы, 30 тысяч марок с моего личного счета, 4 тысячи моей матери и 2 тысячи мужа.

Сплошная полоса неудач.

Со времени окончания войны прошло уже более двух лет, но никакого судебного решения по моему делу все еще не было принято. Я оказалась бесправна и лишена свободы.

Депрессия, от которой я страдала, усилилась. Из-за постоянных ссор с мужем я решила развестись. Кроме того, я остро нуждалась в медицинской помощи. Доктор Хейслер, молодой врач из Кёнигсфельда, надеялся, что сможет устроить меня в санаторий около Фельдберга.[370] Там меня вроде бы готовы были принять без предварительной оплаты. Казалось, Хейслеру и еще одному медику из Кёнигсфельда все удастся. В мае 1947 года около нашего дома остановилась французская военная машина, и мне приказали собраться и следовать за ними. Мы нисколько не сомневались, что меня отвезут в санаторий.

Но я ошиблась. Если бы в живых не осталось достаточно свидетелей, которые смогли подтвердить эту невероятную историю, можно было бы, наверно, заподозрить, что все произошедшее я выдумала. Через два часа пути мы уже должны были прибыть в санаторий Фельдберга. Однако, проехав по Фрайбургу, наш автомобиль остановился около большого здания. Неужели опять тюрьма?! Далее все происходило так быстро, что воссоздать мелкие детали в их последовательности у меня уже не получится. Помню немногое: меня приняли в каком-то холодном помещении врач и медицинская сестра; французы подписывали документы; затем я осталась наедине с медсестрой, которая взяла мой чемодан и привела в маленькую комнату. Как только она ушла, я увидела железные решетки, закрывавшие не только окна, но и раковину. Сомнений не оставалось: меня поместили в психиатрическую больницу. Протесты не помогали. Сестры пожимали плечами, а врач, осмотревший меня на следующий день, заявил: «Вы находитесь здесь по распоряжению французского военного командования. Вас нужно вылечить от депрессии».

Напрасно я просила врача, к которому сестры обращались «господин профессор», отпустить меня домой. Тщетно. Меня снова заперли, на сей раз в клинике.

Память сохранила лишь отдельные фрагменты этого мрачного периода моей жизни. Припоминается, как меня водили по длинным сумрачным коридорам, из-за дверей доносились громкие крики и сестра сказала: «Это Паула Буш, из цирка». Как потом меня привели в комнату, где прикованная к кровати худая девушка с бледным лицом издавала истошные крики, а ее голова болталась вверх-вниз. Вскоре мне сделали электрошок. После этого все помню как в тумане, вероятно потому, что предварительно мне вкололи что-то успокоительное.

Почему меня заперли в психбольнице? Хотели лишить дееспособности или просто устранить? Спустя много лет из письма французского кинематографиста, которое у меня сохранилось, я узнала, что тогда в Париже шла борьба между влиятельными группами за обладание моими фильмами. Потому меня и поместили в клинику.

Через три месяца меня неожиданно отпустили. В начале августа 1947 года я покинула клинику. Медленно спустилась по каменным ступеням на улицу с маленьким чемоданом в руках и справкой для предоставления французской администрации. Там говорилось, что пребывание Лени Рифеншталь в закрытом отделении психиатрической клиники Фрайбурга являлось совершенно необходимым по причине депрессивного состояния. Впереди замаячила какая-то тень, и я вдруг увидела мужа. Моментально вышла из себя — после заявления о разводе я вообще не собиралась с ним встречаться. Он взял меня за руку и сказал: «Пойдем, господин Фолль одолжил мне свою машину, отвезу тебя в Кёнигсфельд».

Во время поездки мы почти не разговаривали — слишком скованно себя чувствовали. Петер, волнуясь, рассказывал, что развод уже оформлен через суд земли Баден в Констанце.[371] Он добровольно принял на себя вину, но надеется, что все это еще не означает окончательного разрыва.

— Я не хочу тебя потерять, — сказал он, — знаю, что сделал тебе много плохого, но ты должна мне верить: я всегда любил только тебя. — После короткой паузы продолжил: — Пожалуйста, Лени, дай мне еще один шанс, обещаю, что исправлюсь.

Я еле вынесла эти слова: слишком часто он давал мне подобные обещания и слишком часто я ему верила.

— Больше не могу, боюсь сойти с ума, — произнесла я в слезах.

Легче мне было выпрыгнуть из машины, так велик оказался страх снова проявить слабость. Моя привязанность к нему так никуда и не исчезла. Петер попытался меня успокоить.

— Я хочу помочь — сейчас тебе нужна поддержка, нужен друг. Я подожду, но, если буду нужен, знай, — я всегда рядом.

Два часа спустя он привез меня к матери. Она светилась от счастья. Петер уехал обратно в Виллинген.

Незнакомец из Парижа

Если бы я не должна была каждую неделю отмечаться во французской военной комендатуре в Филлингене, работала бы где-нибудь или, по крайней мере, знала, когда получу свободу, то время, проведенное в Кёнигсфельде, вполне могло считаться замечательным. В этой местности, расположенной в великолепных лесах, чувствовалась какая-то особенная атмосфера.

Ее создавали тамошние жители. От многих из них, включая любезную и сердечную домовладелицу фрау Рейтель, исходили сильные религиозные и творческие импульсы.

Духовную жизнь Кёнигсфельда определяла христианская братская община, организовывавшая поэтические чтения, церковные концерты и интересные лекции. Здесь жили также многочисленные сторонники антропософского учения доктора Штейнера.[372] Здесь же находился небольшой летний дом, принадлежавший знаменитому исследователю религии и врачу, работавшему в Африке, доктору Альберту Швейцеру.[373] В этом городе располагались прекрасные садово-парковые ансамбли, санатории, пансионаты и небольшие гостиницы. Никаких высотных домов и отвратительных бетонных сооружений.

Но эта умиротворяющая атмосфера не могла отвлечь меня от реальности. Ежедневно я с нетерпением ждала почтальона с известием, которое даст надежду на свободу.

Однажды осенним туманным днем приехал посетитель. Он представился как господин Демаре из Парижа. Мы отнеслись к нему в высшей степени недоверчиво. Казалось, он угадал наши чувства, и сказал мягким вкрадчивым голосом:

— Не бойтесь, я привез вам хорошие новости.

Он говорил по-немецки с французским акцентом. Я определила его возраст: от сорока пяти до пятидесяти. Его лицо было немного обрюзгшим, а выражение глаз неопределенным.

— Прежде чем объяснить вам, что меня сюда привело, — произнес он, — я хотел бы немного рассказать о себе.

Мы только что получили посылку с гуманитарной помощью, поэтому мама смогла предложить ему чашку чаю и печенье.

— Я приехал из Парижа, но родился в Германии и до тысяча девятьсот тридцать седьмого года жил в Кёльне. Затем эмигрировал во Францию. Французская моя фамилия Демаре, немецкая — Кауфман.

Возникла пауза. Никто из нас не отваживался задать вопрос. Мы были слишком запуганы тем, что уже пережили.

— Я знаю все ваши фильмы, — сказал он, — я лично ваш большой поклонник, и моя жена тоже.

— Не могли бы вы сказать, какова ваша профессия? Вы репортер?

Он засмеялся:

— Нет, вы имеете дело не со злым журналистом и не с тайным агентом, я французский кинопродюсер.

Он вынул из бумажника визитную карточку. Я прочитала: «Ателье Франсе, А. О. Капитал 500 000 франков. Париж, 8-й округ, ул. Серисоло, 6».

Карточка мне ничего не сказала, и чувство недоверия вспыхнуло с новой силой. Незнакомец продолжал:

— Мы с женой — единственные владельцы этой фирмы. — Он произнес это тоном картежника, которому выпала удачная карта. — Я принял французское гражданство и потому изменил фамилию. Моя жена — француженка, хорошо знает кинодело. Вы позволите, — сказал он, — я привез вам из Парижа кое-какие мелочи. — И с этими словами протянул небольшой пакет.

Незнакомец откинулся назад и, глядя на меня, мать и Ханни, которая тоже сидела за столом, произнес убежденно:

— Я надеюсь принести вам свободу и спасти «Долину».

У меня защемило сердце, я резко поднялась и вышла из комнаты. Не могла больше владеть собой — должна была выплакаться. Ни одного мгновения я ему не верила. Я могла поверить только в то, что меня опять вводят в заблуждение и моя жизнь снова превращается в кошмар — а это было бы уже слишком.

Мама постаралась меня успокоить, привела назад к гостю, который был шокирован моей реакцией. Я извинилась.

— Знаю, — сказал месье Демаре, — знаю, что вы пережили много горя, что у вас отняли все, заперли в психиатрической клинике, но послушайте: я надеюсь, что скоро ваши страдания останутся позади.

Я снова разрыдалась, всхлипывая, проговорила:

— Как вы думаете этого добиться? Никто не смог мне помочь. Все мои прошения и письма американских и французских друзей остались без ответа. Неизвестность — самое ужасное.

— Моя дорогая фрау Якоб, вас ведь сейчас так зовут…

Я покачала головой:

— Я снова Рифеншталь, несколько дней назад развелась.

Демаре продолжал:

— Сейчас расскажу, как обратил внимание на вашу судьбу и фильм «Долина».

Теперь я слушала чрезвычайно внимательно.

— Я имел дело с парижской фильмотекой. В подвале, где хранится множество копий различных фильмов, обнаружились коробки с надписью «Долина», подписанные вашим именем. Мне стало любопытно. Но было ясно, что весь материал для просмотра просто так мне не получить. Подкупив заведующего складом, ночью я смог прокрутить несколько роликов фильма. Это была рабочая копия без звука.

Как только я услышала, что «Долина» еще существует, и узнала, где она находится, то вздохнула с облегчением.

— Неужели вы видели «Долину»? — вне себя спросила я.

— Да, — ответил Демаре, — не знаю только, та ли эта копия, которую вы сами готовили. Через проверенные источники удалось выяснить, что французская монтажница по заданию капитана Птижана работала около года. Французская группа хотела закончить фильм и использовать его без вашего участия и разрешения. Эти люди поддерживали хорошие отношения со Вторым отделением и его шефом полковником Андрьё. Естественно, они были заинтересованы в том, чтобы подольше продержать вас в заточении, дабы использовать фильм без помех.

— Значит, речь идет о тех же людях, которые меня отправили в психиатрическую клинику? — спросила я пораженно.

— Возможно, — сказал Демаре. — Мне следует вести себя очень осмотрительно. В Париже никто не должен знать, что я сегодня встречался с вами. То, что вы узнали, храните в большой тайне. Ни с кем об этом не говорите, иначе я не смогу ничего для вас сделать, все и так достаточно опасно.

— А как вы собираетесь мне помочь, если никто ничего не должен знать?

— Сейчас вы поймете. У нас с женой есть хороший друг. Он один из самых уважаемых и авторитетных адвокатов в Париже, почетный член Сорбонны, доктор юриспруденции, профессор. Его зовут Андре Дальзас. Он согласился взять ваше дело, так как ваша судьба, о которой он узнал в основном через прессу в Париже, его тронула. К тому же подобное обращение с вами он находит недостойным французов и Франции. Поэтому гонорара за работу ему не надо — чтобы никому не повадно было упрекать, что он взялся за ваше дело только из-за денег.

Мои сомнения постепенно улетучивались. Я начала осознавать, что здесь кроется что-то конкретное.

— А что профессор Дальзас сможет для меня сделать? — тревожилась я.

— Он, если вы согласитесь, — собственно, поэтому я и здесь — привлечет к суду полковника Андрьё.

— Это невозможно! Шеф Тайной французской государственной полиции не может быть обвинен немкой.

— Вам нужно написать заявление, равносильное присяге, и правдиво изложить все, что с вами произошло во французской оккупационной зоне в Австрии и Германии. Если у вас есть подходящие документы, то они по меньшей мере должны являться нотариально заверенными копиями.

— У меня есть важные свидетельства американской штаб-квартиры Седьмой армии и полковника Андрьё. Я покажу вам их, но что заставляет вас выступать в мою защиту?

Демаре ухмыльнулся:

— Я теперь деловой человек и хотел бы, чтобы вы закончили «Долину» для меня, а затем мы бы разделили доход.

— А! — воскликнула я. — Мне нужна только свобода, деньги мне безразличны. Берите все.

— Вы очень много заработаете, фильм фантастический, я неоднократно просматривал ролики.

— У вас имеются финансовые возможности завершить фильм?

— Это не проблема, важно, чтобы пришел конец вашему заточению и чтобы мы добились возвращения отнятого у вас имущества. За то, что вы уже выпущены из тюрьмы, благодарите также профессора Дальзаса, который с недавнего времени уже занимается вашим делом.

Повинуясь внезапному порыву, я вскочила и обняла Демаре, который поначалу показался мне совсем не таким симпатичным, поцеловала его в обе щеки и как ненормальная закружилась по комнате от счастья. Прощаясь, он сказал, что вскоре мы увидимся. Я должна была как можно скорее отослать надлежащие документы и прежде всего сохранять молчание.

Той ночью я не спала. Радость переполняла меня, все было так нереально, слишком фантастично, чтобы быть правдой. Но теперь я могла надеяться. Мое приподнятое настроение передалось и матери, и Ханни. Мы все ожили и с нетерпением ждали вестей из Парижа. Кажется, начинался новый жизненный этап.

Уже спустя неделю пришло первое письмо от Демаре. Он просил срочно прислать мое заявление под присягой и нотариально заверенные документы. Мы получили от него посылку с шоколадом, сахаром и медикаментами. Затем долгое время не поступало никаких известий. Я уже испугалась, что все лопнет как мыльный пузырь.

Падали первые хлопья снега. Наша вторая зима в Кёнигсфельде — полтора года со времени окончания войны, а я все еще узница. Между тем в Германии прошел Нюрнбергский процесс,[374] появилось новое правительство, началось восстановление страны. Должна признать, что сквозь призму собственной судьбы все вышеупомянутые события переживались мной как во сне.

Среди подсудимых в Нюрнберге меня особенно затронула судьба Альберта Шпеера.

Тем временем, мое терпение подверглось серьезной проверке. Никаких известий из Парижа. Я смирилась с обстоятельствами. Рождество и начало 1948 года мы провели в подавленном настроении. Но затем от профессора Дальзаса пришло первое письмо, которое вселило в меня оптимизм. Он прислал мне различные формуляры, заявления на имя французского Верховного суда и доверенности по процессу, которые я должна была подписать и отослать обратно.

В середине января нас во второй раз посетил Демаре. Он привез с собой два договора, которые я подписала, не глядя. Вот так для возвращения свободы я согласилась почти на все. Первый договор предусматривал, что я передаю его фирме «Ателье Франсе» исключительные права на использование всех моих фильмов, включая «Долину», во всем мире. Прибыль от чистого дохода делится поровну между его фирмой и мной. В дальнейшем на меня возлагались обязательства обсуждать с месье Демаре все проекты — как свои, так и кем-либо предложенные.

Согласно второму договору «Ателье Франсе» получило право осуществлять от моего имени все возможные сделки, связанные с моей работой в качестве режиссера, актрисы или сотрудника в фильмопроизводстве. Фирме Демаре передавались также эксклюзивные права на издание и продажу моих литературных трудов. Договор действовал в течение десяти лет. В дальнейшем я подписала доверенность, по которой после снятия ареста на мое конфискованное в Париже киноимущество оно могло быть выдано на руки только месье Демаре.

В ситуации, в которой я тогда находилась, я бы приняла, не задумываясь, даже более невероятные и невыгодные условия.

В начале февраля, раньше чем я могла рассчитывать, почта принесла документ, дававший мне долгожданную свободу. Он был выдан французским военным командованием земли Баден.

Тренкер и дневник Евы Браун

Профессор Дальзас добился отмены моего заключения, теперь он занимался освобождением моего имущества. Это касалось не только фильмов, но и денег, которые капитан Птижан снял с наших счетов в Кицбюэле. Без средств мы просто не могли покинуть Кёнигсфельд.

Заявили о себе и новые проблемы. Мой французский адвокат написал, что получил документы на освобождение моего имущества, но распоряжением более высоких инстанций оно вновь арестовано. Причина: сенсационные сообщения определенной французской прессы, вызвавшие в Париже огромный переполох. Дело касалось публикации дневника Евы Браун, за подлинность которого поручился Луис Тренкер. В заголовках на титульных страницах бульварных газет можно было прочитать: «Танцы обнаженной Лени перед Адольфом», «Марлен играет Лени» или «Опубликованный Луисом Тренкером дневник Евы Браун будет экранизирован в Голливуде. Роль Лени Рифеншталь взяла на себя Марлен Дитрих» и тому подобное.

Про меня расространялось много лжи, но эта стала самой отвратительной и глупой, кроме того, возникла она именно в тот момент, когда французское правительство после многолетних усилий решило наконец-то вопрос о возврате моего имущества!

Профессор Дальзас писал:

Я лично тоже не верю тому, что пишет пресса, и считаю дневник грубой фальшивкой, однако в настоящий момент не в состоянии ничего сделать. Только в том случае, если вам удастся доказать, что данная рукопись — фальсификация, я смогу возобновить свои усилия.

Я вновь оказалась лицом к лицу с безнадежной ситуацией. Что можно сделать, находясь в Шварцвальде? Без денег я совершенно ничего не могла предпринять. К тому же не было уверенности, что французы дадут разрешение на проезд в американскую оккупационную зону. Свободное передвижение из зоны в зону еще не разрешалось.

Не хотелось верить, что Тренкер замешан в этой гадкой фальсификации. После 1933 года я предложила ему помириться, выразила желание забыть все, зарыть топор войны. С какой радостью он согласился! Тренкер прервал съемки на Маттерхорне[375] только ради того, чтобы приехать в Мюнхен на День немецкого искусства. Он с восторгом писал о моем фотоальбоме «Красота в олимпийской борьбе», вышедшем в 1938 году: «Здесь собраны фотографии, ничего подобного которым не видел еще ни один человек в мире, это гимн красоте и благодарность богам Олимпа!»

Разве мог человек, написавший подобные строки, опубликовать столь грубую фальшивку? Я должна была сама добиться от него объяснений. Вспомнилось, что год назад французская газета поместила сообщение: «Луис Тренкер намерен опубликовать дневник Евы Браун». Хотя я тогда и посчитала эту информацию «уткой», потребовала у Тренкера объяснений в письменном виде. Отвечая, он вообще не коснулся этого факта, не упомянул ни единым словом, не ответил на мой вопрос. Написано же было следующее:

Грис под Боценом, 25 июля 1947 года.

Милая Лени!

Прости, что я только сегодня, возвращаясь к твоему письму, нахожу время написать тебе. Три месяца работаю над фильмом в Венеции. Из-за этого и различных других дел личная почта лежит неразобранной. То, что в последние два года ты узнала много забот и горя, прежде всего из-за поражения национал-социалистов, было, вероятно, неизбежно. Для тебя, конечно, их свержение оказалось слишком ужасным — ты не могла его так легко пережить. Нелегко сознавать, что тебя ждет жесткое, полное лишений будущее в мире, где столь мал спрос на поверивших в лживое учение фюрера. Теперь, вероятно, и ты тоже должна в числе других пройти заслуженное чистилище и покаяние, углубиться в себя. Я желаю тебе прежде всего душевного спокойствия и преодоления всех невзгод. С наилучшими пожеланиями от меня и Хильды, с воспоминаниями о времени нашей совместной работы.

Луис

Письмо ошеломило меня не потому, что в нем ничего не говорилось про дневник. Его слова больно ранили — они звучали так лицемерно. Тренкер никогда не был, как он любил представляться после войны, борцом с нацизмом. На некоторое время, после выхода его фильма «Кондотьеры» в 1936 году, он попал в немилость доктора Геббельса. В 1937-м, на Дне немецкого искусства Луис сказал мне, что, если бы Министерство пропаганды потребовало, он вырезал бы некоторые сцены. После «Кондотьеров» он выпустил в Германии еще несколько больших фильмов: в 1937-м — «Гора зовет», в 1938-м — «Приветы из Энгадина». Если бы нацисты его не любили, он не смог бы добиться разрешения на съемки в 1940 году такого значительного фильма, как «Огненный дьявол», в котором играл главную роль и выступал как режиссер. И в 1942–1943 годах он получил главную роль в фильме «Германка», снятом свояком Геббельса, Киммихом.

Однако у меня никогда не было впечатления, что Тренкер поддерживал национал-социалистов — это я несколько раз повторяла во время допросов американцами и французами. Я знала, что он собой представляет, его двойственный характер, но не хотела ему вредить. Даже сейчас о неприятной афере с дневником я стараюсь писать поменьше. Но она так повлияла на мою дальнейшую судьбу, что вовсе умолчать о ней я не могу.

Не успела я по этому поводу что-либо предпринять, как меня навестил господин Демаре с женой. То, что они рассказали, подействовало на меня словно разорвавшаяся бомба. Сенсационные «открытия» сыграли свою роль, и мои враги выступили против освобождения моего имущества. Через несколько дней после опубликования материалов высшие французские чины отменили свое решение по поводу возвращения моей собственности. Она вновь была арестована.

— Вы должны предпринять все, что от вас зависит, — уговаривали меня супруги Демаре, — чтобы доказать поддельность этого дневника. У нас в свою очередь тоже возникли неприятности, когда открылось, что мы вам помогаем и хотим закончить фильм «Долина». Сотрудники «Синематик-Франсе» — организации, где хранится ваш киноматериал, — представили нас в секретной службе как пособников нацистов. Завершить фильм в Европе теперь не представляется возможным. Лучшими вариантами будут Канада или США. Вы согласны?

У меня закружилась голова.

— Это значит, что, до тех пор пока я не представлю доказательств фальсификации, «Долина» будет арестована? — спросила я удрученно.

— Об этом мы тоже думали, — сказал месье Демаре. — Это осложняет положение, но не все безнадежно. Что будут делать французские власти с незаконченным фильмом, который вам самой завершить не удалось? Я попытаюсь купить его через третье лицо, — добавил он. — Но ничего не получится, если вам не удастся разоблачить фальшивку.

После отъезда супругов Демаре я чувствовала себя ужасно. Моя мечта о завершении «Долины», казавшаяся такой осуществимой, снова отодвигалась далеко. К тому же меня угнетали новые конфликты с бывшим мужем. Он неоднократно пытался уговорить меня отважиться еще раз заключить брачный союз. Вопреки разуму и болезненному опыту нескольких лет, я согласилась. И мама, симпатизировавшая бывшему зятю, одобрила меня. Петер был так переполнен истинным раскаянием, что после долгих колебаний я уступила. Мы решили: если за полгода Петер не докажет, что может быть верным, окончательный разрыв неизбежен. Я надеялась все-таки, что наша новая попытка приведет к счастливому браку.

В первое время все шло хорошо. Петер старался вести себя предупредительно, часто навещал нас, помогал как мог. В материальном плане его возможности были ограниченны: торгуя вином, он получал довольно низкую зарплату, которую отдавал нам всю до последней марки. Он взял на себя ведение моей корреспонденции. Я почти поверила в новое запоздалое счастье. Но осуществить свои благие намерения Петер не сумел и разрушил наш союз довольно жестоко. Он вдруг исчез, не оставив никакого адреса, и только случайно я узнала, что в Гамбурге он сожительствует с молодой женщиной, пообещав на ней жениться. Когда она написала мне об этом, все было кончено. И тем самым разрушилось больше, чем только моя любовь и мой брак.

По возвращении из Гамбурга Петер попытался заставить меня его выслушать. Я же больше видеть его не хотела. Каждый раз, приезжая в Кёнигсфельд, он мучил мою маму, уговаривая выдать мое убежище, но та каждый раз уходила от ответа. Чтобы избежать встречи, которую я бы не выдержала, пришлось на долгое время уехать из Кёнигсфельда.

В Филлингене я получила разрешение на въезд в американскую зону. Перед тем как отправиться в дорогу, написала письмо матери. Оно лучше всего передаст мое тогдашнее состояние.

Самая любимая мамочка!

Я должна на некоторое время уехать, так как если я сейчас увижу Петера, то произойдет несчастье. Его моментально вскипающая ярость при моих расстроенных нервах — добром такой разговор не кончится. Мамочка, не беспокойся. Я повсюду нахожу людей, которые хорошо относятся ко мне, — и ангел-хранитель всегда со мной, если беда велика. Меня ждет трудное испытание, и поэтому я решила побыть совсем одной, пока не найду в себе силы, чтобы выстоять. Петеру я обо всем подробно написала. Постарайся его понять. За последние несколько месяцев он показал, что очень старался выполнить свое обещание заботиться о нас. Я благодарна ему, и ты, должно быть, тоже, за эту попытку, но его сил оказалось недостаточно. Не его вина, что он не мог жить со мной так, как было бы необходимо для нашего счастья. Его падение произошло как раз вовремя: прежде чем мы соединились в новом браке, чтобы разрушить и его. Отказываясь от него, я приношу самую большую жертву. Это все, что я могу для него сделать, потому что люблю его всей душой, — но какая же от этого польза, если я не могу сделать счастливыми ни его, ни себя. Мое стремление к жизни без лжи больше, чем сомнительное счастье стать любимой, но обманутой. За короткое время нам пришлось пережить тяжелые удары судьбы, но теперь мы выстоим. Я очень хочу, дорогая мама, доставить тебе хоть какую-то радость в твоей трудной и малоприятной жизни. Но не смогу этого сделать, пока я внутренне так истерзана. Потеря «Долины» и нашего имущества, моя болезнь, крах карьеры — все это ничто по сравнению с несчастным браком. Но, выше голову, дорогая моя мамочка, я снова скоро буду у тебя, не надо отчаиваться. Господь хранит нас.

Твоя Лени

Грузовик, направлявшийся из Филлингена в Мюнхен, захватил меня с собой. За два года это была моя первая поездка за пределы французской оккупационной зоны.

Когда мы остановились на отдых в гостинице в американской зоне в Аугсбурге,[376] я не поверила своим глазам. Люди, которых я здесь увидела, выглядели довольными и пели немецкие песни вместе с американскими солдатами. Мне казалось, что я свалилась с другой планеты. Ничто не напоминало ту зловещую атмосферу, которая царила во французской зоне. Там я за все прошедшие два года не видела улыбающихся лиц. Немцы выглядели печальными и безучастными, французы — строгими и часто высокомерными.

В Золлне, пригороде Мюнхена, я остановилась в доме моей симпатичной свекрови. Мама Якоб, так я ее называла, выглядела нежным, почти хрупким созданием, однако обладала сильной волей. Никто не мог с ней совладать. При всей своей внешней слабости, она поступала только так, как считала правильным, часто огорчая проживавшую вместе с ней дочь. Обе меня баловали, хотя им стало известно о распаде нашего брака с очень любимым ими Малышом, как они называли Петера. Их дом пострадал от бомб, но уже был отремонтирован. Здесь жили люди, как будто не пережившие никакой войны. Лишь руины повсюду в городе напоминали о ночных бомбежках.

Меня снабдили небольшим количеством денег и кое-какими продуктами, и я отправилась на поезде в Розенгейм.[377] Там у одного крестьянина незадолго до конца войны мы оставили вещи из моего берлинского дома и из дома моей матери, в основном ковры, книги и некоторые ценные картины, которыми мама особенно дорожила. Крестьянина я разыскала, однако вещей не оказалось. После окончания войны бургомистр «дал добро» уголовникам, освобожденным из заключения на то, чтобы все разграбить за три дня.

На постоялом дворе я подкрепилась супом с клецками и немного пришла в себя. В то время когда я сидела за круглым столиком в углу, наблюдая за посетителями, ко мне подошел упитанный баварец и попросил позволения присесть за мой столик.

— Герман Грампельсбергер, — представился он, — владелец этой гостиницы. А вы, вы не Лени Рифеншталь?

— Вы меня узнали? — немного ошеломленно спросила я.

— Конечно. Я знаю и ваши фильмы… Но, — продолжил он после небольшой паузы, бесцеремонно разглядывая меня, — вы выглядите довольно-таки плачевно и похудели.

После долгого разговора мужчина сказал приветливо:

— Для начала вас нужно снова откормить. Я приглашаю вас в мою альпийскую хижину, там вы можете оставаться, сколько хотите.

— А где это? — спросила я обескураженно.

— Наверху, на Вендельштейне.

Вскоре стало известно, что я остановилась на Вендельштейне. Насколько я была рада раздавать автографы и беседовать с людьми, настолько же опасалась, что Петер найдет меня даже здесь. А пока я наслаждалась великолепным весенним солнцем и фирновым снегом на северных склонах. Мне одолжили лыжи и ботинки, я решила вновь после многолетней паузы попробовать сделать «первые шаги»… Здесь-то и состоялось мое знакомство с кинооператором Паулем Группом. Он уговорил меня пожить некоторое время в его альпийской хижине «Целлер Альм», находившейся неподалеку. И это предложение я приняла с благодарностью.

Однажды мне нанесли неожиданный визит: приехал мой прежний друг Ганс Эртль, один из высококлассных операторов «Олимпии». После того как мы в течение многих часов рассказывали друг другу о наших судьбах, разговор перешел на Тренкера и дневник Евы Браун.

— Знаешь, — сказал Эртль, — что мне вспомнилось. Некоторое время тому назад я навестил Вольфганга Гортера, да ты его знаешь, кинооператора, — фаната гор.

— Лично — нет, — сказала я.

— Он рассказал о письме Тренкера, в котором тот просил предоставить ему сведения о Еве Браун, понадобившиеся для итальянской газеты. Все я не запомнил, так как меня это не интересовало. Но прочитав, что сообщают о дневнике газеты, — я прозрел. Если бы ты смогла получить от Гортера письмо, Тренкер предстал бы как обманщик и легко было бы разоблачить фальшивку.

— Невероятно, — сказала я озадаченно, все еще веря в невиновность Тренкера и в коварство парижской прессы, с которой сам он, как я думала, не имел дел.

Но уже через несколько дней я получила второе доказательство лживости дневника и еще одно подтверждение того, что Тренкер обманщик. Мистер Мусманно, один из судей на Нюрнбергском процессе, узнал о моем местопребывании и попросил встретить его в Гармише. Там мы беседовали несколько часов. Как только речь зашла о Тренкере и «Дневнике», он сказал:

— Вы можете сослаться на меня, «Дневник» — подделка и Луис Тренкер — подлец. Нам известна истина, и американские службы об этом проинформированы. Вы можете ссылаться не только на меня, но и получить информацию из Министерства обороны США.

Это случайное знакомство с мистером Мусманно переросло в многолетнюю дружбу. Он знал о моем бедственном материальном положении и каждый месяц посылал мне долларовую банкноту. Неожиданная помощь пришла и с другой стороны. Вальтер Френтц, тоже один из лучших операторов фильма «Олимпия», несколько раз навещал меня в Кёнигсфельде. Он предложил мне войти в контакт с семьей Браун и даже лично встретился в Гармише с фрау Шнейдер, лучшей подругой Евы Браун. Так же как и родители Евы Браун, она была возмущена фальсифицированным дневником.

Чтобы заполучить письмо Тренкера, я обратилась к семье Гортер.

Гортеры пригласили Френтца и меня навестить их в Кохеле.[378] Я еще не знала, чем обернется этот визит. Поначалу мы беседовали о горных фильмах Фанка и Тренкера. Гортер обожал горы, и очень хотел поработать с Вальтером. Вечером зашел разговор о «Дневнике». Выяснилось, что из-за публикации Тренкера фильм «Долина» остался под французским арестом. Связанный с этим человеком узами дружбы, Гортер был поражен, что тот оказался способен на такую фальсификацию. С другой стороны, Гортер ценил мою работу, и мысль, что «Долину» могут уничтожить, для него была невыносимой. Тогда я попросила показать письмо Тренкера. Я нервничала: позволит ли он мне его прочитать? Гортер встал, на мгновение поколебался и вышел. Драматическая ситуация. Слишком многое зависело от этого письма. Сердце учащенно забилось — Гортер возвратился с бумагой в руках. Вот полный текст документа:

Боцен-Грис, 19 ноября 1946 года.

Виа Мадзини, 16.

Милый господин Гортер!

Итальянская газета публикует серию статей об отдельных личностях Третьего рейха, включая Лени Рифеншталь и Еву Браун. Меня попросили привести данные об их детстве, школьных годах и родителях. Газету особенно интересует детство Евы Браун: где оно прошло, ее отношения с сестрами и родителями, условия жизни, немного о соученицах, какую школу посещала, несколько небольших историй, знакомства, любовные похождения, когда пришла к Генриху Хоффманну, кем у него работала, взаимоотношения с подругами, где сестры, какой была в школе, была ли умным ребенком, когда и где родилась, откуда родом ее мать и тому подобное. На эти вопросы Вам нужно будет ответить достаточно подробно. Вы можете посылать мне письма отдельными копиями по 2 экземпляра каждое в Кицбюэль и в Боцен. Всего должно быть страниц 15–20. Не посылайте все сразу, а страниц по 4–5. Будет весьма хорошо, если сумеете приложить несколько фотографий жилого дома или родителей. Насколько я знаю, родители Евы Браун живут в Рупольдинге. Мой гонорар от газет составляет 30 000 лир. Вашу долю — половину от всего — я отправлял бы Вам в виде продовольственных посылок, если Вы в таковых нуждаетесь. Если же пожелаете другую оплату, напишите, пожалуйста. Жду быстрого ответа, возьметесь ли Вы за это дело. Прошу никому ничего не рассказывать.

С наилучшими пожеланиями

Ваш Тренкер

P.S. Если Вы сами будете все это выяснять, то никому не следует разъяснять, о чем идет речь, нужно просто беседовать с людьми. Вы сможете описать мне Ваши личные впечатления об этих людях.

В какую авантюру пустился Тренкер! Но в тот момент мною владела лишь одна мысль: оставить это письмо у себя, чтобы иметь в руках требуемое доказательство фальсификации «Дневника».

— Жаль, — сказал Гортер, прерывая тишину, — что таким явным безобразием Тренкер разрушает свою жизнь и творчество. Какую красоту и какие благородные идеи подарил этот человек миллионам людей! Эти люди хорошо о нем думают. Почему он так поступает? У многих сложилось о нем хорошее мнение. Зачем он это делает? Что общего у его фильмов «Сын белых гор», «Бунтарь», «Карелл» и «Огненный дьявол» с политикой?

Все больше проникаясь гневом, Гортер взволнованно произнес:

— И все его тянет в грязь. Это не прежний ценимый и любимый нами Тренкер, это другой человек, безвкусный, бестактный мужлан, каким мы его не знали никогда. Печально, очень печально. Однако ничего тут не изменишь. В конце концов, истина все же всегда побеждает.

Тем самым было принято решение: Гортер на несколько дней передал мне письмо, чтобы я сделала копии, заверила их у нотариуса и послала во французские службы.

Тогда я еще не помышляла о процессе против Тренкера. У свекрови в Золлне я более оставаться не хотела — боялась, что Петер меня там обнаружит. Поэтому охотно приняла приглашение семьи Групп пожить у них в Харлахинге. Настроение было почти эйфорическим — я наконец-то не сомневалась, что получу свои фильмы.

Однажды раздался продолжительный звонок у входной двери. Так как кроме меня дома никого не было, я осторожно спросила:

— Кто там?

— Это я, Петер.

Ужас! Никто, кроме семьи Групп, не знал, где я нахожусь, даже мама… Письма я просила отправлять в Мюнхен, до востребования.

— Открой! — крикнул Петер нетерпеливо. — Я должен передать тебе важные новости.

С тяжелым сердцем распахнув дверь, я впустила его.

— Как ты меня нашел?

— Я найду тебя везде, где бы ты ни затаилась, во всем мире.

— Кто дал тебе адрес?

— Совсем просто: служба регистрации.

С напряжением я спросила:

— Что за новости?

— Есть у тебя что попить? Я из Виллингена на мотоцикле.

— Приготовить чай?

— Нет, достаточно воды.

— Какие новости? — поинтересовалась я.

— Видимо, хорошие. Адвокат Келльнер считает необходимым, чтобы ты как можно быстрее приехала к нему в Инсбрук. Французы хотят передать часть арестованных материалов Тирольскому земельному правительству. Нужно, чтобы ты лично переговорила с представителями с соответствующей службы в австрийской столице.

— И киноматериал тоже находится там?

— Это мне неизвестно, — сказал Петер, — обо всем сообщит господин Келльнер. Через три-четыре часа на мотоцикле мы сможем добраться до Инсбрука, если ты не против.

Я мгновенно согласилась.

Разговор с адвокатом оказался, безусловно, полезным, но не настолько важным, как предполагалось после сообщения Петера. Выяснилось лишь, что арестованный немецкий материал должны переправить в Австрию, но господин Келльнер не знал точное время передачи. Чтобы он беспрепятственно смог получить все необходимое, я передала ему пакет доверенностей. Таким образом поездка оказалась ненапрасной, особенно потому, что мы с Петером, кроме прочего, заехали в Кёнигсфельд к моей очень соскучившейся маме.

За два месяца отсутствия там скопилось изрядное количество корреспонденции. Самое важное из писем пришло от месье Демаре и заставило меня поволноваться:

17 июня 1948 года.

Мы с женой через несколько дней отправляемся в США. Надеемся, что Вы и Ваша мать вскоре тоже приедете. Прилагаю почтовую карточку с изображением комфортабельной «Америки» — самого быстроходного и роскошного корабля, на котором Вы поплывете. Обязательно попытайтесь установить фальшивость «Дневника» — от этого зависит освобождение Вашего имущества. Как только узнаем свое новое место жительства, тут же сообщим.

Приободрившись, я решила в последний раз сподвигнуть Луиса Тренкера сказать правду — снова написала ему и еще раз воззвала к нашей прежней дружбе. Только через три недели из Рима пришел ответ:

1 августа 1948 года.

Отель «Ингилтерра».

Улица Рокка-ди-Леоне, 14.

Милая Лени!

Жаль, что ты думаешь, будто скомпрометирована публикациями в «Вечерней Франции». Некоторые записи уже два года назад были впервые представлены американскому консулу в Швейцарии для проверки. Впоследствии текст этих документов, насколько мне известно, обнародовали в Америке… Более я ничего не знаю, так как эти статьи шли без моего ведома или согласия. При правительстве Гитлера ты являлась уникальной творческой личностью. В связи с этим понятно, что о тебе пишут и в положительном, и в отрицательном смыслах. Критику и нападки деятели искусства должны сейчас воспринимать спокойно. Как я уже как-то писал, моя злость по отношению к тебе давно похоронена. Искренне желаю тебе всего самого наилучшего. Не слишком обращай внимание на слухи, ведь не секрет, что во все времена существовали известные люди, постоянно подвергавшиеся нападкам и лживым обвинениям. В качестве утешения приведу свой горький пример существования в последние семь лет нацистского правления.

С лучшими пожеланиями

Твой Луис

Фридрих Майнц, бывший директор киностудии «Тобис-фильм», написал мне, что Луис Тренкер предложил Эмилю Лустигу купить права на издание мемуаров Евы Браун за 50 000 долларов. Но позже, после подробного исследования, было установлено, что речь в данном случае шла о несомненной фальшивке.

Еще одним тяжким ударом стало известие, полученное от моего приятеля Ганса Штегера, горного проводника. Он писал:

23 июля 1948 года, Боцен.

Милая Лени!

Откровения в печати господина Тренкера вызвали целый переполох и у нас. Некоторое время назад этот господин хотел заполучить твои фотографии, сделанные во время поездки по Польше. Тренкеру они понадобились якобы для публикаций в Америке. Как ты догадываешься, я дал ему отпор. Рассказываю об этом просто потому, чтобы ты знала: Тренкер не побоится ничего, чтобы усложнить людям и без того нелегкую жизнь.

Никогда не подозревала, что Тренкер способен на подобную подлость. Теперь приходилось предпринимать все возможное, чтобы разоблачить фальсификацию с помощью суда. Для достижения этих целей я намеревалась вскоре отправиться в Мюнхен.

Тем временем 21 июня 1948 года вступила в силу денежная реформа. В результате каждый, сколько бы денег ни находилось у него на банковских счетах или в «чулке», хотя бы миллионы, получил от государства в качестве компенсации всего лишь 40 марок. Началась новая эра экономики, во всяком случае, для обладателей ценных бумаг, акций, недвижимости, а также для тех, у кого была работа. В нашей с матерью жизни в связи с этим событием мало что изменилось.

Итак, с сорока марками в кармане я вновь отправилась в Баварию. Грузовик подвез меня до Мюнхена. Мать и Ханни по-прежнему остались в Кёнигсфельде.

Проходя мимо витрины ресторана «Хумпельмайер», я прочла: «Жареный гусь с красной капустой и картофелем — б марок». Повинуясь непреодолимым силам, я распахнула двери этого дорогого элитного заведения. Стоял полдень, посетителей было немного. Официант молча протянул мне меню. В моей жизни жаркое из гуся еще никогда не приходилось так кстати. Заплатив за блюдо приличную по тем временам сумму, я ничуть об этом не пожалела.

В Мюнхене выяснилось, что семья Браун наняла адвоката Гричнедера, добиваясь непременного установления в судебном порядке фальсификации дневника любовницы Гитлера. В адвокатской конторе сообщили, что со мной хочет встретиться старшая сестра Евы Браун.

Беседа с этой дамой, по крайней мере вначале, проходила неприятно. Она обвинила меня в сговоре с Тренкером по поводу дневника. По моему возмущенному и ошарашенному виду госпожа Браун вскоре поняла, что заблуждалась.

— Почему вы не подадите на Тренкера в суд? — спросила сестра Евы все еще недоверчиво.

— Потому что у меня нет денег и по этой причине я не могу вести никакие процессы, — был мой ответ.

— Присоединяйтесь же в качестве косвенной истицы к нашему процессу, может, вам разрешат воспользоваться Правом охраны бедных.[379]

Так я познакомилась с доктором Гричнедером, адвокатом, который на протяжении десятилетий вел мои процессы, связанные с лживыми обвинениями. Он не проиграл ни одного из них, а выиграл более пятидесяти. Почти во всех использовалось Право охраны бедных. Я хочу выразить благодарность ему и его коллегам — Карлу Бейнхардту и Гансу Веберу, без которых не смогла бы выбраться из непрекращающегося потока лжи.

Судебное разбирательство, о котором пойдет речь, началось 10 сентября 1948 года в Земельном суде Мюнхена в 9-м отделе по гражданскому праву. К сожалению, в роли ответчика выступал не Луис Тренкер, поскольку тот предпочел остаться в Италии. (В те времена немцам не разрешалось возбуждать судебные дела против граждан иностранного государства.) Итак, судились только с издательством «Олимпия» из Цирндорфа, начавшем публикацию мнимого дневника Евы Браун в журнале «Вохенэнде».

Сей процесс превратился в сенсацию. Уже через несколько часов после начала заседания Гричнедер умудрился доказать подделку, так что в тот же самый день были выдвинуты обвинения против издательства. Доказательства, представленные адвокатом, оказались настолько неопровержимыми, что ответчик не решился протестовать. Я же выиграла процесс как косвенная истица.

Мнимый дневник, который Тренкер якобы получил в Кицбюэле, состоял из 96 машинописных страниц. В конце повествования, собственно, даже не было подписи самой Евы Браун. Приведу здесь отрывок из лжедневника:

Руководитель Рабочего фронта Лей[380] придумал оригинальное развлечение для гостей. Несколько дней до их прибытия быка держали под палящим солнцем, не позволяя напиться. В субботу, когда все собрались после обеда во дворе, животное перевели в тень на огороженную площадку, предоставив ему неограниченное количество воды. Бык, чьи мозги, вероятно, не соответствовали силе, начал безостановочно пить. Вскоре стал понятен смысл затеи Лея: внутренности животного, не выдержав давления, лопнули, затем, сопровождаемый взглядами веселящихся гостей бык издох. Особенно Гитлер и Гиммлер нашли эту затею довольно оригинальной.

Ценным открытием стал доказанный адвокатом Бейнхардтом тот бесспорный факт, что некоторые части мнимого дневника Евы Браун — откровенный плагиат: они представляли собой страницы из вышедших в 1913 году «Разоблачений Венского двора» графини Лариш-Валлерзее.[381] Целые фрагменты из этой книги приводились почти дословно.

Приведу еще один пример из лжедневника Браун:

Кремы, которые мне прислали, оказались неплохими. Дважды в неделю я делала маски на лицо из сырой телятины, один раз в неделю принимала ванны с теплым оливковым маслом. Я с трудом привыкала к белью из кожи, какое он (Гитлер) предпочитал.

Почти синхронен этому отрывку текст из «Разоблачений» Валлерзее:

Императрица Елизавета никогда не останавливалась на определенном рецепте ухода за лицом. Но обычно на ночь она делала маску из сырой телятины. Императрица часто принимала теплые оливковые ванны. Ей нравились плотно прилегающие сорочки, а зимой она носила панталоны из кожи…

Можно было бы привести еще много подобных примеров. Некоторые места из лжедневника чрезвычайно меня задели.

Например, этот абзац:

Вчера дом был полон гостей, большинство из них, правда, после вечерней трапезы вновь вернулись в Берхтесгаден. Но некоторые и остались, среди них Лени. Мы с ней в тот раз не виделись. Мне он (Гитлер) запретил спускаться вниз. В спальне, облачившись в ночную сорочку, я должна была ждать его прихода. Я всегда думаю о Лени. Не устраивает ли она, обнаженная, сейчас внизу танцы, о чем все время болтают и при исполнении которых мне, поскольку я «маленькая девочка», а она — «таинственная королева», нельзя присутствовать? «Лени бранит людей, — как-то заметил он, — а это мне совсем не нравится». Но он все же очарован ею, и я не уверена, не вытеснит ли она меня однажды.

Другой пассаж гласил:

Мы в первый раз серьезно поговорили о Лени. До сих пор он только улыбался, если я хотела что-то о ней выведать, но сегодня сказал: «Она великий творец и значительный человек». А по мне все равно, если, впрочем, она оставит его в покое. «Как женщина Лени мне безразлична», — утверждал он, и теперь я ему верю. Между ними нет интимных отношений. Я спросила, красивое ли у нее тело. «Да, — молвил он, подумав, как будто только что это осмыслил. — У нее красивое тело, но она не грациозна и не нежна, как ты, однако она — сама страсть. А это меня всегда отталкивает». Но мне мучительно интересно: имели ли они связь? Узнаю ли я это? Мне, конечно, он не намерен предоставлять власть над собой, а я от него никогда ничего не хочу и не собираюсь просить. Я, вероятно, самая удобная возлюбленная из всех, какие у него есть.

Еще один абзац:

Лени всегда строила из себя персону крайней важности, и кто не знает о ее амбициях, тот верит, что это действительно так. На съемках ее окружали примерно тридцать мужчин с кинокамерами. Все они были превосходно одеты, словно только что вышли из ателье. Я ненавижу таких людей. Она ничего другого не умеет, как только очаровывать своими четырьмя буквами,[382] но и благодаря этому можно стать знаменитой. Я бы все отдала, чтобы узнать, действительно ли она танцевала обнаженной в Бергхофе. По отношению ко мне она всегда приветлива, но, вероятно, равнодушна. Ей важно, чтобы окружающие верили: у нее интимная связь с фюрером. Она дурно влияет на его решения по так называемым вопросам культуры. Слава Богу, он ее высмеивает, если она говорит о политике. Не хватало еще, чтобы было по-другому.

Эти провокационные тексты, опубликованные не только во Франции, но и в других странах, опорочили меня на десятилетия, вследствие чего я не могла больше работать как кинорежиссер. Даже заключение суда, подтвердившее фальсификацию дневника, оказалось не в состоянии загладить уже нанесенный мне вред.

Тренкер никак не отреагировал ни на процесс, ни на все тяжкие обвинения, ни на вынесенный приговор. Он в течение пяти лет не показывался в Германии. Только в октябре 1953 года в «Мюнхнер иллюстрирте» появилось его сообщение под заголовком: «Мое сердце всегда принадлежало Тиролю». Предполагая, что за те годы, пока его не было в Германии, афера с дневником быльем поросла, он попробовал отречься от гнусной фальшивки. Истинного сочинителя лжедневника Евы Браун, кроме него, знали немногие, но предпочли помалкивать.

Денацификация

Приговор суда оказался очень важен и для Судебной палаты. Первое слушание моего дела состоялось 1 декабря 1948 года в Филлингене, в Шварцвальде. После многочасовых напряженных дискуссий я получила свидетельство комитета следователей о том, что всегда принадлежала к группе «не нарушивших закон»: «После тщательно проведенного расследования не было установлено никаких политических деяний. Упомянутая не являлась членом НСДАП, не числилась ни в одном из ее филиалов».

После вынесения данного приговора б июля 1949 года мне надлежало пройти еще одну многочасовую процедуру. На сей раз не в Виллингене, а в Судебной палате Государственного комиссариата по политической чистке Бадена, расположенной во Фрайбурге. Допрос, на котором я присутствовала совершенно одна и без помощи адвоката защищала себя, длился целый день. Мне пришлось давать объяснения по поводу каждого циркулирующего слуха. Вечером был оглашен приговор. Единогласно: «Не нарушившая закон».

В обосновании значилось:

Расследование, предпринятое в связи с госпожой Рифеншталь и касающееся ее отношений с ведущими личностями Третьего рейха, установило — в противоположность многократно распространявшимся в прессе и среди населения слухам и утверждениям, — что ни с кем из них она не имела связей, которые бы выходили за рамки деловых заданий, поручавшихся ей как деятелю культуры. Ни один свидетель, ни один факт, изложенный под присягой, не говорят о более тесных взаимоотношениях госпожи Рифеншталь с Гитлером. Она не занималась пропагандой в пользу НСДАП, так как всегда находилась в стороне от политики. Ее олимпийский фильм является международной акцией и исключается из состава преступления. Госпожа Рифеншталь долгое время решительно отвергала заказ на фильм о партийном съезде и вынужденно выполнила его только по настоятельным и неоднократным предписаниям Гитлера. У нее не имелось намерения пропагандировать НСДАП, не возникало даже мысли, что она это делает. Задача, поставленная перед ней, имела целью создание документального, а не пропагандистского фильма. Дальнейшее признание его действенным средством пропаганды национал-социализма нельзя вменить в вину режиссеру. За рубежом перед началом последней мировой войны этот фильм не считался пропагандистским. Это доказывают высокие награды, присужденные ему многими международными жюри, например, золотая медаль на Всемирной выставке в Париже в 1937 году. Следует указать, что во время съемок фильма о партийном съезде еще не были приняты законы о евреях и не произошли известные еврейские погромы. К тому же тогда о военных приготовлениях Гитлера непосвященные не знали и истинный характер их оставался еще завуалирован. Преступное развитие тирании национал-социалистов оказалось невозможно предвидеть. Все это противоречит тому, что госпожа Рифеншталь якобы являлась «бесспорно пропагандистом» национал-социалистических учений. К тому же она и сейчас поддерживает дружеские отношения с евреями, а во время господства национал-социализма принимала на работу и неарийцев, помогала преследуемым нацистами. У нее в обиходе не было гитлеровского приветствия.

Во второй раз французская военная администрация выдвинула протест против вынесенного приговора и заявила о своем несогласии с зачислением меня в группу «не нарушивших закон». Так, спустя полгода (на том заседании я не присутствовала) Государственный комиссариат Бадена определил мой статус во время правления фашистского режима как «сопутствующая».

Из многих показаний под присягой, которые были предъявлены Судебной палате, самое необычное оказалось от Эрнста Егера. С тех пор как в 1939 году в Нью-Йорке он бессовестно бросил меня в беде, кроме его лживых заявлений в мой адрес в прессе, Егер никак себя не проявил. И теперь, спустя девять лет, читая его письмо, я недоумевала: как смог он, который ранее, являясь моим партнером, умудрялся использовать мое имя для денежных афер, с такой энергией теперь вступиться за меня? В заявлении, которое Егер прислал в Судебную палату отнюдь не по моей просьбе, он писал:

Голливуд, 28.

1385 Норт-Риджвуд-Плейс.

11 июля 1948 года.

Я, нижеподписавшийся Эрнст Егер, проживающий в Голливуде, клятвенно заявляю под присягой по делу денацификации Лени Рифеншталь-Якоб.

Я знаю госпожу Рифеншталь 20 лет. Будучи главным редактором берлинского «Фильм курир», я имел возможность проследить, как необыкновенно быстро она выросла до одного из самых значительных создателей фильмов в мире. В годы нацистского режима, с 1933 по 1938 год, во время нашей деловой поездки в Америку, между нами сложились довольно близкие отношения, позволившие мне глубже изучить ее личность и творчество, тем более что в то время я так или иначе был связан с производством ее фильмов.

Из-за статей, слишком явно прославляющих Голливуд, опубликованных мною в Германии в 1935 году, меня пожизненно исключили из Имперской палаты. Известие о моем изгнании появилось во многих газетах. Госпожа Рифеншталь приняла близко к сердцу мою вынужденную, на долгие годы, эмиграцию. Она сочувствовала мне не потому, что ожидала какой-то выгоды от написанного мной, а повинуясь исключительно внутреннему протесту. И подобная реакция оказалась характерной для нее, проявившись не только в моем случае, но и во многих других. Можно исписать целые страницы, повествуя о том, как госпожа Рифеншталь побуждала меня выступать в поддержку других литераторов, находившихся в изгнании, помогать им материально. Госпожа Рифеншталь и сама жертвовала на благое дело крупные суммы, хотя в те времена совсем не купалась в деньгах. Перед всем миром я могу доказать ее позицию «за», а не «против» евреев, французов, техников, рабочих, служащих и творческих деятелей различных национальностей — в течение ряда лет я вел дневниковые записи. Не многие знают, что долгое время она поддерживала материально своего врача-еврея. Большинство представителей Третьего рейха неприязненно относились к госпоже Рифеншталь, в первую очередь доктор Геббельс и его окружение, а также «старые члены партии», не видя в ней «проверенного борца», в лучшем случае — замечая честолюбивого художника и личность, не позволявшую собой командовать.

Но поскольку прежде всего Лени — женщина, естественно, разнообразные легенды все время подпитывают общественное мнение. Ее энтузиазм по отношению к кино уникален и позволил достичь ни с чем не сравнимых результатов. В эти дни повсюду в Соединенных Штатах Америки демонстрируется ее «Олимпия» — лучшее доказательство того, что госпожа Рифеншталь всегда создавала прежде всего первоклассный киноматериал, но не пропаганду. Даже фильм «Триумф воли» был показан в 1947 году в Америке, потому что он представляет собой истинное лицо эпохи, которую мы преодолели.

В течение десяти лет я не получал от госпожи Рифеншталь никаких известий. Пишу эти строки спонтанно и от всего сердца. Ее умение творить еще до нацизма доказало, что после победы над ним она станет зрелым художником. Я уверен, что она как никто другой заслуживает всего наилучшего.

Эрнст Егер

Несколько месяцев спустя Эрнст Егер попытался уже в личном письме объяснить непостижимую для меня метаморфозу в своих мыслях. Он писал: «Страх и сомнения после 1933 года согнули меня, сделали лживым и смущенным, сбитым с толку и хвастливым. Я верю, что теперь наконец смогу искренне высказать то, о чем думаю».

Должна признаться, что вновь дала ему возможность раскаяться, простила его.

Несмотря на реабилитацию и всевозможные разъяснения, ожесточенные преследования не заканчивались. Ни одна из газет даже не упомянула о реабилитирующем обосновании Судебной палаты. Вокруг распространялась все новая ложь. Как я, больная и покинутая почти всеми друзьями, могла защищаться? К тому же у меня совершенно не было средств для существования. Ужасно, но я не могла больше работать по специальности. Хотя мне и не запретили заниматься своей профессией, имя Рифеншталь настолько облили грязью, что никто не отваживался сотрудничать со мной.

Тренкер был не единственным моим врагом, другие, притаившись, выжидали только момента, чтобы причинить мне вред.

Но и в столь трудное время образовывались просветы. Однажды почтальон передал мне в Кёнигсфельде бандероль из Лозанны от МОК, там находился олимпийский диплом — эквивалент золотой олимпийской медали, которой я удостоилась в 1939 году за создание «Олимпии». Следующая хорошая новость пришла из США. Там с большим успехом демонстрировался, как уже писал Эрнст Егер, мой фильм, но почему-то под названием «Короли Олимпии». В прокат его выпустила «Юнайтед артистс».

Изобилие положительных отзывов о «Королях» материальной поддержки мне, однако, не принесло. Между тем я с нетерпением ждала известий из Парижа. Вся моя собственность до сих пор находилась под арестом.

Моя новая жизнь

Я решила покинуть Кёнигсфельд, поскольку там чувствовала себя в изоляции от всего мира. Мы с Ханни отправились в Мюнхен, где нас согласилась временно приютить моя бывшая свекровь; мать же пока осталась в Кёнигсфельде.

После того как все мои попытки найти какую-либо должность не увенчались успехом, я решила, чтобы немного подзаработать, заняться продажей вина, воспользовавшись связями Петера. Это оказалось сложнее, чем можно себе представить, — поскольку у нас с Ханни не было никаких средств передвижения, даже велосипеда, мы везде ходили пешком. С собой мы брали только несколько бутылок «на пробу», едва помещавшихся в рюкзаке.

Свою торговую «карьеру» я начала в мюнхенском отеле «Четыре времени года». Для того чтобы остаться неузнанной, надела темные очки и изменила прическу. Однако в тот раз не удалось продать ни одной бутылки. Далее мы с Ханни зашли в фешенебельный ресторан «Хумпельмайер», в котором я недавно так безрассудно потратилась на жареного гуся. Но и здесь удача нам не улыбнулась. Далее в крупных продовольственных магазинах, наконец, было продано несколько бутылок вина. Выручка оказалась настолько мизерной, что я решила тут же раз и навсегда покончить с распространением вина. Но Ханни предложила попробовать еще и торговать за пределами города.

На следующий день на попутном грузовике мы добрались до Штарнберга,[383] где с торговлей нам действительно повезло, и в отелях, и в продуктовых магазинах. Ободренные, мы направились дальше в Вайльгейм, где зашли в харчевню и, ни минуты не колеблясь, проели весь наш заработок. Между тем Ханни наконец тоже поняла, что таким образом мы мало что заработаем. В одной лавке в Мурнау[384] меня в роли торговки вразнос с изумлением узнала хозяйка. Она попросила нас подождать, пока обслужит последних клиентов, затем пригласила на ужин, а когда выяснилось, что нам негде переночевать, предложила остаться у нее. Замечу, что в моей жизни помощь почти всегда приходила со стороны простых людей со скромным достатком.

Утром мы приняли окончательное решение покончить со столь хлопотным торговым делом. Ханни поехала к родителям в Брейзах. А я ненадолго сняла крохотную комнату в Партенкирхене у своего бывшего сотрудника.

Освобожденная от допросов, тюрем и клеветы, я теперь просто отдыхала и набиралась сил. А вид гор еще и пробудил во мне прежнюю страсть — скалолазание. Андерль Хекмайр, с которым я в довоенное время совершила несколько вылазок, выразил готовность вновь стать моим компаньоном. Мы встретились на привале Оберрейнтальхютге. Эти походы, впрочем, окончились полным разочарованием. По прошествии почти 10 лет моя физическая форма оставляла желать лучшего. Первое же восхождение отняло у меня так много сил, что пришлось часто отдыхать, а когда мы вернулись к хижине, я чувствовала себя полностью измотанной.

Естественно, Андерль не обрадовался этому, и однажды утром, проснувшись, я обнаружила, что мой компаньон исчез, не сказав ни слова. Жаль, ведь во время очередного похода в горы ко мне вновь стали возвращаться силы, и только тренировками можно было восстановить прежнюю форму. Пока я обдумывала, следует ли окончательно отказаться от новых попыток, обратила внимание, что какие-то люди наблюдают за спортсменом, пытавшимся залезть на отвесную скалу. Это оказался Мартин Шлислер, тогда еще семнадцатилетний юноша, прославившийся тем, что с риском для жизни преодолевал в одиночку опаснейшие горные маршруты. На сегодняшний день он стал знаменитым телевизионным продюсером, живет в Канаде и делает потрясающие документальные фильмы. А тогда с помощью последних пяти марок мне удалось воспользоваться его услугами в качестве проводника.

Вскоре я вновь почувствовала себя в форме, не осталось ни одной отвесной стены, которая показалась бы мне слишком трудной.

Процессы по делу цыган

Но сладкое чувство свободы длилось недолго. В мюнхенском журнале «Ревю» 1 мая 1949 года вышла полная клеветы статья обо мне и фильме «Долина». Я подала жалобу на владельца этого иллюстрированного журнала Киндлера, опять же прибегнув к Праву охраны бедных. Мое дело вновь согласился вести господин Гричнедер. В суде первой инстанции Мюнхена 23 ноября 1949 года состоялось основное слушание дела против Гельмута Киндлера.[385] В «Ревю» поместили фотографию цыганки и снабдили ее следующей подписью: «„Испанка“ из концентрационного лагеря. Найти испанцев для фильма во время войны оказалось невозможно. Но Лени Рифеншталь знала выход, она отыскала цыган в концлагере». Под другим снимком значилось: «Кинорабы. Из концлагерей под Берлином и Зальцбургом привезли 60 цыган, которые изображали испанский народ. Поначалу они были рады сменить завод по производству боеприпасов на киносъемки… Но сколько их выжило?»

Наряду с подобными ложными утверждениями, статью снабдили и попросту глупыми подписями к кадрам из самого фильма. Под фотоизображением главного героя красовалась подпись: «Банковский служащий из Вены сыграл Педро. Он был выбран из 2000 егерей, которые неоднократно проходили отбор у Лени Рифеншталь».

Здесь я приведу показания под присягой Франца Эйхбергера, сыгравшего в «Долине» главную роль: «Я никогда не являлся банковским служащим, не жил в Вене и не принадлежал к горным егерям, поэтому не мог выбираться из их числа. Неправда и то, что 2000 соискателей проходили отбор у режиссера фильма. Впервые госпожа Рифеншталь увидела меня в Санкт-Антоне, где и пригласила на роль Педро».

Когда же во время судебного заседания адвокат Киндлера театральным жестом указал на меня и прокричал на весь зал: «„Долина“ не может появляться на экране, так как вы — режиссер дьявола», я совсем обессилела и не могла больше противостоять подобному натиску, впрочем, в этом уже не было необходимости.

Суд убедился в ложности текстов, опубликованных в «Ревю». Все свидетели подтвердили этот факт, за исключением цыганки Йоханны Курц, выступавшей от «Ревю». Она утверждала, что видела, как некоторые из цыган, принимавших участие в съемках «Долины», были отправлены в газовые камеры Аушвица. Когда судья спросил об именах страдальцев, она назвала семью Рейнхардт. Тут-то как раз ей не повезло. Свидетель Рейнль, мой тогдашний помощник, занимавшийся под Зальцбургом отбором цыган для съемок, видел семью Рейнхардт после окончания войны, о чем под присягой и заявил. Я сама через несколько месяцев в поезде «Кицбюэль — Вёгль» встретила многих цыган из «Долины». Они приветствовали меня с большой радостью, а о Рейнхардтах сообщили, что те в полном здравии.

Антония Рейнхардт, якобы умерщвленная в Аушвице, узнала об этом процессе из газет и направила мне письмо из Вайльхайма:

Моя милая Лени Рифеншталь!

Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь Вам. Пожалуйста, дайте мне знать как можно скорее, когда я могу с Вами встретиться и должна ли привезти с собой кого-то из братьев и сестер либо мать, которая тоже тогда принимала участие в фильме, или будет достаточно, если я приеду одна? Будьте добры, своевременно напишите мне, чтобы я смогла приехать к положенному сроку. С дружеским приветом.

Антония Рейнхардт

Суд констатировал, что только с марта 1943 года началось систематическое преследование цыган, а съемки «Долины» в Крюне проходили в 1940 и в 1941 годах. Лагерь Максглан в Зальцбурге тогда не являлся концентрационным. Различные показания под присягой, которыми я не хочу загружать повествование, бесспорно, подтвердили суть происходившего при работе над картиной. Среди них вспоминается выступление актера Бернхарда Минетги, одного из последних и ныне здравствующих «великих» из берлинского Грюндгенс-ансамбля. Он тогда заявил: «… Обхождение с цыганами в Крюне было более чем любезное. Госпожа Рифеншталь, как и большинство ее сотрудников, прямо влюбилась в цыган. Они от мала до велика вызывали восхищение своим природным даром и милой непосредственностью. И потому во время работы над фильмом нас окружала более чем добрая, радостная атмосфера. Легковесность лживых утверждений журнала меня возмутила!» Далее опять высказался Рейнль: «… Заявление, что цыгане попали на съемки из концлагеря, — заведомая ложь, так как любой ребенок в Зальцбурге знает, что в Максглане никогда не существовало концлагеря — просто табор бродячих цыган». Об этом и я заявила под присягой. В конце ноября 1949 года суд первой инстанции Мюнхена вынес приговор владельцу в то время широко распространенного журнала «Ревю». Гельмута Киндлера признали виновным в предоставлении заведомо ложных сведений. В случае уклонения от оплаты стоимости судебных издержек он должен был подвергнуться штрафу на сумму 600 марок и аресту на 20 дней. Байер, адвокат Киндлера, подал апелляцию.

К моему удивлению, по происшествии нескольких дней после объявления приговора господин Байер попросил об аудиенции. Я колебалась, потому что не могла забыть, какие выражения он употреблял в отношении меня в зале суда. До сих пор удивляюсь, что тогда, переломив себя, решилась принять его в своей квартире.

То, что поведал Байер, меня шокировало: «Я более не являюсь адвокатом господина Киндлера — сложил свои полномочия. Хочу вам все объяснить, но прежде всего приношу тысячу извинений за свое поведение в суде».

В начале своей карьеры я пережила похожую ситуацию. Один из известных кинокритиков Роланд Шахт, из «Берлинер цайтунг ам миттаг» однажды прибыл ко мне на Гинденбургштрассе с букетом цветов и долго просил прощения за не очень дружелюбную критическую статью, которую написал обо мне и моем первом фильме «Святая гора». Шахт тогда попал под влияние Луиса Тренкера, как-то в шутку обозвавшего меня «глупенькой козочкой». В своем материале Роланд употребил похожее прозвище, которое, кстати, в дальнейшем сподвигло ценящего юмор режиссера Фанка на то, чтобы дать мне роль пастушки в своем следующем фильме.

Но у Байера для визита были иные причшпл. Он заверил меня, что узнал истину лишь на процессе, а рассказ цыганки Йоханны Курц, свидетельницы от «Ревю», крайне возмутил его. Председатель суда сразу же уличил ее в даче ложных показаний.

Однако приговор, вынесенный в мою пользу, не смог воспрепятствовать дальнейшему распространению лживой информации из журнала «Ревю» о «Долине». В связи с этим хочется процитировать отрывок из письма Йозефа и Катарины Крамер, владельцев гостиницы «Цугшпитце» в Крюне, которое я получила безо всякой просьбы с моей стороны. Тогда во время съемок супруги каждый день непосредственно общались с цыганами. Госпоже Крамер принадлежал домик, в котором они проживали. Хозяйка получила от меня и директора картины Фихтнера указание непременно заботиться о своих новых жильцах. Госпожа Крамер писала вскоре после объявления приговора:

Цыгане обслуживались так же, как и другие гости отеля. Питание было очень хорошим и более чем достаточным. Несколько раз забивали баранов, дополнительно зарезали двух телят, жильцы получали сливочное масло, при плохой погоде — даже горячее вино.

Цыгане пользовались полной свободой. Рано утром включалось радио. Их завтрак состоял из цельного молока, хлеба, сливочного масла и мармелада. Присматривать за ними нужно было обязательно, так как цыгане постоянно выказывали сильную склонность к воровству. Жители Крюна по этой причине отказывались размещать их у себя. Со всей определенностью могу сказать, что охраны со стороны СС или СА никогда не наблюдалось, за исключением двух жандармов, прибывших с цыганами из Зальцбурга. Благодарные цыгане очень любили госпожу Рифеншталь, они неоднократно повторяли, что никогда в жизни им не жилось так хорошо. Цыганские дети были просто в восторге. Госпожа Рифеншталь уважала цыганские обычаи.

Так как некоторые журналисты по-прежнему допускали в мой адрес оскорбительные нападки в прессе, я начала сомневаться в правильности своего шага в отношении судебного процесса. Адвокат Гричнедер писал мне по этому поводу:

Для Вашей дальнейшей профессиональной деятельности необходимо добиться абсолютной ясности в формулировке судебного приговора относительно того, что на съемках фильма «Долина» заключенные не использовались. Иначе Вы столкнетесь со злонамеренностью среди широких общественных кругов — прежде всего среди ведущих деятелей кино и прессы, позже — с огромными трудностями. Сегодня легко говорить, что нам не стоило бы затевать процесс. Пожалуйста, представьте себе все реальные последствия подобной клеветы о так называемых кинорабах из концлагеря. Ваша работа в качестве режиссера, несмотря на денацификацию, будет невозможной!

Господин Гричнедер оказался абсолютно прав! Хотелось мне того или нет, возникла прямая необходимость защищаться снова и снова. Непрекращавшиеся обвинения — якобы я скрываю, что знала о страшных преступлениях в лагерях смерти, — подкосили меня, становилось все труднее и труднее противостоять им. Помимо прочего, в то время невозможно было себе и представить, что спустя почти 40 лет после судебного процесса с «Ревю» мне еще раз предстоит опровергать новые, еще более тяжкие обвинения.

И хотя я поклялась впредь никогда не вести судебные процессы против подобных наветов, но, посмотрев фильм «Время молчания и тьмы» некой госпожи Гладитц, демонстрировавшийся Западногерманским телевидением (ЗГТ), я почувствовала себя настолько уязвленной, что не могла ограничиться только переживаниями — решила жаловаться в судебном порядке. Ее ложь значительно превзошла меру того, что можно вынести. Опять речь шла о цыганах — участниках съемок фильма «Долина». Осознавая, что начало еще одного процесса обернется истрепанными нервами и денежными тратами, во имя достоверности мемуаров я не могла отречься от своей позиции. Я по-прежнему стремилась очиститься от скопища лживых предубеждений, нависающих надо мной десятилетиями, поэтому и решила внести окончательную ясность с помощью суда.

Но сей процесс вылился в аферу, завершившуюся лишь за четыре года до написания мной этих строк.

Помимо выдвинутых ранее обвинений, было добавлено три новых.

1. Я в лагере цыган лично отбирала статистов.

2. Я знала о предстоящем уничтожении цыган в Аушвице. (Об этом рассказал свидетель, тогда тринадцатилетний мальчик, Иозеф Рейнхардт, цыган.)

3. Я, заранее зная о предстоящем уничтожении пленных в лагере, пообещала цыганам помощь — уберечь их от отправки в Аушвиц, но не сдержала своего слова.

Невероятно! Как я ни разу не посещала Максглан, так и во время съемок «Долины» никто никогда не говорил со мной об Аушвице. Это вообще невозможно, поскольку в то время Аушвица как лагеря смерти еще не существовало. Поэтому же тринадцатилетний Иозеф Рейнхардт вообще не мог разговаривать со мной о предстоящем истреблении цыган в Аушвице.

И снова моим делом занялся адвокат Гричнедер, который так успешно провел предыдущий судебный процесс. Его прошение о временном приостановлении демонстрации этого клеветнического фильма было удовлетворено в середине июня 1983 года Земельным судом Фрайбурга.

После того как госпожа Гладитц наотрез отказалась вырезать из своего фильма «Время молчания и тьмы», лживые сцены, мои адвокаты во Фрайбурге подали апелляцию.

Какими средствами достигала цели госпожа Гладитц, видно из письма, подписанного Анной Маду. (Спустя много лет стало известно, что это одно и то же лицо.) Она писала мне:

Кирхцартен, 5 декабря 1981 года.

Многоуважаемая госпожа!

Сегодня я решилась этим письмом еще раз напомнить Вам беседу, которую мы вели в небольшом кафе-баре книжного магазина «Ромбах» во Фрайбурге.

Вы тогда оказались так любезны и сразу назвали дату и время встречи, столь необходимой мне для работы над фильмом о великих деятелях культуры столетия, в котором Вы могли бы подробно представить себя как творческую личность. Вы согласились со мной, что для такого разговора потребуется время. Я ни в коем случае не хотела публиковать обычное интервью, так как была убеждена, что подобный материал Вы не одобрите.

Вы просили перечислить еще раз, какие телекомпании участвуют в производстве или заинтересованы в приобретении фильма. В этой связи можно назвать немецкое ЗГТ, английскую Би-би-си, шведское и американское телевидение, а также в проекте, возможно, примет участие французская телекомпания.

Итак, Вы видите, что существует огромный интерес к фильму о художнике Лени Рифеншталь.

В качестве возможного срока для подробной беседы Вы назначили начало апреля и попросили меня лишний раз напомнить Вам об этом письмом. На этой неделе у меня состоялись переговоры с ЗГТ, где мне сообщили, что они очень хотят увидеть фильм уже в марте. Это несколько перестроило наши первоначальные планы, к тому же я получила телеграмму из Нью-Йорка от Эн-би-си о том, что мне надлежит появиться там в середине февраля для демонстрации фильма.

Теперь я действительно в какой-то степени охвачена сомнениями, поскольку не знаю, что мне делать. Я понимаю, что у Вас в данный момент очень много работы: написание мемуаров, подготовка к съемкам на Мальдивах.

И все-таки мне бы хотелось попросить Вас перенести наш разговор на более ранний срок. Ведь эта беседа должна стать ключевым моментом фильма. Поэтому очень жаль, если в нем не окажется интервью с Вами.

Если Вы все же найдете возможность принять меня раньше апреля, я была бы бесконечно признательна. Еще раз прошу извинить меня за настойчивость, будьте уверены в моем восхищении Вами и Вашим замечательным искусством! Разрешите пожелать Вам прекрасного и запоминающегося Рождества и попрощаться. С уважением

Анна Маду

Какая подлость! За год до того, как пришло это письмо от «почитательницы таланта Лени Рифеншталь», мы встретилась в первый раз. В конце сентября 1980 года я рассказывала о нуба в самой большой аудитории Фрайбургского университета, параллельно демонстрировались слайды. Перед началом выступления некая дама, представившись Анной Маду, попросила разрешения снять меня во время лекции на видео. Не предполагая ничего плохого, я согласилась. Она — как можно увидеть во «Времени молчания л тьмы» — посадила среди публики своего «коронного свидетеля», пятидесятилетнего Йозефа Рейнхардта. В то время когда зрители аплодировали мне, камера запечатлела смотрящего в нее печального мужчину, который в 1940-м был еще мальчиком.

Итак, госпожа Гладитц с самого начала имела твердый план действий, чтобы создать клеветнический материал обо мне. И хотя она во Фрайбурге в первый же день поместила в зрительном зале своего «коронного свидетеля», но ни разу прямо не спросила меня ни о «Долине», ни об участвовавших в киноленте цыганах: ни в аудитории университета, ни на следующий день в книжном магазине «Ромбах», где в течение часа снимала на камеру нашу беседу. И в письме, присланном ею через год, не содержалось ни одного упоминания о моем фильме. Явный абсурд!

Насколько продуманным было ее желание опорочить мою работу, видно из рекламы, приложенной к кассетам с готовым фильмом. Там значилось: «Законно ли использовать садистские учреждения варварской системы в целях искусства? Законно ли любить кино так, чтобы во имя него нарушать права человека?»

Процесс растянулся на долгие годы, он прошел через две инстанции. «Коронным свидетелем» обвиняемой Гладитц был цыган Иозеф Рейнхардт. (В августе 1940 года, когда в лагере для интернированных Максглан приехали Гаральд Рейнль и мой руководитель съемок Хуго Ленер, Йозефу исполнилось 13 лет.) Однако суд подтвердил, что ранее Рейхардт «неоднократно во время отдельных слушаний под присягой давал ложные показания».

Другие свидетели, бывшие детьми во время пребывания в Максглане, внушали суду доверие. Напротив, высказывания помощника режиссера «Долины» Гаральда Рейнля, по образованию юриста, были охарактеризованы как противоречивые. Далее Судебная палата Фрайбурга не захотела принять к сведению, что в процессе против «Ревю» цыганка Йоханна Курц в многочисленных обвинениях, направленных против меня, ни разу даже не упомянула, что я сама отбирала для съемок цыган в Максглане, она говорила только о «двух господах». Но, если бы я лично присутствовала в лагере, как теперь, спустя десятилетия, вдруг утверждалось, свидетельница не промолчала бы перед судом. Кроме того, в документах Земельного архива Зальцбурга (ЗЗА) сохранилось имя моего помощника, который вел переговоры. Обо мне в бумагах не сказано ни слова. Если бы создатель, режиссер и главное действующее лицо фильма, принесшего прокатчикам миллионную прибыль, также присутствовал там, этот факт, несомненно, нашел бы свое отражение в архиве. И пресса Зальцбурга обязательно сообщила бы об этом. Кстати сказать, я в то время вообще находилась не в Германии, а в Италии, разыскивая подходящий материал для съемок в Доломитах.

В марте 1987 года Верховный суд Карлсруэ[386] объявил окончательный приговор, не подлежащий обжалованию и соответствующий приговору суда первой инстанции. Гладитц запрещалось демонстрировать ее фильм до тех пор, пока не будут вырезаны аушвицские кадры, не соответствующие действительности. Однако она и далее могла распространять информацию о том, что цыгане не получали жалованье, снимались «по принуждению», что я сама их набирала в Максглане. Хотя последнее утверждение не смогли доказать во время процесса, все же судьи приняли сторону ответчицы. Они почему-то не увидели в ее высказываниях никаких инсинуаций, способных унизить меня в глазах общественности.

Непостижимый приговор. Прессе несказанно облегчили выпуск сообщений под заголовками: «Кинорабы Лени Рифеншталь — статисты из Аушвица», «Рифеншталь лично отбирала статистов в концентрационном лагере», «От концлагеря до кино — туда и обратно».

Во Фрайбурге адвоката Бернта Вальдмана, поддерживавшего СДПГ, пресса дважды подвергала критике за то, что тот согласился представлять мои интересы.

В общей сложности четыре года длилось это судебное разбирательство. Заверения моих добрых друзей в том, что «истина восторжествует», к сожалению, не получили своего реального воплощения.

Жизнь продолжается

Из-за того, что оба процесса по делу цыган так или иначе переплетаются, пришлось несколько нарушить хронологию моего жизнеописания.

Итак, после споров с «Ревю» жизнь пошла дальше — вопреки отчаянию, депрессии и болезни. Сообщения в прессе о «Дневнике Евы Браун», моей денацификации, процессе против журнала «Ревю» имели и свои положительные стороны. Объявились друзья, о которых до этого я не слышала годами. День ото дня приходило все больше писем. А через баварский Дом архитекторов и Ганса Остлера, построившего мой дом в Берлине, удалось даже арендовать небольшую квартиру в Гармише. Мы сняли ее вместе с матерью.

Я все подавала бесчисленные прошения о возвращении моего имущества. Существенная помощь приходила от Отто Майера, президента Международного олимпийского комитета. Он не только неоднократно высылал мне продукты и лекарства, но и присоединился к акции за освобождение моих фильмов в Париже, подключив французский Олимпийский комитет. Хотя все больше людей ратовало за снятие ареста с моего киноматериала во Франции — и среди них Эвери Брэндедж, президент американского Олимпийского комитета, — но их усилия, к сожалению, не увенчались успехом. Оказалось, невозможным установить, где хранятся негативы фильмов и целы ли они вообще. Мой адвокат в Париже, профессор Дальзас, подал апелляцию во французский Верховный суд, после чего сообщил мне, что окончательного решения следует подождать год-два.

В это время меня посетили французские кинопромышленники, которые заинтересовались «Долиной». И месье Демаре, который обосновался в Канаде, вновь дал о себе знать. Он побеседовал с французами и написал, что в ближайшее время можно будет перевезти киноматериал в Ремаген,[387] где отвечающий за все связанное с кино французский офицер подтвердил эту информацию, а также предупредил о предстоящем возвращении моего материала. Так я и надеялась от недели к неделе, из месяца в месяц, из года в год.

Все больше людей хотели общаться со мной, и я намеревалась перебраться в Мюнхен. Поэтому несказанно обрадовалась, когда одному знакомому удалось договориться о жилье для меня на Гогенцоллернштрассе, 114, в семье Обермайера, который держал небольшую ремонтную автомастерскую. Квартира располагалась в мансарде. Так как мое окно выходило прямо на улицу, я ужасно страдала от шума. Но Обермайеры оказались на редкость милыми людьми, и это примирило меня с неудобствами.

Осенью 1949 года я получила предложение от президента финского Олимпийского комитета, господина фон Френкелля, стать руководителем и режиссером фильма, призванного осветить события летней Олимпиады 1952 года в Хельсинки. Это явилось для меня полной неожиданностью и открывало огромные возможности. Но как ни почетно было предложение осуществить подобный заказ, я не смогла его принять. Главным препятствием стал мой собственный фильм «Олимпия». Я знала, что не смогу превзойти его, а снимать более слабый не хотела.

По тем же причинам мне пришлось отказать и норвежцам в создании документальной ленты о зимних Олимпийских играх в Осло.

Письма Манфреда Георге

В апреле 1949 года я получила письмо от Манфреда Георге. После его прощального сообщения из Праги он не давал о себе знать, но мне все же стало известно, что Манфред теперь занял пост главного редактора немецко-еврейской газеты «Восстановление» в Нью-Йорке. Не спеша я вскрыла конверт и прочла:

Вы должны простить меня за то, что в этом послании отсутствует обращение. Я не скрою, что нахожусь в некотором затруднении по поводу избрания правильной формулировки в данном случае. Конечно, все те откровенные разговоры, дни и вечера наших совместных прогулок для меня незабываемы так, будто и не было этого страшного и долгого времени, когда наши пути разошлись. Произошло столько событий — и Вы, и я за это время слишком многое пережили, и невозможно теперь просто сказать «прощай». Конечно, кое-что о нашей судьбе как членов различных групп и мировоззрений все же известно. Однако, по-моему, это не столь существенно — гораздо важнее то, что нас лично коснулось и преобразовало. Позвольте поэтому начать примитивным образом: я сохранил Вас в памяти как человека, ищущего совершенства. Вы знаете, что я еще тогда считал путь, по которому Вы пошли, заблуждением. Но Вы были слишком молоды и слишком честолюбивы, чтобы сразу это увидеть. Дело не в том, что мною двигало стремление доказать свою правоту на примере собственной жизни. Но моя судьба — а я потерял многих и многих людей — сделала меня только еще более и истово верующим. Потому и пишу Вам, что знаю: в основе Вашего пути также лежала вера.

Величественная простота, исходившая из этих строк, глубоко тронула меня. Как сокровище сохранила я это и последующие послания Манфреда. Ответ решилась написать не сразу:

Вы не можете представить себе, как меня взволновало Ваше письмо, и я уже порвала несколько вариантов ответного послания. Слишком многое следовало бы сказать, чтобы Вы смогли понять меня. Сущность моя осталась прежней, но тяжелая борьба последних десяти лет отложила свой неизгладимый отпечаток. Почти все, что пишет теперь обо мне пресса, явно взято с потолка, ничто не соответствует фактам. Мои враги невидимы, зачастую безымянны, но и коварны. Приходится вести отчаянную борьбу против тех, кто любой ценой жаждет моего уничтожения. Но если я хочу жить, то должна сражаться.

Когда мы с Вами еще встречались, я совершила непоправимую ошибку: действительно поверила, что Гитлер — человек, добивающийся социальной справедливости, идеалист, способный уравнять бедных и богатых, устранить коррупцию в государстве. Его расовые теории, как Вы знаете, мне никогда не импонировали, и именно поэтому я не вступала в партию, все надеялась, что подобные фальшивые идеи исчезнут после достижения Гитлером власти. Я никогда не оспаривала, что попала под влияние его личности, что слишком поздно распознала в нем демоническое начало. И это, несомненно, моя непростительная ошибка. Главное ведь наши внутренние ощущения, то, за что мы действительно считаем себя виноватыми. Никто не верит, что только после войны, уже в заключении, мне стало известно об ужасах, творившихся в концентрационных лагерях. Месяцами я не могла прийти в себя от этих кошмаров, почти сошла с ума, боялась, что больше никогда не освобожусь от чудовищных страданий. Можете считать эти строки моей маленькой исповедью. Обращаюсь именно к Вам, говоря все это, поскольку всегда чувствовала, что Вы как никто другой способны заглянуть в душу человека и понять его.

Манфред Георге вскоре ответил:

Будьте уверены: все, что Вы пишите, Ваши проблемы и борьбу я принимаю близко к сердцу. Ваше письмо оказалось очень печальным. С другой стороны, оно меня и обрадовало. Прежде всего потому, что по отношению к Вам мне не довелось давать никаких показаний в суде, оттого, что мне так близок Ваш внутренний мир: снова в памяти ожили солнечные закаты и наши прогулки в Винерсдорфе. Я высоко ценю полное взаимопонимание между нами тогда и теперь. Естественно, вспомнилось и то смутное время, предшествовавшее поистине страшной катастрофе и разделившее нас на два противоположных лагеря. Удивительно, что, преодолев столько испытаний, Вы остались прежней. Я надеюсь вскоре увидеться с Вами где-нибудь в Европе, предположительно в Германии…

Когда я наконец встретилась с Георге, он заверил, что ни на минуту не сомневался во мне. Мы по-прежнему оставались друзьями. Манфред собирался сделать все возможное, чтобы меня реабилитировать, но этому помешал его слишком ранний уход из жизни. Он умер в последний день 1965 года. А еще летом того же года на Берлинском фестивале мы каждый день проводили вместе.

Еще один эмигрант посетил меня в 1949 году на Гогенцоллернштрассе. Это был Гарри Зокаль, мой партнер по производству фильма «Голубой свет». Его невозможно сравнивать с Манфредом Георге, но Гарри тоже являлся интересной личностью. Тем не менее я гневалась на него: ранее он выкрал и переправил оригинал-негатив «Голубого света» за границу, заверив меня, что пленки сгорели в Праге. Только спустя 20 лет я узнала от Кевина Браунлоу, английского режиссера, что оригинал «Голубого света» на самом деле находится в Америке у знакомого Кевина, мистера Джорджа Рони, купившего и киноленту, и права на ее прокат в США у Зокаля перед самой войной. Рони подтвердил это и был готов после переговоров вернуть мне негативы за 6000 долларов. Но, к сожалению, такими деньгами я в тот момент не располагала.

Моя надежда на то, что Зокаль хоть теперь рассчитается со мной и отдаст часть прибыли от проката фильма за рубежом — пока я не получила от него ни одной марки, — не сбылась. Вместо этого он предложил мне 3000 долларов, собираясь выкупить права на переделку «Голубого света». Для того времени это была вполне приличная сумма, способная вызволить меня из бедственного положения. Но проект предложенного Зокалем договора содержал неприемлемое для меня условие: права на прокат прежнего «Голубого света» автоматически подлежали отмене в пользу нового варианта картины. Но ни за какие деньги я не пожертвовала бы своим любимым фильмом.

Зокаль являлся богатым человеком, своевременно, еще до эмиграции, поместившим свое состояние в банковский дом Баера в Цюрихе. Но, будучи страстным игроком, Гарри еще до начала войны в игорных домах Франции потерял все, чем владел, в том числе и принадлежащую мне 50-процентную долю прибыли от показа «Голубого света» за рубежом. Затем он отправился в США, где в военные годы зарабатывал на жизнь продажей пылесосов.

Только одно его спасло — фильм о горнолыжниках, который ему удалось снять во Франции еще до потери денег. Так как в немецком деловом кино-мире он практически никого не знал, то и попросил моей помощи при продаже кинокартины. Одной из крупных кинофирм в Германии того времени считалась «Юнион-фильм ферляй». Я представила Зокаля господину Кремеру, моему доброму знакомому и руководителю этого кинообъединения. Спустя несколько дней с контрактом все обстояло наилучшим образом. Зокаль заработал на этом довольно-таки среднем старом фильме 100 000 марок. Я рассчитывала получить за свое посредничество комиссионные. Но Зокаль разочаровал меня и на сей раз, не прислав даже букета цветов.

Зато своевременная помощь нежданно-негаданно пришла с другой стороны. Фридрих Майнц, бывший директор «Тобис-фильма», когда-то имевший мужество за год до Олимпийских игр заключить со мной контракт, навестил меня однажды на Гогенцоллернштрассе. Всплеснув руками, господин Майнц недоуменно воскликнул: «Вы здесь живете?!» — и на одном дыхании продолжил: «Это как-то нехорошо, я вам помогу». Вытащив из кармана чековую книжку, он тут же выписал чек на 10 000 марок.

«При помощи этих денег вы сможете снять себе квартиру, — сказал Майнц. — Вы выберетесь. Главное — не теряйте мужества».

От радости я лишилась дара речи и только по прошествии времени сумела в письме выразить свою благодарность.

Квартира в швабинге

После визита Фридриха Майнца я прожила на улице Гогенцоллернов еще более полутода, после чего смогла переехать на новую квартиру, но которую наткнулась благодаря случаю.

В Мюнхене я встретила старую знакомую, Марию Богнер, основательницу знаменитой во всем мире фирмы «Богнермоден». В то время как ее муж Вилли Богнер, сидел в норвежской тюрьме, ей не оставалось ничего другого, как открыть небольшой магазин дамского платья. Госпожа Богнер как-то подарила мне несколько платьев и отрез темно-коричневого вельвета, из которого я решила сшить пальто в салоне Шульце-Варелль, где зачастую заказывала одежду. В ателье ко мне подошел элегантно одетый мужчина и, пристально посмотрев, произнес: «Вы ведь Лени Рифеншталь? Меня зовут Ади Фогель. Мы пока незнакомы, но наш общий друг Эрнст Удет много рассказывал мне о вас». Господин Фогель обмолвился в разговоре, что построил дом в Швабинге на Тенгштрассе. Заметив мой неподдельный интерес, он тут же вытащил из папки план здания. Ознакомившись с проектом, я загорелась желанием непременно там поселиться.

Уже на следующий день мы договорились с застройщиком о цене за маленькую квартиру на пятом этаже. Благодаря господину Майнцу с помощью друзей я смогла за короткое время обставить свою небольшую трехкомнатную квартирку. Наконец-то у нас с матерью появилось собственное жилище.

В общем, казалось, фортуна наконец вспомнила обо мне. Адвокат из Инсбрука сообщил, что французы освободили из-под ареста часть моего личного имущества: кое-какую мебель, картины и ковры, а также чемоданы с одеждой. Все это друзья переправили в Мюнхен. Но, к сожалению, полноценным проживанием в собственной квартире я могла наслаждаться лишь несколько месяцев. Денег на внесение дальнейшей платы не было. Чтобы не потерять квартиру, за неимением другого выхода пришлось сдать большую ее часть, отдав в пользование жильцам кухню и ванную, оставив для себя только одну комнату, оборудованную лишь умывальником.

Я гордилась своей матерью. Всегда в хорошем настроении, она справлялась с любой ситуацией: умудрялась готовить на маленькой спиртовке еду, стирать, гладить и чинить мою одежду. В это время в сданных помещениях частенько устраивались вечеринки. Снял квартиру кинорежиссер из Голливуда. Знаменитые деятели искусств, такие как Хильдегард Кнеф[388] и другие, входили и выходили, не подозревая, что я, отделенная лишь стеной, также живу там. Для того чтобы меня не узнали, приходилось маскироваться: выходить из своей комнаты, спрятав волосы под платком и надев темные очки. Однако из-за судебных процессов мой адрес стал известным, и совсем скоро пришлось обороняться от натиска журналистов и фотографов, не всегда любезных.

Тем временем пришедшее из Парижа письмо озадачило меня. Месье Дени, президент французского Олимпийского комитета, сообщил, что получено известие из Международной федерации киноархивов: мой киноматериал находится в Париже в казарме американского командования. Месье Дени писал: «Если бы материал находился в русской зоне, я бы вообще не верил в успех».

Послевоенное восстановление Германии продвигалось неимоверно быстро. Будто повинуясь взмаху волшебной палочки, исчезали руины и пыль. Из мусора и пепла вырастали новые городские кварталы. Люди всеми силами пытались в фанатичном рвении стереть из памяти воспоминания о прошлом. Многие немцы во время войны верили лживым проповедям Гитлера и зачастую совершали бесчеловечные деяния. А когда открылась истина, каждый остался один на один со своим способом выживания.

Западной Германией руководили федеральный президент Теодор Хейс[389] и канцлер Конрад Аденауэр.[390] Восточная зона стала ГДР. Появилась новая политическая реальность.

В это время я опять пережила разочарование в людях. Добрые знакомые из моего прошлого при встрече не здоровались со мной, отворачиваясь. С неприятной ситуацией столкнулась я и в мюнхенском киноателье «Бавария» на Гейзельгаштейг. Здесь Гарри Зокаль вместе с Фридрихом Майнцем собирался делать ремейк нашего фильма о горах — «Белый ад Пиц-Палю». Зокаль попросил меня отобрать из молодых претенденток ту актрису, которая мне больше всего понравится на пробах, исполняя мою собственную роль. Я выбрала неизвестную в то время Лизелотте Пульвер.[391] Зокаль захотел тут же познакомить нас.

Очутившись в студии, я первым делом обнаружила «ледяную» стену из папье-маше и искусственного сверкающего снега. Гарри, увидев мое внезапно застывшее лицо, бросил: «Что ты удивляешься, у нас, к сожалению, нет возможности, переделывая фильм, снимать сцены на настоящих склонах Палю. Исполнитель главной роли не альпинист, скорее моряк. Нужно известное имя, нужна звезда, даже если актер не умеет кататься на лыжах и карабкаться по горам».

Затем к нам подошел занятый в главной роли Ганс Альберс. Когда он узнал меня, то остановился как вкопанный и, показав в мою сторону, закричал: «Если эта персона тотчас же не покинет ателье, я не снимусь больше ни в одной сцене!» Повернулся и пошел прочь. Ошеломленная, я осталась стоять в одиночестве. Зокаль побежал за разъяренным актером. С Гансом Альберсом я уже однажды сталкивалась, правда, давно — в 1926 году, и тогда тоже пережила весьма неприятную сцену. Его теперешнее поведение было вообще необъяснимо — ведь во время нашей первой встречи Альберс вовсю пользовался репутацией любимого актера Гитлера.

В противоположность подобным постыдным казусам, меня утешали письма почитателей, приходившие из-за рубежа все чаще, в большинстве своем из США. Копии моих фильмов, вывезенных союзниками в качестве военных трофеев, демонстрировались в то время как учебные в американских университетах. Не только письма, но и приятные отзывы из американских журналов придавали мне мужества. Корреспонденция была настолько обширна, что, повесив карту США на стену, я с увлечением отмечала на ней университеты, в которых показывались мои картины. Сообщения похожего содержания поступали также из Англии и Франции. Но для Германии меня больше как будто не существовало.

Дали о себе знать и зарубежные издатели, намеревавшиеся опубликовать мои мемуары. Но для этого у меня пока не было сил. Как-то я предприняла попытку, но все пошло не так, как планировалось.

В офисе моего адвоката состоялось наше знакомство с журналистом Куртом Риссом. Он выразил готовность сообщить обо мне правду и предложил написать серию статей для иллюстрированного журнала «Квик». Но я во всем разуверилась, боялась связывать себя и поэтому предложила сделать пробный материал без взаимных обязательств. Наша встреча произошла в августе в гостинице «Ламм» в Зеефельде. Во время прогулок я пыталась откровенно отвечать на вопросы господина Рисса. Он делал заметки, которые на следующий день давал прочитать. Раз от разу мне отчего-то становилось все тяжелее рассказывать, и в один прекрасный день я вообще не смогла произнести ни слова. Курт Рисс, понадеявшийся на большее, выглядел разочарованным. Зато у него появилась возможность получить из первых рук и просмотреть все необходимые документы и свидетельства. Стоит добавить, что этим материалом я несказанно дорожила. Позднее в книге Рисса «Это было только однажды», имевшей огромный успех, я, к своей радости, прочитала подробный и правдивый рассказ о моих фильмах, включая и «Долину». В 1958 году он опубликовал свой материал и в журнальной серии под названием «За кулисами» и, кроме того, затем активно ратовал в прессе за возобновление показа моих олимпийских фильмов, умудрившись стать мне другом в это трудное время.

Между тем от соотечественников по почте не приходило ни единого радостного известия, только новая клевета и неоплаченные счета. Одно письмо из Управления финансами Филлингена меня не на шутку разъярило. Оно содержало квитанцию на оплату штрафа в размере 50 марок. Если деньги не будут высланы, мне грозило пять суток тюремного заключения. Основание: я вовремя, дескать, не заплатила налог на имущество, находившееся все еще под арестом и включающее в себя мою разрушенную при бомбардировке берлинскую виллу. В конце концов финансовая служба решила забрать остаток той мебели, которой я еще располагала. В создавшейся ситуации я попросила вмешаться своего адвоката. Так как некоторые журналисты распустили в прессе слухи, что мне как владелице «роскошной виллы» нельзя разрешать пользоваться во время судебных процессов Правом охраны бедных, хотелось бы ниже процитировать выдержку из письма моего адвоката, чтобы прояснить, как обстояло дело в реальности:

Дом фрау Рифеншталь в Берлине находится в неописуемом состоянии. В здании, сильно поврежденном налетами, проживают пять семей. Системы водоснабжения и отопления разрушены, а в помещениях, чудом сохранившихся после взрывов зажигательных бомб, живут люди, из-за нищенского существования уничтожающие то, что еще осталось в доме. Там десять собак, кошки и куры, которых поместили в бывшую ванную комнату, вместо дверей — мешки из-под угля. По предварительной оценке, дом находится в таком плачевном состоянии, что потребуется по меньшей мере 50 000 марок, чтобы хоть как-то привести его в порядок.

Так выглядела моя «роскошная вилла». Финансовая служба отсрочила выплату налогового сбора.

Освобождена и обобрана

Студия «Моушен пикчер бранч» в Мюнхене на Гейзельгаштейг дала разрешение на реконструкцию моих кинохранилищ при АФИФА[392] в Берлине. Они не пострадали при бомбежке: невероятно счастливый случай.

Это означало спасение для всех моих фильмов, за исключением «Долины». Дубли негативов и архивные копии чудом оказались в целости и сохранности. К тому же почти 400 000 метров пленки с отснятым олимпийским материалом всех спортивных соревнований, рассортированной по 1426 коробкам, остались неповрежденными. Была предпринята проверка всего имущества, которая проводилась в 1950 году под контролем американских служб и в присутствии, а также при непосредственном участии моей сотрудницы фрау Петерс. К моменту начала ревизии все киноролики находились в целости и сохранности, а когда американская кинодивизия ушла спустя несколько лет, бункер оказался попросту пуст. Не осталось ни одного кадра огромного материала по Олимпийским играм, исчезли дубликаты негативов моих фильмов. Сохранилась только одна старая копия «Голубого света» да несколько коробок с обрезками пленки. Эта потеря совершенно подкосила меня. Только в 1980-е годы американские студенты, писавшие научные работы по моим олимпийским фильмам, обнаружили огромное количество этого материала в Библиотеке Конгресса в Вашингтоне и в других учреждениях США.

Я потеряла всякую надежду вернуть из Америки свои фильмы и вновь сосредоточила усилия на спасении материалов, хранившихся во Франции. К моему удивлению, в Мюнхен приехал месье Демаре, о котором с момента его эмиграции в Канаду я ничего не слышала. Его, странным образом, сопровождал тот самый месье Колен-Реваль, по слухам, в свое время в Париже способствовавший тому, что супруги Демаре покинули Францию из-за контактов со мной.

На тот момент оба француза всячески выказывали заинтересованность в моем фильме «Долина»: Колен-Реваль как представитель немецко-французского Международного кинообъединения в Ремагене, исполнительным директором которого он представился, а Демаре выступал в роли покупателя прав на показ в Канаде.

Месье Колен-Реваль увещевал: теперь в Париже окончательно все урегулировано и в кратчайшее время материал может быть доставлен в Ремаген. Оба господина предъявили мне все документы, заверенные подписями и печатями. Меня порядком ошеломил такой поворот событий: с одной стороны, во мне снова проснулась надежда, а с другой — я все же не отважилась подписывать бумаги в отсутствие юриста. Кроме того, одно условие в тексте предложенного договора насторожило меня: я должна была прекратить процесс, который вел профессор Дальзас в Верховном суде Франции по освобождению моего имущества из-под ареста. Рисковать этим не представлялось возможным. Как вскоре подтвердилось, мои сомнения оказались небезосновательными. Из Парижа господин Майнц сообщил, что французское правительство лишило Колен-Реваля всех полномочий, а также предостерег меня от заключения с этим экс-чиновником каких-либо договоров. Я была полностью обескуражена. Что произошло в Париже в борьбе за этот фильм среди разных заинтересованных лиц — теперь не разгадать. И корреспонденция, которую вел мой представитель с «Сентр Насьональ де ла Синематек Франсез» и с другими французскими организациями, отнюдь не прояснила ситуации.

В конце июня 1950 года мой мюнхенский адвокат Бейнхардт получил от директора самого главного кинематографического учреждения Франции, нижеследующее послание, в котором, казалось, содержалось окончательное решение:

Париж, 30 июня 1950 года.

Месье!

В ответ на Ваше письмо от 20 июня 1950 года с сожалением должен сообщить, что я не смогу вернуть материал фильма «Долина». В данном случае речь безусловно идет о немецкой собственности, которая, однако, во время войны хранилась на австрийской государственной территории. Поэтому теперь правительство этой страны и ведает принятием решения о судьбе этого фильма в соответствии с Международным правом.

Фурре-Кормере[393] Французская Республика

Безумие! Теперь мои фильмы окажутся в Австрии. Многолетние усилия по вызволению их из французского плена потерпели крах?

Еще более запутало меня письмо киноархивариуса Анри Ланглуа, широко известного и высоко котировавшегося в кинематографических кругах всего мира.

Он писал:

Париж, 11 октября 1950 года.

Милая фрау Рифеншталь!

К моему большому сожалению, вынужден сообщить, что, несмотря на все титанические усилия, не удалось защитить Ваши фильмы. Действительно, мы сохраняли пленки на складе, чтобы отдать их в Ваши собственные руки. Несмотря на все протесты, эти ленты, вместо передачи их Вам оказались передоверены австрийской компании «Тироль-фильм». Я даже не сумел организовать передачу копии уникальных кинокартин австрийскому национальному архиву, способному обеспечить их хорошее хранение.

Я не могу себя простить за это. Тем не менее будьте уверены, милая фрау, в моей преданности.

Анри Ланглуа?[394]

Чертовщина какая-то! С момента окончания войны в ту пору минуло пять лет. Моя собственность все еще находилась под арестом, а я оказалась в роли безработной, без какой-либо финансовой поддержки.

В Риме

Вскоре случилось нечто, изменившее мою жизнь. Молодой французский актер Поль Мюллер сообщил, что нашел итальянского предпринимателя, который хотел бы сотрудничать со мной. И, действительно, вслед за этим мы встретились с синьором Альфредо Паноне. Я знала его еще по Берлину, где тот до войны работал в итальянском посольстве.

Этот человек, директор фирмы «Кэпитал пикчерс» в Риме, оказался первым, кто после долгого перерыва ожидал от меня новых работ. Альфредо отнюдь не являлся холодным, расчетливым бизнесменом, он выглядел человеком, способным донельзя вдохновиться какой-то идеей, как и многие его соотечественники. Он пригласил меня в Рим и предложил спокойно, не торопясь, записать все мои идеи по поводу кино. Эта перспектива показалась мне неправдоподобной, я не могла и помыслить о таком счастье. Но Поль Мюллер поддержал и ободрил меня.

В Риме на вокзале меня ожидали добрые друзья. Синее небо, теплый воздух и смеющиеся люди позволили моментально забыть серость Германии. В моем полном распоряжении оказался уютный номер, а рядом с цветами лежал конверт с чеком на кругленьую сумму в лирах. Меня охватила эйфория.

Вечер мы провели в ресторане на Трастевере, говорили о будущих проектах. Я подумывала об экранизации «Песни земли» Жана Жионо.[395] Мне нравились книги этого автора, но появились и собственные сюжеты фильмов.

Синьор Паноне предложил оформить и записать мои идеи, обосновавшись в местечке Фреджене, расположенном у моря, поскольку в Риме стояла ужасная жара.

Все казалось мне сном. Я жила во Фреджене в приятной комнате, освещенной приглушенным, отливающем зеленью светом. Дни напролет гуляла по пустынным пляжам и купалась в море. В выходные приехал синьор Паноне с девушкой-секретарем и молодыми журналистами. Печальный опыт общения с немецкой прессой заставил меня и впредь настороженно относиться к представителям этой профессии. Тем более меня поразили вышедшие вслед за пресс-конференцией сообщения, которые перевела моя новая секретарь Рената Геде. Тон этих статей оказался более чем доброжелательным. Первые страницы газет пестрели заголовками типа: «„Олимпия“ в Риме», «Италия аплодирует».

Подобный заряд симпатии и человеческого отношения вызвали во мне огромный творческий подъем. Я начала писать, день ото дня со все большим энтузиазмом и вдохновением. После долгого умственного простоя меня переполняли идеи. За какие-то две недели были готовы три различных этюда. Один назывался «Танцор из Флоренции», наброски сценария к поэтическому фильму, замысел которого созрел у меня давно, о моем друге — талантливом танцоре Гаральде Кройтцберге.

Вторая тема — фильм о горах. Съемки должны были проходить в четырех странах, в которых альпинистский спорт пользовался наибольшей популярностью. «Вечные вершины» — так назвала я этот материал: четыре восхождения первооткрывателей, оставивших след в истории и отраженных кинематографически. Кульминация — рассказ о покорении высочайшей вершины земли Эвереста.

«Красные дьяволы» — третий, и мой любимый проект. Идея эта посетила меня еще зимой 1930 года, во время работы над фильмом Арнольда Фанка «Бури над Монбланом». Тогда в Арозе, выйдя однажды из гостиницы на улицу, я была очарована незабываемой картиной: в белом сиянии зимнего пейзажа стояла группа из пятидесяти студентов в красных свитерах. (Фанк обязал статистов встать на лыжи для пробных съемок своей следующей картины — «Охота на лис».) Когда они неслись с крутых склонов, алый цвет вспыхивал в солнечных лучах — завораживающее зрелище, красное на белом. И тут я себе представила полностью горный фильм в красках. Тогда, в 1930-м, еще не делали цветных фильмов. Но в своем воображении рядом с красным я ясно видела также и синий — в данном случае женский цвет, состязание между красным и синим на белой основе.

Когда в Фреджене спустя две недели меня навестил синьор Паноне, он, прочтя написанные мной этюды, так вдохновился, что сразу же предложил заключить с ним договор. Я светилась от счастья. Прежде всего требовал реализации проект «Красные дьяволы»: уже той зимой созрела необходимость начать подготовительные работы в Кортина д’Ампеццо, в Доломитовых Альпах. С большим размахом итальянская пресса сообщила об этом проекте. Удивительно быстро стала продвигаться и подготовка к съемкам. Представители компании «Кэпитал пикчерс», пригласившей меня стать режиссером киноленты, забронировали в крупных отелях Кортины прекрасные номера для съемочной группы. Между тем Паноне в Риме зарегистрировал и поставил под запщгу авторские права на материал и название фильма — это произошло 13 октября 1950 года.

Дело Лантина

Телеграмма матери внезапно вызвала меня в Мюнхен: там ждал мой адвокат. Требовались разъяснения еще по одному делу: Баварская земельная служба по репарации вновь арестовала в Германии мое имущество, освобожденное ранее. На этот раз речь шла о меблированной квартире в Мюнхене и почти разрушенной вилле в Берлине. Других ценностей у меня не было.

Для нас с матерью это происшествие стало неожиданным и тяжелым ударом. Имущество освободили ведь совсем недавно после длительных, многолетних расследований и допросов бесчисленного количества людей, выступивших в мою пользу.

Один из моих давних и, как я полагала, преданных служащих, проработавший двенадцать лет в моей фирме фотографом Рольф Лантин, добился своим письмом в Высший президиум по финансам Франкфурта-на-Майне очередного ареста моей собственности. Адвокат сразу же направил протест, а так как я лично должна была назвать новых свидетелей, меня и вызвали из Рима. Для меня все это стало полной неожиданностью. Еще в Кицбюэле, до того как пришли французы, я одолжила господину Лантину кино- и фотокамеры, несколько ящиков с аппаратурой для ночных съемок, химикалии и фотобумагу. Он тогда надеялся с этим оборудованием сносно существовать в американской оккупационной зоне, что ему блестяще и удалось.

Так как голодные годы в Кёнигсфельде оказались слишком тяжелы, я попросила его вернуть всю одолженную раннее аппаратуру. Описав ему наше положение, сообщила, что срочно нуждаюсь в деньгах на покупку лекарств для матери. Лантин не ответил. Вместо этого во многих иллюстрированных журналах появились фотоматериалы о «Долине». Я узнала, что Лантин тайно вывез из Кицбюэля фотографии, а затем продал их различным редакциям. Для защиты авторских прав я обратилась к своему адвокату, чтобы затребовать назад одолженное оборудование и фотографии со съемок «Долины». Дабы не возвращать мое имущество, Лантин пошел на провокацию, лицемерно осведомившись в Высшем президиуме по финансам, обязан ли он возвращать требуемое, так как еще не знает, не застряли ли тогда в моей фирме партийные деньги. Ему якобы пришло в голову, что он не должен подвергать себя опасности быть обвиненным еще и во лжесвидетельстве.

Однако у провокатора ничего не вышло. После допроса важных свидетелей, таких как Франц Ксавье Шварц,[396] бывший партийный министр финансов, ответственный за все денежные вопросы в Коричневом доме, и Винклер, главный управляющий «Фильмкредитбанка», которому подчинялась немецкая киноэкономика, арест с моего имущества окончательно сняли. Это решение суда господин Лантин не смог проигнорировать, и ему пришлось вернуть оборудование.

А у меня появился очередной горький опыт.

Римское приключение

Я должна была в январе 1951 года начать подготовку к работе над «Красными дьяволами» в Доломитовых Альпах. Договор с компанией «Кэпитал пикчерс» уже нотариально заверили в Риме, но из-за своего внезапного отъезда в Мюнхен, я еще не получила обещанный аванс. Синьор Паноне обещал привезти деньги в Кортину, где мы запланировали встречу в гранд-отеле «Мажестик Мирамонти». Туда мы приехали вместе с матерью, поскольку мне становилось все тягостнее с ней разлучаться. Нас сердечно приветствовал владелец отеля синьор Менайго. Альфредо Паноне еще не прибыл, чему я поначалу даже обрадовалась, так как после напряженных недель в Мюнхене чрезвычайно нуждалась в отдыхе.

Снег шел не переставая. Дороги постоянно расчищали, но через несколько дней опять лишь верхушки телеграфных столбов торчали из сугробов. Старожилы здешних мест не припоминали подобных снегопадов. Паноне прислал телеграмму, что задержится еще на несколько дней.

Поскольку итальянская пресса неоднократно сообщала, что в Кортине будет сниматься фильм «Красные дьяволы», все местечко лихорадило. Где бы я ни появлялась, меня тут же засыпали вопросами. С некоторых пор от Паноне перестали поступать известия. Что произошло? Я начала беспокоиться, положение становилось все неприятнее. Вся надежда была на аванс, обещанный Паноне, пока же за пределами отеля я не могла расплатиться даже за лимонад или капуччино. Все попытки связаться с Альфредо оказывались безрезультатными. Ни в офисе, ни у него дома никто не отвечал. К несчастью, мой друг Поль Мюллер уехал из итальянской столицы, и с секретарем Ренатой, предоставленной в мое распоряжение, мне также все не удавалось переговорить. Вновь бессонные ночи! Уже истекли три недели бесплодного ожидания в Кортине. Чтобы наконец узнать, как обстоят дела, мне следовало срочно отправляться в Рим. Но где взять денег на билет?!

Синьор Менайго заметил мое беспокойство. Он явно расстроился, когда выслушал рассказ о моем незавидном положении. То, что я не смогу оплатить гостиничные счета, беспокоило его не слишком, но какими убытками обернется внезапная отмена съемок в Кортине, предварительно разрекламированных прессой, его очень огорчило. Кроме того, хозяин отеля и сам, как оказалось, находился под впечатлением от сюжета фильма и поэтому сразу же задумался над другими возможностями финансирования. Синьор Менайго взялся переговорить с некоторыми крупными кинопромышленниками, проводившими Рождество в его отеле. Кроме того, он подключил к процессу добывания средств господина Гуршнера, начальника транспортого управления Кортины, выказавшего особый интерес к фильму, и Отто Менарди, владельца горного отеля «Тре Крочи», также по роду деятельности знакомого с богатыми итальянцами. Эти три господина по собственному почину стали интенсивно заниматься планированием нового финансирования моей картины.

В Кортине появлялись заинтересованные люди, с ними обсуждались конкретные вопросы, даже готовились проекты договоров, — но потом все неожиданно расстраивалось и лопалось как мыльный пузырь. Я уже потеряла всякую надежду, как вдруг — сюрприз: господин Гуршнер сообщил, что провел обнадеживающие телефонные переговоры с крупнейшим итальянским кинопромышленником. Этот человек живо интересовался проектом и хотел со мной переговорить. Он назначил встречу на 12 часов следующего дня в римском «Гранд-отеле», другой срок его не устраивал. Синьор Менайго не возражал против моего отъезда и отсрочки оплаты гостиничных счетов. Ойген Сиопес, знакомый горный инструктор, безвозмездно предоставивший в мое распоряжение местную горнолыжную школу для будущих съемок, любезно согласился проводить мою мать в Мюнхен. К счастью, обратные билеты были уже куплены. Господин Гуршнер как руководитель итальянского автобусного отделения SAS предоставил мне возможность бесплатно добраться до Рима.

Рано утром я прибыла в итальянскую столицу без единой лиры в кармане. За несколько часов до назначенного времени я уже находилась в «Гранд-отеле». Прежде всего освежившись в туалетной комнате после утомительной ночной поездки, принялась лихорадочно листать иллюстрированные журналы в холле отеля. Чего бы я сейчас только ни отдала за хороший завтрак! Подошел официант, протянул мне роскошное меню. Пришлось поблагодарить его и попросить стакан воды.

Наконец стрелки часов достигли двенадцати. Только теперь мне в полной мере стало ясно, как много зависит от этой беседы. Я пыталась успокоиться, но дрожь в пальцах не унималась.

Время неумолимо двигалось вперед, а я все ждала. Давно минул назначенный для встречи полдень. Меня так и подмывало положить голову на стол и зарыдать. Все казалось бессмысленным. В тот самый момент, когда я уже собиралась уходить, ко мне подошел некий господин и спросил на ломаном немецком:

— Синьора Рифеншталь?

Я с тяжелым сердцем кивнула. Тогда мужчина сказал:

— Мы должны попросить у вас прощения, что заставили так долго ждать. На фирме случилось несчастье, которое коснулось нас всех.

Он колебался, говорить ли дальше, и мне показалось, что его лицо донельзя побледнело. Потом, глядя в сторону, этот человек продолжил:

— Управляющий делами нашей фирмы застрелился прошлой ночью. Мой шеф попросил сообщить вам это. Он очень сожалеет, что сейчас не сможет встретиться с вами.

Итальянец давно покинул холл, а я, будто окаменев, все еще сидела на месте. Не знаю, как долго. (Многое из того, что тогда происходило, сегодня видится отчетливо, другое — схематично.) Думая теперь о случившемся в Риме, мне приходит в голову, что смотрю фильм, из которого вырваны куски. Не помню уже, как вышла из отеля, припоминается лишь, как бесцельно бродила, остановилась перед киоском, чтобы купить итальянскую газету, пока не спохватилась, что у меня нет ни лиры. Бросились в глаза заголовки крупными буквами к материалам об итальянской кинофирме, с которой мы должны были вести переговоры. И тут я прочитала: «morti»[397] — единственное понятное мне слово — в статьях о самоубийстве, от которого я тоже косвенно пострадала. Я отправилась, все еще сама не своя, дальше, по направлению к улице Барберини, где находился офис Паноне. Внезапно кто-то обратился ко мне по имени. Затем незнакомая женщина, улыбнувшись, проговорила:

— Замечательно, что мы встретились. Как долго вы еще пробудете в Риме?

Я смущенно пожала плечами и только молвила:

— Не имею представления.

— Не хотите ли погостить у меня несколько дней? Все бы так обрадовались.

Дама импульсивно схватила меня за руку и заявила:

— В любом случае забираю вас сейчас с собой на чай, не могу упустить такую возможность.

Не сопротивляясь, я позволила отвести себя к машине.

Пока мы ехали, моя новая знакомая рассказала, что в течение многих лет является почитательницей моих фильмов, видела и мои выступления в качестве танцовщицы. Сама она училась хореографии в Мюнхене, поэтому и говорила по-немецки почти без акцента. Автомобиль медленно взбирался по улице Аурелиа-Антика, крутой и полной поворотов улице. Мы очутились довольно высоко над Римом перед громадными железными воротами, за которыми виднелся небольшой старый замок в романском стиле, окруженный высокими соснами.

— Вы здесь живете?

— Да, — ответила дама с улыбкой, — дом вам понравится.

Перед тем как войти в сад, я остановилась на мгновение, чтобы посмотреть с высоты на Рим: как же прекрасен этот город! Он очаровывает с первого взгляда. В доме нас приветствовали гости, и тут мне наконец стало известно имя гостеприимной хозяйки. Ею оказалась баронесса Мирьян Бланк, личность, довольно популярная в итальянской столице.

Чай подали во внутреннем дворике замка. Наконец-то можно было подкрепиться. Все же я попыталась не афишировать свой голод и, насыщаясь, одновременно с восхищением разглядывала изумительных пестрых птичек, яркие цветы, и живописно обвивающие колонны замка виноградные плети. В шезлонге, небрежно куря сигарету, расположилась дама без определенного возраста — бросались в глаза ее бесподобные длинные ноги. Это была Майя Леке,[398] известная в Германии танцовщица. Меня познакомили и с фрау Гюнтер,[399] руководительницей известной танцевальной школы в Мюнхене, обучавшей Майю Леке и Мирьян Бланк.

После всего пережитого за эти годы передо мной здесь открылся совершенно здоровый прекрасный мир. Эта атмосфера приятно изумила, захватила меня, и я с благодарностью приняла приглашение баронессы Бланк погостить у нее несколько дней.

Двойная жизнь

Вот уже неделю я наслаждалась гостеприимством хозяйки замка. В то время мне пришлось вести странную двойную жизнь: с одной стороны — мое проживание в роскошных покоях в античном стиле с огромной современной ванной, выложенной сицилийским кафелем, а с другой — баронесса Бланк не могла не заметить, что ее гостья бедна как Золушка. Почти ежедневно, выезжая в город по магазинам или с визитами, она брала меня с собой. В Риме мы прощались, договорившись встретиться на ступеньках «Испанской лестницы» во второй половине дня. До этого времени я была предоставлена самой себе. Прогулки по выложенным камнем мостовым утомляли, передвигаться же на такси или автобусе я не могла себе позволить из-за отсутствия денег. Совсем тяжко приходилось во время обеда, когда в окнах кафе и ресторанов виднелось множество людей, поедающих пасту или наслаждающихся десертом.

Вечерами за ужином в замке — около 22 часов — я ощущала свое глупое положение с пронзительной отчетливостью. За торжественно сервированным столом, украшенным цветами и свечами, мне было неуютно. Как в кино, гостям во время трапезы прислуживал импозантный седовласый лакей в белых перчатках.

Поначалу меня безусловно очаровала подобная романтическая, пышная атмосфера, но затем все окружающее стало изрядно угнетать. Хотелось домой, к маме. Проблема заключалась в следующем: заранее купленный билет до Мюнхена был из Кортины, а не из Рима. Чтобы оплатить проезд, мне следовало раздобыть около 50 марок, но я не отваживалась их попросить.

Тут проявилось еще старое недомогание, заставившее меня провести несколько дней в постели. Мирьян — к тому времени мы перешли на «ты» — решила пригласить врача, который, по ее словам, смог бы меня вылечить.

Необычный врач

Через несколько дней меня познакомили с этим чудо-доктором. Он явился в числе приглашенных на бесподобный вечер у Мирьян. На этом приеме также присутствовали знаменитый композитор Карл Орфф,[400] исполнивший свои новые сочинения, а также Эдда Чано,[401] дочь Муссолини и близкая подруга хозяйки дома. Она и привезла с собой обещанного профессора, который, как мне объяснили, являлся домашним врачом итальянской королевской семьи.

Господин Штюккгольд, немец по происхождению, приехавший в Италию в 1928 году (и с тех пор ставший Стукколи), снискал здесь славу и уважение. Ранее в Берлине он имел практику на Веддинге. Тогда среди его клиентов попадались и продажные женщины, и сутенеры, и рабочие. Талантливый повествователь, он живописно рассказывал о той среде. Профессор Стукколи согласился обследовать меня, и уже на следующий день я была у него в клинике. Большое помещение с очень высокими стенами, как в библиотеке, сверху донизу заполняли книжные полки. Профессор, напомнивший мне сказочного богатыря, сидел за старинным столом. При этом ничто не указывало на то, что я нахожусь в кабинете врача, ни один предмет.

Терпеливо выслушав длинную историю моих болезней и тщательно изучив бумаги, которые я захватила с собой, Стуколли вдруг заметил выражение ужаса, появившееся на моем лице в связи с предстоящим осмотром. Ослепительно улыбнувшись, доктор успокоительным тоном принялся объяснять:

— Мне не нужно вас осматривать. Картина ясна: у вас прогрессирующий цистит, который уже не поддается лечению обычными средствами. Существует единственная возможность улучшить ваше состояние и предохранить от болезненных колик. Но этот метод довольно опасен, и только вы сможете решить, стоит ли рисковать.

Я взволнованно попросила врача развить эту тему подробнее.

Он не заставил себя ждать и продолжил объяснение:

— Одна часть вашего мочевого пузыря десятилетиями разрушалась коли-бактериями. Миллионы их расположились в глубоких складках больного органа. Вам придется вколоть лошадиную дозу лекарства. В течение двух месяцев ежедневно вы должны внутримышечно вводить себе по два кубика стрептомицина. Дело в том, что антибиотики появились совсем недавно, поэтому до сих пор вам никто и не смог помочь. Сегодня достаточно от трех до шести дней, чтобы вылечить подобные болезни, если только они не перешли в хроническую стадию. Обычное лечение в вашем случае уже бессильно.

— А в чем состоит риск? — спросила я.

Профессор Стукколи ответил:

— Вы можете оглохнуть.

Я моментально отреагировала:

— Милый профессор, уже более двадцати лет приступы раз от разу повторяются с новой силой. И у меня в связи с этим только одно желание — освободиться от чертовых невыносимых колик.

Врач открыл деревянный шкафчик, вынул оттуда несколько пачек лекарства, передал мне и сказал:

— Здесь шестьдесят доз по два кубика стрептомицина. Вам следует ежедневно, не пропуская, делать по одному уколу, желательно в одно и то же время, иначе все пойдет прахом.

— Дорогой профессор, — молвила я в замешательстве, — к сожалению, мне пока не по карману оплатить лекарство и ваши услуги.

— А вы мне ничего и не должны, — был ответ.

Я по сию пору сохранила чувство искренней благодарности к этому человеку — удивительному врачу. Назначенное лечение я стойко перенесла, и вот уже тридцать лет у меня не возникало никаких рецидивов.

Гороскоп

Теперь мой отъезд был окончательно определен. Вечером отходил поезд на Мюнхен. Секретарь Рената, которую я незадолго до этого, к счастью, повстречала, без колебаний одолжила мне денег на билет. От нее я также узнала, почему кинопроект с участием Паноне и «Кэпитал пикчерс» потерпел крах. Один из наиболее влиятельных в финансовом отношении директоров этой фирмы, швейцарский банкир, вернулся в Италию в начале того года после долгосрочного пребывания в Нью-Йорке. Когда он узнал о договоре, который подписал со мной Паноне, то, по словам Ренаты, пришел в ярость. Банкир открытым текстом заявил, что не будет финансировать никакой фильм, связанный с именем Рифеншталь. Поскольку синьор Паноне тем не менее настаивал на исполнении условий договора, говорят, банкир перекрыл все счета фирмы. Что произошло потом, Рената точно не знала, но фирма стала неплатежеспособной, а Паноне скрылся за границей, не оставив никаких координат.

Мой последний день в Риме. Поезд уходил поздно вечером, и мы решили напоследок поужинать по-домашнему. Багажа со мной не было, только маленький чемоданчик. Мирьян в тот день планировала отправиться с визитом в Рим, пригласив с собой и меня. Уже в автомобиле она сказала:

— Сегодня ты познакомишься с одним из моих лучших друзей, удивительным человеком, Франческо Вальднером, самым известным в Риме астрологом. У него экстраординарные способности, и предсказанное им, как правило, сбывается. Ты веришь в астрологию? — спросила Мирьян.

— То, что созвездия имеют большое влияние на природу, а также и на человека, это, безусловно, правда, — ответила я, — но расчеты, которые делают астрологи по расположению звезд в час рождения, мне представляются слишком сложными. Скорее поверю, что существуют люди, которые, занимаясь этим, интуитивно могут распознать определенные качества характера и судьбы людей. Но, пожалуй, не стану строить свою жизнь по гороскопу и подобным предсказаниям, как и до сих пор этого не делала.

Господин Вальднер жил в старинном доме недалеко от Тибра. Он обнял баронессу, а затем повернулся ко мне.

— Это Лени Рифеншталь, — представила меня Мирьян, — ты ее, конечно, знаешь.

— Да-да, — произнес задумчиво Вальднер. — Еще когда жил в Мерано, я видел ваши фильмы, я отчетливо помню «Голубой свет», — продолжил он оживленно, — тот эпизод, когда вы в гроте играете с кристаллами, пронизанными лунным светом.

Мы расположились на угловой софе со множеством подушек. Вся обстановка была выдержана в приглушенных тонах. Кошка потерлась о ноги Вальднера, он тем временем поставил на стол чай и печенье. Я заметила, что его глаза прикрыты, и вообще астролог выглядел немного заспанным. Может так Франческо сосредоточивался. Еще до того как я сделала глоток чая, он уже задал вопрос:

— Когда вы родились?

И тут же сам ответил:

— Определенно в августе. Вы могли быть рожденной только в конце лета.

Улыбнувшись, я подтвердила:

— Да, двадцать второго августа тысяча девятьсот второго года.

Он моментально поднялся, прошел за занавес, но вскоре вернулся.

— У вас очень необычный гороскоп, — проникновенно сказал он. — Как долго вы еще пробудете в Риме?

— Только до сегодняшнего вечера.

— Этого не должно случиться, — воскликнул астролог неожиданно взволнованно. — Вам непременно следует задержаться в Риме.

Мирьян прервала его:

— К сожалению, это невозможно, Франческо, Лени ждут в Мюнхене.

— Минутку, — произнес Вальднер и вновь исчез за занавесом. Потом он возвратился с маленькой картотекой, упал в кресло, углубился в какую-то карту, затем сказал с большой определенностью: — Если вы уедете сегодня вечером, то потеряете уникальный шанс. У меня здесь гороскоп одного из клиентов. Его луна лежит на вашем солнце. Звезды так расположены по отношению друг к другу, что лучшего партнерства и быть не может. Этот мужчина, — продолжал Вальднер, — богатый итальянский бизнесмен с творческими амбициями, можно сказать, прирожденный меценат. Если вы с ним договоритесь, это будет для вас очень благоприятно.

Мирьян попыталась его поддержать:

— Ты действительно должна подумать. Если Франческо высказывается с подобной определенностью, в этом почти всегда что-то есть. Задержись еще на несколько дней, ты же можешь переговорить со своей матерью по телефону.

Я осталась. На следующее утро господин Вальднер позвонил Мирьян. «Его» меценат назначил мне встречу на пять часов вечера в офисе на улице Барберини, 3. Им оказался профессор Эрнесто Грамацио, австрийский Генеральный консул в Риме. Точно в назначенное время я пришла по указанному адресу.

Меня провели через несколько современно обставленных комнат, в которых работали сотрудники фирмы, и попросили подождать в офисе профессора Грамацио. Здесь стены были увешаны фотографиями знаменитых деятелей искусств и политиков, под всеми фото красовались личные подписи. Я все еще ни на что не надеялась и потому сохраняла спокойствие, несмотря на то что ждала уже более часа.

Вдруг неподалеку послышались голоса, смех, затем синьор Грамацио наконец возник передо мной. Он оживленно поздоровался по-итальянски, потом по-французски и, наконец, по-английски. Выглядел профессор как итальянец из книжки с картинками: крупный, статный мужчина, очень ухоженный и модно одетый, черные густые волосы, большие карие глаза и черты лица римлянина из голливудского фильма. Была бы я юной девушкой, он бы произвел на меня сногсшибательное впечатление.

Глава фирмы извинился за опоздание и начал говорить так много и так быстро, что я едва могла за ним успеть. Все больше Грамацио казался мне актером, нежившимся в лучах славы, но не своей, а других знаменитых личностей. Он показал фотографии Марии Каллас,[402] президента Италии, Анны Маньяни,[403] Росселлини[404] и де Сики.[405] При демонстрации каждого фото хозяин офиса пояснял, когда с ним или с ней встречался и беседовал в последний раз. Но, мне все это было не так уж и важно. На протяжении своего монолога профессор ни одним словом не обмолвился о моей работе, и я порядком рассердилась, что из-за него осталась в Риме. Дождавшись паузы в его речевом потоке, я встала, чтобы попрощаться.

Грамацио удивленно посмотрел на меня:

— Вы же не собираетесь уходить? Я полагал, мы поужинаем в приятном заведении, выпьем по бокалу вина. Мне бы хотелось поподробнее узнать о ваших планах, мой друг Вальднер меня заинтриговал.

Тем же вечером мы оказались в римском ресторане под открытым небом, где беседовали под музыку гитар. Господин Грамацио пригласил на ужин и своего сотрудника, синьора Монти, который хорошо говорил по-немецки. Как оказалось, профессор являлся владельцем фирмы, выполнявшей в Италии заказы на масштабное строительство. Места австрийского Генерального консула он добился только из соображений престижа.

Франческо Вальднер о многом умолчал. Встреча с Грамацио мне, действительно, показалась невероятно судьбоносной. Насколько профессор много болтал в своем офисе, настолько сейчас он являлся отличным слушателем. Я рассказала о содержании своих новых кинопроектов — «Вечной вершины» и фильма-элегии «Танцор из Флоренции», описала проблемы с кинолентами, арестованными во Франции, и трудности политического характера в отношении меня в Германии.

Беседа закончилась очень поздно — мы остались последними посетителями ресторана. Профессор и синьор Монти доставили меня домой. В то время когда мы ехали вверх по улице Аурелия-Антика, Грамацио произнес:

— Мы будем сотрудничать и завтра создадим фирму.

— Завтра? — спросила я ошеломленно.

— Завтра, — сказал Грамацио улыбаясь. — Когда вы придете, все необходимое уже подготовят, жду вас в двенадцать часов.

В замке все спали, но двери оставались открытыми. В темноте пришлось долго искать выключатель. Только теперь дало себя знать опьянение — я выпила за ужином несколько рюмок, а могу вынести спокойно совсем немного алкоголя. К сожалению, я очень плохо ориентируюсь на местности, что мне уже доставляло неприятности при скалолазании. Поэтому здесь путь до своей комнаты, начиная от лестницы, мне пришлось заранее на всякий случай отметить белым мелом. Таким образом, никого не разбудив той ночью, я сама нашла свою постель. До того как погрузиться в сон, перед моим мысленным взором возникли необыкновенные глаза Франческо Вальднера.

«Ирис-фильм»

На следующее утро я снова отправилась на улицу Барберини, 3. Синьор Грамацио вместе со своим управляющим уже ждали меня. В помещении витало радостное волнение. Грамацио передал мне конверт. В письме из «Народного банка Рима» сообщалось: «Настоящим удостоверяем, что от профессора Эрнесто Уго Грамацио мы получили полномочие предоставить в Ваше распоряжение с 1 мая текущего года сумму в 2 500 000 (два миллиона пятьсот тысяч) лир».

У меня перехватило дыхание. Эта сумма составляла тогда приблизительно 50 000 немецких марок.

Они следили за моей реакцией, но я лишь молча смотрела на них. Тогда Грамацио, рассмеявшись, сказал:

— Синьора Лени, мне доставляет радость передать вам письмо моего банка и пусть эта сумма явится начальным капиталом для создания новой версии «Голубого света». Я счастлив сотрудничать с вами.

Я была покорена.

В офисе нотариуса Олинто де Виты мы с господином Грамацио и нотариусом подписали договор о создании фирмы «Ирис-фильм». Соглашение предусматривало, что после выплаты основного капитала, который поступил из итальянского банка, господин Грамацио и я стали единственными компаньонами этой фирмы с местом ее нахождения в Риме. В задачи фирмы входило производство фильмов, для чего господин Грамацио и предоставил в мое распоряжение десять миллионов лир в качестве начального капитала.

Стремительный темп, предложенный Грамацио, захватил меня полностью. Во всех ситуациях профессор обставлял процесс таким образом, как я не смела и мечтать. Уже на следующий день после визита к нотариусу меня пригласил на встречу режиссер Витторио де Сика. Я восхищалась его фильмами. Он говорил о моих с таким воодушевлением, что заставил сконфузиться. В киноателье «Чинечитта»[406] в небольшом демонстрационном помещении он показал рабочий вариант своего фильма «Умберто Д.», в котором, как и в его «Похитителях велосипедов» и «Чуде Милана», сквозила присущая только ему гениальная интонация. Витторио поинтересовался и моими съемочными планами. Когда он узнал, что с окончания войны мне мешали работать по специальности, его это так задело, что режиссер созвал в ателье своих сотрудников, представил им меня, а затем выступил с пламенным спичем, из которого я, к сожалению, поняла только пару слов. По окончании его речи разразился шквал аплодисментов.

И Росселлини, которому меня представили на следующий день, отнесся ко мне с неподдельной сердечностью, которая, особенно в сравнении с отношением немецких «коллег», глубоко тронула меня. Он знал все мои фильмы, особое впечатление произвел на него «Голубой свет». Росселлини сказал:

— Знаете, мы, итальянцы, в чем-то вам подражали, ибо вы были первой, кто проводил съемки не в киноателье, а на натуре, даже богослужение сняли в церкви.

При таких словах сердце мое учащенно забилось.

Окрыленная, с новыми силами покидала я Рим. Возникла необходимость найти немецкого компаньона для нашей с Грамацио фирмы «Ирис-фильм».

Всё сначала

День спустя после отъезда я уже была в Инсбруке, чтобы встретиться с заявленным австрийским правительством доверенным лицом господином Вюртеле. Главным образом мы говорили о моем фильме «Долина», который еще не успели переправить в Австрию. Теперь я планировала заполучить его через фирму «Ирис-фильм». Это явилось бы хорошим началом и дополнительным шансом для успешного продвижения «Красных дьяволов».

Чиновник Земельного правительства Тироля произвел на меня хорошее впечатление. Он уже провел подробные переговоры с министром иностранных дел Австрии Карлом Грубером[407] и заручился поддержкой. Министр надеялся успешно подключить к нашим делам австрийского посла в Париже. Получив положительный ответ из Франции, господин Вюртеле лично взял на себя переправку киноматериала.

Лучше, если бы мне самой удалось поехать в Париж, поскольку господин Вюртеле не владел французским. Но получить визу в эту страну в моем случае было совершенно невозможно. Тут я вспомнила о своем новом компаньоне. Грамацио не только исполнял обязанности австрийского Генерального консула, но и великолепно изъяснялся по-французски. Хотя он и очень занятой человек, но освобождение из-под ареста моих лент для «Ирис-фильма» явилось бы чрезвычайно ценным фактором. Я письменно изложила ему свою просьбу. Совсем скоро по телеграфу пришел ответ: «Готов поехать, чтобы биться за Ваши дела». Лучше и не придумаешь.

В Тирзее, небольшом местечке близ Куфштейна, во вновь отстроенном киноателье находились, пока под арестом, мои демонстрационные машины, монтажные столы и часть аппаратуры. Я намеревалась получить обратно свое оборудование через новое доверенное лицо в Австрии — господина Вюртеле.

В то время как я жила надеждой вскоре вновь начать работать, из Инсбрука и Парижа пришли нерадостные вести. Профессор Грамацио вместе с господином Вюртеле отбыли во французскую столицу, но их планомерные усилия добиться отмены ареста моих материалов оставались безрезультатными. Они сообщали, что почти невозможно толком разобраться в парижских интригах, и каждый раз, когда посланники думали, что наконец достигли цели, таинственным образом все начиналось сначала.

Мне пришло в голову, что из остаточного материала «Голубого света», чудом позабытого американцами на берлинском складе, вероятно, можно было бы изготовить новую копию фильма. И в самом деле, он оказался вполне пригодным. Уже в июле я начала работать в Тирзее, где в двух гостиничных номерах пришлось спешно организовать монтажные мастерские. В этом меня охотно поддержал мой друг Арнольд, изобретатель знаменитой камеры «аррифлекс». До самой его смерти нас соединяла искренняя привязанность.

После почти шестилетнего перерыва я восстановила в памяти материал ленты, и меня захватила новая работа, атмосфера кинопроизводства. Джузеппе Бечче, долгое время дирижировавший оркестром берлинского Дворца УФА и сочинивший запоминающуюся музыку для «Голубого света», также прибыл в Тирзее, чтобы заняться звуковым рядом фильма. Мы арендовали рояль, так что Бечче, едва лишь блок киноленты был готов, сразу же принимался придумывать музыкальное сопровождение — по кадрам. Просто идеальное сотрудничество!

Тем временем из Парижа пришло письмо от месье Ланглуа. Текст этого послания произвел эффект разорвавшейся бомбы. Анри писал: «Имею честь сообщить, что все Ваши фильмы, включая „Долину“, находятся в „Сентр Насьональ де ла Синематек Франсез“ в сохранности, и Вы можете ими распоряжаться».

Годами я ждала этого известия. И вот наконец свершилось! Однако уже через два дня мое доверенное лицо в Инсбруке сообщило, что там тоже получено уведомление из Парижа, где говорится, что французы сняли арест с моего киноматериала, но теперь его перешлют австрийскому правительству с обязательным условием, что передача пленок мне в этом случае запрещается. Это совершенно противоречило тому, что сообщил месье Ланглуа. Необходимо было воспрепятствовать такому положению вещей: если мой материал после переправки в Австрию вновь будет арестован, то весь процесс опять затянется на неопределенное время. В данном случае помочь мог только профессор Грамацио. Я спешно вылетела в Рим. Когда я появилась перед своим компаньоном, умоляя о поездке в Париж, он с улыбкой согласился, но поставил условием, чтобы мы отправились во Францию вместе.

— Без визы это невозможно, — сказала я.

— Нет проблем, ведь я австрийский Генеральный консул, кроме того, у меня сложились добрые отношения с французским посольством, и мы сделаем вам визу в Риме.

Уже во второй половине дня все было готово. К счастью, мой паспорт, выписанный на фамилию Якоб, помог мне неузнанной вылететь в Париж.

Там первым делом мы направились в «Сетр Насьональ де ла Синематек Франсез». Господин Ланглуа в тот момент, к сожалению, находился в Швейцарии. Его сотрудница, мадам Меерсон, подтвердила, что материал всех моих фильмов, упакованный в ящики, находится у них и его осталось только забрать. Доверенность на получение может выдать только французское Министерство иностранных дел, которое до недавних пор всячески препятствовало тому, чтобы киноленты оказались у меня.

Грамацио на следующий день пригласил на ужин нескольких сотрудников МИДа и мадам Меерсон как представительницу Ланглуа. Он не скупился на траты, заказал в ресторане «Максим» праздничный стол, и там я наконец познакомилась с важными господами из Министерства иностранных дел и австрийского посольства. Особого успеха, однако, мы с компаньоном не достигли. Таким образом нам пока удалось лишь воспрепятствовать передаче моего материала в Австрию.

Немецко-итальянское совместное производство

В Тирзее я закончила компоновку кадров, а в Мюнхене зарегистрировала «Ирис-фильм», дочернее предприятие римской фирмы. После выхода новой версии «Голубого света» совместного немецко-итальянского производства планировалось начать съемки «Красных дьяволов». В этом проекте участвовали в Италии «Минерва» и «Люкс-фильм», в Германии — «Надиональ». Немецкая кинокомпания была готова выплатить 750 000 марок, и я обладала полномочиями заключить с ней опционный договор.[408] Это вселяло надежду.

Большую помощь в ведении переговоров мне оказал господин Шверин, бывший юрисконсульт моей фирмы. Я советовалась с ним по всем вопросам, касавшимся киноотрасли. Как только прошел слух о возобновлении моей профессиональной деятельности, стали появляться всевозможные люди, добивавшиеся от меня денег, в частности некоторые из тех, кто двадцать лет назад участвовал в создании «Голубого света», среди них мой тогдашний друг и оператор Ганс Шнеебергер. Предположив, что отчетные документы тех лет пропали, и угрожая судом, он потребовал от меня сейчас же выложить 1500 марок — якобы не выплаченный ранее гонорар.

Но Шнеебергеру не повезло. Среди прочих бумаг сохранился оригинал ведомости с его подписью, подтверждающей получение гонорара. После этого инцидента я впредь никогда не слышала о своем бывшем друге.

Следующий сюрприз: объявился Гарри Зокаль с очередными требованиями. При этом бывший компаньон все еще не разделил со мной доходы от фильма, после того как тайно выкрал и продал оригинал «Голубого света». Теперь Зокаль требовал 50 процентов прибыли от моей новой версии, поручив самому известному адвокату Мюнхена Отто Йозефу предъявить мне несправедливые претензии. Выиграть процесс против Йозефа и Зокаля я посчитала невозможным. Поэтому заявила о готовности передать наглецу 30 процентов прибыли. Такая постановка вопроса не устраивала бесцеремонного Гарри, он угрожал получить временное разрешение на запрет премьеры нового варианта «Голубого света». Это перешло все границы — таково было не только мое мнение, но и господина Шверина. Обычно очень спокойный и рассудительный, на этот раз он так разволновался от подобной наглости, что стукнул кулаком по столу и, не прощаясь, покинул вместе со мной офис адвоката Йозефа. Вполне понятно, почему мой поверенный настолько вышел из себя: предварительно мы предложили Зокалю 50 процентов от будущей прибыли, но с условием, что он назовет страны, куда ранее продал первый вариант «Голубого света» и обозначит, какие доходы получил. Но, когда оппонент отказался предоставить сведения о прибыли с этих продаж, терпение добропорядочного Шверина иссякло. С тех пор он принялся жестко настаивать лишь на соблюдении моего законного права и возмещении убытков. Только после применения подобной тактики Зокаль прекратил свои угрозы, а его адвокат Иозеф спасовал и перестал предъявлять необоснованные претензии.

Одновременно с данным правовым спором в Мюнхене я проводила синхронные съемки фильма, заказала новые титры и после этого, уже в Риме, принялась готовить все необходимое для итальянской версии «Голубого света». Совместное производство в то время оказалось делом непростым. Три недели я ждала прибытия киноматериалов. С римским симфоническим оркестром и со студией «Фоно-Рим», в стенах которой планировалось записывать музыку и итальянскую речь, уже была достигнута твердая договоренность. Тем не менее я нервничала все больше.

Одновременно я старалась заручиться поддержкой итальянских бизнесменов в финансировании фильма «Красные дьяволы». Перспективы вырисовывались отличные, особенно когда к работе подключился Чезаре Дзаваттини, известный автор почти всех сценариев для кинокартин Витторио де Сики. Чезаре понравились мои этюды, и он объявил о готовности стать соавтором сценария. Де Сика согласился сыграть в нем одну из главных ролей.

Мы целиком погрузились в работу, и мне параллельно приходилось разбираться в особенностях итальянского менталитета. Очень часто мои партнеры не соблюдали поставленные сроки — и это порядком изматывало. Но когда в конце концов все складывалось благополучно, то сотрудничество получалось сказочным. Чрезвычайно талантливые итальянские коллеги оказались людьми впечатлительными, с широкой душой, великолепным творческим потенциалом. Профессионалы своего дела трудились и в копировальной киномастерской Каталуччи.

Двадцать первого ноября 1951 года в Риме состоялось блестящее гала-представление нового варианта фильма «Голубой свет». Профессор Грамацио пригласил на него именитых деятелей искусства и политиков. Взволнованно принимала я поздравления и цветы, дождавшись своего первого звездного часа после окончания войны. Но только и это счастье длилось недолго. Как бы восторженно ни звучали отзывы публики и прессы, продажа фильма в Италии оказалась сопряжена с определенными трудностями. Условия, предлагаемые некоторыми прокатчиками, не удовлетворяли синьора Грамацио: он ожидал, по крайней мере, покрытия расходов. Но никто не хотел давать гарантии. Рынок оказался забит новыми кинолентами. Тогда пришлось вновь обратить взор в сторону своего отечества, где «Голубой свет» до войны имел грандиозный успех.

Фотография вымогателя

За два дня до премьеры в Мюнхене фирма «Националь-фильм-прокат» устроила напротив руин национального театра в «Негасимой лампе» прием для прессы. Гюнтер Гроль, известнейший мюнхенский кинокритик, настойчиво ратовал за повторную премьеру и возобновление демонстрации моего фильма, назвав его «вехой в истории немецкого кино». И вот спустя двадцать лет со дня премьеры в Германии я выступала перед общественностью и пыталась скрыть от засыпающих меня вопросами журналистов внутреннее волнение.

Отзывы прессы оказались на удивление доброжелательными. Но тут журнал «Ревю» проявил себя во второй раз. Под заголовком «Перед новым стартом Лени Рифеншталь» 19 апреля 1952 года там опубликовали сообщение, которое по своей подлости превзошло первое — о цыганах в фильме «Долина». Это был акт мести Гельмута Киндлера, а точнее, как позднее утверждал мой друг журналист и писатель Гарри Шульце-Вильде, жены Киндлера, малоизвестной актрисы.

В материале, снабженном фотографиями и опубликованном в журнале «Ревю», под заголовком «Об этом молчит Лени Рифеншталь» говорилось, что я через несколько дней после начала войны в Польше оказалась свидетельницей преступления против евреев, совершенного немецкими солдатами. В статье подчеркивалось: «Лени Рифеншталь — одна из немногих немецких женщин, которая не только знала о чудовищных преступлениях, из-за которых страдает и сегодня во всем мире репутация Германии, но и видела все собственными глазами».

В качестве мнимого доказательства этого обвинения журнал опубликовал крупным планом фотоизображение моего искаженного от ужаса лица. На другой фотографии — лежащие у стены расстрелянные люди. Обобщая увиденное на снимках, любой читатель мог представить меня присутствовавшей на этих экзекуциях.

Как я уже подробно описывала в главе «Война в Польше», в действительности все происходило совсем по-другому. Мое «изобличающее» фото было сделано в тот момент, когда немецкий солдат с криком «Пристрелю бабу!» прицелился в меня. Затем неподалеку послышались выстрелы, и солдаты, окружившие нас, бросились в том направлении. Со мной остались только мои сотрудники. Позже от генерал-полковника фон Рейхенау, которому я намеревалась пожаловаться на вопиющую недисциплинированность солдат, я узнала об ужасном событии. Во время бессмысленной стрельбы было убито свыше тридцати поляков, четверо немецких солдат ранено. Ни я, ни мои коллеги ничего этого не видели. Тот случай настолько меня потряс, что уже в тот же самый день я отказалась работать военным корреспондентом и покинула поле боя. Но в материале журнала «Ревю» умалчивалось об этом факте, так же как и о том, что поляки первыми начали стрелять в немецких солдат. Фотографию, «доказывавшую», что я якобы присутствовала при расстреле польских евреев, за год до этого мне предложил выкупить некто Фрейтаг, вымогатель. Я отказалась — и фото поступило в редакцию «Ревю».

Последствия публикации в «Ревю»

Очередная клевета разрушила все вновь созданное. «Националь-фильм-прокат» сообщил, что большинство владельцев кинотеатров в Германии приняли решение расторгнуть договоры на показ «Голубого света». Хуже, чем бойкот восстановленного фильма, оказалось то, что эти события негативно повлияли на мое будущее начинание. Господин Тишендорф, владелец одной из крупнейших немецких кинофирм, «Герцог-фильм», писал мне: «К сожалению, вынуждены сообщить, что недавно опубликованное сообщение в „Ревю“ дало нам повод отказаться от всех выдвинутых ранее предложений по поводу будущего фильма „Красные дьяволы“. Очень жаль».

Публикация в «Ревю» вызвала резонанс и в Париже. Французская газета «Самди суар» в марте 1952 года скопировала статью из «Ревю», дополнив ее все теми же «подлинными» фотографиями. Господин Вюртеле, прибывший в Париж, чтобы забрать мой освобожденный из-под ареста киноматериал сообщил: «Передача вашего материала австрийскому посольству, официально запланированная на девятое мая тысяча девятьсот пятьдесят второго года, час назад сорвана из-за публикации в „Самди суар“ — взятых из мюнхенской еженедельной газеты разоблачений, воспроизведенных дословно».

Это было слишком — я обессилела.

И в Риме статья из «Ревю» не осталась незамеченной. Как только профессор Грамацио узнал, что в Париже опять арестован материал «Долины», от его энтузиазма и готовности помочь не осталось и следа. Он осыпал меня упреками и потребовал возместить, не имея, кстати говоря, на это законного права, все потраченное его фирмой на восстановление «Голубого света», включая стоимость его поездок в Париж и обратно. Я и так была полностью в долгах, поэтому не смогла ничего заплатить, что привело к длившемуся годами юридическому спору.

Все мои надежды рухнули в одночасье. Однако мне хотелось избежать нового судебного процесса против «Ревю». Я чувствовала себя слишком слабой, чтобы публично сражаться со столь агрессивным противником. Меня хватило лишь на то, чтобы в телеграмме обратиться с просьбой к Берлинской аттестационной комиссии, которая вскоре должна была повторно рассматривать вопрос о моей денацификации, назначить по возможности быстрее дату слушания, чтобы разъяснить в суде также и военные события в Коньске. Скоро пришел ответ с назначенной датой. Просьбу удовлетворили.

Денацификация в Берлине

Господин Левинсон, председатель Берлинской аттестационной комиссии, 21 апреля 1952 года после рассмотрения доказательств публично подтвердил, что обвинения «Ревю» могут быть полностью опровергнуты. В обосновании, в частности, говорилось: «Аттестационная комиссия утверждает однозначно как доказанное, что Лени Рифеншталь не подлежит обвинению из-за представленных фотографий». По истечении восьмичасового заседания председатель Левинсон объявил, что решение аттестационной комиссии Фрайбурга от 16.12.1949 года теперь действительно и для Берлина, то есть я являюсь «не нарушившей закон».

Берлинская аттестационная комиссия подготовилась к рассмотрению моего дела очень тщательно. Так, я узнала, что председатель Левинсон и заседатели Шуберт и Виль за день до специального слушания просмотрели фильм «Триумф воли» и пригласили из Восточной зоны не известного мне свидетеля. Макс Штризе из Лейпцига являлся во время войны солдатом и присутствовал при событиях в польском городе Коньске. Его показания полностью совпали с заявлениями, сделанными под присягой свидетелями с моей стороны.

Когда я прощалась с господином Левинсоном, он сказал: «Если вам понадобятся совет и помощь, смело обращайтесь ко мне. В моей практике было много дел о клевете, но никогда я не держал еще в руках такого количества фальшивок и ложных публикаций, как в вашем случае. Если пожелаете, я всегда в вашем распоряжении и выступлю как свидетель в процессе против Киндлера в Мюнхене». Председатель добавил, что «появившийся в „Ревю“ материал и другие отягощающие псевдосвидетельства» оказались в аттестационной комиссии еще полтора года назад. Получается, что Киндлер терпеливо выжидал с их публикацией до момента моего нового старта в профессии.

Вслед за этим офицер из свиты генерал-полковника фон Рейхенау Гейнц Шретер в письме сообщил мне буквально следующее:

Готов подтвердить, что за день до появления пресловутого номера «Ревю» я рассказал о событиях в Польше господину Киндлеру, интересовавшемуся информацией о Коньске. В присутствии его сотрудника мною было произнесено буквально следующее: «Сожалею, если я не оправдаю ваших ожиданий, но в этих событиях фрау Рифеншталь ни в чем не замешана».

Это письмо до сих пор сохранилось.

 

Второй процесс с «Ревю»

Ободренная успешным разрешением дел в Берлине, я попыталась убедить господина Киндлера выступить в «Ревю» с опровержением. Это была моя вторая попытка избежать судебного процесса с журналом, предоставив в распоряжение его адвокату господину Штаубитцеру разъясняющие документы и попросив оказать посреднические услуги. Хотя Киндлер теперь полностью смог убедиться, что не прав, тем не менее он отказывался от любых переговоров.

Вслед за этим 8 мая 1952 года мой адвокат Гричнедер подал апелляцию в суд первой инстанции Мюнхена по поводу оскорбления, клеветы и злословия. Но и после подачи жалобы господин Гричнедер до последнего оттягивал момент официального возбуждения дела, мы все дожидались публикации опровержения в «Ревю».

Однако вместо извинений Киндлер предпочел разыскать еще какой-нибудь, отягощающий мою участь материал. Я узнала, что представители «Ревю» всячески пытались получить обо мне информацию от разных не известных мне лиц. Из-за всевозможных уловок адвоката Штаубитцера судебное разбирательство все время откладывалось, сначала на недели, потом на месяцы.

Ситуация становилась все более невыносимой — и не только по финансовым соображениям. Мы жили теперь втроем (днем даже вчетвером) в одной 16-метровой комнате на Тенгштрассе. На софе спала мама, Ханна и я — на полу. В течение дня приезжал мой бывший муж, чтобы поддержать меня. Петер помогал мне разбирать со мной деловую корреспонденцию, а мать в той же комнате готовила еду.

В эти безрадостные дни меня навестил Джон Эггенхофер, добрый друг из Америки, не раз помогавший нам. Этот необыкновенный человек, замкнутый и весьма чувствительный, необычайно любил кошек, которых в его нью-йоркской квартире насчитывалось более двадцати. Джон привез целый чемодан подарков, просил меня воспрянуть духом и обязательно отдохнуть — в горах или на море. Для этого он дал мне 300 долларов — по тем временам вполне приличную сумму.

Но прежде чем я надумала, куда поехать, все решило за меня письмо из Италии. Поль Мюллер, мой испытанный друг, просил, если возможно, в ближайшее время прибыть в Рим: некоторые итальянские бизнесмены вознамерились серьезно переговорить со мной насчет фильма «Красные дьяволы». Долго не раздумывая, я уже на следующий день отправилась на поезде в Рим.

Снова в Риме

В тот раз в итальянской столице в конце июня стояла невыносимая жара — 40 с лишним градусов в тени. В моей небольшой комнате в гостинице «Бостон» была температура как в инкубаторе. Хотя время отпусков еще не наступило, каждый, кто мог, уже сбежал из Рима на море в Остию.[409] Поль Мюллер всячески заботился обо мне. Прежде всего он привез меня в офис «Минерва-фильма». В результате переговоров было достигнуто соглашение: «Минерва-фильм» как компаньон берет на себя половину производственных затрат, в сумме составивших 750 000 марок. Единственное условие: совместное согласование кандидатур главных действующих лиц. Меня попросили еще раз приехать через несколько дней, собираясь за это время составить предварительную смету. Все участвовавшие в переговорах выражали свое восхищение материалом будущего фильма.

Пауль тем временем познакомил меня со многими интересными людьми. Например, с Теннесси Уильямсом[410] — любящим выпить, сумасшедшим, но гениальным драматургом, из-под пера которого вышли и «Трамвай „Желание“», и «Кошка на раскаленной крыше», и многие другие восхитительные пьесы. Поскольку Уильямс в то время жил в том же доме, что и Поль, вблизи улицы Венето, мы часто встречались, и проводили вместе приятные часы за беседой.

Мне удалось понаблюдать за потрясающей игрой Джины Лоллобриджиды[411] во время съемок кинокартины «Хлеб, любовь, и фантазия». Ее партнер по фильму Витторио де Сика вновь заверил меня, что возьмет на себя роль Харриса в «Красных дьяволах».

Затем я встретила Анну Маньяни, единственную в своем роде актрису, всегда вызывавшую у меня восхищение. Она пожаловалась мне на патологическое отсутствие добротных сценариев и просила подыскать для нее что-нибудь подходящее в моих фильмах. Позже совместно с Германном Мостаром я написала специально для нее увлекательную роль испанской матери в сценарии «Три звезды на мантии мадонны». Но Анна Маньяни отклонила мое предложение, заявив буквально следующее: «Для роли матери я еще слишком молода, мой персонаж должен источать изрядную долю сексуальности». Ее мнение не удивило меня — Анна обладала жгучим темпераментом.

В Риме я встретила старого знакомого — Георга Пабста. В последний раз мы виделись десять лет назад и, рассорившись, разошлись. Но Пабст оказался незлопамятным и остался добрым другом, таким же как и до съемок «Долины». В Италии он снимал фильм с многомиллионным бюджетом. Мне частенько доводилось наблюдать, как он руководит съемками в нескольких студиях киноателье «Чинечитга». Никогда не забуду вечера, проведенные вместе с его семьей в Трастевере на отдыхе. Здесь царила атмосфера, которую так мастерски передал Федерико Феллини в фильме «Рим».

Пабст познакомил меня с актером Жаном Маре,[412] который казался идеальным исполнителем для фильмов типа «Красные дьяволы»: молод, талантлив, прекрасный лыжник.

Когда жара в Риме стала совсем невыносимой, я на несколько дней ретировалась на Капри. Мне давно полюбился этот маленький остров. Нетрудно понять тех, кто, впервые увидев Капри, хотел бы остаться на этом острове навсегда. Там мне попался Генри Наннен, приехавший сюда с женой из Позитано на пару часов. Я рассказала Генри, что один английский издатель хотел бы опубликовать мои мемуары, и попросила совета. Наннен полагал, что в этом случае договор следует заключать обязательно: будет лучше, если эта книга выйдет сначала за рубежом. В момент нашего тогдашнего разговора трудно было представить, что десятилетия спустя мой собеседник подвергнется жестоким наладкам как «наци» из-за незначительного участия в работе над моей «Олимпией». Генри озвучил одну небольшую фразу за кадром — и это все. Логически рассуждая, многие репортеры и иностранцы также постоянно что-то произносят в этом фильме. Они тоже «наци»?!

Письмо от Жана Кокто[413]

Я опять в Мюнхене. Какая противоположность моей жизни в Италии! Мы с матерью все еще проживали в небольшой комнате. В это время Луиза Ульрих предложила мне подработать, написав для нее сценарий по роману Эрнста Вихерта[414]«Служанка Юргена Доскосила». Луизу вдохновил образ главной героини — роль, о которой она давно мечтала.

Мне был великодушно выдан аванс, но работа как-то не продвинулась, и я вернула Ульрих деньги.

Тут произошло чудо — я получила письмо от Жана Кокто. Ранее мне не довелось познакомиться с этим великим художником. Кокто писал:

Монтпенсье, 36 Париж, 26 декабря 1952 года.

Моя дорогая Лени Рифеншталь!

Как не стать Вашим поклонником, если Вы — гений кино и мастерски поставили его на такую высоту, которой оно редко достигает?! Меня бы очень обрадовало знакомство с Вами, но вдали от того вздора, который сейчас заполнил мир кинематографа… Я приветствую Вас от всего сердца и буду счастлив получить от Вас несколько строк о Ваших проектах и о Вас.

Жан Кокто

Я была приятно удивлена. Какой восхитительный жест! И какая противоположность унижениям, которые выпадали на мою долю годами. Это письмо вызвало у меня небывалый внутренний подъем. Так что, несмотря на повторный отказ от сотрудничества фирмы «Герцог-фильм», я на следующий же день позвонила господину Тишендорфу и договорилась с ним о встрече в Италии. Прибыла я отнюдь не с пустыми руками — привезла в Рим решение в мою пользу Берлинской аттестационной комиссии, кроме того, письменное согласие Витторио де Сики и Жана Маре на участие в съемках «Красных дьяволов», а также документально заверенное рабочее соглашение с «Минерва-фильмом». Мне, страстно убежденной в своей правоте, удалось преодолеть все сомнения, мучившие господина Тишендорфа по поводу этого, безусловно, рискованного кинопроекта. Уже через несколько дней мы подписали договор, обязывавший меня через шесть недель предоставить полностью подготовленный к съемкам сценарий. И именно письмо Кокто помогло мне добиться желаемого.

Последняя битва за «Долину»

Наконец-то пришло время заняться интеллектуальным трудом. Я решила поискать пристанище в горах, опять-таки в Кицбюэле. И очень скоро нашла как раз то, что нужно: две уютные комнатушки и небольшую кухоньку в деревянном доме, великолепно расположенном. Под ним лежала запорошенная снегом долина, вдали виднелась горная цепь. В начале декабря я намеревалась уже начать работу над сценарием, но мой покой опять был нарушен.

Однажды утром в домике объявился запыхавшийся Отто Ланчнер, один из моих прежних сотрудников. Обычно спокойный, скорее даже флегматичный, на этот раз Отто отчего-то заметно волновался. Едва войдя, Ланчнер огорошил меня:

— Лени, извини за раннее вторжение, но это очень важно. Из Инсбрука позвонил Ули Ритцер и сообщил, что сегодня ты располагаешь, вероятно, единственной возможностью предотвратить уничтожение «Долины». Ведь французы решились на это окончательно. Ты должна в ближайшее время обязательно сесть в скорый поезд до Вены, в котором сейчас находится австрийский министр финансов Камитц.

— Что ты говоришь?! — закричала я взволнованно. — «Долина» должна быть уничтожена? Бред какой-то — это невозможно!

— А ты не знала?

Я покачала головой.

— Почему Ули и прислал меня. Он тебе советует перехватить поезд в Кицбюэле, во время трехминутной стоянки.

— И когда прибывает поезд? — спросила я растерянно.

— Через пятнадцать минут.

— Но мне же никак не успеть! — воскликнула я возбужденно.

— Попытайся. Такого шанса спокойно переговорить с министром в купе поезда тебе больше не представится.

Я схватила теплые вещи из шкафа и мгновенно переоделась. Чуть было не забыла паспорт и деньги. Потом мы с Отто помчались вниз, сокращая дорогу по отвесным, слегка заснеженным лугам. Вдалеке показался состав, уже прибывший на вокзал. Я летела, как будто от этого зависела вся моя жизнь, и в последнее мгновение все же успела вскочить в поезд.

Во что я позволила себя втянуть? Только теперь до меня стала доходить вся нелепость ситуации. Купе, в которое я попала, оказалось почти пустым, только пожилой мужчина, уткнувшись в газету, сидел напротив. Проводник продал мне билет до Вены.

Не сойти ли на следующей станции? У меня не было ни малейшего представления, каким образом я отыщу в огромном поезде министра. Я даже не знала, как он выглядит, никогда не переписывалась с ним. Мне лишь стало известно, что теперь освобождение из-под ареста немецкой кинематографической собственности целиком и полностью зависело от министра финансов Австрии.

Что случилось, отчего внезапно заговорили об уничтожении киноматериала? Несмотря на все трудности и проволочки, о возможности уничтожения пленок никогда не заходило и речи. Наоборот, за последнее время месье Ланглуа из «Сентр Насьональ де ла Синематек Франсез» дважды сообщал, что мне можно и нужно забрать свой киноматериал. В последнем послании он как раз указывал, что вот уже несколько месяцев ожидает освобождения помещения от сотен коробок, загромождавших целую комнату в блочном здании. «Все готово к погрузке, — писал он, — и все зависит лишь от австрийской службы пересылки, которая должна помочь Вам забрать фильмы».

Без сомнения, сообщение месье Ланглуа, несмотря на бесспорную серьезность этого человека, находилось в явном противоречии с тем, что, очевидно, произошло в действительности.

Только спустя два часа езды в поезде у меня наконец появились силы обдумать свои дальнейшие действия. Сначала я решила просмотреть все купе вагонов первого класса, затем, если позволят обстоятельства, и отдельный вагон-люкс. Нерешительно, с бьющимся сердцем, я двинулась вперед, буквально заставив себя отворить одну из дверей купе: «Извините, нет ли здесь господина Камитца?» Пассажиры в ответ лишь покачали головами. При следующей «проверке» я почувствовала себя гораздо свободнее, а потом все пошло как по маслу — мне удалось как бы войти в роль почтальона, который без указания номера дома должен доставить депешу.

После безуспешных поисков пришлось убедиться, что австрийский министр может ехать только в вагоне-люкс, однако войти туда сразу я не решалась и в раздумье начала недолгий разговор с проводником, в процессе которого выяснилось, кто я такая. Это, как ни странно, изрядно облегчило ситуацию. Спустя несколько часов, когда пассажиры направились на завтрак в вагон-ресторан, меня опять можно было заметить бродящей по коридору вагона-люкс. Улучив момент, я спросила проводника, завтракал ли уже господин министр Камитц. Он удивленно посмотрел на меня:

— Вы знаете, что он здесь?

Я кивнула и продолжила шепотом:

— Как вы думаете, позволит ли министр обменяться с ним парой слов?

— Секунду, я поинтересуюсь у него.

— О, пожалуйста, это было бы так мило с вашей стороны.

Проводник вошел в первое купе вагона. Решающий момент наступил.

Господин Камитц поздоровался со мной довольно дружелюбно.

— Извините, пожалуйста, господин министр, за мое внезапное вторжение.

Камитц махнул рукой и сказал улыбаясь:

— Мне доставит радость познакомиться с вами лично — по фильмам я знаю вас уже давно. Впрочем, в последнее время, — продолжил он, — несколько раз я занимался вашими делами. Об этом вы и хотите, вероятно, со мной поговорить?

Я кивнула.

— К сожалению, ваш случай не совсем простой.

Увидев мое встревоженное лицо, министр успокоительно произнес:

— Не волнуйтесь, я постараюсь вам помочь.

Затем господин Камитц проинформировал меня о ходе борьбы австрийского правительства с различными французскими службами по поводу правового положения немецкой собственности, находящейся уже в Австрии. Оказывается, фильм «Долина» и другой мой киноматериал уже неделю как переправили в Вену. Услышав это, я заметно растерялась. Тем временем министр рассказывал:

— Пересылка стал возможной только после того, как наш министр иностранных дел Грубер несколько раз выяснял вопрос о ваших пленках в Париже, на Кэ-д’Орсэ, к процессу решили подключить даже австрийского федерального канцлера Фигля.[415] Только после всех этих манипуляций французы наконец доставили киноматериал в Вену, заполнив им целый железнодорожный вагон, поставив условие: фильмы не должны вернуться к вам.

— Правда, что пленки подлежат уничтожению? — удрученно спросила я.

— Пока еще ничего не случилось, — успокоил меня господин Камитц.

Наконец я узнала, почему французы поставили это нелепое и тяжкое условие. Как оказалось, изначально моя собственность вообще не подлежала аресту. Французы в Кицбюэле действовали вопреки соглашению между Францией и Австрией, подписанному под наблюдением Контрольного совета. Все было осуществлено вопреки приказу оккупационных властей. Офицеры из отдела кино, непосредственно подчинявшиеся секретному отделу, сняли, нарушив закон, деньги с банковских счетов моей фирмы и перевезли мои личные вещи в Париж. Чтобы избежать скандала во Франции, решили все делать без шума. Поэтому меня неоднократно лишали свободы и даже поместили в психиатрическую клинику, в которой я и осталась бы навсегда, если б не своевременное вмешательство профессора Дальзаса. Сначала французские офицеры-специалисты по кино пытались самостоятельно разобраться с «Долиной». Больше года военные безнаказанно рылись в моем материале. Но когда столь демонстративное нарушение авторских прав стало для них небезопасным, они перестали ворошить мои пленки. Теперь французы всерьез опасались, что, когда киноматериал будет мне возвращен, я смогу точно установить, сколько фильмов они уничтожили или продали за все время так называемого «ареста». Австрийское правительство, ставшее доверенным лицом немецкой собственности, могло добиться через суд приговора о возмещении убытков, а также подать жалобу во французский военный суд на нарушение должностных обязанностей и воровство, допущенное офицерским составом, — чего и страшились французские службы. Чтобы воспрепятствовать этому, в Париже всеми силами пытались сделать невозможной передачу киноматериала в мои руки. А дабы достичь этого легальным путем, утверждали перед австрийским Министерством финансов, что владелицей «Долины» являюсь не я, а гитлеровская партия. Партийную собственность французы могли бы объявить устаревшей и тогда бы имели право делать с ней что угодно. Таковой оказалась ситуация, описанная мне вкратце министром Камитцем.

— Можете ли вы восстановить справедливость?

— Надеюсь, сейчас в Австрии этим интенсивно занимается Министерство юстиции. Если вам удастся найти доказательства, что «Долина» не финансировалась НСДАП, мы спасем фильмы.

— Не сомневайтесь, у меня есть все необходимые свидетельства и документы! — воскликнула я.

Совсем недавно по прошествии десятимесячного разбирательства Баварская служба реабилитации официально подтвердила, что в мою фирму никогда не поступали партийные деньги. Затем я рассказала своему собеседнику случай с Лантином, который, не желая возвращать взятое у меня напрокат кинооборудование, лжесвидетельствовал против меня в суде. Пришлось допросить тогда свыше сотни свидетелей, чтобы опровергнуть его заявление. Господин Камитц на это заметил:

— Однако у вас много не только друзей, но и врагов. Каковы ваши дальнейшие планы?

Я обрадовалась возможности перейти к другой теме и рассказала о будущих съемках «Красных дьяволов». Эта информация, казалось, действительно заинтересовала министра, и он высказал предположение, что для австрийской киноиндустрии подобный фильм явился бы подходящим материалом.

— Да, — подтвердила я, — это стало бы неплохой рекламой для австрийских кураторов. Ведь большая часть съемок пройдет на наиболее известных горнолыжных площадках, именно в Австрии.

Наша с господином министром беседа закончилась, и он пригласил меня посетить Вену, чтобы переговорить там подробнее о судьбе моих фильмов. Надо признать, Отто Ланчнер дал мне мудрый совет.

«Красные дьяволы»

Давным-давно тирольских лыжников прозвали «красными дьяволами». Всюду, где бы они ни появлялись, во всех соревнованиях они оказывались победителями, в большинстве случаев занимая не только первые, но и вторые и третьи места. По мастерству в свое время эти спортсмены значительно превосходили всех остальных.

Эти «красные дьяволы» и стали героями моего фильма. Лучшего из лыжников по сценарию звали Михаэлем. Главная идея этой кинокомедии — перенос легенды об амазонках в современность. Основой для сценария являлась «Пентесилея» Генриха фон Клейста.

Лыжниц (амазонок) по моему замыслу нужно было одеть в синее — цвет в данном случае выполнял драматургическую функцию. Итальянская команда — конкурент «красных дьяволов» — выступала в фильме в желтых костюмах. Игра ярких красок на белом захватывала — я представляла симфонию цвета, ритма и музыки — олимпийская феерия на снегу. Задача, наполнявшая все мое существо вдохновением. Вместе с коллегами — соавторами сценария Гаральд ом Рейнлем и Иоахимом Барчем мы трудились в небольшом горном домике в районе Кицбюэля, обязавшись сделать половину работы к январю 1953 года.

Нам это удалось: в назначенный срок материал был сдан. Господин Тишендорф тут же поручил мне начать подготовку к съемкам фильма. Прежде всего следовало попробовать по возможности ограничить расходы, ибо финансовых вливаний из Германии ждать не приходилось. В качестве основных съемочных площадок для фильма предусматривались Гармиш, Кицбюэль и Арльберг, а также Червиния (там можно проводить съемки лыжников даже в летние месяцы). По сценарию массовые спуски горнолыжников должны были сниматься и в снежную бурю. Кроме того, я планировала устроить импровизированное киноателье с декорациями на воздухе, в местечке Лех у горы Арльберг, что позволило бы работать при любой погоде.

Лучшие спортсмены всех стран мира, где существует лыжный спорт, обязались участвовать в съемочном процессе. В данном случае кодекс горнолыжников предусматривал наличие разрешения Международного олимпийского комитета. Мы его получили, с условием что оплатим спортсменам накладные расходы.

В Кицбюэле и Гармише состоялись пробные съемки горнолыжников, там присутствовали известные спортсмены Мольтерер и Шписс, для которых были запланированы и роли в фильме. Главным действующим лицом стал норвежец Мариус Эриксон; его брат Штейн, в то время лучший лыжник в мире, тоже получил роль. Они рекомендовали мне своих друзей Богнерсов: Мариа и Вилли готовились оказать поддержку в экипировке лыжников. Все складывалось, на удивление, благоприятно. В Гармише меня приветствовал министр экономики Западной Германии Людвиг Эрхард[416] и пожелал удачи в моем первом послевоенном фильме.

Но не везде мне оказывали подобное содействие. Вспоминается неприятная ситуация в Санкт-Антоне, где я посетила соревнования по лыжным гонкам, устроенные Ганнесом Шнейдером, чтобы набрать спортсменов для нашего фильма. Мой бывший муж Петер сопровождал меня. После состязаний устроили праздничный ужин в отеле «Пост» в честь призеров гонки. Я тоже была в числе приглашенных. Когда мы с Петером собрались переступить порог банкетного зала, нам преградил путь и указал на дверь Ганнес Шнейдер собственной персоной, руководитель всемирно известной лыжной школы Арльберга, кроме того, партнер и друг по моим первым горным фильмам. Не проронив ни слова, Петер увел меня оттуда.

Компромисс с «Ревю» достигнут

Происшествие в Санкт-Антоне поубавило во мне оптимизма. Мне с трудом удавалось продолжать вначале так удачно сложившуюся работу по написанию сценария. К тому же кредиторы не оставляли меня в покое, буквально заваливая требованиями о платежах. Аванс, полученный за сценарий, растаял как снег на весеннем солнце.

Неожиданно перед моей дверью возник чиновник по приведению в исполнение приказов службы финансов в связи с набежавшей задолженностью по уплате налогов. От меня требовалось выплатить сумму в 19 350 марок за мой дом в Берлине. Но так как у меня не было ничего ценного, то из имущества нечего оказалось и описывать. Чтобы освободиться от тяжести долгов, я бы продала берлинский дом в Далеме, но покупатель не находился. Ему пришлось бы обеспечить жильем девять проживающих там со временем окончания войны нищих семей. Само собой разумеется, продажа никак не осуществлялась.

В этих обстоятельствах меня несказанно обрадовала весть, что после месяцами длившихся переговоров Гельмут Киндлер и шеф-редактор журнала «Ревю» Ганс Леманн заявили о готовности опубликовать опровержение и решить это дело без судебного разбирательства. Прежде «Ревю» все время отказывался от решения вопроса, так как его сотрудники «собирали материал» для третьей клеветнической серии под заголовком «Миллионы Лени Рифеншталь». Публикация очередного пасквиля незамедлительно привела бы к последующим процессам. Но этому помешало недавно вынесенное по моему делу решение Берлинской аттестационной комиссии. Оно было неоспоримо.

Господина Киндлера обязали не публиковать впредь никаких обвинений в мой адрес. В качестве возмещения я получила 10 000 марок, хотя реальный ущерб оценивался мною миллионами, а моральный — и вовсе нельзя было компенсировать.

В моем положении и такой вариант все же значил многое — наконец-то мы с Гельмутом Киндлером зарыли топор войны.

 

Волнующие дни в Вене

Тревожные вести пришли из Вены. Я недолго радовалась, что мой киноматериал уже не в руках французов. Теперь начался правовой спор между Тирольским земельным правительством и официальными ведомствами в австрийской столице о моем киноимуществе. Мне сообщили, что доверенное лицо от Тироля господин Вюртеле, занимавшийся ранее судьбой моих киноматериалов, смещен и заменен двумя другими. Что прикажете делать? Просить совета у министра Камитца? Но в Австрии началась предвыборная кампания, следовало переждать. Друг моего бывшего мужа, благодаря своей должности в Министерстве финансов обладавший информацией о внутренних делах в этом ведомстве, информировал меня о нешуточной борьбе за власть, разгоревшейся там среди отдельных групп. Это вылилось в намерение едва заступивших на новые посты чиновников в Австрии совместно с французами завершить работу над фильмом «Долина» без меня.

Вот почему французские чиновники всячески добивались ухода Вюртеле! Этому человеку удалось добраться до перечня всей моей арестованной собственности, составленного французской полицией, а главное — до расписки, в которой указано, когда, где и кому оказалось передано все имущество в 1946 году в Париже. Таким образом, теперь можно было с легкостью выяснить, что исчезло или украдено. Французская сторона теперь не без оснований опасалась притязаний на возмещение убытков со стороны австрийских доверенных лиц. Но сместить в Вене Вюртеле оказалось не так просто: этому воспрепятствовало Тирольское земельное правительство, в свою очередь подавшее иск на обладание моей собственностью, поскольку ее когда-то арестовали именно в Тироле. Так я вновь очутилась между жерновами двух властных группировок.

Исход выборов оказался успешным для действующего правительства Австрийской Народной партии (АНП)[417] — Камитц остался министром. Уже спустя два дня после прибытия в австрийскую столицу мне удалось с ним переговорить. Беседа прошла успешно, к тому времени результаты проверки свидетельств и копии из торговой регистрации подтвердили, что я являлась единственной владелицей кинофирмы, на которой снимались все мои картины. Тем самым французам был окончательно прегражден путь для манипуляций с моими фильмами.

Наступило великое мгновение, когда мне наконец разрешили вновь, спустя восемь лет, увидеть свой киноматериал. Я несказанно взволновалась, когда руки коснулись пленки. Вскоре выяснилось, что без моей помощи доверенные лица не смогут разобраться с бесчисленными коробками с фильмами. Речь шла не только о киноматериале «Долины», но и об оригиналах, а также лавандовых копиях олимпийских и горных лент.

С этого времени с утра до ночи я была всецело погружена в сортировку: материал «Долины» находился в ужасном состоянии, отсутствовали качественные копии и треть негативов, разрозненные части имеющейся пленки лежали в пыли и оказались поцарапаны. Требовалось много усилий для их восстановления, а также деньги. Мне самой не удалось бы оплатить ни работу сотрудников, ни аренду монтажных.

Часы приема в разных министерствах оказались чрезвычайно неудобны для одновременного посещения. Приходилось перебегать из одного отдела в другой со своими прошениями. Австрийские чиновники многое обещали, но на поверку мало что выполнили. Наконец, возникла все же некоторая реальная возможность продвижения: для завершения фильма мои венские доверенные лица предложили посредством арендного договора с Министерством финансов основать в австрийской столице кинофирму. На ее создание требовалось всего лишь 10 000 шиллингов, но раздобыть эту сумму быстро оказалось не реально.

Весной 1953 года я с тяжелым сердцем решилась продать дом в Далеме, ведь, чтобы двигаться дальше, необходимы были деньги. За это, до войны великолепное, мало обжитое владение в лесистой местности, расположенное на 5000 квадратных километрах и всего лишь в десяти минутах езды на машине от Курфюрстендамм, теперь удалось получить только 30 000 марок, из-за того, что покупатель обязан был предоставить девяти проживавшим там семьям новые квартиры.

Раздобыв деньги, 16 июня 1953 года в Вене я основала фирму «Юнта-фильм-ГмбХ». Австрийским партнером стал мой бывший сотрудник Отто Ланчнер. Но, несмотря на это, мы еще долго не могли начать нормально работать. Требовалось улаживать все большее количество формальностей. Для того чтобы спокойно заключить арендный договор и без помех распоряжаться необходимыми средствами для изготовления фильма, я прибегла к услугам адвоката, консультанта по налогам.

Тем временем четыре мои сотрудницы попытались разыскать в венском копировальном учреждении среди огромного количества материалов важные копии «Долины». Отсутствовали четыре ролика оригиналов — этот почти незаменимый материал так и остался ненайденным. Мне ничего другого не оставалось, как поехать в Париж, чтобы продолжить поиски там. Прежде всего я пришла в «Кино Франции», где мадам Меерсон неожиданно вызвалась мне помочь. Но, просмотрев материалы на нескольких складах, мы ничего так и не обнаружили. Через французское Министерство иностранных дел я установила контакт с месье Луи Понсе, который выразил готовность продолжить поиск во Франции.

Обстоятельства вынудили меня возвратиться в Вену. Здесь между тем был успешно подписан арендный договор, но моему доверенному лицу господину Лорбеку для планомерной работы моей кинофирмы еще оставалось подключить в качестве партнера «Плесснер-фильм» в Куфштейне.

И напротив, радостное известие — в Мюнхене через Вольфа Шварца, знакомого адвоката, занимающегося делами, связанными с кино, заключили благоприятный договор о прокате с «Аллианц-фильмом». Кроме того, «Долине» гарантировал выход на широкий экран и крупный австрийский прокатчик — «Интернационал-фильм».

Теперь наконец я намеревалась приступить к работе. И вновь рядом оказался мой друг Арнольд. В течение недели он оборудовал при студии «АРРИ» великолепную монтажную. Но, прежде чем начался монтаж, опять переживания. Господин Вюртеле, который сделал все возможное, чтобы остаться моим доверенным лицом, неожиданно попытался помешать транспортировке материала в Мюнхен. От имени Тирольского земельного правительства он потребовал: фильм должен монтироваться в Инсбруке, в противном случае господин Вюртеле грозился начать действовать на стороне французов. В последнем яростном сражении между Тиролем и Веной победила, хвала Господу, австрийская столица.

Когда в Мюнхен прибыла первая посылка с пленками фильма, за окном уже стоял сентябрь — и «Аллианц-фильм» назначил премьеру на конец ноября. Все завертелось в бешеном темпе. Вчетвером мы сидели в монтажной, частенько сутками — как и в прежние времена.

Тем временем из Парижа месье Понсе сообщил, что поиск пропавших оригиналов не увенчался успехом. Теперь встала необходимость монтировать новую версию из имеющегося материала — трудная задача. При этом отсутствовали важные блоки, прежде всего эпизод «Засуха», снятый в Испании, — что упрощало сюжет фильма.

Музыкальное сопровождение кинокартины записывалось в начале ноября в Вене. Мы рассчитывали, что дирижировать Венским симфоническим оркестром будет Герберт фон Караян.[418] Но тот запросил слишком большой гонорар, и мы остановили выбор на Герберте Виндте, композиторе фильма. Виртуозное исполнение музыки венским оркестром под чутким руководством Виндта заставило нас забыть все печали.

Премьера «Долины»

В Штутгарте в феврале 1954 года, после беспримерной двадцатилетней одиссеи, в «ЭМ-театре» наконец-то состоялась премьера «Долины». Компания «Аллианц-прокат» сделала все возможное, чтобы придать этому шоу праздничный блеск. Когда в зале потух свет, я, незамеченная, присела на крайнее место в ряду, чтобы прочувствовать свой фильм как зритель, в первый раз за все время его создания освободившись от всех проблем. В то время как перед глазами проходили начальные кадры, на меня нахлынули воспоминания о печальной истории этой кинокартины. Оправдали ли себя жертвы, выстоит ли «Долина» перед публикой и что скажут критики? Чем дольше шел фильм, тем больше я сомневалась, внезапно поняв, что тема и стиль уже давно изжили себя. Но тем не менее в ленте присутствовали на редкость выразительные моменты, черно-белые графические эффекты. Меня одолевали противоречивые чувства: оформление кадров вызвало мое одобрение, также и музыка, и природный талант крестьян из Зарнталя, и игра Педро. Но когда я в очередной раз взглянула на экран, мне стало страшно. Без сомнения, я неправильно распределила роли, и как только могла так ошибиться! Изначально у меня возникло намерение предложить роль Марты Бригитте Хорней[419] и Хильде Краль, но, к сожалению, моим замыслам тогда не суждено было осуществиться. Пришлось играть самой. И я сумела бы справиться со своей задачей лучше, если бы меня в тот момент не скрутили болезни и удары судьбы.

Как воспримет фильм публика и пресса? Я попыталась отогнать плохие мысли. Когда зажегся свет, на меня обрушился гром оваций. То и дело приходилось выходить раскланиваться на сцену. Господа из «Аллианц-фильма» выглядели довольными. Казалось, пришел успех. В прессе встречались разнообразные отзывы. Хорошая критика чередовалась с не очень лестной, однако отличалась объективностью. Но мои противники не дремали. Из-за злобных наладок некоторых газет успех оказался подпорчен — прежняя ложь из «Ревю», уже осужденная по закону, опять вытаскивалась на свет: «Цыгане „Долины“ из концлагеря», «Посвящение мертвым Аушвица» или «Лени Рифеншталь переживает в Польше убийство евреев немецкими солдатами». Все та же клевета… Как и после повторной премьеры «Голубого света», многие владельцы кинотеатров теперь отказались демонстрировать «Долину». Хотя я поклялась себе никогда больше не связываться с судами, устоять перед требованием прокатчиков заставить газеты писать опровержения либо подавать на них в суд на этот раз не смогла. Мои адвокаты во всех случаях добивались появления извиняющихся публикаций, но, как и всегда в таких случаях, ущерб уже невозможно было возместить. И все это, безусловно, испортило успешную премьеру фильма в Австрии. Меня вызвали телеграммой в Вену. Руководство «Интернационал-проката», получившего права на показ киноленты в Австрии, ужасно волновалось. Союз узников концлагерей угрожал массовым поджогом кинотеатров. Я предложила господину Цореру, владельцу «Интернационал-проката», пригласить в наш офис представителей Союза узников концлагерей, дабы ознакомить их с судебной документацией, подтверждающей мою невиновность. Мое предложение безоговорочно отклонили. Но никто по-прежнему не знал, что делать. Я вызвалась лично встретиться с представителями этого Союза.

Господин Цорер испуганно воскликнул:

— Вы не должны рисковать.

— Почему нет? — спросила я. — Не вижу никакой другой возможности, или вы знаете лучшую?

Я решилась на проведение этой встречи, для чего попросила срочно прислать из Мюнхена снимающие с меня вину документы и переписку с Манфредом Георге. Это привело к бурным дебатам с Союзом узников в их же офисе. Из фирмы «Интернационал-прокат» никто не удосужился меня проводить — я пошла одна. Уже с порога началась ругань — такая громкая и ожесточенная, что несколько минут я не могла начать говорить. По моей оценке, в комнате находилось приблизительно четырнадцать — шестнадцать человек, среди которых не было ни одной женщины. Когда стало чуть тише, мне наконец дали слово. Я говорила, по крайней мере, с полчаса, рассказала кое-что из моей жизни, после чего почувствовала, что присутствующие начали мне верить. Особенно подействовали на мнение представителей Союза письма от Манфреда Георге, а также то, что я не стала отрицать, что в свое время находилась под большим влиянием Гитлера. Обстановку разрядила оживленная дискуссия, длившаяся несколько часов. И все больше стихала враждебность.

На следующий день в венских газетах появилось сообщение:

Новое заявление Союза узников концлагерей по поводу фильма Рифеншталь.

Отныне, как сообщил президиум Союза, после того как фрау Рифеншталь при встрече с членами Союза смогла представить документальные объяснения и оправдательные решения различных инстанций и судов, можно считать, что обвинения в привлечении цыган из концлагеря для участия в съемках фильма «Долина» не соответствуют фактам… Союз по-прежнему придерживается той позиции, что было бы целесообразно не демонстрировать сейчас обсуждаемый фильм, однако решил не препятствовать в дальнейшем его показу.

Господа из «Проката» вздохнули с облегчением. Мое турне по Австрии совместно с Францем Эйхбергером, исполнившим роль Педро, прошло с шумным успехом — не только в Вене, но также в Линце,[420] Граце и особенно в Штайре.[421]

Замечания критиков по поводу фильма превзошли самые смелые мои ожидания. Самыми точными я сочла слова одного из них: «Опера нашла свое поэтическое воплощение в кино».

 

Кинофестиваль в Каннах

Президентом жюри кинофестиваля в Каннах в 1954 году был Жан Кокто. К тому времени я уже познакомилась с ним и завязала дружеские отношения. «Долину» он увидел в Мюнхене, и, несмотря на слабые места, а они, несомненно, присутствовали, фильм ему очень понравился. «Кадры излучают интенсивность Брейгеля,[422] поэзия камеры непостижима, и у фильма, несомненно, есть стиль, — сказал Кокто. И продолжил: — Мне бы хотелось видеть этот фильм на Каннском фестивале». Это были не только вежливые слова, он серьезно так думал. Несмотря на многочисленные обязанности, месье Жан предложил лично перевести диалоги на французский язык, чтобы фильм вышел с добротными титрами. Кокто телеграфировал в Бонн:

Буду особенно счастлив, если фильм Лени Рифеншталь «Долина» окажется дополнительно заявлен для участия в Каннском кинофестивале. Включение гарантирую. Прошу сообщить решение телеграммой в «Гранд-отель» Кицбюэля.

С большим уважением президент жюри Каннского фестиваля Жан Кокто

Ответ МИДа оказался достаточно категоричен:

Должен Вам сообщить, что имеются серьезные сомнения по поводу демонстрации на фестивале фильма «Долина», который никоим образом не является подходящим для представления кинотворчества Федеративной Республики Германия за рубежом. Сожалею, господин президент, что не могу выполнить Ваше пожелание.

С глубоким уважением преданный Вам Р. Закат

Итак, от немецкого правительства мне нечего ждать помощи.

Кокто представил «Долину» к внеконкурсному показу. И, как сообщил мой бывший муж, отвозивший в Канны копию, — фильм имел успех. Но самую большую радость доставили мне строки письма Кокто: «Я уже дважды посмотрел „Долину“».

Это было моей наградой.

 

Политическое решение

Ободренная успехом, я теперь думала только об одном — о «Красных дьяволах».

«Герцог-фильм» заказал перевод сценария на итальянский язык и предоставил мне деньги для подготовительных работ. Были составлены временной график и калькуляция расходов. К сожалению, производственные затраты из-за длительного, обусловленного погодой времени лыжных съемок и большого числа участвующих были слишком высоки для немецкого фильма в тогдашнее время. Несмотря на сокращение сценария, общая стоимость дошла до 1 800 000 марок — сумма, которую смогло бы покрыть только международное совместное производство.

Успех «Долины» в Австрии вызвал большой интерес и к моему новому проекту: «красные дьяволы» были австрийцами и могли стать настоящими звездами этого фильма. Министерство финансов, а также служба найма иностранцев Министерства торговли и «Кредит-анштальт» были одинаково заинтересованы. Ставший за это время таким осторожным «Интернационал-фильм» дал для «Долины» двойную гарантию. Необходимо было побыстрее решить квартирный вопрос. Речь шла о размещении более девяноста человек, и это в Санкт-Антоне и Цюрсе в середине лыжного сезона. Договорились об очень низких ценах. То же самое с транспортным объединением в Гармише, а Червиния — площадка для зимнего спорта — предложила бесплатное жилье с полным пансионом. Подобная экономия снизила расходы до 1 400 000 марок, но и это для нас было слишком много. Немецкое поручительство моему проекту не смогли достать ни «Герцог-фильм», ни господин Майнц.

Самым большим шансом оставалось итальянское партнерство, и я попыталась вновь поискать счастья в Риме. Это потребовало больших усилий, и, когда я думала, что близка к цели, все исчезло как мираж в пустыне. Однако со мной изъявил желание переговорить газетный и издательский магнат Анджело Риццоли,[423] считавшийся к тому времени кинокоролем Италии.

Когда я дозвонилась до офиса, то узнала, что господина Риццоли заинтересовал мой проект и что он видит в главной роли Ингрид Бергман, но со вчерашнего дня уехал отдыхать.

— А куда? — спросила я.

— В Позитано, — любезно ответил синьор Фредди. — Там любой знает, где он останавливается. Вы должны продумать ваш визит, так как синьор Риццоли под большим впечатлением от проекта, и, возможно, захочет принять участие в его финансировании, так как очень хорошо знаком с вашим творчеством.

Позитано находится в трехстах километрах от Рима. Я тогда еще не представляла себе, что означает поездка на автомобиле в разгар лета. 13 августа начинается большой ежегодный праздник Феррагосто, и именно в этот день после обеда я отправилась в путь. Недалеко от Неаполя, я чуть было не попала в автокатастрофу. На впереди идущем лесовозе одно из бревен оказалось намного длиннее остальных, но в темноте этого не было видно, к счастью, я успела вывернуть руль, не обращая внимания на встречное движение, иначе мою машину пронзило бы как копьем. До этого случая в течение тридцати лет я ездила без аварий. У меня еще долго тряслись руки.

В городе было невозможно найти даже маленькую комнатенку. И ничего не оставалось делать, как ночью продолжать путь. Дорога, казалось, состояла из бесчисленных крутых поворотов, и я, ослепленная фарами встречных машин, ехала со скоростью пешехода. У меня было единственное желание — свалиться в постель и заснуть. В каждой деревеньке я стучалась в двери, но бесполезно. С тех пор я навсегда запомнила, что значит путешествовать по Италии во время Феррагосто.

Глубокой ночью, не в состоянии от усталости ехать дальше, я припарковала машину на краю дороги. И тут в лунном свете увидела пляж. Не медлив ни минуты, я побежала вниз и без сил рухнула на песок. Какой-то пожилой мужчина подошел, озабоченно посмотрел на меня и знаком пригласил следовать за ним. Он отворил кабинку для переодевания, и я прикорнула на узенькой скамейке. Проснулась оттого, что двое мужчин склонились надо мной. Я заорала как безумная — они удрали. Опять пришел старик с фонарем, трогательно пытался утешить и остался со мной до рассвета.

Следующую ночь я провела в машине, и только на третий день прибыла в Позитано. Автомобиль пришлось оставить наверху, потому что до домов можно было добраться только по крутым каменным лестницам. Там, где обычно останавливался Риццоли, мне с сожалением сообщили, что он поехал в Искию. Но я так устала и обессилела, что даже не расстроилась, — хотелось только спать.

Хозяева предоставили мне прекрасную комнату и уговаривали оставаться столько, сколько захочу. Отдохнув я решила ехать в Искию — не хотелось отказываться от беседы с господином Риццоли. Но там кинокороля уже не было, он отправился в плавание на своей яхте.

Пришлось возвращаться в Рим. Здесь меня ждало письмо от Кокто: «Жан Маре рад стать „красным дьяволом“. Он единственный, кого я представляю в этой роли».

Для роли капризной Кайи он порекомендовал тогда еще очень юную Брижитт Бардо.[424] Чуть позже пришло предложение итальянской финансовой группы, которая выразила готовность оплатить треть производственных расходов — тогда это составляло 75–80 миллионов лир. И «Титанус» и «Люкс-фильм» просили о новых переговорах. А в сутках только 24 часа.

Но получив из Мюнхена телеграмму о болезни матери, я забыла обо всем. Жизни без нее я себе не представляла. Она находилась в мюнхенской клинике, и ежедневно по нескольку часов я просиживала там. Матушка была очень храброй. Больше всего ее волновало, что будет, если она не сможет больше обо мне заботиться.

Между тем наступил октябрь. Не столько согласие на участие в съемках таких звезд, как Жан Маре и де Сика, но прежде всего великодушная поддержка владельцев гостиниц в Германии, Австрии и Италии, а также транспортных агентств так подогрели дирекцию «Герцог-фильма», что она повысила гарантии проката в Германии до 800 000 марок — по тем временам головокружительная сумма.

Теперь надо было принять окончательное решение. В Вене я вела переговоры о рефинансировании немецкой гарантии проката, которые, к сожалению, закончились провалом. Сначала все шло нормально. Договоры должны были пройти проверку в различных министерствах. Австрийцы, вдохновленные темой фильма, старались снять бюрократические препоны. Самые важные переговоры прошли у меня с министром финансов Рейнхардом Камитцем и Йозефом Йохамом, человеком, принимавшим решение по рефинансированию расходов на производство фильма. Еще до подписания договоров было получено согласие австрийского федерального канцлера Юлиуса Рааба[425] — по личному ходатайству министра иностранных дел Леопольда Фигля.

Старт был дан, квартиры в Цюрсе и Лехе заказаны, горнолыжники предупреждены.

Наступило Рождество. В эти дни после стольких напряженных месяцев мы разрешили себе поблаженствовать. И тут взорвалась бомба. Вышла всего лишь маленькая газетная заметка, испугавшая австрийское правительство и похоронившая «Красных дьяволов». Газета австрийских коммунистов «Вечер» опубликовала следующее: «Лени Рифеншталь и налогоплательщик. Финансовое и Торговое министерства оплачивают дорогостоящий кинопроект немецкой артистки».

Хотя это было неправдой, фильму нанесли смертельный удар. Политическая машина закрутилась. Оппозиционная партия получила прекрасный повод для критики правящей партии СПА.[426] Левые газеты публиковали лживые сообщения, которые все больше ухудшали ситуацию. Нападки становились все жестче.

«Дер Абенд» писала:

Крайне важно, чтобы правительство высказалось, действительно ли было принято решение о финансировании фильма Лени Рифеншталь. Своему проекту госпожа Рифеншталь не нашла поддержки ни в Германии, ни в Италии. То, что она достала, это только 65 процентов расходов на производство. Недостающие 35 процентов должен теперь заплатить налогоплательщик. Он спрашивает, как можно объяснить, что эта дама так блестяще внедрилась в верхушку не только гитлеровского режима, но и Федеральной Республики Австрия, где столь великодушно поддерживают ее проекты. К этому не привыкли в австрийском кинопроизводстве.

Гладко наврано. Производственные расходы были покрыты на 100 процентов, что можно прочитать в уже подписанных договорах. Вновь я попала в жернова политических интересов. И потом прочитала в той же газете: «Отбились — Лени Рифеншталь не получит деньги налогоплательщиков».

Господин Тишендорф, владелец «Герцог-фильма», поехал в Вену с намерением в личной беседе с членами австрийского правительства как-то урегулировать ситуацию. Он смог предъявить доказательства лживости утверждений прессы. Однако, вернувшись, сказал:

— Милая госпожа Рифеншталь, вы должны похоронить свой фильм — положение безнадежно. Скорее правительство уйдет в отставку, чем мы получим рефинансирование. Ваши противники так сильны, что вы — извините меня, если я скажу правду, — больше никогда в жизни не сможете работать по специальности.

Мои друзья

Эта несправедливость так на меня подействовала, что, только очень медленно преодолевая шок и тяжелую болезнь, я пыталась склеить свою жизнь из мелких осколков. Прежде всего я старалась заботиться о больной матери, которая вышла из больницы.

Все, полученное от проката «Долины», было истрачено. Деньги ушли на многолетний кропотливый сбор материала, оплату одиннадцати адвокатов — в Париже, Инсбруке, Вене и Мюнхене — и трех доверенных лиц. Все, что у меня осталось, я вложила в «Красных дьяволов». Правда мне теперь не нужно снимать квартиру, у меня есть машина, необходимая одежда и, что самое ценное, друзья.

Одним из них был Вальди Траут, руководитель производства, который начинал свою карьеру в 1931 году в картине «Голубой свет» и теперь владел собственной киногруппой при фирме Ильзе Кубачевски «Глория-фильм». Далее, Фридрих Майнц,[427] создатель таких популярных фильмов, как «Канарис» и «Генерал дьявола», Август Арнольд и мой адвокат Ганс Вебер, который как юрисконсульт оказал мне неоценимые услуги. Также и Хельге Паулинин,[428]«немецкий Кокто», как я его называла, талантливый во многих областях искусства. Он жил неподалеку, поэтому мы часто проводили время вместе. Незабываемы инсценировки в Мюнхенском Камерном театре: «Гойеска» и «Студент из Праги» с Гаральдом Кройтцбергом. Его постановка балета Вернера Эгка[429]«Абраксас» стала событием. Без некоторых сотрудников и друзей в США, и прежде всего без Ханни, я вряд ли смогла бы пережить годы кризиса. Нельзя забывать и Петера Якоба, моего бывшего мужа. После того как наш брак распался, он делал все, чтобы облегчить жизнь нам с матерью. Я всегда могла рассчитывать на его помощь, даже когда он женился на актрисе Эллен Швирс.[430] Мы остались добрыми друзьями.

 

Темы для фильмов

Вопреки предсказанию господина Тишендорфа, что я никогда не буду работать по специальности, мне не хотелось заниматься чем-то другим. Доклад профессора физики Отто Хана[431] об атомной энергии и Хиросиме заставил призадуматься и написать об этом киноэтюд. Я хотела познакомиться с физиками и через профессора Ашофа из университета Аахена получила адреса Гейзенберга[432] и Хана, оба тогда работали в Гёттингене. С помощью ученых мне захотелось сделать фильм-предупреждение о страшной опасности возможной атомной войны.

Мой этюд назывался «Кобальт-60». Лента должна была представлять собой смесь документального и игрового кино. Ни один доклад или газетное сообщение, ни одна книга, ни одна телевизионная передача и приближенно не может так сильно продемонстрировать опустошающее действие атома.

Несмотря на актуальность темы, интерес к ней у деятелей кинобизнеса отсутствовал и ни одна фирма не пожелала рискнуть хотя бы минимальными средствами. Я очень расстроилась.

Визит Жана Кокто вдохновил меня на проект, который казался привлекательным. Тема: «Фридрих Великий и Вольтер». Не исторический и не героический, а, как сказал Кокто, фильм, который должен показать человеческие отношения между королем и философом: их ненависть, характерная для отношений Франции и Германии, должна служить в картине только фоном. Главное — попытаться в коротких сатирических диалогах исследовать две противоположные личности. Кокто хотел, при моей режиссуре, сам сыграть обе роли — мысль очень интересная. Для сценария я сумела заполучить Германа Мостара, талантливого писателя и отличного знатока предмета. Годами изучая документы, он собрал кроме множества официальных исторических свидетельств еще и неизвестные, например, занятные анекдоты о Фридрихе. Его книга «Всемирная история весьма лично» — моё излюбленное чтение. Но даже для этой, исключительно интересной темы денег не хватило, поэтому я могла снимать только в черно-белом варианте. И я, и Кокто готовы были пожертвовать своими гонорарами, но никого другого привлечь к финансированию не смогли.

Я показала сценарий Фридриху Майнцу — ему понравилось. Но тут же заявил:

— Лени, сэкономь на разочарованиях. Ты не найдешь спонсора ни для этого, ни для какого-то другого фильма. Разве ты не знаешь, что твое имя в США занесено в «черный список»?

— Я это знаю от моих американских друзей, но ведь бойкот не может длиться вечно, — с надеждой сказала я.

— Как ты наивна, — вздохнул Майнц.

Но жизнь продолжалась. Я пыталась получить ссуду на обустройство двух монтажных в подвале соседнего дома, там планировалось разместить аппаратуру и монтажные столы, находившиеся пока под арестом в Австрии. От кучи квитанций на оплату налогов, расчетов с «Аллианц-фильмом» и доверенными лицами в Австрии, договоров, связанных с поручительствами, голова шла кругом. Мне повезло, что Ханни, дитя солнца, не сломалась, и ее смех раздавался даже во время бесконечной и скучной работы.

Разрядку приносили вечерние киносеансы. Я по ним соскучилась, но досматривала до конца только те фильмы, которые нравились, поэтому всегда садилась ближе к выходу, чтобы не помешать другим. Первые картины, которые я увидела после заключения, дали мне чрезвычайно много. Так, вспоминаю, какое сильное впечатление оставила лента Билли Уайлдера «Проигранный уик-энд», как и «Запрещенные игры» Рене Клемана, «Забвение» Луиса Бунюэля, «Плата за страх» Анри Клузо,[433]«Дорога» и «Ночи Кабирии» Федерико Феллини, неореалистические картины Витторио де Сики, «Мы все убийцы» Андре Кайятта,[434] и «Ровно в полдень» Фреда Циннемана.[435]

Я могла бы перечислить еще множество великолепных фильмов. К сожалению, сегодня на широкий экран выходит не слишком много картин, которые надолго остаются в памяти.

 

Путешествие по Испании

Мой друг Гюнтер Ран пригласил меня в Мадрид. Мысль вновь увидеть Испанию как будто наэлектризовала меня, и я решила до отъезда ознакомиться с испанскими темами, обратившись к Вильгельму Лукасу Кристлю, автору великолепной книги «Боевые животные и мадонны». Он жил в Мюнхене, так что почти каждый вечер мы могли встречаться и вскоре набросали интересный киноэтюд. Одновременно я работала с Маргарет Хооф, над материалом, предназначенным для Анны Маньяни. Захватывающая тема, в которой отражается облик Испании. Рабочее название: «Три звезды на мантии мадонны».

Герман Мостар предложил мне два материала, один — критический: «Коррида месье Шаталона», и драму: «Танец со смертью». Но мне хотелось получить не только сценарии, но и съемочную технику. Август Арнольд предоставил в мое распоряжение великолепную 16-миллиметровую камеру «аррифлекс». За несколько часов до отъезда я научилась обращаться с ней.

Вместе с Ханни мы отправились в Женеву. Два дня спустя через Биарриц достигли Памплоны, как раз вовремя, чтобы опробовать нашу камеру, — на следующий день начиналась так великолепно воспетая Хемингуэем фиеста в Сан-Фермине.

Памплона была переполнена. Люди спали под открытым небом. Тут меня узнал испанец, который в 1943 году, когда мы снимали для «Долины» бой быков, работал с нами. Он проводил нас в небольшую гостиницу в одном из переулочков и предложил себя в качестве гида.

Перед восходом солнца мы уже сидели на старой каменной стене в переулке, по которому каждое утро как бешеные мчались на арену быки. Рядом или перед ними бежали молодые мужчины, а девушки и женщины выглядывали из окон, подбадривая смельчаков. Парни старались дотронуться до быков, и те все больше приходили в буйное неистовство. Для нас, северян, все это выглядело чуждо и непонятно. Тем не менее мы в какой-то степени заражались настроением толпы. Это было не «шоу», а поддержание древних традиций. В течение трех дней проводили мы съемки в Памплоне, потом с сожалением простились с праздничным городом. Нас давно уже ждали в Мадриде.

Испания явилась для меня страной, живущей полнокровно и радостно. В Мадриде мы поселились в роскошной квартире Гюнтера Рана на улице Альфонсо ХП.[436] Гюнтер мобилизовал коллег и друзей, прежде всего «киношников», с которыми хотел меня познакомить. Мы проживали бурные дни, перемежая развлечения с профессиональными дискуссиями. Огромная усталость, которую я все время ощущала в Мюнхене, исчезла, хотя в большинстве случаев компания засиживалась далеко за полночь в каком-нибудь небольшом погребке.

Там мы выпивали у стойки несколько стаканчиков вина, закусывая меленьким, только вытащенным из моря рачком — гамберисом, а шкурки затем просто бросали на пол.

В Мадриде меня восхитил музей Прадо. Любой свободный час проводила я в этой уникальной сокровищнице живописи. Моей любимой картиной была «Инфанта Маргарита» Веласкеса, подолгу стояла я перед полотнами Рубенса, Гойи, Тициана, Тинторетто и Эль Греко.

За это время Гюнтер отдал перевести на испанский язык мой сценарий. Правда, выяснилось, что для этого потребуется гораздо больше времени, чем я предполагала. Чтобы утихомирить нарастающее беспокойство, мой друг предложил отдохнуть на Балеарских островах. Жара в Мадриде была невыносимой, и все кто только мог отправились к морю. Так и мы покинули город и поплыли на Мальорку, где на северо-востоке острова в Форменторе сумели найти пристанище. Президент испанской кинофирмы «Кеа» сеньор Родино предложил мне снять документальный фильм об Испании. Я с удовольствием начала заниматься этой темой.

Уже трижды я путешествовала по Испании с юга на север и с запада на восток. Посещала города и села, богатых и бедных, знакомилась со страной вопиющих противоположностей. Так я нашла заглавие новому проекту — «Солнце и тень».

Не только на аренах для боя быков есть места «на солнце» и «в тени» — солнце и тень типичны для многого в Испании. Рядом с господствующим на юге тропическим плодородием, цветущими садами Гранады и Севильи, зелеными дождевыми лесами и сочными лугами Галисии, пышно разросшимися апельсиновыми рощами Валенсии и плодоносящими виноградниками Каталонии — великая засуха. Безжалостно выжигает солнце плоскогорье Кастилии, безотрадно выглядят гигантские столовые горы в провинции Сория — многие километры степей, без единого стебелька, без единого кустика. Необузданна природа этой страны, сильны ее контрасты. Так же и у людей. Сколь велико различие между богатыми испанцами, князьями Церкви, тореадорами и рабочим людом всех классов и общественных слоев: докерами, рыбаками, билетными кассирами, зеленщицами, кельнерами, чистильщиками и прочими бедняками из бедняков, едва сводящими концы с концами.

Все больше и больше углублялась я в эту тему. Однако меня интересовали не только социальные аспекты, но и многое другое, особенно уникальные памятники архитектуры. Я видела рисунки в ущелье Альтаира, появившиеся задолго до новой эры, но которыми мы любуемся и поныне. Какая сила света! Я побывала в кафедральном соборе Бургоса[437] — олицетворении Западного мира, в сказочно прекрасной мечети Кордовы,[438] святом Монтсеррате,[439] мрачно строгом Эскориале[440] и — что за противоположность — в струящейся навстречу небу и свету веселости Альгамбры, ставшей в моих глазах самым прекрсным изо всех творений человеческих рук.

Свои впечатления я попыталась зафиксировать в карандашных набросках и передать в фильме. Рукопись представляла собой мозаику из различных тем, с помощью которых можно понять народ Испании, ее искусство и культуру. В этой работе я могла дать волю своей фантазии. Рукопись содержала главы: «Воробьи Бога», «Кружева из Валенсии», «Гойеска», «Лес диких верблюдов», «Волшебник из Толедо», «Апельсины и соль», «Грешница из Гранады», «Королева Кастилии», «Праздник в Сан-Фермине» «Кармен и Дон-Хуан».

Гюнтер Ран вместе с сеньором Родино навестил нас в Форменторе. Они прочитали рукопись и были в восторге. О моих кинопроектах ничего нового я не узнала. «Все, — сказал Гюнтер, — в отпуске, а твоя рукопись еще у переводчика. Не беспокойся, на этот раз, определенно, получится».

Наши финансы не позволили дольше задерживаться на Мальорке, да и я не хотела оставлять маму одну. Скрепя сердце решили мы потихоньку отправляться домой.

Была середина августа. В Тосса-де-Мар, что на побережье Коста-Брава, в это время года мы не смогли снять даже комнатушку, в конце концов устроились в переполненном молодежном общежитии на матрасах. Не хотелось покидать Тосса-де-Мар, не искупавшись в его великолепной бухте. В результате опоздали с отъездом и только ночью добрались до Фигераса, небольшого городка у французской границы. Напрасно мы искали здесь гостиницу. Хотя ночью было не очень благоразумно ехать через Пиренеи, но ничего другого не оставалось. Ханни, не умевшая водить машину, развлекала меня веселыми байками. Счастливые, до полуночи мы достигли перевала, но и здесь не нашли пристанища. В два часа ночи приехали во французский город Нарбон. Улицы были безлюдны и слабо освещены. И тут я увидела четверых мужчин, выходящих из пивной. Приблизившись к ним, я попыталась на школьном французском выяснить, где здесь можно переночевать. Мужчины уставились на меня и начали скалить зубы. Тем временем мой автомобиль покатился вниз по крутой улице. Одним прыжком я оказалось около него, рванула дверцу и вскочила в движущуюся машину, где, побледневшая от ужаса, сидела Ханни. В шоке она не сообразила потянуть на себя ручной тормоз. Когда я решила выйти, один из мужчин уже стоял рядом с машиной. В темноте казалось, что ему лет около сорока. К нашему удивлению, он на ломаном немецком объяснил, что поможет нам найти жилье. В это мгновение страх перед этим человеком явно перевешивал наше желание отдохнуть. Но вот я усадила мужчину рядом с Ханни, и, несмотря на страшное сердцебиение, повела машину в указанном им направлении. Темные переулки становились все уже. Несколько раз он делал знак притормозить у домов, где еще горел свет. Но все было напрасно. Мы не отваживались попросить провожатого покинуть нас, хотя только об этом и мечтали. Когда же он попытался остановить машину перед домом, над дверью которого висел красный фонарь, что означало бордель, мы категорически отказались. Мужчина, какое-то время размышлял, потом, вероятно, ему пришла в голову новая идея. Мы отправились дальше, но вскоре он велел тормозить.

— Здесь живет моя мать, я спрошу, не приютит ли она вас.

И исчез в темноте дома. Теперь следовало решать: уехать, чтобы избежать еще одной неприятной ситуации, или пойти на риск и переночевать здесь, а машину, неохраняемую, оставить в переулке. Наконец незнакомец вернулся и позвал нас. После некоторых колебаний мы закрыли машину, вошли в дом и там на крутой лестнице увидели старую женщину в ночной сорочке со свечой в руке. Она приветливо поздоровалась и повела в комнату, где стояла высокая крестьянская кровать. Оставив свечу, хозяйка исчезла. Наконец-то мы остались одни. Небольшая комнатка, почти без мебели. Кровать представляла собой чудище из черного дерева. Чтобы улечься, нужно было вскарабкиваться на нее, поддерживая друг друга. Задремать нам удалось лишь на рассвете.

Как же велико оказалось наше удивление, когда утром в комнату вошла хозяйка, чистенько одетая, мило причесанная, и с улыбкой пригласила к завтраку. Мы последовали за ней в уютную кухню, где нас приветствовал ее сын в свежевыглаженной рубашке. Теперь при ярком свете я разглядела его добродушное лицо. Он и не пытался скрыть радости, что сумел нам помочь.

Наше удивление возросло, когда его мать подала великолепный завтрак: ароматный кофе, сдобные булочки, сливочное масло, мед и мармелад. Люди были явно не бедные — в кухне оказалось много медной посуды и красивой керамики. Пока мы подкреплялись, женщина принесла фотоальбом. Только теперь мы поняли причину столь щедрого гостеприимства: сын, французский солдат, попал в немецкий плен. Его взяла к себе на работу крестьянская семья, где с ним хорошо обращались. Он до сих пор с ними переписывался.

При прощании мы сердечно поблагодарили хозяев, и я хотела расплатиться за ночлег и завтрак. Оба решительно отказались. Позже из Германии мы послали им подарок.

 

У Жана Кокто

На дорогах Канн и Ниццы было такое движение, что приходилось ехать почти со скоростью пешехода. На узких полосках пляжей Ривьеры под палящим августовским солнцем людей — как сельдей в бочке. Нашей целью был мыс Ферра, недалеко от Монте-Карло, где Кокто проводил летний отпуск. Он пригласил меня, намереваясь показать работы, подготовленные для нашего проекта «Фридрих и Вольтер».

Мы провели два незабываемых дня. Все вокруг Кокто дышало поэзией. Свои комнаты на первом этаже виллы он разрисовал яркими, но некричащими красками, преимущественно зелеными, всех оттенков. Библейские сюжеты, изображения растений и животных были абстрактными, но с элементами реалистичности. Кокто создал здесь свой собственный мир.

— Ты и я, — заявил он, — живем в фальшивом столетии.

Наброски киносценария оказались великолепными, Жан представлял себя в двух ипостасях — Фридрихом и Вольтером. Удивительно, как при помощи небольших мазков мастер умело перевоплощался в две совершенно противоположные личности. Подобный фильм мог бы стать настоящим киношедевром. На память у меня остались только его письма, которые до самой своей смерти он подписывал: «Фридрих-Жан-Вольтер».

Отвергнута

На этот раз я с трудом привыкала к жизни в Мюнхене. Меня очень заботило состояние здоровья матери, которая все больше слабела. Денег становилось все меньше.

С нетерпением ждала я вестей из Испании. Наконец от сеньора Родино пришло долгожданное письмо. Все этюды, писал он, за исключением относящихся к документальной части фильма, отклонены. Причины: «Самые большие сомнения у цензуры. Особенно в религиозном отношении: слишком перегружено негативными сторонами жизни — не для испанского менталитета». Его комментарий к «Танцу со смертью» был еще более категоричным. Он писал:

Великолепная тема, просто чудесная. К сожалению, созданный Вами образ Бога абсолютно невозможен для Испании. Цензура никогда не одобрит подобный фильм. То, что касается документальной части, — никаких проблем. Но все это очень растягивается во времени, и Вам желательно присутствовать на переговорах самой.

Мне было так горько и обидно, что пропало любое желание дальше заниматься испанскими кинопроектами. Чего мне только ни обещали, и с каким вдохновением я работала! Теперь все это лежит нетронутым в моем архиве.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.