Григорьев Борис Николаевич. Повседневная жизнь царских дипломатов в XIX веке. (Продолжение II).

Часть III. Грани профессии

 

Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора.

Екатерина II

 

Глава первая. Консулы

 

И в мире нет людей бесслёзней,

Надменнее и проще нас.

А. А. Ахматова

 

Консульская служба никогда не была популярной у дипломатов.

Причины этому очевидны: если чисто дипломатическая служба была довольно простой, весьма интересной, не предполагала специальных знаний и проходила в основном в приятном общении с интересными людьми, то консульская служба требовала глубоких и специальных знаний, была связана с «крючкотворной» бумажной работой, а если консульским чиновникам и приходилось иметь дело с людьми, то общение с ними, как правило, большого удовольствия им вряд ли приносило.

Посудите сами: в консульские обязанности входят «кляузные» вопросы принятия в подданство и оформление выхода из оного, выдача и продление паспортов своим гражданам, выдача виз иностранцам, загсовские вопросы (регистрация рождений, браков и смертей), нотариат и легализация документов[108], наследственные дела, оказание содействия торговле и судоходству, что означало постоянную работу с судами и их экипажами, учёт российских граждан на территории консульского округа, приведение их к присяге новому государю и наследнику трона, контроль за выполнением ими воинской обязанности, контакты с местными властями и полицией, присутствие в судах и посещение тюрем, в которых сидели россияне, и т. д., и т. п. Помимо этого, многим консульствам, в частности генеральным, был вменён в обязанность сбор политической информации.

Консулу, оказавшемуся на «бойком» месте, из-за огромного объёма работы иногда невозможно было отлучиться в отпуск. Когда надворный советник и вице-консул в Мешхеде Мусников в октябре 1896 года ушёл в отпуск, то вместо него посланник в Тегеране Е. Бюцов был вынужден срочно посылать стажёра миссии Константина Иванова. Но вот беда, докладывал посланник в Центр: «Страдая упорной болезнью глаз, Г. Иванов обратился ко мне с просьбой разрешить ему уклониться на 10 дней от пути следования своего в Мешхед через Баку», чтобы проконсультироваться там у окулиста. Естественно, отпуск Мусникову пришлось на неопределённое время отложить.

Опытный консульский работник, оставивший после себя фундаментальный труд по консульскому праву и практике, барон А. А. Гейкинг считал: «Доступность консула должна, между прочим, выражаться также подходящим адресом… Квартира консула должна помещаться не дальше, чем на расстоянии пяти вёрст от его канцелярии. Произвольное частое отсутствие консула также недопустимо. Всё равно — бывает ли он в официальном отпуску или гуляет по собственному почину на каком-нибудь пляже, или в горах, или в Париже, — служба его от этого неизбежно страдает…»[109]

Ко всему прочему, оклады у консульских работников были намного ниже, чем у дипломатов, карьерный рост ограниченный (не выше генконсула, что соответствовало рангу советника), а ответственности куда больше. Уделом какого-нибудь вице-консула было просидеть с десяток лет в каком-нибудь портовом городишке типа Малаги или Вальпараисо и уйти на пенсию в ранге чиновника не выше IV–V класса. Не удивительно, что дипломаты всячески избегали назначения на консульские должности, и это приводило к появлению в системе Министерства иностранных дел обособленной от «белокостных дипломатов» обиженной консульской касты.

Показательным примером бытующего уже в начале XIX века мнения о престиже консульской службы является попытка Н. И. Тургенева стать генеральным консулом России в Лондоне. Ему надоела душная обстановка Министерства финансов, и он хотел уехать на какое-то время из России. В качестве предлога для этого он использовал только что освободившееся в Лондоне место генконсула. Ходатайство его рассматривалось на самом высоком уровне, и что же? Александр I отказал Тургеневу в его ходатайстве, мотивировав своё решение тем, что должность генконсула была для Николая Ивановича малопрестижна и плохо оплачиваема.

Приведём пример того, как в идеале фукционировала консульская служба в начале XIX века. В ноябре 1824 года в норвежский портовый городок Арендаль зашёл шлюп «Смирный», направлявшийся в русскую колонию в Калифорнии. Заход был вынужденный, судно изрядно потрепал жестокий шторм в Северном море, и прежде чем продолжить дальнейшее плавание, требовалось произвести на нём кое-какие ремонтные работы. Командир шлюпа капитан-лейтенант Павел Афанасьевич Дохтуров немедленно доложил о прибытии почётному российскому генеральному консулу в Кристиансанде надворному советнику Кристьяну Стивену, а тот составил свой подробный доклад и отправил его с курьером в Петербург на имя самого К В. Нессельроде. Дело было государственной важности — недаром накануне Коллегия иностранных дел России проинструктировала всех своих консульских работников о том, чтобы они оказывали «Смирному» всяческое содействие. На деньги консульства (и, по всей видимости, на средства самого генконсула, богатого человека, державшего торговлю) был закуплен необходимый провиант, и начаты необходимые ремонтные работы на шлюпе. Через месяц пришёл ответ, подписанный Карлом Васильевичем, в котором говорилось о том, что КИД уведомила о происшествии военно-морской штаб. Так, в общем-то, при отсутствии современных средств связи, оперативно решались тогда вопросы взаимодействия между консульскими и морскими властями России.

Но за этими скупыми словами стояла огромная работа. Капитан-лейтенанту П. А. Дохтурову нужно было связаться с консулом и внятно и подробно изложить суть происшедшего. Господину К. Стивену надлежало лично осмотреть потрёпанный бурей шлюп, во всём подробно разобраться и составить объективный отчёт, а также оказать экипажу судна финансовую помощь — пока из собственных средств. Чиновникам Коллегии иностранных дел, к которым поступил доклад Стивена, тоже было необходимо оценить сообщение почётного консула, разобраться в происшествии и только потом уже составить соответствующий документ Нессельроде. В этой цепочке событий мог произойти любой сбой, и тогда дело «Смирного» затянулось бы на месяцы, а то и годы.

Деятельность консульских учреждений регулировалась Консульским уставом, разработанным и введённым в действие, как мы уже упоминали, в 1820 году. Потом Устав дополнялся и видоизменялся в 1858 и 1893 годах. Консульства по своему статусу и рангу — в зависимости от важности того города, в котором они учреждались — делились (и делятся поныне) на четыре класса: генеральные консульства, просто консульства, вице-консульства и консульские агентства. Например, Антверпен или Марсель удостаивались обычно учреждения генерального консульства, а тихий персидский городок Пешавар должен был довольствоваться вице-консульством. Соответственно во главе консульских учреждений стояли генеральные консулы, консулы, вице-консулы и консульские агенты или секретари. В штатном расписании генерального консульства могли быть консулы, вице-консулы и консульские секретари, а в составе консульств — вице-консулы и секретари[110]. Кроме того, в структуре посольств и миссий существовали консульские отделы, выполнявшие консульские функции, но их сотрудники чувствовали себя всё-таки посольскими служащими.

Свои функциональные обязанности консульские чиновники выполняли на территории, называемой консульским округом. Его размеры и границы определяются по согласованию с властями страны пребывания Министерством иностранных дел, назначившим своего консула в эту страну. Если посол или посланник должен аккредитоваться в стране с помощью верительных грамот, то главы консульств используют для этого консульский патент. Признав его, государство, принимающее консула, выдаёт емуэкзекватуру — отдельный документ или разрешающую резолюцию на его патенте. Направляясь в 1830 году в город Сливен (Болгария), русский консул Г. В. Ващенко, до этого секретарь миссии в Константинополе, патент получил из рук посла в Константинополе А. И. Рибопьера, в то время как турецкие власти, на чьей территории находился Сливен, выдали ему вместо экзекватуры так называемый берат.Если в стране имелись миссия или посольство, то консул в вопросах общего оперативного руководства, как правило, подчинялся посланнику или послу.

Российские консульства, расположенные на территориях английских колоний, формально подпадали под юрисдикцию Великобритании, а потому всякое открытие нового консульского учреждения или назначение в него нового консульского работника должно было получить одобрение Форин Оффис. Из внешнеполитического ведомства Великобритании шло соответствующее уведомление в Лондонское посольство: «Статс-секретарь по иностранным делам свидетельствует своё уважение Посольству России и, ссылаясь на ноту Его Высокопревосходительства от 1 апреля с. г., имеет честь уведомить его, что г-н Шоков признан в качестве действующего вице-консула в Коломбо».

Россия долго не могла открыть своё консульское учреждение в Индии, поскольку Англия выставляла ответное требование учредить британские консульства в Тифлисе и Баку. С этим требованием долго не соглашались и на Певческом Мосту, и в Генеральном штабе, справедливо полагая, что английские консулы будут непременно заниматься разведывательной деятельностью на Кавказе. Переговоры на эту тему шли около двадцати лет, пока к взаимному удовлетворению в 1899 году не было открыто российское консульское представительство в Бомбее, переведённое потом в Калькутту (тогда столицу Индии). Английская сторона не хотела повышать ранг этого представительства выше консульства, однако прибывший в Бомбей В. О. фон Клемм «самостийно» объявил себя генеральным консулом, чем вызвал раздражение и недовольство колониальной администрации Индии.

Первый генконсул России в Индии вёл себя довольно независимо, придирки англичан воспринимал, что называется, в штыки и завоевал репутацию шпиона. Подозрения англичан, очевидно, судивших о поведении Клемма по себе, усиливал тот факт, что Василий Оскарович из-за бомбейской жары переселился в город Пуна (180 километров от Бомбея), где были дислоцированы воинские части и где находился центр так называемого маратхского антиколониального движения. Генконсулом англичане упрямого Василия Оскаровича, в конце концов, признали… Всё-таки он был чиновником IV класса.

После Клемма генконсулом непродолжительное время являлся А. А. Половцов, который был вынужден прервать свою командировку из-за малярии, а после его отъезда обязанности генконсула исполнял наш знакомец С. В. Чиркин — по характеристике Ревелиотти, типичный чиновник, который ничем в своей работе не выделялся, и англичане его просто игнорировали. Насколько прав был Ревелиотти в своих суждениях о Чиркине, мы допытываться не станем. Скажем только, что Чиркин считался всего лишь консульским секретарём или вице-консулом, а потому, естественно, в высших сферах английской администрации замечен не был.

Новым генконсулом в Бомбее стал барон А. А. Гейкинг, переведённый из Нью-Касла, Англия. Барон был ярым англофилом, приехал в Индию, чтобы поправить своё материальное положение, и долго там не задержался. Это был тоже «оригинал» в своём роде, оценивавший работу консульского чиновника по количеству статей, им опубликованных в служебных вестниках. Он сам много писал, был автором солидного труда по консульским вопросам и того же требовал от своих подчинённых. Барон любил работать: когда он прибыл в Бомбей, то взял на себя всё консульское делопроизводство, оставив секретарю Чиркину роль простого переписчика.

Гейкинг имел одну слабость — склонность к… пению. У него, по свидетельству Чиркина, были небольшой тенорок и большая охота петь чувствительные романсы. Главная его беда состояла в том, что не было аккомпаниатора. Однажды он услышал из соседней виллы пение англичанки, сопровождаемое аккомпанементом рояля. Некоторое время барон прислушивался, но скоро его терпение кончилось, и он решил действовать. Однажды он вызвал к себе Чиркина и показал ему написанную на консульском бланке записку следующего содержания: «Даме и господину, которые только что исполнили романс «Because». Будучи сам музыкантом и любя пение, был бы рад возможности петь иногда под ваш аккомпанемент. Генеральный консул барон Гейкинг».

Обомлевший Чиркин пытался отговорить шефа от такого опрометчивого шага: сначала следовало бы навести о поющих соседях справки, чтобы не попасть в какое-нибудь ложное положение. Но барон утверждал, что его английский опыт подсказывает, что всё будет «ол-райт». С запиской был послан слуга, и он скоро вернулся с ответом, в котором певица приглашала генконсула на чашку чая. Гейкинг пришёл в неописуемый восторг, и уже через четверть часа Чиркин услышал из соседнего дома его голос, распевавший романс «Because». У певцов начался бурный период общения, англичанин, средней руки клерк в администрации английского губернатора, и его жена были в восторге от русского дипломата и каждый день забрасывали его приглашениями.

Всё кончилось, когда англичане осмелились пригласить барона на обед. Это ему страшно не понравилось, он отказался от обеда и стал манкировать спевки. А потом, под видом отъезда в летнюю резиденцию, отказался от контактов с ними вовсе. Вероятно, так подсказывал ему английский опыт. Бомбей не оправдал надежд Гейкинга, и скоро он, как только барон Унгерн-Штернберг освободил место генерального консула в Лондоне, попросился обратно в свою любимую Англию. Но мы не прощаемся с ним и скоро встретимся на страницах этой книги.

После А. А. Гейкинга в Калькутте появился Б. К. Арсеньев[111], исполнявший некоторое время в Пекине обязанности временного поверенного в делах. По прибытии в Пекин посланника Коростовца у Арсеньева начались проблемы: он никак не мог ужиться с новым посланником и был вынужден просить перевести его в любую другую страну. Сын известного академика К. К. Арсеньева и брат любимого царём флигель-адъютанта Е. К Арсеньева, генконсул Арсеньев быстро разочаровался и в «прелестях» Индии, и у него, как пишет Л. X. Ревелиотти, началось «томление», то есть тоска по родине. (Чем может кончиться подобное «томление», мы увидели на примере Богданова, покончившего с собой в США.) Теперь Арсеньев всеми фибрами своей души стремился вырваться из Индии и в большой спешке удалился пока в отпуск[112], переложив все свои обязанности на только что прибывшего из Египта вице-консула Леонида X. Ревелиотти.

— Мы обречены здесь на почтительное созерцание и редкие встречи с напыщенным англичанином, именующимся вице-королём и мнящим себя полубожеством, — заявил он Ревелиотти при первой же встрече.

С вице-королём Индии лордом Хардингом Ревелиотти удалось установить нормальные рабочие отношения. Правда, это было уже время, когда напряжённость в отношениях между обеими странами после заключения Россией известного соглашения с Англией по разграничению сфер влияния в Персии в значительной мере спала. К тому же супруга вице-консула Ильда Ливиевна привезла леди Хардинг письмо от её сестры, так что Ревелиотти сразу стали у Хардингов «персона грата».

Существует правило всех времён и социальных пертурбаций: обстановка в загранпредставительстве, как правило, становится тем «экзотичней», чем дальше оно располагается от своей столицы. Это правило можно было применить и по отношению к генеральному консульству в Индии. Его «достопримечательностью» являлось то, что драгоман Н. 3. Бравин имел конгай — то есть сожительницу из числа местных гражданок. Посреди генконсульского двора бил фонтан, в котором конгай Бравина вместе с индийскими слугами осуществляла свои омовения. Арсеньев, перепоручивший почти всю канцелярию Бравину, зависел от него, а потому разрешил конгай официально поселиться на территории генконсульства. Чисто консульскими делами занимался почётный вице-консул В. Г. Алигенов, «весьма спортивный бурят и милейший человек», представитель московской чайной фирмы «Губкин и Кузнецов». Пока генконсул сибаритствовал и «почтительно созерцал» вице-короля Индии, драгоман исправно писал на него в Центр доносы.

От «томления духа» генконсул Арсеньев перед своим отъездом попал в неприятную историю. Германский генконсул Генрих XXI фон Рейс на холостяцком обеде (все консульские работники в Калькутте были холостяками, так что единственным женатым человеком оказался только вице-консул Ревелиотти) произнёс такую фразу по-английски: «Я единственный приличный генеральный консул, у которого есть дом». Наш генконсул придрался к слову «приличный» (по-английски decent), придав ему смысл, заключавшийся во французском эквиваленте decent[113], и вызвал немца на дуэль. На примирение Арсеньев ни за что идти не захотел, так что фон Рейсу пришлось выражать ему свои сожаления и подтверждать, что если он и обидел коллегу, то ненароком.

В индийской таможне у жены Ревелиотти украли котиковую шубу. Когда вице-консул обратился туда с этим делом, ему заявили, что ничего о шубе не знают. Тогда дипломат пошёл к директору таможни (естественно, англичанину) и заявил, что он является членом английской масонской ложи. Шуба тут же нашлась.

Кстати, о членстве русского дипломата в английской масонской ложе. Ревелиотти рассказывает, что вступить в ложу его побудил консул в Каире А. Н. Абаза, владевший восемью иностранными языками и считавшийся одним из выдающихся царских консулов того времени. По его мнению, основные принципы английских масонов — безусловная вера в существование Творца, запрет извлекать из своего членства политическую и иную выгоду, самосовершенствование и активная помощь ближнему — никоим образом не вступали в противоречие с принадлежностью к царской дипломатической службе. Секретность масонской организации касалась якобы лишь ритуальной и церемониальной части её деятельности, а также членства того или иного лица в ложе. Масонство в России было запрещено Николаем I, но английское масонство тайной организацией якобы не считалось. Членами масонских лож были король Эдуард VIII, вице-король Индии, лорд Китченер и многие другие.

Поэтому Ревелиотти со спокойной совестью вступил в Каире в ложу Английской конституции «Грешиа», прошёл три ступени, а в Индии вступил в калькуттскую ложу «Кокордия» и ложу «Китченер» в Симле. Позже он был посвящен в высшую степень Royal Arch, а потом — в рыцари Мальтийского ордена Святого Иоанна Иерусалимского[114]. В соборе в Симле ежегодно совершалась торжественная служба, на которой при всех своих регалиях присутствовали местные масоны. Летом в городской ратуше устраивался масонский бал.

…По прибытии к месту службы Ревелиотти, как истинный дипломат, расписался в книге у вице-короля, у главнокомандующего индийской армией генерала О’Мур-Кроя и у губернатора Бенгалии лорда Карлмай-кла, а потом решил нанести визиты вежливости своим иностранным коллегам. Первый визит он сделал бразильскому генконсулу. В передней бразильского генконсульства на Ревелиотти напал бойцовый петух и чуть не выклевал ему глаза. С визитами вежливости пришлось покончить.

Колониальные власти жили и работали в Калькутте всего три месяца, а на остальное время года они переселялись в более прохладное место к подножию Гималаев — в Симлу. Вместе с местной администрацией в Симлу переезжал и весь консульский корпус (дипломатический корпус в Индии отсутствовал). Бюрократический колониальный режим в Индии разрешал иностранным консулам жить и работать только в портовых городах. Когда столицу Индии в 1911 году перевели из Калькутты в Дели, сложилась странная ситуация: власти удалились от дипломатов на весь год, и консулы фактически бездействовали, не получая никакой информации о стране. Англичанам явно не хотелось, чтобы иностранные дипломаты воочию увидели, как они обходятся с «жемчужиной в короне английского короля». Правда, консулам в жаркий период разрешали переселяться в Симлу, но запрет на жительство в Дели по-прежнему существовал.

Генконсулу В. К. Набокову, благодаря хорошим отношениям с вице-королём лордом Хардингом, работавшим английским послом в Петербурге, удалось решить эту проблему остроумным способом (к этому времени уже шла Первая мировая война, и русские были союзниками англичан). Чтобы другие иностранные консулы не восприняли исключение, сделанное для русского, как прецедент, Набокова поселили на весь год в квартиру офицерского собрания уланского полка. Это был обычный барак, но зато в самом Дели. И когда коллеги Константина Дмитриевича по консульскому корпусу спрашивали статс-секретаря (то есть министра иностранных дел), почему русский генконсул живёт в Дели, а им это не дозволяется, англичанин, не моргнув глазом, отвечал:

— Он гость 11-го уланского полка.

Кстати, генконсулу Набокову в некоторой степени удалось разбить, по его собственному выражению, «иерихонскую стену» английской подозрительности и русского невежества относительно Индии. Первую мировую войну и революцию он встретил уже в качестве советника посольства в Лондоне. Но это всё произошло позже, а пока вице-консулу Ревелиотти пришлось сталкиваться с индийской экзотикой либо в Калькутте, либо в Симле.

О том, в каких условиях работали царские консульские чиновники в Индии, даёт представление описание помещения, снимаемого генеральным консульством в Симле. Дом носил романтичное название «Вилла «Утёсы»» и состоял из 28 комнат, половина которых, естественно, пустовала. Вилла обслуживалась многочисленными слугами из числа местных граждан. В штат слуг, находившихся в распоряжении вице-консула Л. X. Ревелиотти, после того как ему было поручено управлять генеральным консульством, входили: два чапраси (привратника), два брамана, повар и два поварёнка, мажордом и два помощника,берер (личный слуга), мали (садовник), бисти (водонос), свипер (чистильщик нечистотных ям), соис(конюх), добби (прачка), айа (горничная жены) и десять жампани (носильщики для двух рикш) — всего 27 человек. И это было не так уж и много: у английских генералов штат слуг достигал 40 человек и более.

Дипломатам, а консульским работникам особенно, приходилось иногда попадать в двусмысленные ситуации, из которых нужно было выходить, не теряя чести и достоинства России. В конце 1898 года, в результате Испано-американской войны и завоевания Соединёнными Штатами острова Кубы, на острове для российских внештатных консулов, ранее считавших себя находившимися под юрисдикцией испанских властей, возникла двусмысленная ситуация: испанский сюзеренитет исчез, а США никакой законной власти на Кубе пока не создали. В этой ситуации Министерство иностранных дел России взяло руководство двумя вице-консульствами на Кубе непосредственно на себя, а послу в США графу А. П. Кассини дало указание уладить вопрос с экзекватурами для вице-консулов — желательно, чтобы власти США признали их старые экзекватуры, как это произошло, к примеру, с немцами.

Аналогичный случай возник в 1906 году с миссией России в Корее. После Русско-японской войны Корея, фактически на правах провинции, была включена в состав Японии[115], и миссия была переименована в генеральное консульство. Посланник Е. А. Плансон пытался хотя бы за собой оставить звание министра-посланника или министра-резидента, но японцы с этим не согласились, и ему пришлось стать генеральным консулом. Певческий Мост, правда, сохранил в генконсульстве все штаты миссии.

Имело место и запланированное рангирование загранучреждений: консульское агентство могло получить ранг вице-консульства, консульство — генерального консульства и т. д., что влекло за собой создание новых штатов и тарифных сеток. Естественно, рангирование могло происходить и в сторону понижения.

Кроме штатных консульств, существовали так называемые внештатные или почётные консульства. Институт почётных консулов возник давно и используется дипломатическими службами многих стран, особенно стран малых и относительно бедных, не имеющих средств на содержание штатных консульских работников. Впрочем, и крупным странам не по силам содержать консульских работников по всему миру. Выход найден в том, чтобы принимать на службу почётных консулов. Это, как правило, лица, проживающие в данном городе, чаще всего портовом, или в данной местности, где возникает потребность в консульской защите государственных интересов и интересов частных граждан. Конечно, лучше всего, если такое лицо является гражданином страны, нанимающей консула, но такие идеальные условия не всегда выполнимы, и МИД страны нанимает в таком случае иностранца — бизнесмена, торговца, адвоката, пользующегося заслуженным авторитетом и безупречным поведением.

Зарплата или жалованье почётному консулу не выплачивается. Ему предоставляется право приобретать беспошлинно товары личного потребления (по дипломатической скидке) и даются некоторые льготы по части бизнеса или торговли с представляемой им страной. Нанимаемый в 1909 году в Мексике почётный вице-консул отставной поручик Г. А. Ваннаг попросил компенсировать ему хотя бы канцелярские расходы, однако директор Департамента личного состава и хозяйственных дел К Аргиропуло вежливо, но категорично ответил, что «за отсутствием свободного кредита просьба не может быть уважена».

Почётные консулы, в зависимости от того, какому государству служат и от того, как зарекомендовали себя на этой службе, в том или ином объёме выполняют функции обычных штатных консулов. Конечно, серьёзные государственные тайны им не доверяют, а вот к некоторым служебным тайнам они имеют доступ. Этот момент — самый щекотливый при найме почётного консула, и каждая дипломатическая служба самостоятельно решает вопрос о том, в каком объёме знакомить почётного консула с документами и секретами, составляющими собственность страны. Теоретически всегда существует опасность, что этими секретами почётный консул добровольно или вынужденно может поделиться с властями страны своего гражданства. Как правило, страны — обладатели больших секретов почётных консулов не используют.

Как бы то ни было, Департамент личного состава и хозяйственных дел, в обязанности которого входил подбор кандидатов на роль почётных консулов, старался собрать на них максимум характеризующих сведений. Конечно, данное лицо должно было иметь безупречную деловую репутацию, по возможности хорошо знать страну и её законодательство, обладать обширным кругом связей и т. п. Кандидат должен был дать подписку о непринадлежности к тайным обществам, а также об отказе требовать с Министерства иностранных дел какое-либо вознаграждение за свою работу.

Классификация почётных консульств несколько отличается от классификации штатных тем, что рангпочётного генерального консульства в дипломатической практике не встречается. Оно и понятно: как правило, генеральные консульства наравне с посольствами и миссиями занимались сбором политической информации, а значит, пользовались шифрами и кодами. Вследствие этого они неизбежно должны были быть только штатными. Почётные консулы тоже получают патенты и экзекватуры, и для них тоже выделяется консульский округ. Чаще всего почётные консулы оказывают помощь морякам и содействие торговым судам, способствуют торговым операциям, оказывают медицинскую и финансовую помощь гражданам, оказавшимся в затруднительном положении, а в некоторых случаях имеют даже право выдавать им паспорта. Непосредственными кураторами почётных консульств выступали, как правило, близлежащие штатные консульства.

Зачем люди нанимались в почётные консулы? Как показывает ознакомление с материалами архивов Министерства иностранных дел России, недостатка в желающих не было, и министерство регулярно рассматривало заявления и кандидатуры россиян и иностранных граждан. В основном это делалось, говоря современным языком, для имиджа. Бизнесмен, являющийся почётным консулом какой-нибудь Боливии или Португалии, имеет право вывешивать на своём офисе герб этой страны, а это престижно, авторитетно и почётно, даёт повышенный статус в обществе и помогает собственному бизнесу и профессии.

Внештатные консулы очень часто представляли не одну, а две и даже три страны. В 1890 году посланник в Стокгольме С. Арсеньев (не путать с Б. К. Арсеньевым) запросил товарища министра А. Е. Влангали дать разрешение вице-консулу в Лулео К. Пальмгрену, исполнявшему также обязанности испанского вице-консула в том же городе, принять на себя обязанности консульского агента Франции. И Министерство иностранных дел такое разрешение дало. Это не единичный случай. При известных условиях «внештатник» мог вершить собственные делишки за счёт одного или другого флага и наносить ущерб третьему, но тогда в Европе об этом задумывались мало.

А вот внештатный вице-консул в Барлетте господин Бикос повёл себя, по меньшей мере, странно и вызывающе, о чём курирующий и посетивший его генеральный консул в Неаполе В. фон Гене немедленно донёс в Центр: «Вице-консул не только не счёл нужным меня встретить или выслать кого-нибудь вместо себя… но ещё и лишил меня возможности проникнуть в консульство, закрытое им наглухо, где сам скрывался. В течение двух суток и вопреки неоднократным моим посланцам с приглашением явиться в гостиницу и, наконец, на станцию, где мне было сообщено о полном Брикоса благоденствии за час до отъезда, я принуждён был уехать из Барлетты, не видавши ни вице-консула, ни консульства, где красуются два герба: греческий и русский».

Каковы были причины «бунта на корабле», и почему господин Брикос не пожелал встретиться с куратором, из дела не ясно. Бедный остзеец фон Гене! Его практичный и упорядоченный ум не мог и вообразить, что так можно себя вести. Это и понятно: ведь он не был греком.

Проникновение России в Латинскую Америку началось с учреждения там русских консульств. Когда в 1808 году португальский двор с принцем-регентом Жуаном после вторжения в страну войск Наполеона бежал в Рио-де-Жанейро, Александр I дал указание своему канцлеру установить дипломатические отношения с Бразилией и назначил посла в США Ф. П. Палена одновременно послом в Бразилии. Для Палена представлять Россию в Рио-де-Жанейро из Вашингтона оказалось весьма затруднительным, и Н. П. Румянцев (1754–1826)[116] направил туда консулом крупного коммерсанта Ксаверия Ивановича Лабенского. Канцлер лично подготовил консулу инструкцию, но Лабенский до места своего назначения не добрался. Всё дело снова подпортила «англичанка», распространившая слухи о том, что Лабенский — агент Наполеона.

Как бы то ни было, но честь дипломатического освоения Латинской Америки принадлежит консульским чиновникам. Вместо Лабенского в Бразилию в 1812 году поехал принявший российское подданство немецкий учёный-энциклопедист Георг Генрих (Григорий Иванович) фон Лангсдорф. Он сам предложил свою кандидатуру, написав Румянцеву, что пять лет пробыл в Португалии, овладел португальским языком и хорошо усвоил культуру и обычаи этого народа. Кроме португальского и родного немецкого Лангсдорф прекрасно говорил на французском, английском и русском языках.

Консула сопровождали жена и четыре стажёра — Ф. Душкин, Н. Танненберг, И. Горбунков и П. Кильхен — и три художника. До бразильской столицы они доплыли лишь в апреле 1813 года. «Образилившиеся» португальцы приняли русского консула тепло, Лангсдорф оказался к тому же искусным доктором, который стал пользовать членов бразильского правительства. В 1815 году в Рио-де-Жанейро прибыл поверенный в делах А. В. Сверчков, принявший от Лангсдорфа дипломатические обязанности. Сверчков завоевал доверие как принца Жуана, так и его супруги Карлотты-Хоакин, несмотря на то, что царственные супруги ненавидели друг друга.

Сверчков пробыл в Бразилии недолго, и Лангсдорфу пришлось во второй раз, до прибытия посланника Ф. В. Тейля ван Сераскеркена, одного из военных агентов Барклая де Толли, принять на себя обязанности дипломатического представителя России, о чём он исправно доложил К. В. Нессельроде. Когда Рио-де-Жанейро в ноябре 1823 года посетил направлявшийся на Русскую Аляску О. Е. Коцебу его там встретил вице-консул Кильхен. Интерес Александра I, а потом и Николая I к Бразилии оказался устойчивым. В 1829–1831 годах при дворе короля Педру I (1798–1834) был аккредитован посланник Ф. Ф. Борель, умный и опытный дипломат эпохи Александра I[117].

В 1825 году у России было 24 штатных генеральных консульства, 21 консульство, 11 вице-консульств и три консульских агента. Далее в политике Министерства иностранных дел наметилась тенденция к экономии средств, к сокращению числа штатных и к росту внештатных консульских учреждений. В последний год царствования Николая I у России было 18 генконсульств, 20 консульств и пять вице-консульств, а почётных консульств стало 84.

В царской России консульские функции часто осуществлялись губернаторами пограничных губерний, командующими армиями, находившимися на чужой или пограничной территории, а также капитанами морских судов. Вот любопытный документ о присоединении Сахалина к империи и пожаловании его жителям российского подданства:

«1806 года октября…дня. Российский фрегат «Юнона» под начальством флота лейтенанта Хвостова[118]. В знак принятия острова Сахалина и жителей оного под всемилостивейшее покровительство российского императора Александра I старшине селения, лежащего на восточной стороне губы Анивы, пожалована серебряная медаль на Владимирской ленте. Всякое другое судно, как российское, так и иностранное, просим старшину сего признавать за российского подданного».

Как мы уже говорили, в обязанность консульств входят учёт русских эмигрантов в стране пребывания и наблюдение за русской колонией. Естественно, Третье отделение использовало их для сбора сведений о неблагонадёжных русских подданных. Дело это было щекотливое и для дипломатов непривычное. А. И. Герцен в своей книге «Былое и думы» описывает, как его неожиданно навестил российский консул в Ницце и передал ему повеление Николая I вернуться обратно в Россию. Консул, по всей видимости, человек мягкий и совестливый, воспринял это поручение не без внутренней борьбы. Александр Иванович, у которого накануне русское правительство отняло родовое имение, отнюдь не был настроен любезничать и всю свою ненависть к самодержавно-крепостническому строю обрушил на бедного чиновника.

Консул, зачитывая присланную из Петербурга бумагу, встал, но не из уважения к хозяину дома, как было подумал Герцен, а из уважения к тем, кто его послал: к графу К. В. Нессельроде и шефу жандармов графу А. Ф. Орлову. Каково же было удивление консула, когда он услышал от хозяина, что тот никуда ехать не собирается.

— Да как же это? — сокрушался консул. — Позвольте, чего же я напишу? По какой причине? Что же я скажу — ведь это ослушание воли его императорского величества!

— Так и скажите, — предложил Герцен.

— Это невозможно, я никогда не осмелюсь написать это, — лепетал чиновник и всё больше краснел. Он предложил Герцену сказаться больным, но тот, естественно, отказался. Договорились, что Герцен сам напишет ответ в Петербург, адресованный графу Орлову — вариант обращения Герцена к себе лично консул отверг, опасаясь неприятностей.

Позже русские дипломаты, конечно, свыкнутся с поведением революционеров и услышат от них и не такие дерзкие ответы. А пока — на дворе стоял 1849 год — им всё это было в новинку, странно и страшно.

Писатель В. В. Крестовский, отправившийся в 1880 году в кругосветное путешествие с экспедицией адмирала С. С. Лисовского, в турецком городе Смирна имел возможность общаться с почётным консулом России, который выступал в роли экскурсовода по местному базару для русских моряков. Это был любезный и очень обязательный человек, но имел один недостаток: он не только не говорил, но и не понимал ни слова по-русски. «При всех достоинствах таких консулов позволительно, однако, усомниться в их полезности, — сетует писатель. — И в самом деле, для кого и для чего они здесь существуют?» Ведь ни один русский приказчик или купец, не владеющий французским, турецким или греческим языками, не смог бы объяснить ему своё дело! Значит, нужно искать переводчика, владеющего умением написать деловую бумагу и оформить её в соответствии с канцелярскими требованиями. «Представьте же, какая это сложная… и дорогостоящая процедура, — возмущается писатель, — и каким это способом будет какой-нибудь Пахом Ферапонтов… из Весьегонского уезда отыскивать себе переводчика, если даже в составе лиц, служащих в консульстве, нет ни одного человека, понимающего по-русски?»

Очевидно, что Крестовский, будучи формально прав, не учитывал трудности для Министерства иностранных дел России подобрать в таком захолустье, как Смирна, стоящего человека, владеющего русским языком: «Небось, англичане нигде не посадят на такой пост человека, не знающего по-английски, да и никто, кроме нас, этого не делает». Писателя возмущает, в частности, то обстоятельство, что почётные консулы используют своё консульство в личных целях — для улучшения своего гешефта. В большинстве своём, по его мнению, это люди из тех русскоподданных армян, евреев и греков, которые приняли подданство исключительно для того, чтобы ускользнуть от турецкой юрисдикции и под покровительством МИД России творить свои тёмные делишки. «Такие «русскоподданные» в громадном большинстве своём составляют то, что называется нравственной сволочью», — заключает он. (При этом он ошибочно полагает, что внештатные консульства находились на содержании русской казны.) Что ж, в семье не без урода, прохиндеи и недобросовестные люди были и среди почётных консулов. Что касается англичан и других наций, то и у них с этим делом было не так уж мало проблем.

Взору всякого постороннего человека, знакомившегося с жизнью консулов в качестве туриста, обычно представляется экзотическая и умилительная картинка, приводящая наблюдателя в полный восторг. Так случилось и с Крестовским. Русское консульство в Нагасаки расположено над районом Омуру застроенном европейскими негоциантами в колониальном стиле со своеобразной примесью «японщины», сообщает В. В. Крестовский. Чтобы попасть в консульство, нужно было подняться с набережной по дорожке вверх, миновать католическую миссию, свернуть вправо мимо старых тенистых деревьев и живых изгородей и выйти к одноэтажному деревянному домику на каменном фундаменте с русским государственным гербом при входе.

«Домик построен в русском вкусе, с резными из дерева (впрорезь) полотенцами, петушками и коньками на гребне крыши и над фронтоном сквозного крыльца, через площадку которого вы проходите прямо в сад консульства, — пишет Всеволод Владимирович. — При офисе… маленький дворик, и тут на высоких бамбуковых шестах качаются три презабавные макаки, одна из которых преуморительно отдаёт честь входящим, прикладывая руку к виску и громко щёлкая языком». Жилая часть дома украшена застеклённой верандой, из которой открывается прекрасный вид на залив, усыпанный судами, на набережную и противоположный берег.

Сад при консульстве, окружённый каменной стеной, был тоже своего рода шедевром. Великолепные кусты больших белых роз вместе с вызревающими померанцами и миканами проникали своими ветвями в окна консульства. Латании и саговые пальмы, лавр и слива, многообразие хвойников, азалий и магнолий, гигантских камелий, криптомерии, а также клёнов и камфорных пород деревьев поражали своей роскошью, удивительными запахами и прохладой.

Одним словом, нашему воображению представляется совершенно идиллическая картина. Казалось, консульство было именно тем местом, где любой человек, в том числе и консул Российской империи, найдёт себе утешение и отдохновение от всех превратностей жизни. Самому консулу, естественно, так не казалось.

Консул В. Я. Костылёв принял адмирала Лисовского и сопровождавших его лиц с удивительным радушием и гостеприимством. Он суетился и угощал дорогих гостей папиросами, сигарами и прохладительными напитками и не уставал повторять, как ему было приятно, прожив много лет на чужбине, увидеть вдруг «свежего человека с родины».

— Да разве здесь так плохо? — удивились гости. — Глядите, какая прелесть!

— А бог с ней, с этой прелестью! Неплохо здесь — что Бога гневить, но… всё тянет туда… Тоска берёт порой… Вот что!

Костылёв был истинно русским человеком, который не мог долго находиться вдали от родины. Томление!

Члены экспедиции в августе-сентябре 1880 года при посещении японского порта Нагасаки были приятно удивлены неожиданной встречей с другими своими земляками. Во время прогулки с Костылёвым по набережной канала они неожиданно услышали до боли знакомые звуки «Камаринского». Когда подошли поближе к источнику звуков, то прочитали вывеску, исполненную аршинными буквами: «Санкт-Петербургский трактир». Большие широкие окна трактира были настежь открыты, и изнутри неслись мощные звуки не то органчика, не то шарманки. За столами расселось около двух десятков матросов, несколько человек, обнявшись друг с другом, как кавалер с дамой, с серьёзными выражениями на лицах топтались посредине комнаты, изображая нечто вроде вальса. Девчонка лет двенадцати крутила ручку шарманки, поставленной на почётное место возле буфета.

«…Не успели мы остановиться на минутку, — пишет В. В. Крестовский, — чтобы взглянуть на эту оригинальную сцену, как из раскрытых дверей выскочили нам навстречу хозяин этого заведения со своею супругой и несколько чумазых ребятишек, уцепившихся за её юбку. Хозяин словно каким-то собачьим нюхом почуял в нас русских и потому сразу на русском языке любезно приветствовал с благополучным прибытием». По акценту сразу было понятно «семитическое происхождение сего джентльмена», продолжает Крестовский. С первых же слов он заверил гостей, что он «з Россия, з Одесту».

— Но какими же судьбами попали вы в Нагасаки?

— Так уж мине Бог дал… Штоби быть приятным русшким матросам, — был ответ.

В предместье города Иносу, известном всем японцам под названием «Русская деревня», был расположен русский госпиталь. В. В. Крестовский вместе с судовым доктором В. С. Кудриным решили навестить его. Они вышли к пристани, кликнули ожидавшего своей очереди фуне (лодочника) и произнесли магическое слово «Иноса».

— Иноса? Харасё! — засмеялся японец и повёз русских к госпиталю, который временно возглавлял судовой врач с военно-морского судна «Африка» А. В. Куршаков. Госпиталь для матросов также находился в полгоры на участке японца по имени Сига, арендованном русским правительством также под шлюпочный ангар и мастерские. Госпиталь располагался в нескольких японских домиках, в нём лежали матросы и младшие офицеры с русских кораблей, пострадавшие от шторма или в результате несчастных случаев.

При осмотре участка экскурсанты увидели, что на крыше одного домика рядом, на свежем воздухе, проветривался гражданский мундир с шитьём и лампасами. «Должно быть, это мундир Александра Алексеевича Сиги, православного японца, работавшего когда-то секретарём японского посольства в Петербурге», — догадался Кудрин. К сожалению, хозяина не оказалось дома, и русские оставили ему свои визитные карточки.

В Иносе, по соседству с японским и голландским, было расположено и русское кладбище, в котором Крестовский насчитал около шестидесяти могил. Благодаря постоянному уходу за могилами со стороны японцев кладбище выглядело чисто и пристойно.

В Нагасаки из Токио для деловых переговоров с Лисовским прибыл русский посланник Кирилл Васильевич Струве, сын известного астронома и основателя Пулковской обсерватории В. Я. Струве, которого мы встречали также и в других странах.

Описывая впечатления о своей командировке в Грецию, Соловьёв (начало XX века) приводит следующий курьёзный случай, связанный с почётным консулом. Вместе с посланником Ону он прибыл на стационаре на остров Милос. Там они, к своему вящему удивлению, были встречены русским почётным консулом на катере с русским флагом. О его существовании никто в миссии и не подозревал. Консул был назначен много лет тому назад, он никогда не писал в миссию, и о нём просто забыли. Его имя не значилось даже в ежегодном справочнике МИД Греции.

Не лучше было положение и в Бразилии. Когда в 1895 году временный поверенный в делах Коростовец ехал к месту службы, он обнаружил, что в городе Белем (Пара) внештатный российский консул давно умер, и его обязанности выполнял родственник. При всём при этом миссия в Рио-де-Жанейро буквально страдала от безделья, но ни один дипломат почему-то не вспомнил о своей обязанности надзирать и контролировать деятельность внештатных консульских чиновников. Коростовец, не доехав до столицы, стал назначать вице-консулов своей властью, не дожидаясь результатов длительной переписки по этому вопросу с Департаментом личного состава и хозяйственных дел.

При чрезвычайных обстоятельствах и внештатные консулы могли рассчитывать на помощь российской казны. Внештатный консул на острове Занте (Греция) господин Доминигини, кажется, был человеком честным и добросовестным, иначе посланник в Афинах Ону не стал бы в 1893 году ходатайствовать за него перед Азиатским департаментом о выдаче единовременного пособия. Во время землетрясения на острове консул остался без крова и имущества и ютился с семьёй в палатке. Управляющий министерством Шишкин получил высочайшее согласие о выдаче Доминигини тысячи рублей.

В посольстве в Нью-Йорке Коростовец встретился с временным поверенным в делах Богдановым, который долго проработал в Бразилии и мог бы удовлетворить любопытство Коростовца в информации о стране, о которой тот имел лишь общее и весьма смутное представление. Богданов, корректный и изящный дипломат, напоминавший Печорина из лермонтовского «Героя нашего времени», томно сказал, что достаточно прочитать книгу бывшего посланника в Бразилии Ионина.

— Впрочем, сами увидите, — добавил Богданов, — красивая природа, но скучный народ; во всяком случае, страна будущего, а не настоящего, всё слишком первобытно — дикари, которые корчат из себя парижан.

Как выяснилось, Богданов страдал сплином или неврастенией, возникшей, по всей видимости, от праздности и тоски по родине.

Расстались друзьями, пишет Коростовец. Скоро до него дошли известия о том, что Богданов застрелился, разослав перед этим знакомым фотографии, изображавшие его в гробу. Более подробно о Богданове мы уже сообщали в главе «Милые люди в Вашингтоне».

Смертельные исходы для загранкомандировок русских дипломатов не были редкостью. Многие умирали, не выдерживая жаркого и влажного климата страны пребывания, но были и другие случаи. 3/16 марта 1906 года вся европейская колония Коломбо была потрясена самоубийством русского внештатного консульского агента, представителя процветающего чайного торгового дома «Щербаков, Чоков и К°» Трифона Чокова. Самоубийца, холостой мужчина среднего возраста, находился на Цейлоне с 1898 года. После себя он оставил записку, в которой пояснил, что ушёл из жизни, посчитав свою болезнь (он болел ангиной) неизлечимой, и попросил своё тело кремировать. Накануне из провинции он приехал на автомобиле в цейлонскую столицу и поселился в гостинице «New Oriental Hotel», в номере, где и нашли его тело сразу после рокового выстрела из пистолета в сердце. Все консульства Коломбо в связи с кончиной коллеги приспустили свои национальные флаги.

В архивном деле Департамента личного состава и хозяйственных дел хранится доклад начальника Чокова, вице-консула в Коломбо, представляющий, на наш взгляд, дополнительный интерес. Приводим его дословно:

«Вследствие самоубийства нашего консульского агента Триф. Чокова считаю не лишним представить при сём Деп-ту опись казённых вещей, сданных мною под расписку на оной г-ну Лабюсьеру, названному французскому консульскому агенту, 3/16 марта 1906 года, перед моим отъездом с Цейлона в отпуск

Как Деп-ту угодно будет усмотреть, в числе вещей вице-консульства находится револьвер, купленный мною в 1904 году, когда я, по поручению 1-го Департамента устанавливал наблюдение за японскими шпионами на острове, и следом за их агентом Танака отправился с шифром и ответственными лицами о-ва в Тринкомали, тогда главный порт английской восточно-индийской эскадры.

О покупке этого револьвера я своевременно донёс Деп-ту».

Донесение неразборчиво подписано и снабжено описью казённого имущества на английском языке, в которой, кроме револьвера, значатся портрет Е. И. В., письменный стол, несгораемый шкаф, два кресла, три стула, табурет, вентилятор, четыре печати, деревянный чернильный прибор и некоторые другие канцелярские мелочи. Вот и вся обстановка.

С. В. Чиркин, встречавшийся с Чоковым в Коломбо, характеризует его как высокомерного типа, самодура и кутилу, устраивавшего на своей русской тройке бешеные гонки по улицам цейлонской столицы на страх разбегавшимся в разные стороны её жителям. Чоков, по мнению Чиркина, запутался в денежных делах и застрелился.

Следующий эпизод из повседневной жизни консульских служащих может кому-то показаться скучным, но он наглядно иллюстрирует, с какими личными проблемами сталкивались царские дипломаты, находясь далеко от родины.

В начале июня 1902 года консул в Рущуке (Турция) Н. А. Налётов обратился в Департамент личного состава и хозяйственных дел с прошением содействовать внесению его детей в дворянскую родословную книгу и получению на них дворянского свидетельства. За время отсутствия в России у него родились две дочери, и необходимо было подтвердить их право на дворянство — автоматически это не происходило.

Лучше бы он не начинал этой процедуры, ибо она превратилась в настоящую волокиту. Положение усугубляло то, что проситель находился за пределами России, а все его личные документы находились на хранении в ДЛСиХД. Поэтому основное время заняла переписка между Петербургом и Рущуком.

Департамент личного состава и хозяйственных дел вежливо «отфутболил» консула, заявив, что брать на себя хлопоты по такому делу не желает и сказать, какие документы понадобятся для удовлетворительного его завершения, тоже не может, а потому порекомендовал просителю обратиться непосредственно в Департамент герольдии. Единственное, в чём департамент мог помочь Налётову, это выслать в Рущук перечень его личных документов, оставленных у них на хранение (речь шла о метрических свидетельствах самого Налётова и его детей, родившихся в России, о брачном свидетельстве его и жены и аттестате об окончании им Лазаревского института восточных языков), и сообщить о результатах своего запроса в Департамент герольдии Правительствующего сената России.

Сенат проверил дело дворянина Николая Александровича Налётова и сообщил в Министерство иностранных дел, что 15 декабря 1859 года были «утверждены постановления Костромского Дворянского Депутатского Собрания о внесении подпоручика Александра Васильевича Налётова с женою его Варварой Александровной и детьми, а в их числе и сыном Николаем, во вторую часть дворянской родословной книги, по личным его заслугам…». Консулу Налётову рекомендовалось обратиться с прошением непосредственно в Костромское дворянское депутатское собрание, представив туда копию своего послужного списка, консисторские метрические свидетельства о рождении детей и удостоверение о сохранении ими прав состояния (то есть справку о том, что они ещё дворяне).

Он начал с того, что греческое свидетельство о рождении дочери Софии перевёл на русский язык (София крестилась в Трапезунде в православной греческой церкви), затем подписал его у священника, выдавшего первичную метрику, потом скрепил его подписью вышестоящего церковного иерарха, легализовал[119]в своём консульстве и выслал его по назначению. Русское свидетельство дочери Налётова, в конце концов, оформили в Собственной его Императорского Величества канцелярии по учреждениям императрицы Марии, а Департамент личного состава и хозяйственных дел в сентябре 1902 года переслал его в Рущук, потребовав от просителя уплаты гербового сбора в сумме 1 рубля 20 копеек

После этого консул Налётов попросил департамент выслать ему метрику на сына Александра и своё свидетельство о браке и сообщил, что поскольку русских гербовых марок у него нет, то посылает в Петербург два рубля. Некоторое время спустя он сообщил, что такую мелкую сумму у него на почте не приняли, в связи с чем просит вычесть эти жалкие 120 копеек из его жалованья и заплатить из них гербовый сбор в Собственную его Императорского Величества канцелярию. Департамент терпеливо высылает дополнительные метрики в Турцию и просит «вернуть оные» по миновании надобности…

В конце архивного дела, заведённого по прошению Налётова, автор с трудом обнаруживает проблески света в туннеле, но по архивным документам дело консула так и не закончилось. Хочется верить, что все его дети благополучно были вписаны во вторую или другую часть дворянских книг Костромской губернии и что для консула Налётова это были самые неприятные минуты в жизни.

Дипломату свойственно слегка преувеличивать значение той страны, в которой он работает, и это естественно. Глава генконсульства в Танжере (Марокко), министр-резидент Бахерахт в октябре 1903 года был озабочен проблемой преобразования генконсульства в миссию. Свой проект в пользу этого он, естественно, обосновал «государственными соображениями», изложив товарищу Ламздорфа, его сиятельству В. А. Оболенскому, такую подоплёку: находившиеся в консульском округе генеральные консульства Бельгии, Португалии и Австро-Венгрии уже преобразованы в миссии, остались только генконсульства Бразилии и США. Но эти последние ведут себя самым неподобающим образом, их сотрудники, пользуясь своим служебным положением, вступают в сомнительные сделки с марокканцами, а потому честные члены консульско-дипломатического корпуса общения с ними избегают. И Бахерахт делает вывод: нахождение Российского Императорского генерального консульства в таком обществе непозволительно. Больших торговых интересов Россия в Марокко не имеет, пишет министр-резидент, намекая на то, что зато существуют большие политические интересы. Кроме того, в случае его отсутствия в генконсульстве нет полномочного лица, которое могло бы исполнять обязанности временного поверенного, потому что его заместитель — всего лишь секретарь-драгоман, не имеющий дипломатического статуса. В случае преобразования генконсульства в миссию все эти неудобства были бы устранены, гладко заключает Бахерахт.

Кажется, проект министра-резидента остался без последствий — уж слишком явно проступали в нём личные интересы…

А вот консульство в Лиссабоне то ли по ошибке, то ли намеренно напечатало для себя бланки, на которых оно значилось генеральным консульством. Департамент личного состава и хозяйственных дел письмом от 18 октября 1893 года обязал консула изъять «неправильные» бланки и напечатать новые.

Защита имущественных прав Российской империи была одной из главных задач консульских учреждений, и по этому поводу консульские чиновники вступали в контакт с местными властями. В августе 1902 года в Гиляне (Персия) возникло недоразумение с земельным участком консульства в городе Решт. Как доложил консул, при содействии эмира, правителя Гиляна, была предпринята попытка незаконно овладеть принадлежавшим в течение последних сорока лет консульству лугом. Некто Мирза Мамеда Казвинский стал претендовать на этот луг, подал жалобу эмиру, а тот распорядился наложить на участок арест и выставить на нём свою охрану из трёх сербазов (солдат). Более всего возмутило консула то, что всё это было сделано втихомолку, без всяких консультаций или переговоров с консульством.

Ситуация в некотором роде была похожа на описанную А. П. Чеховым в «Предложении»: чьи Воловьи Лужки? Претензию на луг, указанный Мирзой Мамедой, управляющий делами Касим-хана, бывшего эмира Гиляна, предъявлял годом раньше, но тогда она была отвергнута, и вопрос, казалось, был урегулирован. Так, во всяком случае, считало консульство, но не упрямый Мирза Казвинский.

Секретарь консульства титулярный советник Преображенский, уполномоченный вести переговоры по спорному лужку, заявил эмиру протест и потребовал снять с него охрану. Эмир притворился, что ничего об этом деле не знает и что Мирза Мамеда самочинно выставил на лугу охрану якобы без его, эмира, ведома. Всё это было шито белыми нитками, все знали, что ни один сербаз без приказания эмира не сделает и шага. В конце концов, эмир пообещал выполнить эту просьбу, но сербазы, как ни в чём не бывало, продолжали «дежурить». Восток — дело тонкое, и потребовался вторичный протест Преображенского, чтобы, наконец, их отозвали.

Скоро к Преображенскому пришли два ходока, явно подосланные Мирзой Мамедой Казвинским и эмиром, и стали горячо доказывать, что русские поступают несправедливо, и обещали представить неопровержимые доказательства своих прав на луг. Было назначено совещание с участием обеих сторон, но на нём никаких доказательств правоты претендента так и не было предъявлено, и эмир был вынужден это дело закрыть.

Лужок отстояли.

Состоявшего ранее секретарём консульства в Пирее, а теперь назначенного вице-консулом в Варну Сергея Протопопова (наш знакомый!) волновал другой вопрос: он обратился к бывшему своему начальнику посланнику в Афинах Ю. Н. Щербачёву с просьбой урегулировать «вычеты из моего жалования для уплаты моих долгов». В Пиреях он подорвал своё здоровье и был вынужден потратиться на лечение, в связи с чем был вынужден одалживать деньги. Ранее этот вопрос регулировала миссия в Афинах, но теперь в Болгарии, очевидно, такой возможности не было, и Протопопов обращается к своему бывшему начальнику за помощью.

Посланник Щербачёв горячо взялся помочь вице-консулу и ходатайствовал за него перед Департаментом личного состава и хозяйственных дел, чтобы вычеты из его жалованья осуществлялись прямо в центральном аппарате Министерства иностранных дел. Посланник дал лестную характеристику Протопопову, полагая, что в случае неудовлетворительного устройства этого дела могут возникнуть претензии со стороны кредиторов вице-консула, а это может «крайне невыгодно отразиться на обаянии миссии».

Как мы уже упоминали, в обязанность консульских чиновников входил контроль за выполнением воинской повинности русских подданных, проживавших на территории их консульского округа. Штатные дипломаты от воинской повинности были освобождены, а вот за внештатными сотрудниками загранучреждении в России неусыпно следило Управление Петербургского уездного воинского начальника (УПУВН). Оно вело учёт таких лиц и время от времени обращалось в МИД с просьбой произвести то или иное «телодвижение» в отношении какого-нибудь загрансотрудника, позабывшего о воинском долге.

Всплеск активности петербургского воинского начальника был особенно заметен во время Русско-японской войны 1904–1905 годов, когда армия испытывала большой недостаток в младших офицерах.

Вот перед нами сердитое письмо УПУВН от 2 марта 1905 года:

«Прошу уведомить меня: когда определён на службу поручик запаса Соколовский? Сведение это мне необходимо для предъявления времени прекращения требования ему заштатного жалованья. За воинского начальника подполковник Иванов».

Через неделю Департамент личного состава и хозяйственных дел имел честь уведомить подполковника Иванова, что не поручик, а штабс-капитан Сергей Соколовский определён на службу по Министерству иностранных дел и причислен к 1-му Департаменту приказом по означенному министерству от 13 октября 1904 года.

Или:

«Просим уведомить, состоит ли на службе Министерства, с какого времени и в какой должности прапорщик запаса полевой артиллерии Алексей Александрович Ребиндер, подлежащий призыву в учебный сбор» (1900 год).

ДЛСиХД аккуратно отвечает, что Ребиндер А. А. на службе министерства не значится. Очевидно, Управление Петербургского уездного воинского начальника уже давно потеряло прапорщика запаса из виду. К этому времени он мог сменить службу, переехать в другое место, не поставив об этом воинского начальника в известность. В связи с этим Министерство иностранных дел уже неоднократно предупреждало своих молодых сотрудников о том, чтобы они своевременно сообщали военно-учётным органам обо всех изменениях в своём положении. В качестве меры наказания нерадивых военнообязанных применялись даже вычеты в размере 100 рублей из их жалованья.

Очевидно, ригоризм воинских начальников чувствительно затронул кадры министерства, потому что уже 4 апреля 1905 года министр Ламздорф вынужден был просить военного министра, «ввиду усилившейся вследствие военного времени деятельности Департамента и нежелательности сокращения в составе чинов такового, в особенности в отношении лиц с восточными языками», предоставить отсрочку от воинской службы — хотя бы до 1 сентября — для коллежского секретаря Тужилина, которому вручили повестку безотлагательно выехать в Красноводск для отбывания там воинской повинности.

Судьба коллежского секретаря решалась на самом высоком уровне — таким необходимым он оказался сразу для двух министерств! Наконец из Военного министерства пришёл ответ: «Государь Император в 6-й день сего мая Всемилостивейше соизволил: предоставить окончившему в 1904 году курс Императорского Петербургского Университета Александру Тужилину отсрочку поступления на военную службу вольноопределяющимся до 1 сентября текущаго 1905 года».

Так что в Красноводск Тужилину ехать пришлось.

Если в мирное время до внештатных сотрудников Министерства иностранных дел никому и дела не было, то в военное время они оказались просто незаменимыми. Без внештатного секретаря генерального консульства в Берлине В. Неймана не могли обойтись ни само генконсульство, ни Главное артиллерийское управление Военного министерства, приславшее ему повестку о призыве на службу. Повестка прапорщику запаса по артиллерии Нейману вызвала настоящую панику у генконсула, которому оказалось его просто некем заменить, поэтому он обратился в Департамент личного состава и хозяйственных дел со слёзной просьбой прислать вместо Неймана хоть какого-нибудь молодого сотрудника. И снова чиновники уговорили мягкого и сердобольного графа Ламздорфа обратиться к военному министру с просьбой предоставить Нейману отсрочку Военный министр был тоже человек гуманный и с отсрочкой на целых четыре месяца согласился, но пригрозил: больше он никаких отсрочек никому из сотрудников МВД предоставлять не будет!

А запросы из Управления Петербургского уездного воинского начальника сыпались, как из рога изобилия. То воинского начальника интересует, состоит ли ратник запаса, старший фейерверкер вольноопределяющийся I разряда лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады С. А. Кангин секретарём Русского императорского консульства в Янине (Турция), то просит вручить призывной лист № 81 поручику запаса Б. Г. Шлейферу (под расписку!). Нет, вежливо отвечает МВД, С. А. Кангин работает уже в миссии в Белграде, а Шлейфер Николай (а не Борис) Григорьевич, извините, призыву не подлежит, потому что состоит в кадрах министерства.

На Певческом Мосту с одинаковым вниманием относились к жалобам как кадровых дипломатов, так и наёмного персонала посольств, миссий и консульств. В 1906 году в ДЛСиХД из Македонии поступило письмо на турецком языке, после перевода которого на русский язык обнаружилась жалоба каваса Измаила на консула в Салониках Таля. «Господину Председателю Совета Министров, — писал кавас. — Имею честь покорнейше просить г-на Председателя Совета Министров о принятии соответствующих обстоятельству мер в отношении господина Таля, Российского консула в Салониках, оскорбившаго меня публично и отставившаго от должности, невзирая на мою безупречную 24-летнюю службу в качестве каваса упомянутого консульства. Кавас при Российском Консульстве в Монастире Измаил».

Департамент личного состава и хозяйственных дел немедленно запросил по существу дела посольство в Константинополе, курировавшее деятельность всех консульств на территории Османской империи (Македония входила тогда в состав турецкого государства). Ответ из Константинополя не замедлил прибыть. 29 апреля 1906 года посол сообщал, что, во-первых, посольство не полагает уместным вообще входить в обсуждение жалоб внештатных сотрудников консульств, поскольку консулам предоставлена полная свобода увольнения означенных лиц. Во-вторых, обстоятельства дела Измаила были таковы, что основания для принятия «соответствующих мер» фактически полностью отсутствовали. Измаил, кавас-албанец из Македонии, якобы ввиду расстроенного здоровья захотел оставить службу в консульстве и вернуться на родину. Консул и надворный советник Таль по собственной инициативе обратился в посольство и получил разрешение выдать кавасу единовременное пособие в размере двенадцати турецких лир. Получив пособие, хитрый албанец обратился к Талю с просьбой восстановить его снова на службе, а когда тот отказал, подал на него жалобу. Целью ухода на пенсию каваса было получение пособия, заключил свое сообщение посол.

Жалоба каваса осталась, естественно, без последствий.

Во многих портовых городах консульские учреждения держали для своих визитов на корабли специальные шлюпки с гребцами. Вице-консульство в Фусане (Корея) в качестве гребцов содержало казаков из охранной команды, но потом казаков неожиданно отозвали, о чём посланник в Сеуле осенью 1903 года немедленно пожаловался в Центр. В письме от 29 ноября того же года барон Буксгевден от имени ДПСиХД уведомил миссию в Сеуле о том, что товарищ министра «признал возможным разрешить отнести на счёт чрезвычайных издержек вице-консульства в Фусане расход по найму двух гребцов для консульской шлюпки в Масанпе не свыше 160 иен в год. Остальные 32 иены, испрашиваемые на вышеуказанный предмет надворным советником Козаковым, должны быть отнесены на счёт канцелярских денег».

Расходование денежных средств строго по статьям или, как бы мы сейчас сказали, целевое использование денег было принципиальным положением финансовой политики Министерства иностранных дел.

В 1900 году Россия открыла консульство в Канаде. Первым консулом там стал Н. Б. Струве, человек опытный, деятельный и честолюбивый. Естественно, в первую очередь консул должен был объездить свой консульский округ, включавший всю Канаду, познакомиться с властями, посмотреть на местное население, промышленность и природное положение, и руководство МИД выделило на это дело необходимые средства. На знакомство с округом ушло почти два года. Ведь нужно было вести и текущие дела, а в штат консульства, кроме него самого, не ввели никого. Потом консул, кажется, «вошёл во вкус» и съездил в ознакомительную поездку в США, но провести её как служебную Центр отказался: товарищ министра князь Оболенский признал, что поездка носила частный характер.

Утомительнее всего в консульской службе — посетители со своими проблемами, в частности соотечественники, пишет барон А. А. Гейкинг. Работа с ними настолько тяжела, что многие консульские работники со временем устают от их неиссякаемого потока и зачастую пренебрегают своими обязанностями выслушать каждого и принять в отношении его просьбы необходимые меры. А. А. Гейкинг в своей не потерявшей до сих пор актуальности книге тоже упоминает об этом: «У некоторых служащих существует несостоятельный взгляд, будто просители обращаются в консульство со своими ходатайствами, чтобы мешать их спокойствию».

Но есть и другая сторона этого вопроса — когда посетители «почему-то думают, что консул обязан вести с каждым заходящим в консульство соотечественником продолжительные разговоры. В этом отношении, — язвительно замечает Гейкинг, — особенно далеко идут словоохотливые дамы», и приводит примеры из своей богатой практики. Вот один из них: как-то к нему в Лондоне обратился приехавший из России студент, остановившийся в каком-то лондонском пансионате. Не владея английским языком и оставив вещи в своём номере, студент вышел на улицу, заблудился и забыл и адрес, и местоположение пансионата. Он пришёл за помощью к русскому генконсулу, потребовав от него предпринять необходимые поиски.

И таких примеров Гейкинг приводит немало: то это профессор, потерявший свой багаж, то артистка, требующая денег с английского антрепренёра, то дама, умоляющая разыскать сбежавшего мужа или любовника, а то и вовсе сумасшедшие. «Консул не нянька!» — пишет он, и не надо испытывать терпение консульского чиновника там, где нужно обращаться к местным властям.

Вокруг консульства, пишет Гейкинг, образуется группа людей, пытающаяся поживиться за счёт государства. Их Гейкинг называет бродягами-дармоедами. Пользуясь тем, что консульство выдаёт пособия попавшим в беду российским подданным, они приходят к консулу и под ложными предлогами получают от него необходимую помощь. Поскольку денежная помощь выдавалась разово, то бродяги-дармоеды брали под прицел сразу несколько консульских учреждений и везде пытались получить необходимое пособие — якобы для того, чтобы добраться до своей горячо любимой родины. На самом деле деньги употреблялись совсем для других целей. Одна дама, к примеру, умудрялась каждый год из добытых таким способом средств посылать своим родственникам в Россию кругленькую сумму.

Конечно, были люди, действительно нуждавшиеся в помощи. Гейкинг описывает один уникальный случай о попавшем в английскую тюрьму за убийство русском матросе, которого удалось спасти от петли и путём регулярных бесед вернуть его на путь истинный. Генконсул Гейкинг выступал, таким образом, в роли психолога, проповедника, старшего товарища и воспитателя одновременно.

Ещё один любопытный пример из консульской практики барона. Известный банкир Леопольд де Ротшильд как-то пожаловался ему на то, что русский генконсул якобы слишком строго относится к евреям, требуя от них уплаты пошлины при выдаче нового паспорта. Что ж, подумал Гейкинг, надо преподать миллионеру показательный урок, и направил ему справку по делу некоей Шейны Б., отказавшейся платить пошлину за выдачу ей нового паспорта в размере 780 рублей. Если он такой сердобольный, пусть поможет своей соплеменнице! К чести Ротшильда следует заметить, что он и правда скоро прислал Гейкингу чек на 780 рублей, давая понять, что берёт на себя бремя расходов на новый паспорт Шейны Б. Генконсул вежливо поблагодарил миллионера за помощь «бедным русским подданным», а миллионер уже больше никогда не поднимал вопрос о притеснениях евреев русским государством.

Война 1914 года явилась тяжёлым испытанием для всех дипломатов, но больше всего — для консульских чиновников. Читаем докладную записку барона Шиллинга, бывшего консула в Бреславле (Бреслау ныне Вроцлав, Польша) от 29 июля/11 августа 1914 года на имя директора Департамента личного состава и хозяйственных дел В. А. Арцимовича и видим, каким тяготам службы подвергался зачастую царский рядовой дипломат.

Началась Первая мировая война, русское посольство в Берлине уже прекратило свои полномочия, а консульские работники остались на местах, чтобы помочь русским подданным, оказавшимся на территории враждебной Германии. Барон Шиллинг в суматохе не успел отправить жену с детьми в Швейцарию, и 2 августа, на другой день войны, немцы его арестовали и посадили в тюрьму. Он даже не успел уничтожить самое важное — шифры, но при аресте изловчился и положил их в карман пальто. На следующий день, благодаря настойчивым требованиям супруги, его выпустили на свободу, позволили зайти в консульство, чтобы забрать самое необходимое, и в сопровождении полицейского отправили в Кенигсберг с намерением передать всю семью через линию фронта в Россию. Во время следования поездом до Кенигсберга разрешили разговаривать между собой только по-немецки.

Из Кенигсберга они поехали в Инстенбург, где их бесцеремонно обыскали и, невзирая на протесты, изъяли у консула шифры. Дальше путь лежал в Гумбинен, но перейти линию фронта не удалось — шли бои, дипломат с женой и детьми попал под обстрел своих частей и был вынужден вернуться обратно. Военный губернатор Кенигсберга предложил барону сесть на пароход, отправлявшийся в Данию. Шиллинг согласился, но вскоре выяснилось, что норвежский пароход уже покинул порт Кенигсберга. Пришлось на автомобиле нагонять пароход, делавший стоянку в Пиллау По пути автомобиль снова попал под обстрел, но удалось благополучно сесть на пароход и добраться, наконец, до нейтральной Дании.

В Дании Шиллинга причислили к миссии, и теперь он просил Министерство иностранных дел компенсировать ему потерю личного имущества и багажа — хотя бы в виде курьерской дачи от Бреславля до Копенгагена. На докладной барона красным карандашом оставлена загадочная буква «В». Хочется верить, что это означало «Выдать». Приключения и невзгоды барона Шиллинга демонстрируют, что немцы на службе царской России в критические минуты Великой войны хранили верность присяге и неуклонно выполняли свой служебный долг.

Во время войны 1914 года в клубной ложе мадридского театра оказались почётные консулы самых разных стран, в том числе и стран, воюющих друг с другом. Приглашённый туда русский дипломат Ю. Я. Соловьёв недоумевал, как же будет «разруливаться» эта щекотливая ситуация: дипломаты и штатные консулы враждебных стран обычно даже не раскланивались друг с другом. Но в данном случае никакой враждебности и в помине не было: все консулы были настроены друг к другу дружелюбно и мило разговаривали между собой. Объяснение было простое: все присутствовавшие были испанцами!

Консул в Христиании А. Ловягин в 1915 году получил замечание за непатриотичное поведение — он подписывал норвежские чеки на немецком языке. На это обратили внимание бдительные чиновники из Министерства торговли и промышленности, куда пришли чеки Ловягина. Подписи типа «Der Kaiserliche Generalkonsul A. von Loviagin, Statsrat»[120] на самом деле выглядели одиозно. Шла война с армией того же германского кайзера, и называть себя «генконсулом кайзера» было, конечно, неправильно, хотя Ловягин конечно же хотел назвать себя «императорским консулом». Руководство Министерства иностранных дел было тем более возмущено поведением Ловягина, что тремя месяцами раньше именно за это ему было сделано замечание.

Первая мировая война вторглась в жизнь не только консулов, работавших в непосредственной близости от театра военных действий, но и на Ближнем Востоке, и в далёкой Африке. Консул в Александрии Петров в шифротелеграмме от 4/17 июня 1915 года доложил в Центр о том, что итальянский вице-консул в Яффе оставил русскому консульству в Яффе на хранение свои архивы и архивы французского вице-консульства, поручив присмотр за ними консулу США и внештатным консульским агентам консульства Испании, немцам по национальности. Петров высказывал беспокойство за судьбу архивов союзных консульских учреждений и просил ДЛСиХД поставить в известность соответствующие дипломатические службы о том, что указанные немцы тесно связаны со своим немецким консулом, а тот может пойти на всё, чтобы получить доступ к архивам итальянцев и французов.

 

 

Глава вторая. Курьеры

 

И в нижнем звании бывают герои.

А. В. Суворов

 

В течение XIX века курьерской службы как таковой в Министерстве иностранных дел практически не было, их функции выполняли либо сами дипломаты, либо случайные «надёжные» люди, оказывавшиеся под рукой у посла или консула. Посланник в Берлине Максим Максимович Алопеус в июне 1806 года извещал А. А. Чарторыйского: «Как только король вернёт проект, барон Гарденберг перепишет декларацию начисто и пошлёт на подпись королю. Затем я отправлюсь в Темпельберг, получу её из рук министра и сразу же отправлю в. с-ву может быть с г-ном Пьятолли, если его слабое здоровье позволит ему немедленно предпринять это путешествие. Этот способ предпочтительнее отправки курьера, так он позволит не привлекать внимания французской партии, которой боится сам король».

В дряхлые руки господина Пьятолли посланник решил вручить для переправки в Петербург важнейший документ — проект декларации между королём Пруссии и императором России. Чтобы сбить с толку представителя французской партии при берлинском дворе — министра иностранных дел Хаугвица, без ведома которого не может быть отправлен ни один курьер, Алопеус пускается на уловки и организует отправку другого курьера, который должен отвезти в Петербург письма и пакеты великой княгини Марии.

В это же самое время консул в Арте (Албания) Егор Флори мучается в сомнениях: он получил важную информацию от янинского визиря Али-паши, но не имеет возможности переправить её в Петербург. Янинский визирь готов перейти под крыло российского императора, но представитель России на Корфу «отвергает любое предложение подобного рода», жалуется Флори посланнику в Константинополе А. Я. Италийскому. Сам Италийский пользуется курьерской связью через Варну или бригом, отправлявшимся в Одессу.

А. Я. Будберг своё письмо к уже упомянутому выше М. М. Алопеусу специальному эмиссару а потом посланнику в Лондоне (1806–1808), направляет с оказией — английским майором Морганом. С наиважнейшим документом — копией прусско-русской военной конвенции — министр посылает в Вену майора Ф. В. Тейля ван Сераскеркена, голландца, принятого на русскую службу в 1803 году[121]:

«Возлагая на Вас столь ответственное и сложное поручение, — инструктирует Будберг курьера, — император верит, что Вы приложите все старания, чтобы оправдать доверие и выбор е. и. в-ва; особенно важно, чтобы Вы строго придерживались предписанного Вам образа действия, избегая даже в разговорах с людьми, с которыми будете иметь дело, всего, что могло бы послужить поводом для неуместных в данное время предложений или планов».

Сераскеркен «приложил все старания», и документ был доставлен адресату

Для ознакомления с конвенцией английского правительства в мае 1807 года Будберг направил в Лондон полковника Петра Ивановича Энгельмана.

В 1820 году, когда Александр I находился в Троппау и встречался там с князем К В. Л. Меттернихом, то известие о восстании в Семёновском полку к императору повёз П. Я. Чаадаев. Потом была пущена версия о том, что Чаадаев якобы замешкался в дороге, употребив слишком много времени на то, чтобы привести свой внешний вид в надлежащий порядок. Из-за этого он якобы опоздал к Александру I с известием, и все новости император узнал от Меттерниха. Александр остался недоволен службой Чаадаева, а тот обиделся и подал в отставку.

М. И. Жихарев категорически отвергает эту версию и пишет, что Чаадаев доставил депешу в срок и император разговаривал с ним более часа. Во время беседы Александр вызвал князя П. М. Волконского и приказал ему выдать курьеру денег на дорогу и отправить его обратно в Россию.

— Когда же, государь, прикажете ехать? — спросил князь. — Не завтра ли?

— Что ж ты, его уморить хочешь? — возмутился Александр. — Пускай отдохнёт.

Кстати, приглашая Чаадаева к себе на беседу, Александр I вскользь бросил, что курьеру надобно было явиться во фраке. Фрака у Петра Яковлевича с собой не оказалось, и он одолжил его у своего камердинера-щеголя Ивана Яковлевича[122].

При отсутствии «оказии» в курьеры назначались по очереди дипломаты как из миссий и посольств, так и из центрального ведомства. Не избежал этой участи, к примеру, поэт и дипломат Тютчев. Как вспоминал Коростовец, в курьерские поездки охотно записывались его коллеги по центральному аппарату и в 1880— 1890-е годы. Они давали возможность людям рассеяться, набраться новых впечатлений и слегка дополнительно подзаработать: помимо оклада дипломаты получали так называемые курьерские дачи, то есть подорожные и командировочные.

В миссии в Бухаресте в начале XX века числились два курьера из числа русских эмигрантов-скопцов, не имевших права проживать в России, но тем не менее сохранявших верность своей родине. У них был один недостаток: скупость. Каждый раз при виде денежных знаков, пишет Соловьёв, на их бабьих лицах проявлялась неприкрытая алчность. При всём этом они были неподкупны и до чрезвычайности честны. Скопцы пополняли свои ряды с помощью примитивных операций, осуществляемых обычными коновалами, и держались в Румынии компактной колонией. Их предводитель, награждённый румынским орденом, в торжественных случаях имел обыкновение являться к королю с поздравлениями. Скопцы считались лучшими извозчиками в Бухаресте, они выписывали из России орловских рысаков и пользовались у бухарестских франтов огромной популярностью. Когда румынские власти привлекали и скопцов, и их коновалов к судебной ответственности, преследуемые обращались за помощью в русскую миссию. Парадокс: дипломаты, официальные представители своего государства, были вынуждены защищать людей, которым официальная Россия отказывала в праве на проживание!

Курьерские функции часто исполняли «надёжные» люди посла или посланника, а в общем-то — люди совершенно случайные, обладавшие одним достоинством: они ехали по своим делам туда, куда нужно было доставить дипломатическую почту. В конце 1820-х годов должность курьера мог справлять личный слуга посланника — так, во всяком случае, в своих воспоминаниях пишет известная А. О. Смирнова-Россет. Лакей её мужа Н. М. Смирнова одновременно справлял должность дипломатического курьера.

В конце XIX века миссиям и посольствам официально разрешалось отправлять своих курьеров в другие миссии и в Центр, и ещё в начале XX века в штатах миссий и посольств продолжали состоять курьеры и кавасы (например, на территории Османской империи), выполнявшие функции связников с соседними миссиями, посольствами и консульствами России.

В XX веке доставка дипломатической почты была уже поставлена на регулярную основу, в Министерстве иностранных дел была создана специальная курьерская служба, а курьеры зачислены в штат министерства. Их дорожные накладные и прогонные регулировались специальными постановлениями и носили странное и привлекающее внимание название «курьерские дачи». В Департаменте личного состава и хозяйственных дел был разработан специальный табель выдачи курьерам подорожных денег, в котором по горизонтали и по вертикали перечислены все пункты, обслуживаемые курьерами, а в квадрате пересечения строк и столбцов — сумма курьерской дачи.

Разработано было и расписание курьерской почты. Одну курьерскую линию, включавшую в себя несколько городов и столиц, обслуживали двое курьеров. Расписание составлялось на каждый обслуживаемый город, и в Центре, и в посольствах, миссиях и консульствах дипломаты уже знали, в какие дни ожидать прибытия почты из Петербурга и к какому дню нужно было готовить почту для отправки в Петербург. Курьеры выезжали из Петербурга и возвращались в Петербург с максимальным грузом, оставляя или подбирая его по пути в посольствах и миссиях.

Прибытие и убытие курьеров происходили раз в две недели. Это был, по всей видимости, оптимальный срок для доставки несрочной почты. Срочная информация шла «поверху» (секретные депеши при этом кодировались), с использованием телеграфа, а потом и радио. (Подобный порядок сохранился, кстати, и в годы работы советской дипломатии.)

Покажем это расписание на примере Санкт-Петербурга:

РАСПИСАНИЕ курьерских отправлений на 1906 год

по воскресеньям, по четвергам,

8 час. 25 мин. утра в 10 час. 15 мин. вечера Варш. вокз.

Отправление из Санкт-Петербурга в Берлин, Париж, Лондон, Вену, Рим: января 5,9; февраля 2,16; марта 2,16, 30; апреля 13,27; мая 11,25; июня 8, 22; июля 6,20; августа 3,13, 27; сентября 14, 28; октября 12, 26; ноября 9, 23; декабря 7,21.

Прибытие в Санкт-Петербург из Лондона, Парижа, Рима, Вены, Берлина: января 1,15,29; февраля 12, 26; марта 12,26; апреля 9, 23; мая 7, 21; июня 4,18; июля 2,16,30; августа 13,27; сентября 10,24; октября 8,22; ноября 5,19; декабря 3,17,31.

Заметим, что порядок следования в Петербург был иным, нежели в обратном направлении: в первом случае курьеры в Берлин попадали из Вены, в Рим — из Парижа и т. д, во втором случае из Берлина ехали в Париж, а Рим оказывался конечным пунктом маршрута. Объяснялось это, скорее всего, особенностями железнодорожного транспорта.

Курьеры следовали по строго утверждённому в Центре графику, используя точно указанные виды транспорта. Никаких отклонений от предписанных маршрутов и расписания им не дозволялось. Во второй половине 1898 года число курьерских отправлений между Вашингтоном и Нью-Йорком вместо восемнадцати (один раз в две недели) составило девятнадцать, и 1-й Департамент не преминул запросить посла Кассини о том, каким образом произошёл сбой в расписании и перерасход денег на курьерские дачи и почему вместо одного курьера ехали двое. (Вполне возможно, что под видом курьеров в Нью-Йорк в туристическую поездку ездили дипломаты миссии.)

Российское генеральное консульство в Индии привилегиями собственной курьерской службы не пользовалось — в Индию наши курьеры не ездили. Прибегали к услугам французской вализы, то есть дипломатической почты, доставляемой французскими пароходами. Кроме Петербурга генконсул направлял свои отчёты в Лондон, Тегеран, Пекин (послам) и Ташкент (генерал-губернатору Туркестана). Но эта почта доставлялась уже из Петербурга.

Англичане, представители колониальной власти в Индии, постоянно любопытствовали, почему российские дипломаты не прибегают к услугам английской вализы. «Дружба дружбой, а табачок врозь», — отвечали те русской пословицей. Ответ, конечно, был уклончивый: французы, хотя и были нашими союзниками, особым доверием у наших дипломатов тоже не пользовались. Но в данном случае у русского генконсульства других вариантов для отправки-получения почты просто не было.

Простая на первый взгляд вещь, как оформление и отправка дипломатической почты, могла стать предметом недоразумений между посольством и министерством. В январе 1893 года товарищ министра Шишкин был вынужден сделать «мягкое замечание» императорскому послу в Париже А. П. Моренгойму за то, что его подчинённые опечатали казёнными печатями груз, предназначенный членам императорской фамилии: 29 ящиков (?!) для великого князя Алексея Александровича и 26 ящиков (?!) для герцога Лейхтенбергского. Оказывается, такой объёмный груз, насчитывавший целых 55 наименований, должен был, согласно установленному порядку, быть отправлен без опечатывания посольскими печатями прямо на русскую таможню, а уж оттуда таможенники сами должны были доставить груз (по всей видимости, ящики с французским шампанским) ко двору великих князей. Примечательно, что порядок доставки диппочты к высочайшему двору удостоился «Высочайшаго Государя Императора внимания». Александр III находил время вникать и в такие мелкие детали!

В затруднительном положении находились некоторые удалённые от международных транспортных каналов миссии. Например, миссия в Мехико получала дипломатическую почту через посольство в Вашингтоне, что послужило поводом для Г. А. де Воллана, временного поверенного в делах России в США сделать замечание своему коллеге Ф. К. Ганзену в Мехико. Де Воллан в июне 1901 года в вежливой форме напомнил Ганзену, что «не считает удобным пользоваться регулярно любезностью правительства Соединённых Штатов для пересылки пакетов», предназначенных для миссии в Мексике. К тому же, писал де Воллан, вряд ли стоит слишком доверять американцам — они могут и вскрывать русскую почту. «Вашингтонский» дипломат предлагал своему «младшему», то есть зависимому, собрату либо прибегнуть к использованию французской вализы, идущей из Парижа прямо в Мехико, либо учредить самостоятельную русскую почтовую линию.

Фёдор Карлович успокоил своего коллегу и обратился за помощью в Центр. Директор канцелярии Министерства иностранных дел П. Ваксель в августе «популярно» разъяснил де Воллану, что на учреждение курьерской или почтовой линии на Мексику МВД «не располагает кредитом», а посему предложил де Воллану и далее «обслуживать» миссию в Мексике и помогать переправлять туда с помощью американской почты несекретные пакеты. Что касается пакетов с грифом «Весьма секретно», то они будут доставляться адресату «при верном случае». Инцидент был исчерпан, а несколько месяцев спустя министерство «восстановило справедливость» и поменяло наших оппонентов местами: Ф. К. Ганзен поехал в Вашингтон на место Г. А. де Воллана, а де Воллан — в Мехико на пост, занимаемый Ганзеном. Полагаем, что точка зрения господина де Воллана на способы отправления к нему почты после этого резко изменилась.

В январе 1913 года бельгийские власти задержали тюки, адресованные императорской миссии в Брюсселе. Это, конечно, было грубейшим нарушением принципа дипломатической неприкосновенности, и посланник князь Кудашев немедленно направил протест министру иностранных дел страны. В марте того же года посланник проинформировал о другом непорядке в исполнении курьерами Министерства иностранных дел своих обязанностей: курьер Нешель, перевозивший ценный груз для бельгийского банка, уведомил миссию о своём прибытии и вызвал для встречи ответственного сотрудника, но когда дипломат явился на вокзал, то обнаружил, что поезд с Нешелем прибыл на полтора часа раньше, а сам курьер в одиночку отправился в банк, где вскрыл багаж и сорвал пломбы (ярлыки) в отсутствие сотрудника императорской миссии. Князь Кудашев вполне справедливо просил заведующего канцелярией барона М. Ф. Шиллинга разобраться с этим делом и примерно наказать виновного.

А между тем доставка и важной почты, и частных посылок стала делом чрезвычайно трудоёмким и дорогостоящим, особенно во время войны. Атлантика с августа 1914 года кишела немецкими миноносками, подлодками и минами, и сообщение Петрограда с Соединёнными Штатами Америки становится весьма и весьма затруднительным. Вот 2-й Департамент получает из Англии от посла Бенкендорфа уведомление, что проход между Исландией, Гебридскими островами и Шотландией стал опасным, и пароход «Курск», курсирующий между Нью-Йорком и Архангельском, «подвис» и ждёт, когда начальство определит его маршрут.

Можно, конечно, из Нью-Йорка следовать через Панамский канал во Владивосток, но боже мой! Этот путь занимал 58–60 дней, а с учётом времени на доставку почты из Владивостока в Петроград ушло бы целых три месяца. За это время любая информация теряла свою ценность. Между тем пароходы «Русско-Американской линии» «Россия», «Царь», «Курск», «Двина» и «Митава» стойко несли свою службу и, несмотря ни на какие преграды, старались выполнить свой долг и свои обязательства перед Мнистерством иностранных дел. Капитаны регулярно информируют генконсула в Нью-Йорке Устинова о графике своего движения, а знаменитый Western Union исправно передаёт тексты многочисленных телеграмм, например вот такие: «His Excellency the Russian Ambassador: Steamer czar will arrive twenty instant and sail for archangelsk the twenty fourth. Oustinov»[123].

Для ускорения доставки почты в Петроград посол Бахметьев в сентябре 1916 года пренебрегает принципами безопасности, прибегает к помощи английского генконсула в Нью-Йорке и просит его принять русскую вализу на борт парохода «Лузитания», которую немцы скоро потопят вместе с дипкурьерами, пассажирами и командой.

Каковы бы ни были препятствия и форсмажорные обстоятельства на пути дипломатических курьеров, они брали драгоценную вализу и отправлялись с ней в путь в любую точку мира. Скромные извозчики дипломатии…

 

 

Глава третья. Протокол

 

Скучен театр, когда на сцене видишь не людей, а актёров.

В. О. Ключевский

 

Протокол выполнял важные государственные функции и отражал традиционные нормы и представления государств и их правителей о чести и достоинстве при сношениях друг с другом. В описываемый нами период следование правилам протокола входило в одну из важнейших обязанностей дипломатов. Они зорко следили за тем, чтобы иностранные государства не ущемляли их достоинство, а также честь и достоинство русского императора и русского флага.

После того как Наполеон (в который раз!) разбил в 1806 году под Ваграмом австрийцев и заключил с ними мир, Священная римская империя перестала существовать. На её месте по повелению Бонапарта возник так называемый Рейнский союз, австрийский кесарь утратил свой титул отца всей германской нации, и Франц II стал называться императором Австрии, королём Венгрии и Богемии. Александр I некоторое время отказывался признавать этот титул, поскольку это означало бы признание «неслыханных ниспровержений, путём которых Бонапарт уничтожил германскую конституцию».

Важную роль протокол играл и в уже упоминавшихся нами переговорах в Тильзите. Как известно, перед встречей на плотах на Немане Наполеон со своей свитой располагался на левом, а Александр — на правом берегу реки. Местом свидания не в последнюю очередь по протокольным и престижным соображениям была определена середина реки: таким образом, соблюдался паритет обоих потентатов, и ничей престиж и ничьё достоинство не страдали.

По распоряжению Наполеона были сооружены два плота с четырёхугольными, обтянутыми полотном павильонами. «Один из них был красивее и обширнее другого, — писал очевидец события Д. Давыдов. — Он определён был для двух императоров, меньший — для их свиты… На одном из фронтонов большого было видно… огромное «А»; на другом фронтоне, со стороны Тильзита, такая же величественная литера «N», искусно писанные зелёной краскою».

С обоих берегов одновременно отплыли две барки: на одной из них был Наполеон, а на другой — Александр I. Наполеон пристал к плоту чуть раньше и поспешил навстречу Александру, чтобы первым встретить его.

«Перед Наполеоном, одетым в традиционный мундир и легендарную треуголку, предстал красивый голубоглазый тридцатилетний государь, с мягкими приятными манерами, одетый в форму Преображенского полка — чёрный мундир с красными лацканами, — пишет Давыдов. — На каждой стороне воротника оного вышито было по две маленьких золотых петлицы… аксельбант висел на правом плече… Панталоны были лосиные белые, ботфорты короткие… Шляпа была высокая: по краям оной выказывался белый плюмаж, и чёрный султан веял на гребне её. Перчатки были белые лосиные, шпага на бедре, шарф вокруг талии и Андреевская лента через плечо».

Оба императора пытались сыграть на своей внешности, только Наполеон, изображавший простого и мужественного полководца, сильно проигрывал по сравнению с Александром, «подавшим» свой облик с большой для себя выгодой. Своей импозантной наружностью он создал яркий и впечатляющий контраст к неуклюжей толстоватой фигуре своего партнёра. Тогда это имело немаловажное значение. И если сам Наполеон остался глубоко равнодушным и непоколебленным в своём превосходстве, то на членов его свиты появление русского императора произвело, несомненно, глубокое впечатление.

Взволнованные, поддавшись внезапному порыву, оба императора обнялись, и между ними сразу завязалась непринуждённая беседа. Каждый стремился понравиться другому.

Переговоры в верхах продолжались двенадцать дней. На первой встрече Наполеон предложил Александру поселиться в Тильзите, объявив для этого часть города нейтральной. Александр согласился. 14 июня состоялась вторая встреча на плоту, а затем потентаты встречались ежедневно уже в Тильзите. Совместные беседы сменялись верховыми прогулками и вечерними чаепитиями. За две недели до переговоров Александр I был резко настроен против мира с Францией, и вот теперь эта встреча императоров завершалась компромиссным миром и наступательно-оборонительным союзом обеих держав.

Кстати, Александр I в вопросах протокола был весьма пунктуален. В 1809 году в Петербург прибыл американский посол Джон Квинси Адамс, будущий президент США, которого 5 ноября 1809 года принял император и которому было уделено соответствующее внимание. Позже император несколько раз встречался с пуританином-послом и однажды даже сделал ему реприманд, обнаружив, что тот ходит по улицам «босым», то есть без перчаток. Это было «страшное» нарушение этикета, на который Александр всегда обращал самое пристальное внимание[124].

В 1815 году в Петербург прибыл посол Персии Абул-Хасан-хан и, что называется, произвёл там своим появлением большой переполох. Петербургский двор был настроен установить с шахом самые дружественные отношения и проявил к послу максимум внимания и уважения. В этом смысле оказание внешних — протокольных — почестей и потакание восточным вкусам посла занимало не меньшее место, нежели сами политические переговоры.

Некоторое время спустя распространился слух, что персидский посол якобы недоволен оказанным ему приёмом, в частности, находившийся на Кавказе генерал Ртищев прислал на этот счёт «конфиденциальную информацию» И. А. Вейдемейеру. Глава Коллегии иностранных дел отнёсся к ней весьма скептически, охарактеризовав усердие Ртищева как лишнюю суету, но на всякий случай проверил, всё ли в этом деле было в порядке. Из представленной ему «Записки касательно содержания здесь персидскаго посла» явствовало буквально следующее.

Для посла «на казённый счёт был нанят и прилично обмеблирован» дом с арендой по две тысячи рублей в месяц, включая отопление и освещение. «При доме находится фрунт из сорока человек при одном офицере. Стол для посла и свиты его стоит каждый день до трёхсот рублей. Сверх того: наняты восемь человек лакеев, один швейцар и восемь рабочих мужиков. Содержится для посла хорошая карета четвернёй с двумя лакеями в придворной ливрее (сей ливреи по прежним примерам даваемо не было). Другая карета для племянника его и секретаря, четвернёю же, и ещё коляска парою для посольских чинов и служителей. Во время загородних его со свитою поездок нанимается особая карета. Лекарства и разные другие их потребности удовлетворяются все от казны. Приведённые лошади и слоны содержатся все от нашей казны, сии последние одни стоят около трёх тысяч рублей в месяц».

Для оформления протокольного визита посла в Коллегию иностранных дел, предшествовавшего аудиенции у Александра I, был разработан специальный церемониал. Этот визит управляющему коллегией И. А. Вейдемейеру перс должен был нанести на третий день после приезда в столицу За послом в придворной карете цугом был послан «правитель дел Церемониальнаго Департамента вместе с состоящим при Персидских переводах чиновником» — попросту, переводчиком, владеющим персидским языком. Перед каретой ехали верхом берейтор и четыре ездовых конюха, «да восемь лакеев и два скорохода пешие, а сверх того одиннадцать лошадей, а при них по одному конюху» (лошади брались про запас, на случай, если вдруг основная упряжь каким-то образом выйдет из строя). Весь этот кортеж возглавляли и замыкали два взвода кавалерии российской императорской гвардии.

Забрав с собой посла, кортеж в сопровождении кавалерии — один взвод спереди, второй сзади, — с берейторами, верховыми конюхами, шестью дворцовыми лакеями и двумя скороходами трогался от резиденции посла к зданию Коллегии иностранных дел. Посланный за послом специальный пристав сидел в одной карете с персом, занимая место напротив. По бокам кареты шли два дворцовых лакея и ехали верхом члены посольства и свиты посла. За послом ехала обычная карета с церемониймейстером и переводчиком.

У въезда в здание КИД посла встретила рота почётного караула со знаменем. Под звуки марша и барабанной дроби послу отдали честь. При выходе из кареты его встретили два секретаря коллегии, на лестнице, покрытой сукном, стояли два других чиновника, а перед самим аудиенц-залом посла встречали два советника. В так называемых передних покоях были выстроены шпалерами ливрейные служители и придворные официанты.

В приёмной зале вместе с Вейдемейером находились старшие советники и эксперты Коллегии иностранных дел. Для хозяина ведомства и посла, «по прежним примерам», были поставлены стол и два кресла. При входе посла в зал управляющий КИД пригласил посла сесть, «имея на голове шляпу». После обмена комплиментами Абул-Хасан-хан подал копию верительной грамоты и речи, которую ему предстояло держать при вручении подлинника грамоты императору Александру I. Потом посла «потчевали кофием и сластьми». Сопровождавшие посла чиновники и члены свиты, оставшиеся в так называемой антикамере, тоже получали угощение (конфеты, шербет и прочие сладости).

По окончании визита совершилась церемония проводов посла, почётный кортеж выстроился в том же порядке, рота почётного караула отдала отъезжающему дипломату честь, и кортеж направился в резиденцию посла.

Русские цари до времён Карла XIV Юхана (Бернадота) никогда не ступали на шведскую землю, и вот случилось! Нежданно-негаданно, без приглашения (!) в шведскую столицу пожаловал Николай I!

…10 июня 1838 года в Стокгольм зашёл русский пароход и стал на якорь. Его ждали, потому что на его борту должен был находиться царевич Александр, будущий император Александр II, прибывший с ответным визитом к кронпринцу Оскару уже побывавшему в Санкт-Петербурге. Накануне этого события французский посол в Стокгольме Морнэ обратил внимание на то, что в официальной программе русского царя месяц июнь почему-то не упоминался, а было между тем известно, что Николай I любил наносить визиты-сюрпризы. В шведском королевском доме на этот момент, кажется, никто внимания не обратил.

Для русского наследника Александра Николаевича в основном королевском и в летнем дворце в Русерсберге подготовили гостевые апартаменты. Согласно заранее утверждённой церемонии цесаревича Александра должен был забрать с парохода шведский катер. На набережной, у Лугордского причала, что прямо напротив шведского королевского дворца, его должны были встретить высшие должностные лица королевства и провести во дворец.

Сперва всё шло согласно протоколу. Шведы подали к пароходу катер, он взял с борта цесаревича Александра и отчалил, держа курс на причал, что напротив королевского дворца. Но как только шведский катер с гостем отошёл от парохода, там быстро был спущен свой катер, в него сели два господина, один из которых был высокого роста и с голубой лентой через плечо. Оба катера причалили к Лугордской лестнице почти одновременно. Господин с голубой лентой сошёл на берег, протиснулся через толпу встречающих и любопытствующих шведов, легко преодолел ступеньки лестницы и быстрым шагом пошёл ко дворцу. За ним шёл господин, которого, кажется, в Стокгольме уже видели. Ну как же! Это был граф Константин Сухтелен, генерал-майор, генерал-адъютант царя Николая и сын бывшего посла России в Швеции Пауля (Павла) ван Сухтелена! Он тут знал всех и вся и уверенно вёл высокого господина к цели.

Карл Юхан в это время по обыкновению сидел в своей комнате то ли в рубашке с закатанными рукавами, то ли в халате и читал газету. Неожиданно в комнату с криками: «Сир, император!» ворвался его приближённый граф Магнус Брахе. Он стоял у окна и наблюдал за процессией, высадившейся у Лугордской лестницы, и среди высадившихся из русского катера персон узнал царя Николая. Король был чрезвычайно удивлён, полагая, что произошло какое-то недоразумение и что Брахе цесаревича перепутал с царём. Недоразумение тут же прояснилось: открылась дверь спальни-кабинета, и в проёме Карл Юхан увидел Николая I! Вот так русские императоры наносили визиты свои коллегам!

Монархи обнялись, дверь за ними поспешили закрыть, и о чём они говорили в эти минуты, осталось тайной. Вероятно, Карл Юхан извинялся за свою одежду, а Николай, довольный, обняв его за плечи, водил по комнате, громко хохотал и спрашивал: «Что, Ваше Королевское Величество? Не узнали?» С тех пор как маршал Бернадот встретил 17-летнего царевича Николая в Париже, прошло уже 24 года.

В распоряжении короля Швеции было всего полчаса, чтобы переодеться и встретить императора России «во всеоружии». Николай I объявил, что прибыл в Стокгольм с дружеским визитом инкогнито и хотел бы остановиться в апартаментах, выделенных для его сына. На том и порешили. Король чрезвычайно обрадовался неожиданному визиту: отношения с Россией были прекрасными, особенно после того как Швеция поддержала Россию в войне с Турцией (разумеется, морально) и в некоторых других вопросах. Николай I обращался с Карлом Юханом демонстративно вежливо и внимательно — как со старшим. Когда оба монарха со своими свитами верхом на лошадях выехали на ознакомительную прогулку по шведской столице, царь намеренно сдерживал своего коня, чтобы оставаться на полголовы сзади короля. Русскому императору показали, что могли, в том числе и процесс обучения шведских солдат, и гарнизонный госпиталь в Кунгсхольмене. Император был чрезвычайно доволен посещением госпиталя и выразил восхищение всем, что там увидел, заявив, что ничего подобного ему ранее лицезреть не приходилось. Что касается обучения солдат, то тут российский император был более критичен и сказал, что ему «солдаты-профессора» импонируют мало. Он считал, что простому народу, к которому принадлежали шведские рекруты, вряд ли требовалось умение читать и писать.

Разумеется, в пригородном районе Ердет состоялся парад. Оттуда через понтонный мост поехали в Русендаль, где на фарфоровом заводе императору показали порфирную вазу, которую через несколько месяцев доставили в Петербург в качестве подарка от Карла Юхана.

Визит длился два дня и закончился большим праздником во дворце. Николай I в полночь также незаметно, как прибыл, покинул дворец через чёрный ход, так что его свите пришлось сломя голову мчаться к набережной, чтобы успеть соединиться с ним на пароходе. Царевич Александр остался в Стокгольме ещё на несколько дней. Карл Юхан долго вспоминал и рассказывал об этом неожиданном и радостном событии. Шведский историк А. Э. Имхоф утверждает, что родившийся в 1831 году внук короля Август получил второе имя «Николай» в честь русского самодержца. Вероятно, тоже «инкогнито», потому что в официальных календарях Швеции оно нигде не фигурирует.

Заметим, что дипломатический экспромт Николая I в Швеции был в некотором роде повторением его спонтанного визита в 1835 году из Праги в Вену. Тогда, 26 сентября/8 октября, после торжественной закладки памятника русским воинам, павшим в битве при Кульме в 1813 году, и встречи с кесарем Фердинандом I и прусским королём Фридрихом Вильгельмом III, император неожиданно объявил всем, что уезжает в Вену. Все были подготовлены к тому, чтобы проводить Николая обратно в Россию, и, естественно, изумились подобному известию.

В день отъезда Николай спросил у Фердинанда и его супруги, не имеют ли они поручений в Вену. Обнаружив на августейших лицах вопрос, царь нетерпеливо повторил австрийцам:

— Да, да, я отправляюсь засвидетельствовать моё почтение вдовствующей императрице[125] и прощусь с вашими величествами в будущий понедельник.

В гостиную вошёл князь Меттерних. Николай I увлёк его в свой кабинет, посадил за письменный стол и сказал:

— Пишите вашей жене.

Канцлер выразил недоумение: какое письмо, что писать?

— Пишите, что хотите, — ответил Николай I, — я отвезу ваше письмо.

«Тогда я раскрыл рот гораздо шире глаз», — вспоминал австриец.

— Да, да, это не шутка, — подтвердил царь, — я, право, еду в Вену и буду там через 24 часа и вернусь в понедельник.

Меттерних вывел на бумаге три строки, обращенные к своей молоденькой и беременной жене: «В мире происходит множество вещей, не постигаемых умом, но тайна которых заключается в сердце. Вы получите это письмо через курьера, какого ещё никогда не было и не будет никогда!» Канцлер разгадал тайну, заключённую в сердце: Николаю I давно нравилась отсутствующая в Праге супруга Меттерниха, и он каждый раз, когда видел её, оказывал ей всяческие знаки внимания.

Австриец подал царю письмо открытым, но августейший курьер потребовал от него конверт запечатать. У Меттерниха не оказалось при себе печати, и тогда ему одолжил свою печать король Пруссии.

Николай взял письмо, сел вместе с графом Бенкендорфом в коляску и, как пишет Татищев, под его именем помчался в Вену. Меттерних стал беспокоиться, что императора России без соответствующего паспорта могут задержать и арестовать на границе. Он выслал вслед за царём курьеров, чтобы предупредить вдовствующую императрицу о прибытии нежданного гостя, но наш царь любил путешествовать быстро, и курьеры опередить его не смогли.

27 сентября/9 октября 1835 года запылённая коляска с Николаем и Бенкендорфом въехала на двор русского посольства в Вене. Привратник позвонил в колокольчик, из подъезда выбежал слуга, государь вышел ему навстречу и спросил, знает ли тот, кто приехал. Слуга ответил отрицательно, прибавив, однако, что, «кажись, видал его намедни в посольстве». Николай I довольно рассмеялся — шутка удалась — и сказал, что он — не дипломат. На шум из посольства вышел советник А. М. Горчаков, исполнявший обязанности временного поверенного в делах, и был крайне удивлён лицезреть перед собой своего императора. Николай I попросил его пока никому не объявлять о своём приезде. Никому, кроме княгини Меттерних, к которой с поручением царя немедленно поехал Горчаков…

Когда в деле были замешаны принципы, Николай I относился к протоколу очень скрупулёзно. После июльских событий 1830 года королём Франции стал Луи Филипп (1773–1850), и Николай Александрович долго отказывался называть его «любезнейшим братом», как это предписывал этикет. Он считал его узурпатором трона, и первый раз это нарушение этикета произошло при назначении французским послом в Петербург герцога Тревизского, маршала Адольфа Эдуарда Казимира Жозефа Мортье (1768–1835). В ответ на просьбу французского министра иностранных дел исправить это «упущение» из Петербурга поступило уверение, что русский император не считает французского короля «любезнейшим» и не видит в нём «брата».

Принципиальность Незабвенного в конечном итоге закончилась громким дипломатическим скандалом. Тюильрийский двор, «стиснув зубы», решил стойко сносить протокольные издержки своих отношений с Россией. «Другой на моём месте отплатил бы оскорблением за оскорбление, — писал Луи Филипп австрийскому послу графу Аппони, — и вся Франция, поверьте, рукоплескала бы ему! Я же вынослив:ignoramus! Таково, вы знаете, правило моё относительно императора Николая». Но обстановка подозрения и взаимного недоверия делала своё дело.

…Всё началось с невинного протокольного события. Посол в Париже граф Ф. П. Пален в конце 1841 года получил указание прибыть в Петербург для консультаций с Николаем I. Граф оповестил об этом официальной нотой МИД Франции и попрощался с королём. Луи Филипп на прощальной аудиенции произнёс загадочные слова: «Я всегда с удовольствием вижу графа Палена близ себя и всегда сожалею об его удалении. Больше я ничего не имею вам сказать».

За этой фразой на самом деле скрывалось сильное раздражение, ибо в Париже вообразили, что консультации посла с Николаем I были лишь предлогом для нанесения королю французов ещё одного оскорбления. Дело в том, что Пален, замещавший ушедшего в отпуск графа Аппони в качестве дуайена дипломатического корпуса в Париже, должен был нанести в Тюильри протокольный визит и от имени всего дипкорпуса поздравить Луи Филиппа с Новым годом.

Как назло, французский посол в Петербурге барон А. Г. П. Б. Барант тоже отсутствовал, и его замещал 1 — й секретарь Казимир Перье. Министр иностранных дел Франции Ф. П. Г. Гизо (1787–1874) приказал Перье отплатить русскому царю той же монетой: он проинструктировал его проигнорировать приглашение Нессельроде принять участие в торжественной церемонии в день святого Николая — день тезоименитства Николая I — и не выходить из здания посольства в течение двух дней, сказавшись больным. Перье было, однако, разрешено «выздороветь» к новогоднему балу в Зимнем дворце.

К. Перье в точности выполнил указание Гизо и стал вместе со своим министром ждать развития событий. В Петербурге быстро поставили диагноз «болезни» французского временного поверенного: государь увидел в ней знак неуважения к своей особе и дал волю своему гневу. Этого было достаточно, чтобы с императором мгновенно солидаризировалось всё высшее петербургское общество. Двери всех домов и салонов закрылись перед «выздоровевшим» Перье и его супругой, вечера и обеды с его участием отменялись, его перестали приглашать, замечать и слушать. В одночасье популярный француз превратился в парию. «Произведённое впечатление велико, глубоко возбуждение, более даже, чем ожидал, — жаловался Перье в частном письме Гизо. — До какого предела следует мне довести терпение?» — спрашивал он министра. Утешало лишь то, что Нессельроде продолжал относиться к Перье, как и прежде.

Между тем коллега К. Перье в Париже, временный поверенный в делах России граф П. Д. Киселёв, за несколько часов до новогоднего приёма в Тюильри написал церемониймейстеру Луи Филиппа, что «нездоровье мешает ему принять участие в празднике». Это выглядело уже как месть за «нездоровье» Казимира Перье в Петербурге. Гизо аккуратно проинформировал Перье о поступке Киселёва и попросил своего подчинённого набраться терпения и ждать, чем ещё «обрадуют» французов русские специалисты по дипломатическому протоколу.

Обе стороны при этом делали вид, что ничего не замечают и что всё в порядке вещей. Графа Киселёва пригласили на следующий бал, а Перье тоже как ни в чём не бывало поехал на новогодний бал в Зимний дворец. Но нервы сдавали уже и у Гизо. «С той и другой стороны всё правильно и всё понятно, — писал он Перье. — Внешние приличия соблюдены и истинные намерения почувствованы. С нас этого довольно, мы в расчёте».

«Печальное заблуждение! — пишет С. С. Татищев. — Дело было ещё далеко от конца и вполне закончилось лишь шесть лет спустя вместе с Июльской монархией[126]».

Гизо рекомендовал Перье быть холодным к тем, кто проявлял холод в отношениях к нему, чуждаться тех русских, которые сторонились его; советовал почаще оставаться в семейном кругу и в здании посольства, частице Франции, но это мало помогало бедному французу. Он чувствовал себя обложенным со всех сторон волком и только ждал, когда егеря дадут команду борзым разорвать его в клочья.

На балу в Зимнем дворце Николай I, проходя мимо Перье, поинтересовался:

— Как поживаете вы с тех пор, как мы не видались с вами? Лучше, не правда ли?

Императрица Александра Фёдоровна спросила, когда же вернётся из Парижа барон Барант.

Перье казалось, что императорская чета просто издевается над ним. В официальном письме Гизо он написал, что, возможно, русский двор желает вернуть Палена в Париж, как только в Петербург вернётся Барант. Гизо обрадовался, но проинструктировал Перье, чтобы он говорил всюду и каждому, что Барант вернётся к месту службы лишь тогда, когда это сделает Пален. Нужно было сохранять вид и достоинство.

Прошло полгода, но всё оставалось по-прежнему. Только Николай I высказался в том смысле, что при данных обстоятельствах Пален в Париж не вернётся. Перье попросил отозвать себя, и Гизо был вынужден пойти ему навстречу. Временным поверенным остался второй секретарь барон д’Андре. 1/13 июля 1842 года в дорожной катастрофе погиб наследник французского престола герцог Орлеанский, но и этот трагический случай, позволивший обоим дворам на какое-то время позабыть протокольную распрю, не разрешил противоречия. Имела место также откровенная беседа Гизо с Киселёвым, но и она не помогла.

Всё это привело к печальным политическим последствиям: Франция стала сближаться с Англией, а это послужило зародышем антирусского союза последующих правительств этих стран и закончилось неудачной для нас Крымской войной. Конечно, отзыв посла Палена и последующие события не были истинной причиной русско-французского охлаждения, в этом были виноваты предубеждения Николая I в отношении Луи Филиппа, но протокольные мелочи послужили тем неблагоприятным фоном, на котором и произошёл политический разрыв между Петербургом и Парижем.

Большим мастером по части протокола славился княжеский двор в Карлсруэ, который довёл протокольные церемонии до степеней искусства, в то время как дармштадтский двор в этом отношении являл собой полную ему противоположность. На завтрак к семье великого герцога в Карлсруэ надо было являться во фраке с чёрным галстуком. Второй секретарь посольства Англии Джордж Бьюкенен вспоминает, как на 70-летнем юбилее великого герцога ему пришлось провести с восьми часов утра до семи часов вечера в голубом мундире с жёлтыми пуговицами. Но больше всего утомляли бесконечные приёмы после обеда во дворце, когда приходилось стоять на ногах по два-три часа, пока великий герцог с супругой обходил гостей. Даже в своих комнатах дипломатов не оставляли в покое. Каждого мог разбудить лакей герцога или герцогини и с улыбкой на лице сообщить «приятную весть» о том, что великая герцогиня распорядилась в 10 часов утра, чтобы дипломат сопровождал её при посещении с благотворительными целями какой-нибудь больницы. «Нигде не было такой скуки, как в Карлсруэ», — пишет англичанин в своих мемуарах.

В период, когда в международном общении отсутствовали универсальные правила протокола, применялись правила по месту аккредитации дипломата. Естественно, дело часто доходило до курьёзов и даже крупных недоразумений, особенно в отношениях между «цивилизованной» Европой и «варварским» Востоком.

Например, персы требовали от иностранных послов, чтобы они во время аудиенции у шаха снимали сапоги и натягивали на ноги длинные красные чулки, а сверх них — надевали калоши. Это требование было официально снято лишь после Туркманчайского мирного договора, но когда генерал А. П. Ермолов в апреле 1817 года приехал в Персию со своим посольством, ему пришлось столкнуться с этой унизительной и стеснительной во всех отношениях процедурой.

Послы Франции и Англии, заискивая перед Фетх-Али-шахом и его наследником Аббас-Мирзой, беспрекословно подчинились протокольным требованиям местного двора, но только не гордый Ермолов, «не приехавший ни с чувствами Наполеонова шпиона, ни с прибыточными расчётами купеческой нации». Надевать красные чулки он наотрез отказался. Не пожелал он выполнить ещё одно требование персов — оставлять свою свиту в прихожей, когда шёл на аудиенцию к Аббас-Мирзе в Тавризе. Аббас-Мирза был вынужден пойти на компромисс, но зато он принял русского посла не в зале, а во дворе перед своим домом. Перс тоже решил «насолить» Ермолову: двор не был застелен коврами, не терпящими прикосновения сапогов чужеземца, а сам наследник стоял на голом каменном помосте, у самого окна, под портретом своего родителя.

Аудиенция была назначена в полдень. От дома, занимаемого русским посольством, до дворца Аббас-Мирзы выстроены войска. Ермолов восседал на лошади, подаренной наследником престола, которая, по его ироничному выражению, «без уважения смотрела на воинов и, беспрерывно толкая их, заставляла опасаться, что он приедет во дворец по трупам половины ополчения персидской монархии».

Въехали в большой двор. Алексей Петрович и вся свита спешились и прошли в другой меньший двор.

Потом их повели по узким проходам, вдоль которых за деревянными решётками сидела челядь Аббас-Мирзы, на третий двор с бассейнами. В противоположном углу двора генерал увидел палаточный навес, а под ним — стоявшего Аббас-Мирзу Он сразу разгадал смысл ответного хода наследника и решил ему ответить дерзостью. Ермолов сделал вид, что не видит принца, и громко обратился к сопровождавшему его мехмендарю[127]:

— Где же Его Высочество?

Мехмендарь показал на навес, и только тогда Ермолов театрально снял шляпу. Свита последовала его примеру Аббас-Мирза сделал три шага вперёд и протянул послу руку. Ермолов поприветствовал принца и вручил ему высочайшую грамоту. Перс положил её на пристенок. Аудиенция состоялась.

И после этого персы не прекратили попыток навязать русским свой обычай. На следующий день Ермолова пригласили на учения персидской армии, и там Аббас-Мирза решил повторить попытку отделить свиту от посла. Он предложил генералу пройти в его шатёр и выпить чаю, а свите — остаться в соседней палатке. Но Ермолов был начеку и не поддался на эту уловку. Он ответил, что останется вместе со своими людьми, а от чая вежливо отказался, объяснив, что в России в это время чай не пьют.

Отъезжая от двора наследника в Тегеран, Ермолов не стал напрашиваться к нему на прощальную аудиенцию, поскольку полагал, что встреча с ним во дворе не носила характер официальной. Отъехав от двора Аббас-Мирзы, Ермолов отправил к нему советника Соколова с уведомлением: если персы и в Тегеране будут настаивать на том, чтобы он предстал перед падишахом в красных чулках, то немедленно уедет в Россию. И добавил, что теперь будет ожидать ответа от двора: продолжать ли ему путь в Тегеран или возвращаться домой. Во дворе Аббас-Мирзы поднялась суматоха, стали искать Ермолова, но его и след простыл.

Таким образом, Ермолов последнее «протокольное» слово оставил за собой. Трудно сказать, нужно ли послам во всех случаях вести себя так ригористически, как вёл себя по отношению к персам русский генерал и посол. Нам кажется, что в данном случае все поступки русского посла были оправданы. В ситуации, когда персы намеренно пытались показать своё превосходство над русскими и даже унизить их, его поведение было абсолютно адекватным.

Фетх-Али-шах принял Ермолова не в Тегеране, а в своей летней — палаточной — столице Султаниэ. Для русского посольства поставили палатки в тысяче шагах от шатра шаха. Шествие русского посольства открыли музыканты, игравшие бравурные марши, за ним шли гренадеры под командованием графа Самойлова, потом — двенадцать официантов, одетых в богатые ливреи, двое конных ездовых Коллегии иностранных дел и, наконец, сам посол на прекрасном жеребце в сопровождении важного вельможи Махмуд-хана и двух его советников. Далее следовали член посольства Худобашев, врач Мазарович (будущий посланник в Персии), адъютанты, свитские офицеры, кузен посла полковник Ермолов, Машков, князь Джанхатов с узденями, линейные и донские казаки.

Когда приблизились к палатке главного шахского телохранителя, процессия остановилась. Некоторое время спустя дали знать, что шах ждёт посла. Шах восседал в своём шатре на троне, устроенном на кирпичном постаменте, покрытом коврами. Подножие трона было украшено изображением отдыхающего льва. По правую сторону трона лежали обтянутые малиновым бархатом и унизанные жемчугом мутаки — подушки. На голове Фетх-Али-шаха была кеянидская[128]корона, сзади и справа от шаха стояли четырнадцать его сыновей, чиновник с блюдом и малой шахской короной, по левую сторону — четырегулям-нишхидмета (стражника) с шахскими регалиями: щит, сабля, скипетр и государственная печать.

При входе в палатку нужно было пройти через коридор из вельмож и высших чинов империи. Вот показался русский посол в сопровождении первого адъютанта шаха — Аллах-Яр-хана и двух его советников, из которых один нёс грамоту Александра I. Свита Ермолова на сей раз осталась в отдельной палатке — кишик-ханэ. Ещё при входе на площадь Ермолов сделал первый поклон в сторону шахской палатки, посредине площади — второй поклон, а перед самой палаткой — третий. Аллах-Яр-хан громким голосом возвестил о прибытии чрезвычайного и полномочного посла России.

— Хош-гельди, — сказал Фетх-Али-шах. — Добро пожаловать.

Ермолов вошёл в шатёр, поклонился, сказал краткую приветственную речь от своего государя и вручил шаху верительную грамоту. Шах положил грамоту на трон, а посол отошёл в сторону и сел в приготовленное для него кресло. Последовал традиционный вопрос шаха о здоровье царя и царского посла, Ермолов, естественно, отвечал (стоя), что он с Александром I находится в добром здравии, чего желал и Его Шахскому Величеству, сел по приглашению шаха, но потом, каждый раз, когда шах что-то спрашивал, снова вставал и давал ответы.

После краткой беседы шаху представили свиту посла. Ермолов о каждом члене посольства сказал добрые слова, заявив, что все они являются лучшими представителями государя и России. Фетх-Али-шах изъявил своё удовольствие, аудиенция была окончена, и Ермолов вышел. Покидая площадь, он совершил три поклона.

Когда посольство снова оказалось в Тавризе, впечатлённый приёмом Ермолова в Султаниэ Аббас-Мирза принял посла в своём дворце, не потребовав от него ношения красных чулок! Дополнительным аргументом в пользу такого шага оказался неприятный эпизод: когда наши музыканты, сопровождавшие посольство, стали размещаться в отведённых для них апартаментах, живший в том же доме французский военный инструктор Марше, бывший наполеоновский полковник, приказал выгнать их, причём двум музыкантам были нанесены сабельные удары. Ермолов потребовал наказать дебошира, но когда чиновники Аббас-Мирзы уклонились от выполнения этого требования, Ермолов приказал своим офицерам арестовать Марше, наказать его плетьми, а саблю его отобрать и передать Аббас-Мирзе.

В XIX веке, уже в посленаполеоновский период дипломатический этикет признавал за Францией «право первенства над всеми прочими королевствами христианского мира», и послы всех прочих стран, по прибытии в страну пребывания, должны были наносить визиты в первую очередь послу Франции.

Интересно отметить, что тексты дипломатических документов, направляемых русскими дипломатами или русским двором потентатам восточных стран, тоже старались приспосабливать к обычаям и традициям страны адресата. Вот комплимент — начальная часть — послания Александра I султану Турции Селиму III от 30 апреля/12 мая 1806 года: «Засвидетельствовав вашему султанову величеству без всякого этикету и церемоний искреннее моё почтение и осведомясь о здоровье Вашем, я поспешаю ответствовать на письмо вашего султанова величества от 23 луны Зилкаде 1220[129], мною исправно полученное посредством посланника моего, пребывающего при Блистательной порте…»

В 1805 году Александр I направил в Китай для установления дипломатических отношений с китайским богдыханом посла Юрия Александровича Головкина (1749–1846). Китайский трибунал — орган при китайском императоре — не пропустил Головкина в Пекин, поскольку тот отказался следовать произвольным приказаниям пограничных властей в Урге «учинить троекратное коленопреклонение» перед «языческим» пламенем светильника. Правительствующий сенат России попытался защитить посла, утверждая, что «прежние русские посланники никогда не были принуждаемы к выполнению сего обряда ни в Урге, ни в Калгане, но только в Пекине пред лицом е. в-ва богдыхана», и вступил с трибуналом в переписку, но всё было напрасно.

«Лист ваш, писаный счастливого таланта 10 года 12 луны 9 дня, в коем вы изъясняете, что сего года в 10 луне приехал Лучын государства купеческий корабль, принадлежащий двум человекам, Лучынь Дуна и Ни Дзань Шия, к месту Оумынь, что в губернии гуан-дун…» — так начинается письмо Сената китайцам. В переводе на русский язык «10 год 12 луны 9 дня» означал 16(28) января 1805 года, «Лучын» — Россию, «купеческий корабль» — ошибку, было два военных корабля — «Надежда» и «Нева», под «Лучынь Дуном» китайцы подразумевали И. Ф. Крузенштерна, под «Ни Дзань Шием» — Ю. Ф. Лисянского, а «Оумынью» китайцы называли Макао.

Русские корабли пытались продать пушнину Российско-американской компании, отгруженную на Аляске, на китайском рынке, но китайцы арестовали оба судна, утверждая, что русским надлежало торговать лишь в Кяхте.

Кстати, о продаже Аляски американцам: она передавалась США тоже с соблюдением протокола. Церемония передачи территории состоялась в Ново-Архангельске 18 октября 1867 года. Перед резиденцией главного правителя Российско-американской компании князя Максутова выстроились американский военный отряд из 250 человек во главе с генералом Л. Руссо и русские солдаты численностью около ста человек под командой капитана А. И. Пещурова. Огласили текст договора, прогремел пушечный салют в 42 залпа, и стали спускать русский флаг. Но что-то там на флагштоке застопорилось, и флаг не захотел спускаться. Наверх полезли несколько русских матросов, чтобы распутать флаг. Один из матросов уже протянул руку к полотнищу, когда кто-то крикнул ему, чтобы он не бросал его наземь и слезал вместе с ним. Но матрос не услышал, сорвал флаг и бросил его прямо на штыки стоявших рядом русских солдат…[130]

Обычный протокольный вопрос, как мы уже писали выше, может иметь далеко идущие политические последствия. Как вспоминал барон Л. К. фон Кнорринг, бывший секретарь посольства в Берлине, Николай II в 1894 году решил отозвать из Берлина посла П. А. Шувалова[131], пользовавшегося большой популярностью как у самого кайзера Вильгельма II, так и у германского правительства. В некотором смысле граф Шувалов являл собой символ устойчивости уже пошатнувшихся русско-германских отношений. Кайзер был буквально оскорблён таким шагом царя, потому что последний убирал Шувалова, не удосужившись предупредить его об этом. Кроме того, общественность Германии и Европы могла истолковать отзыв Шувалова как симптом ухудшения отношений между Петербургом и Берлином. Возникла целая комбинация дипломатических шагов и мер, прежде чем объяснения Никки полностью удовлетворили кузена Вилли, и граф Шувалов мог спокойно перебираться на новую должность генерал-губернатора в Царстве Польском. А чтобы рассеять все сомнения в своих намерениях относительно германской политики, Николаю II в конце 1894 года по совету дипломатов пришлось издавать специальный рескрипт, в котором он изъявлял графу Павлу Андреевичу свою благодарность за его важную и полезную службу в Берлине.

Столкновение на почве протокола произошло у английского посла Джорджа Бьюкенена в период его аккредитации при русском дворе в 1910 году. Англичанину не нравилось, что императорский двор обращался с иностранными послами как со своими слугами. Согласно установившемуся обычаю посол или посланник, приглашённый на обед ко двору, должен был сидеть за одним столом с царём, но Бьюкенена посадили за стол с придворными. Так повторилось и в следующий раз, и Бьюкенен был вынужден апеллировать к дуайену дипкорпуса, чтобы тот вошёл в переговоры с церемониймейстером Николая II графом Гендриковым и указал ему на нарушение протокола.

Там, где правила европейского протокола не действовали, происходили драматичные столкновения двух представлений о степени важности общающихся сторон. Так было в средневековой Европе до введения общепринятых норм дипломатического этикета (вспомним о послах русских царей, не желавших «ломать шапку» перед европейскими монархами), так было и в более поздние времена при сношениях с представителями Азии и Африки.

Занимательный случай произошёл в Москве во время коронации Николая II в мае 1896 года. Присутствовавшего на коронации китайского сановника Ли Хун-чжана посетил эмир Бухары. У китайца в это время сидел С. Ю. Витте, который за время общения с представителем мандарина достиг в общении некоторой простоты. При упоминании имени бухарского эмира Ли Хун-чжан сейчас же привёл себя в порядок и с великой важностью уселся в кресло. При появлении в комнате эмира со свитой Ли Хун-чжан встал, сделал гостю несколько шагов навстречу и поздоровался.

С первых минут беседы по лицу эмира пробежала тень недовольства. Он был явно шокирован важностью китайца, какого-то там сановника богдыхана, в то время как сам эмир, считая себя царственной особой, только из уважения к экзотическому иностранцу снизошёл до нанесения ему визита вежливости. Эмир стал расспрашивать о здоровье богдыхана и его матери, но ни слова не нашёл для того, чтобы поинтересоваться состоянием здоровья самого Ли Хун-чжана. Впрочем, китаец внешне никак не реагировал на невежливость эмира и сидел в кресле с непроницаемым лицом, словно истукан.

Сановник, однако, завёл речь о религии и спросил эмира, какого вероисповедания тот придерживается. Вот китайцы, пояснил он, держатся религиозных начал, установленных ещё Конфуцием. Эмир терпеливо объяснил хозяину, что он мусульманин и придерживается начал, установленных самим Магометом.

После обмена такой информацией эмир встал и китаец пошёл провожать его до коляски. В этот момент он удачно изобразил вид униженной по сравнению с величественным эмиром особы. Витте подумал про себя, что эмир всё-таки сумел подействовать на Ли Хун-чжана и показать себя во всей своей царственной красе. Но тут, когда карета с эмиром уже тронулась, китаец стал что-то кричать ему вслед. Русский офицер, сопровождавший эмира, подошёл к нему и спросил, что ему угодно.

— Передайте, пожалуйста, эмиру, — сказал Ли Хун-чжан, — что я забыл ему сказать, что вспомнил: Магомет — это тот самый человек, который основал религию и который был также и в Китае. Так вот: там он оказался каторжником, а потом его из Китая выгнали. Вероятно, после этого он попал к ним и там основал свою религию.

Такова была китайская месть надменному бухарцу.

О реакции эмира на «опус» Ли Хун-чжана свидетель Витте ничего не пишет. Он только заключает свой рассказ словами о том, что китаец вернулся к себе в гостиную весьма и весьма довольным. Приём, по всей видимости, удался.

Ли Хун-чжан во время коронации Николая II в Москве проживал на 1-й Мещанской улице на десятом этаже дома купца Н. С. Перлова. Резиденцию китайца русские протоколисты постарались обставить в соответствии с «китайским» духом. Фасад дома был украшен разноцветными бумажными фестонами и гирляндами из зелени. Справа от подъезда соорудили эстраду для оркестра. По обе стороны подъезда полукругом выстроили по 24 мальчика: справа — в жёлтых, а слева — в красных костюмах. Мальчики держали в руках ветки зелени.

При въезде китайца в ворота двора над домом взвился его посольский штандарт с изображением двух драконов, оркестр исполнил китайский гимн и «Боже царя храни». Перлов стоял на крыльце в дворянском мундире с хлебом-солью на серебряном блюде, а члены его семьи — с букетами из живых цветов. Мальчишки устлали путь посла ветками, музыка смолкла, купец произнёс приветственную речь и преподнёс Ли Хун-чжану хлеб-соль. (Гость нанёс потом хозяину специальный визит, чтобы выяснить, что кроется за русским обычаем приветствия с хлебом-солью, и спрашивал, почему там вместо сахара положена соль.)

Каждый день в доме зажигали иллюминацию, которая изображала плывущую китайскую джонку. В комнатах китайца сделали китайские надписи, развесили и расставили цветы и поставили клетку с белой китайской канарейкой. Последний протокольный «номер» сразил посла наповал. Тем не менее китаец, чтобы подчеркнуть независимость и достоинство Китайской империи, проявил строптивость при посещении в Большом театре оперы «Жизнь за царя». Приставленный к нему в качестве адъютанта военный агент в Пекине полковник К. Вогак докладывал, что Ли Хун-чжан, вопреки предупреждениям, явился в театр не в парадной одежде, а когда он ему напомнил об этом, возмущённый китаец демонстративно встал и покинул ложу. У него были свои представления о протоколе.

Кстати, о бухарских ханах.

Наблюдение за непокорёнными в начале XIX века Хивой и Бухарой было поручено оренбургским губернаторам. На границе губернии и ханств происходили всякие инциденты. Так, в ноябре 1806 года губернатор князь Г. С. Волконский (1742–1824) сообщал министру иностранных дел Будбергу об укрывшемся в Бухаре фальшивомонетчике В. Хамитове и о безрезультатных мерах, предпринятых им, по выдаче фальшивомонетчика российским властям. Фальшивомонетчик сидел в бухарской тюрьме, но заполучить его обратно без подарков бухарскому хану было невозможно.

Будберг доложил дело государю, и тот повелел министру лично обратиться к бухарскому министру Хаким-бею, а относительно подарков хану, как на меру, «с достоинством российского двора не приличную», Александр I своего высочайшего соизволения не дал. На вопрос Волконского, как ему поступить с аргамаками, обещанными бухарцами, Будберг ответил, что оставляет этот вопрос на решение самого губернатора, но многозначительно добавляет: «…буде есть вид, что сии аргамаки точно следуют к высочайшему двору от хана бухарского, государь император соизволяет на принятие оных».

Одним из центральных пунктов протокола являются приёмы. Приёмы бывают торжественные и пышные, устраиваемые обычно по случаю национального или другого важного повода, например, визита главы государства или подписания важного договора, и тогда на них приглашают высших представителей двора и правительства страны пребывания. А бывают рядовые и скромные приёмы, рауты и коктейли, устраиваемые в связи с каким-нибудь текущим событием, в котором участвует узкий круг приглашённых лиц.

Министр-резидент в Дрездене барон А. Е. Врангель был приглашён в 1897 году на приём, устроенный королём Альбрехтом для дипломатического корпуса. «Вечером того же дня был в большом дворце с высочайшим выходом по церемониалу 1650 года, — докладывал он в Центр. — Особенность этого древнего обычая состоит в том, что в тронной зале ставятся четыре карточных стола для короля, королевы, наследного принца и его сына принца Фридриха Августа. Во время карточной игры приглашённая публика дефилирует через эту залу попарно, кланяясь и приседая перед каждым столом. Дежурные церемониймейстеры и камергеры у каждого стола называют Высоким Особам фамилии наиболее выдающихся лиц, причём король и королева милостиво раскланиваются. В этот зал допускаются только принцы, их свита и дипломатический корпус. К карточному столу для партии приближаются одни лишь посланники и их жёны. Русскому представителю как министру-резиденту предоставляется только стоять близ стола и смотреть на королевскую игру…»

В связи с государственным визитом президента Франции Раймона Пуанкаре (1860–1934) в 1913 году король Георг V устроил грандиозный приём, на который, естественно, были приглашены аккредитованные в Лондоне послы. Задачу опросить послов и узнать их мнение об участии в приёме взяли на себя русский посол А. К. Бенкендорф и дуайен дипкорпуса. Между русским послом и послами других стран по этому поводу состоялся обширный обмен нотами.

Каждый приглашённый на государственный банкет получил красиво отпечатанную брошюрку, на титульном листе которой было написано:

«Государственный банкет

Вторник, 24 июня 1913 года

в честь Президента Французской Республики

В 8.30 при полной парадной форме.

Допуск гостей через Большой Подъезд. Не позже 8.15.»

Ниже следовал алфавитный список гостей Его Величества, приглашённых на банкет с указанием номеров столов, за которыми они сидят.

Список гостей Его Величества включал не менее 500 человек, которые были рассажены за четырнадцатью большими столами. Русский посол сидел за почётным столом № 1, а его соседями по столу были послы Германии и Австро-Венгрии, принц и принцесса Баттенбергские и шведский кронпринц Кристьян.

Сент-Джеймсский двор уделял протокольным вопросам большое внимание, так что работавшие в Лондоне дипломаты получали неплохую «протокольную» практику. Архивная папка посольства России в Лондоне за первую декаду XX столетия по вопросам протокола содержит богатый материал. Чуть ли не каждую неделю церемониймейстер короля Эдуарда VII (1841–1910), а потом и Георга V (1865–1936), отправлял в дипломатический корпус приглашения на приёмы и рауты, устраивавшиеся при дворе. Особой популярностью пользовались levee — дневные приёмы в присутствии одних мужчин.

Приглашение на такой приём выглядело примерно следующим образом:

«Master of Ceremonies (герб) Ambassadors Court St James Palace, S. W. 29thJanuary 1907

His Majesty’s Master of Ceremonies has the honour to notify to His Excellency the Russian Ambassador that His Majesty the King will hold the First Levee[132] on Thursday, 14th February, 1907, and the Second Levee on Tuesday, 19th February, 1907 at St. James’s Palace at 12 noon.

The Master of Ceremonies requests that he may be honoured with the names of those gentlemen of the Russian Embassy who propose to attend, specifying who are to be presented on each occasion.

The Master of Ceremonies will be exceedingly obliged if he may be honoured with a reply to this communication five days at latest before the date on which each Levee takes place»[133].

Пожалуй, лучше по-английски и не скажешь — точно, кратко и изящно.

Таких раутов исключительно для джентльменов при дворе английского короля в «приёмный сезон» было несколько — были и третий, и четвёртый levее. На каждое из приглашений посол А. К. Бенкендорф «накладывал» резолюцию на французском языке с указанием должностей и фамилий своих подчинённых, которые были обязаны почтить короля Англии своим присутствием.

Королевский двор задавал эталон этикета, и дипломатический корпус, естественно, стремился во всём ему соответствовать. Посещение раута в Сент-Джеймсском дворце было, конечно, большой честью, и пропустить его было бы для дипломата недопустимой ошибкой.

Дипломатический корпус должен был следовать и другим правилам двора, например в части ношения траура. В те времена не соблюсти хотя бы внешнюю видимость соболезнования королевскому двору было непристойно. Если двор объявлял траур, то все посольства должны были неукоснительно следовать ему. С королями тогда не шутили, потому что и цари не потерпели бы от своих дипломатов никакого на этот счёт вольнодумства. Пролетарии всех стран ещё и не думали соединяться, а международная солидарность монархов действовала на протяжении многих веков.

Вот Сент-Джеймсский двор предписывает всем своим подданным (во всяком случае, тем из них, кто желает и может соответствовать этому званию) и дипкорпусу следующее:

«Гофмейстерская Часть, Сент-Джеймсский дворец, Ю. В. 11 января 1907 года

Король приказывает, чтобы Двор с нынешнего дня в течение двух недель носил траур по Её Величеству последней Королеве Ганноверской, Вдовствующей Герцогине Камбэрлэндской, Первой Кузине когда-то удалённой от Его Величества Короля, а именно:

Леди носят чёрные платья, белые перчатки, белые или чёрные туфли, плюмажи из перьев и веера, жемчуг, бриллианты или простые золотые или серебряные украшения.

Джентльмены носят на левой руке креповые банты, военную форму или придворные мундиры.

Двор переходит на полутраур в пятницу, 18 числа этого месяца, то есть:

Леди носят чёрные платья с цветными лентами, бутоньерки, плюмажи и украшения, или серые или белые платья с чёрными лентами, бутоньерки, плюмажи и украшения.

Джентльмены продолжают соблюдать тот же траур.

И в пятницу, 25 числа текущего месяца, Двор прекращает траур».

Комментарии, как говорится, излишни. Есть плюмажи, ленты, бутоньерки, а также жемчуг, бриллианты или, на худой конец, простое золото и серебро — носи траур по вдовствующей герцогине, когда-то удалённой от короля! Впрочем, у дипломатов всё это было — в том или ином количестве.

Британский этикет, по всей видимости, понравился двору Романовых, потому что в феврале 1907 года 2-й Департамент Министерства иностранных дел попросил советника-посланника посольства в Лондоне С. А. Поклевского-Козелла собрать материал о правилах и практике соблюдения государственного траура в Великобритании (свой этикет, принятый на этот счёт в 1831 году, слишком устарел). Поклевский-Козелл сочинил соответствующую ноту в Форин Оффис и получил неутешительный ответ: никаких особых правил в процедуре траура Альбион не изобретал. Всё функционировало по принципу прецедента. Впрочем, заключали свой ответ английские дипломаты, «the matter is receiving attention», что в переводе на современный бюрократический язык означает, что «дело взято на контроль».

В 1907 году посольство в Лондоне выполняло деликатное поручение Сент-Джеймсского двора, пересылая в Петербург мерки одежды для принца Уэльского Эдуарда, которому надо было сшить русский мундир и головной убор. Первый секретарь Севастопуло на всякий случай сообщал, что мерки принца фактически совпадали с мерками Николая II. И действительно: царь и принц, двоюродные братья, имели не только одинаковый рост и телосложение, но и походили друг на друга, как близнецы.

Дипломатам приходилось выполнять поручения протокольного характера не только для членов монарших фамилий, но и для обычных смертных. Императорский Санкт-Петербургский яхт-клуб попросил графа Бенкендорфа возложить цветы на гроб усопшего Эдуарда VII, члена яхт-клуба, что посол исполнил и послал председателю клуба чек на 15 фунтов, которые посольство потратило на покупку букета.

Довольно часто сотрудники Лондонского посольства выполняли и другие просьбы своих сограждан, в частности, передавали английскому королю подарки. Одна дама из Петербурга, собиравшая всю жизнь почтовые марки, решила подарить Георгу V свою коллекцию. Все дары и приношения обязаны были пройти контроль посольства в Лондоне, поэтому даму попросили написать соответствующее прошение на имя графа Бенкендорфа.

Английскому королю один русский подданный подарил книгу, которая, по-видимому, ему очень понравилась, но она была вручена монарху, минуя русское посольство. В этой связи Виндзор запросил посольство, не могло бы оно согласиться в качестве исключения «утвердить» этот подарок. Русские дипломаты ответили категорическим «нет». Дело закончилось тем, что книгу вернули в посольство, а дипломатические «цензоры» по каким-то соображениям книгу не пропустили. Король лишился подарка.

Но протокол есть протокол. Впрочем, в данном случае речь, кажется, шла не только о протоколе, а о безопасности монарха и о благонадёжности дарителей.

Кончина государственных деятелей непременно сопровождалась выполнением необходимых протокольных правил — правил выражения соболезнования и соблюдения траура. После смерти в конце 1894 года министра и статс-секретаря Н. К. Гирса все европейские дворы и правительства выразили императорскому правительству России соболезнования — как через российские миссии и посольства, так и через своих послов в Петербурге. Например, в Бухаресте король Карл от своего имени и от имени супруги отправил в русскую миссию для этих целей своего адъютанта, в то время как министр иностранных дел Румынии лично явился в миссию выразить соболезнование по поводу кончины своего коллеги. О выражении соболезнования посланник Н. А. Фонтон немедленно доложил на Певческий Мост, а временный управляющий Министерством иностранных дел Шишкин в ответ попросил Фонтона выразить королевскому двору и правительству Румынии от имени имперского правительства России благодарность за выражение соболезнования.

Правила протокола были весьма церемонны.

То же самое имело место в 1896 году после смерти министра князя Лобанова-Ростовского — та жа процедура, казалось, лишённая всякого информационного содержания. Но это только на первый взгляд. Временный поверенный в делах А. К. Базили, докладывая о панихиде, имевшей место в Бухаресте двадцать дней спустя после даты смерти, сообщил, что на панихиде участвовали чины румынского правительства и МИД, сотрудники императорской миссии и члены дипломатического корпуса, «кроме греческого посланника».

Мы не думаем, что грек специально проигнорировал указанное мероприятие — нет, у него, возможно, для этого были какие-то уважительные причины. Но, выходит, царская миссия тщательно и скрупулёзно проследила за тем, кто выразил свои чувства в православном соборе Бухареста; значит, отсутствие греческого посланника было взято на заметку; значит, тем или иным способом на Певческом Мосту добьются информации о причине неявки греческого дипломата на панихиду. Протокол был делом архисерьёзным.

 

 

Глава четвёртая. Переговоры

 

Правды в людях мало, а коварства много.

Пётр I

 

Искусство ведения переговоров всегда ценилось в дипломатии. В описываемый здесь период, когда ещё не было надёжных и быстрых средств коммуникации, личность дипломата, которому поручалось заключение важных соглашений и договоров, имела зачастую решающее значение. Генеральная цель переговоров формулировалась заранее, и с этим особых проблем не возникало. Проблема возникала именно на стадии тактического воплощения главного замысла, которое требовало от дипломата и знания своего партнёра, и его позиции, и мастерства, гибкости и осторожности.

Имея в виду, что все мирные соглашения являются плодом взаимных уступок и компромиссов, важно было выбрать такую линию поведения, чтобы преждевременно не сдать свои позиции, но и не отпугнуть от продолжения переговоров своей слишком жёсткой линией. Нужно было по возможности хорошо изучить противника, его установки на переговоры, черты характера главного лица и, тонко балансируя на острие ножа, не раскрывая в самом начале свои отступные позиции, пытаться продать свои «дешёвые» аргументы как можно дороже. Блеф, хитрость, внешняя доброжелательность, красноречие, лесть, подарки, угощения — все средства были хороши, чтобы добиться цели.

Примером удачных дипломатических переговоров может послужить Тильзитская 1807 года встреча русского императора Александра с Наполеоном. Исходные позиции русской стороны накануне встречи «в верхах» из-за поражений русской армии выглядели отнюдь не блестящими, поэтому русские дипломаты готовились к ней со всей тщательностью.

Всякой встрече в верхах предшествует предварительная подготовка, в которой участвуют дипломаты. В данном случае всю дипломатическую подготовку встречи Александр поручил генерал-лейтенанту князю Д. И. Лобанову-Ростовскому, а предложение о перемирии французам от имени главнокомандующего русской армией Л. Л. Беннигсена сделал князь П. И. Багратион. В то время, да и в последующие годы было в порядке вещей, когда дипломатические миссии выполняли военные — наиболее образованная часть общества.

Александр I на первых порах осторожничал и предварительные переговоры с французами поручил вести от имени военных, но вот французы дали понять, что они тоже заинтересованы в окончании войны, и генерал Дюрок сделал предложение о возможности встречи двух императоров. Утвердив текст перемирия, 10 июня Наполеон заявил Лобанову-Ростовскому о своём желании увидеть Александра I. Не прошло и недели, как встреча в верхах стала реальностью.

Сближение Москвы с Парижем сильно насторожило Лондон. Чтобы сорвать наметившийся союз Наполеона с Александром, министр иностранных дел Англии Каннинг прибег к грубому шантажу. 21 декабря 1807 года он вызвал к себе русского дипломата Д. М. Алопеуса[134] и под «большим секретом» сообщил, что, по имеющимся у английской разведки данным, то ли против русского императора, то ли против его правления вообще готовится заговор. На вопрос Алопеуса, откуда у англичанина такие сведения, Каннинг сослался на какое-то письмо «частного лица» в Петербурге, переданное якобы английскому послу. На просьбу Алопеуса дать копию этого письма Каннинг ответил отказом, но сильно настаивал на том, чтобы Алопеус проинформировал обо всём Александра I.[135]

Твёрдость и гибкость — вот качества, которые, к сожалению, не всегда имели в своём активе и до сих пор не имеют русские переговорщики. Всеми этими качествами обладал генерал Ермолов, возглавивший русское посольство в Тегеран в 1817 году. Он, как никто из русских, отлично понял, что Восток — дело тонкое, и мастерски применял это своё понимание на практике. Он виртуозно воздействовал на воображение шахских чиновников то обильным, «европейским» угощением, то подарками, то лестью, а то и прямой угрозой применить силу.

«Крепкие напитки и пуншевое мороженое были в общем вкусе, — записал Ермолов в своих знаменитых «Записках» и не без сарказма и удовлетворения продолжал: — Из благопристойности то и другое называли мы целительным для желудков составом. От наименования сего наморщились рожи персиян, его приятный вкус, а паче очаровательная сила оживили их весельем, и в честь закона твоего, великий пророк, не вырвался и один вздох раскаянья. Главный доктор сердаря[136] более всех вкусил целительного состава, а им ободрённый сердарь дал пример прочим собеседникам. Долго на лице одного священнослужителя изображался упрёк в невоздержании, но розовый ликёр смягчил ожесточённое сердце мусульманина и усладил горесть его».

Поначалу переговоры с персами шли сложно, и тогда Алексей Петрович применил маленькую ложь: он уверил их в том, что является потомком великого Чингисхана, в доказательство чего сослался на кузена, полковника П. Н. Ермолова (1787–1844), обладавшего подходящей для этого внешностью — чёрные подслеповатые глаза и скуластые щёки. Заинтересованный Фетх-Али-шах попросил посла показать своего родственника, и Ермолов не преминул предъявить им его. Впечатление, произведённое кузеном, превзошло все ожидания генерала. Один из придворных шаха поинтересовался наличием у Ермолова родословной.

— Разумеется, — ответил, не моргнув глазом, Ермолов, — она хранится у старшего фамилии нашей.

Ответ сей, пишет генерал, «навсегда утвердил принадлежность мою Чингиз-хану». Персы прониклись и уважением, и страхом к потомку великого завоевателя, и переговоры после этого пошли куда легче.

Действовали на персов и громогласный голос генерала, и его внешний внушительный вид: «Угрюмая рожа моя всегда хорошо изображала чувства мои, и когда я говорил о войне, то она принимала на себя выражение чувств человека, готового схватить за горло». Когда не хватало аргументов, генерал прибегал к своему широкому горлу и зверскому выражению лица, что неизменно «производило ужасное действие». Персы начинали его просто бояться. Они видели, что русский посол повышал голос, не имея на то справедливых и основательных причин, и их охватывал беспричинный страх. А когда генерал на аудиенции с шахом повёл себя «аки агнец смирный», то эффект от этого оказался вдвойне сильней.

А вот по отношению к одному несговорчивому персидскому чиновнику генерал применил следующую уловку: он назвал его отцом и попросил считать себя его послушным сыном, обещая ему полную откровенность во всех поступках и делах. Ермолов изображал сыновнюю покорность, когда ему было трудно и не хватало аргументов, но там, где он чувствовал свою силу, о «сыновней покорности» не могло быть и речи. Он становился громогласным послом Российской империи и прибегал к угрозе силой. «Сею эгидою покрывал я себя в одних крайних случаях, — оправдывается он в своих «Записках», — и всегда выходил торжествующим».

Когда Ермолов вёл переговоры о возврате русских военнопленных с Мирзой-Безюргом, ближайшим помощником шахского наследника Аббас-Мирзы, и перс стал откровенно лгать и сообщать о них неверные сведения, Ермолов прервал его и сказал:

— Рассказывайте всё это детям — не мне. Клятвам вашим не верю: они для вас то же, что для меня понюхать табаку. Мне известна вся низость ваших поступков, известны и те меры, которые приняты, чтобы не допустить меня до пленных.

И намекнул, что если его требования не будут выполнены, то он применит силу русского оружия.

— Наследника же вашего предупредите, — заключил генерал свою речь, — что если во дворце в числе его телохранителей узнаю русского солдата, то, невзирая на его присутствие, я вырву его у вас.

Такие аргументы действовали на персов превосходно.

Во время переговоров с китайским сановником Ли Хун-чжаном в 1896 году о строительстве Китайско-Восточной железной дороги была достигнута тайная договорённость о русско-китайском оборонительном союзе против Японии. По указанию Лобанова-Ростовского был составлен проект договора и показан главному переговорщику С. Ю. Витте, тогда министру финансов. Витте, прочитав проект документа, обнаружил, что Россия согласно проекту фактически брала на себя обязательство защищать Китай не только от нападений Японии, но и от посягательств всех европейских держав.

Витте немедленно доложил о вкравшейся в текст ошибке государю императору, и Николай II обещал дать соответствующее указание министру иностранных дел. Прошло некоторое время, все участники переместились в Москву на печально известную коронацию Николая II, и настало время подписания русско-китайского соглашения. Каково же было изумление Витте во время церемонии подписания (парафирования) договора, когда он увидел, что текст документа так и не был исправлен, а высокодоговаривающиеся стороны уже уселись за стол и хотели было окунуть перья в чернильницы.

Волосы маститого политика встали дыбом. И царь, и министр иностранных дел, князь Лобанов-Ростовский не раз встречались с ним, и каждый из них заверял Сергея Юльевича, что меры по внесению поправки в текст договора приняты, и вот… Витте пришлось встать из-за стола, подойти к князю и прошептать на ухо:

— Князь, ведь такой-то и такой-то пункт не изменён, как этого хотел государь.

В данном случае было важно сослаться именно на пожелание царя.

Министр хлопнул себя ладонью по лбу и спокойно сказал:

— Ах, боже мой! Я и забыл предупредить секретарей, чтобы они переписали этот пункт в новой редакции. Ну, ничего.

Князь посмотрел на часы и невозмутимо хлопнул в ладоши. Вошли секретари, министр шепнул им на ухо и передал текст договора на исправление. А потом так же невозмутимо объявил:

— Подавайте завтракать.

Согласно протоколу завтрак у русского министра иностранных дел должен был состояться после подписания договора, но порядок пришлось нарушить.

— Теперь уже прошло 12 часов, — пояснил Лобанов своё решение всем присутствовавшим, — кушанье может испортиться, а документ подпишем после завтрака.

Никто, естественно, не возражал.

Конечно, подписывать документ о тайном соглашении было куда легче на сытый, нежели на голодный желудок.

Как пишет Соловьёв, Ли Хун-чжан уехал из России в полном убеждении, что упомянутый оборонительный договор обязывал Россию защищать Китай от всех нападок. Когда в 1897 году между Китаем и Германией возник конфликт, то Ли Хун-чжан явился в русскую миссию и потребовал от русских помощи. Посланнику Кассини пришлось пускаться в неудобные дезавуации.

Участвовал Ли Хун-чжан и при подписании договора об аренде Россией Ляодунского полуострова. Предварительно сановнику дали взятку: через Русско-Китайский банк ему перевели миллион рублей. Вместе с ним были подкуплены и другие китайские чиновники. На дипломатическом языке русской миссии в Пекине это называлось «материально заинтересовать китайцев».

Подкупленный Ли Хун-чжан до конца сохранял своё лицо. Поверенный в делах Павлов, отправляясь в Цзун-лиямынь (Канцелярия по управлению внешними делами Китая) на подписание договора, сильно волновался, потому что не был до конца уверен в поведении китайцев. Материально заинтересованный Ли Хун-чжан, испытанный китайский политик старого закала, сохранял маску полного безразличия и спокойствия. Держа в руке кисть с тушью, он долго не подписывал договор и испытывал терпение Павлова длительной беседой о посторонних предметах. Прошло целых десять минут, тушь на кисти уже начала высыхать, а китаец всё говорил и говорил… Когда прошло достаточно много времени для «спасения лица», Ли Хун-чжан наконец поставил свою подпись.

С. Ю. Витте, несмотря на то, что никогда не занимался профессиональной дипломатией, был искусным переговорщиком. Как известно, посланный в 1905 году вести мирные переговоры с Японией в США, он к этому времени находился в опале и был фактически не у дел. По первоначальному замыслу Николая II главой русской делегации на переговорах с японцами должен был стать посол России в Париже А. И. Нелидов, но тот быстро уклонился от этой «почётной» обязанности, сказавшись больным. Потом выбор пал на русского посла в Риме Н. В. Муравьёва (не путать с министром иностранных дел М. Н. Муравьёвым), но и тот, было согласившись, испугался ответственности и под тем же нелепым предлогом отказался от миссии. Так что царь волей-неволей был вынужден вернуться к кандидатуре нелюбимого Витте. К себе в помощники Витте взял опытного и талантливого дипломата — посла в США барона Р. Р. Розена и профессора-международника Ф. Ф. Мартенса, а также целый ряд других военных и финансовых консультантов.

В некотором смысле С. Ю. Витте в Портсмуте (США), где под эгидой и при посредничестве президента Т. Рузвельта начались русско-японские переговоры о мире, своим поведением произвёл революцию в дипломатическом этикете и протоколе. С самого начала бывший реформатор, как пишет в своём дневнике дипломат и его секретарь на время переговоров Коростовец, руководствовался чувством здравого смысла и поставил перед собой задачу при любых обстоятельствах сохранять достоинство представителя величайшей империи мира и всем показывать, что Россия себя побеждённой не считала. Да, с ней приключилась «маленькая неприятность», но с кем не бывает? Он, пожалуй, самым первым среди русских дипломатов понял громадную роль в жизни Америки свободной прессы и общественного мнения и решил во что бы то ни стало добиться их расположения, которое на первых порах было полностью на стороне «маленькой и беззащитной Японии».

Как это сделать, он узнал, прибыв на место переговоров. Новатор во всём, Витте начал претворять свою дипломатическую программу ещё на борту германского парохода «Вильгельм Великий», плывшего из Шербурга в Америку, подружившись с русскими и иностранными журналистами, и дал своё первое интервью англичанину Э. Диллону, профессору Харьковского университета и корреспонденту английской газеты «Дейли ньюс», «которое было дано по воздушному телеграфу с середины океана». Естественно, мало кому было известно, что Диллон был старым знакомым Витте, и интервью было заранее спланировано.

На подходе к Нью-Йорку он дал несколько интервью американским газетчикам, так что когда русская делегация 3 августа 1905 года сошла на берег, о главном русском переговорщике уже кое-что знали. С первых дней пребывания Витте усвоил американские манеры поведения, простоту нравов и доступность янки и не избегал встреч с ними. «Постоянно, в особенности дамы, подходили ко мне и просили остановиться на минуту, чтобы снять с меня карточку, — пишет он в своих воспоминаниях. — Каждый день обращались ко мне со всех концов Америки, чтобы я прислал подпись, и ежедневно приходили ко мне, в особенности дамы, просить, чтобы я расписался на клочке бумаги. Я самым любезным образом исполнял все эти просьбы, свободно допускал к себе корреспондентов и вообще относился к американцам с полным вниманием».

Такого дипломаты России и не только России ещё не видели. Эксперт по международному праву Ф. Ф. Мартенс был шокирован поведением главы русской делегации и одновременно сильно переживал, что тот его услугами почти не пользуется. Мартенс был честолюбивым человеком и приехал в США, чтобы играть на переговорах если не первую, то хотя бы вторую скрипку, но Сергей Юльевич словно позабыл о его существовании. Профессор каждый день говорил Коростовцу что переговоры обречены на неуспех и что ему всё это надоело и он уедет домой. Работа Мартенсу всё-таки нашлась, когда дело дошло до выработки текста соглашения.

Русский представитель «перещеголял» в доступности и популярности самого американского президента. На фоне удалённых от широкой публики, чопорных, замкнутых, агрессивно настроенных, со злым выражением на лицах и сухих японских дипломатов во главе с их министром иностранных дел бароном Дзютаро Комурой Сергей Юльевич выглядел настоящей голливудской звездой. В то время как японцы хмуро и недовольно смотрели на попытки американцев сблизиться с ними и особенно раздражались интересом, проявленным к ним со стороны американских женщин, русские улыбались, вели себя дружелюбно и не чурались никакого контакта. Со стороны было странно видеть, как представители страны, проигравшей войну, и страны, раздираемой революцией, вели себя так спокойно, уверенно и демонстративно бесшабашно, словно были победителями. Высокая, почти великанская фигура главного русского переговорщика буквально заслоняла собой мелкие фигурки Комуры и его заместителя, посла в США Такахиры. Общественное мнение и вся пресса стали его союзниками и во многом способствовали успеху его миссии. Витте постоянно чувствовал себя актёром на большой сцене во время аншлагового представления. Он сознавался потом, что роль эта была чрезвычайно тяжела для него, но он с честью выдержал все испытания.

Частные визитёры толпами ломились в номер гостиницы к Витте, чтобы засвидетельствовать почтение, выразить поддержку, сделать подсказку или просто получить на память автограф. Конечно, принять всех он не мог, но проявил терпение и выдержку, чтобы удовлетворить запросы наиболее известных, полезных для переговоров и имиджа России или самых наглых визитёров. 4/17 августа в Портсмут приехал знаменитый сыщик Пинкертон, чтобы лично познакомиться с «величайшим деятелем нашей эпохи». Сыщик, привыкший к собственной славе, потребовал немедленного «допуска к телу» Сергея Юльевича, но тот был занят и попросил Пинкертона прийти на следующий день. Как пишет в своём дневнике Коростовец, американец с трудом скрывал своё возмущение таким приёмом.

В числе посетителей была и супруга пленного адмирала Рождественского, гражданка США (7/20 августа).

Витте отнюдь не считал Россию побеждённой и сразу по приезде в США заявил, что если требования японцев будут чрезмерными, то Россия продолжит войну. Никаких контрибуций Японии она платить не намерена. Вероятно, ему было известно (или он догадывался), что и у японцев запас прочности был на пределе, и продолжение войны с русским левиафаном явно не входило в их цели. Им нужно было не мешкая, как можно быстрее дипломатически закрепить свои победы над русскими.

Когда Витте из Нью-Йорка ехал на поезде в Портсмут, он подошёл к машинисту паровоза и публично пожал ему руку. Этот жест вызвал у американцев бурю восторга — такого не позволял себе даже «насквозь демократичный» президент Рузвельт! Эти симпатии американских граждан в конечном итоге повлияли на линию поведения посредника Рузвельта: если первоначально он симпатизировал Японии, то потом ему пришлось от этого отказаться, ибо в противном случае его бы не поняли собственные граждане. И президент в конечном итоге оказал давление на правительство микадо, чтобы оно согласилось на те условия, которые предложила Россия. Когда Комура упрекнул Витте в том, что тот ведёт себя как победитель, будущий граф ответил:

— Здесь нет победителей, а потому нет и побеждённых.

Еврейская община США была настроена резко против Витте — сказывалась политика погромов и дискриминации евреев правительством России. И здесь Витте пренебрёг традиционными правилами дипломатии и пошёл на установление контактов с еврейскими представителями Дж. Шиффом и О. Штраусом. Он однажды взял автомобиль и поехал по еврейским кварталам. Сергей Юльевич останавливался и говорил с ними начистоту, и они поняли его и признались, что хотя в США они чувствуют себя лучше, но сильно тоскуют по России, своей родине. Настроение влиятельной еврейской общины было переломлено в пользу России.

«…Я сумел своим поведением разбудить в американцах сознание, — пишет Витте, — что мы, русские, и по крови, и по культуре, и по религии им сродни, приехали вести у них тяжбу с расой, им чуждой по всем элементам, определяющим природу, суть нации и её дух. Они увидали во мне человека такого же, как они, который, несмотря на своё высокое положение, несмотря на то, что является представителем самодержца, такой же, как и государственные и общественные деятели (Америки. — Б. Г.)».

Вот яркий пример истинного понимания миссии и роли дипломата!

До начала переговоров стороны проверили полномочия своих партнёров и представили друг другу соответствующие верительные грамоты. Барон Кому-ра забыл свои грамоты в номере гостиницы и обещал представить их на следующем заседании. Сергей Юльевич не стал делать из этого события, но на следующий день внимательно изучил аккредитивы японца и заметил, что в английском варианте документа отсутствовала заверительная надпись об аутентичности перевода с японского. Комура сказал, что в японских традициях нет такого правила, но он готов вместе с послом Така-хирой поставить такую подпись.

Но на этом Витте не успокоился. Он обратил внимание на то, что в верительных грамотах японца было положение, согласно которому император Страны восходящего солнца мог подвергнуть будущий документ о мире обсуждению до того, как он будет ратифицирован в парламенте. Такого порядка в российской дипломатической практике не было, и Витте настоял на том, чтобы и его верительная грамота в этом смысле рассматривалась японцами наравне с грамотой Комуры. На этот предмет барон Комура представил русской стороне специальное письменное заверение.

Потом определились с порядком работы, составом непосредственных участников, рабочими языками. С русской стороны за столом переговоров, кроме Витте, оказались барон Р. Р. Розен, К. Д. Набоков, Ж. Плансон и И. Коростовец. Их визави были барон Комура, посол Такахира, А. Сато, К. Отчиаи и М. Адачи. Поскольку Сергей Юльевич не знал английского языка, а барон Комура долгое время притворялся, что не владеет французским, то рабочими языками стали русский, японский, английский и французский. Тексты всех документов составлялись на французском и английском языках. Каждое заседание начиналось утверждением протокола предыдущего. В середине дня делалась пауза на ленч, который съедали вместе в одном зале.

Да, Витте не делал из дипломатического этикета фетиш, но там, где протокол затрагивал содержание и судьбу переговоров, он настаивал на неукоснительном соблюдении протокола. Так, он попросил Р. Р. Розена проследить за тем, чтобы японцам ни в чём не было отдано преимущества — даже при произнесении заздравных тостов в честь микадо и царя. Тост за царя должен был звучать первым.

Было условлено, что переговоры в Портсмуте должны были быть тайными, но Витте распорядился сделать утечку информации американским газетам и выставил жёсткую позицию японцев на всеобщее обсуждение. В результате Япония была представлена публике как кровожадный хищник, стремящийся лишь получить территории и деньги и игнорирующий права корейской и китайской наций. Естественно, это вызвало ярость японцев, но для российской делегации на карту было поставлено слишком много, и для достижения нужного результата она пошла и на этот шаг.

Японцы торжественно передали свои условия мира, включавшие 12 пунктов, на первом официальном заседании 28 июля/10 августа 1905 года. Характерно, что Витте принял их совсем по-будничному даже не заглядывая в них, положил рядом на стол и сказал, что «на досуге изучит».

Переговоры зашли в тупик из-за Сахалина и контрибуций. Русская сторона никоим образом не хотела поступаться островом или платить японцам контрибуции и стала демонстративным способом упаковывать чемоданы и готовиться к отъезду. Это привело японскую делегацию в состояние глубокой прострации. К такому исходу она была не готова. Комура хорошо понимал, что «кровожадная» позиция Японии не вызывала симпатию общества ни в США, ни в Европе, а он не мог допустить срыва переговоров. К тому же в Токио не было единства относительно целей переговоров, в правительстве «ястребы» и «голуби» были представлены примерно в равной пропорции, и Комура не мог предвидеть, как отнесутся к нему, если он вернётся домой с пустыми руками.

Обстановку разрядил сам Витте: 29 августа он положил на стол переговоров лист бумаги, на котором было начертано: Россия не будет платить контрибуций, но готова уступить Японии южную часть Сахалина. В зале наступила зловещая тишина. Комура молчал. Тогда Сергей Юльевич взял этот лист и начал рвать его на клочки. Звуки разрываемой бумаги тяжёлым ударом отдавались в сердцах струсивших японцев. После некоторой паузы Комура заявил, что Япония снимает своё требование о контрибуциях и согласна на раздел Сахалина. Витте подошёл к Комуре, взял его руку в свою и спокойно ответил, что он согласен с этим предложением.

Комура вышел из зала переговоров и разрыдался.

Потом был праздничный обед, произносились поздравительные речи, Витте снова пожимал руку Комуры, а члены его делегации жали руки членов японской делегации. Звучал русский гимн, рекой лилось шампанское. Американские журналисты писали, что бутылок с этикетками мадам Клико было слишком много, а вот бокалов не хватало.

Витте ликовал, а Комура в окружении своих пасмурных ассистентов лежал в глубокой прострации в номере гостиницы «Уолдорф-Астория». Вероятно, он думал о том, как возмущённая толпа самураев встретит его в столице Страны восходящего солнца и начнёт рубить на мелкие кусочки его нежное тело…

А статс-секретарь Витте 16 августа отправил в Петербург всеподданнейшую телеграмму на имя его императорского величества:

«Всеподданнейше доношу Вашему Императорскому Величеству, что Япония приняла Ваши требования относительно мирных условий и таким образом мир будет восстановлен, благодаря мудрым и твёрдым решениям Вашим и в точности согласно предначертаниям Вашего Величества.

Россия останется на Дальнем Востоке Великою Державою, каковою она была до днесь и останется во веки. Мы приложили к исполнению Ваших приказаний весь нашум и русское сердце — просим милостиво простить, если не сумели сделать большего».

 

 

Глава пятая. Салонные дипломаты

 

Быть можно дельным человеком

И думать о красе ногтей.

А. С. Пушкин

 

Под этим термином обычно понимают именно тех представителей внешнеполитической службы, которые воплощают в себе внешние — самые тривиальные — признаки своей профессии: внешний лоск, приверженность этикету и богатым интерьерам, породистые дамы в брильянтах и элегантные мужчины во фраках, дым и запах сигар, шампанское, изысканные напитки, рауты, политес, непременный сплин, томные взгляды и остроумные замечания по поводу политики на фоне «скучных» разговоров о моде, любовницах королей или императоров и о погоде на следующей неделе.

Не будем разочаровывать читателя — покажем и таких дипломатов, тем более что недостатка в них не было до последних дней существования империи. В книге «Былое и думы» А. И. Герцен на примере своего дядюшки Льва Алексеевича Яковлева (1764–1839) — Герцен называет его Сенатором — даёт описание русского посла начала XIX века:

«Сенатор… провёл всю жизнь в мире, освещенном лампами, в мире официально-дипломатическом и придворно-служебном, не догадываясь, что есть другой мир, посерьёзнее — несмотря даже на то, что события с 1789 до 1815 года не только прошли возле, но зацеплялись за него. Граф Воронцов посылал его к лорду Гренвилю, чтобы узнать о том, что предпринимал генерал Бонапарт, оставивший египетскую армию. Он был в Париже во время коронации Наполеона. В 1811 году Наполеон велел его остановить и задержать в Касселе, где был послом «при царе Ерёме»[137], как выражался мой отец в минуты досады. Словом, он был налицо при всех огромных происшествиях последнего времени, но как-то странно, не так, как следует».

Существование такого типа послов и посланников в начале XIX века ещё было как-то оправдано — таково время. Но факт тот, что эти люди, известные также под мягким ироничным названием «горчаковские дипломаты», служили в Министерстве иностранных дел до последних дней его существования, когда деловитость, прагматизм и настойчивость стали выходить на передний план и вытеснять «салонную дипломатию».

Человеком старого закала и дипломатии Венского конгресса 1814–1815 годов, в которой важное место отводилось светским манерам, внешнему лоску и разным условностям, был директор Московского архива князь П. А Голицын. Д. А. Абрикосов, выходец из купеческой семьи и работавший первое время в Московском архиве, воспылал желанием стать «настоящим» дипломатом. Князь заметил его, взял над ним шефство и стал приглашать к себе домой и обучать его азам дипломатии. «Его обучение не шло дальше того, как отвечать на приглашения к обеду, — вспоминал подшефный. — Он передавал мне приглашения от воображаемых княгинь и жён послов, а я должен был на них отвечать. Эти уроки впоследствии оказались очень полезными, так как светская переписка играла большую роль в дипломатической жизни». И правда: подобные премудрости этикета ценились и до сих пор ценятся в дипломатии. Но только для Голицына и ему подобных дипломатия на этом не начиналась, а заканчивалась.

Типичным представителем «салонной дипломатии», ставшим «притчей во языцех» для всех записных критиков «гнилой» дипломатической аристократии, был царский посланник в Лиссабоне барон Эрнст П. Мейендорф. (Не путать с другим Мейендорфом, малолестную характеристику на которого составил ещё посол в Копенгагене К. Буксгевден.) Яркий портрет этого дипломата оставил работавший с ним в конце 1890-х годов И. Я. Коростовец:

«Барон был типичный представитель старой дипломатии с барскими наклонностями, но довольно узким кругозором. Дипломатия в его глазах заключалась в представительстве, приёмах во дворце и вообще в этикете и традициях и в показном престиже… Он остроумно злословил и всех осмеивал, не замечая, что сам отстал от века и что над ним также смеются… Он придавал больше значения хорошему обеду или рауту, блестящему приёму во дворце или разговору с королевой, чем решению какого-нибудь дела… Яявлялся ежедневно в миссию, но не столько для сочинения бумаг, к коим барон питал органическое отвращение, сколько для бесед весьма поучительных. Он рассказывал светские новости, пересыпая их злословием и анекдотами, порицал нашу политику, варварство русского народа и вообще русскую некультурность и дикость, тупоумие русского правительства и промахи дипломатии, предрекая революцию».

Узнав о назначении к себе секретарём Коростовца, Э. П. Мейендорф попросил его на пути в Лиссабон заехать в Париж и провентилировать у тамошнего посла барона Моренгойма возможность представиться Николаю II, когда тот с официальным визитом будет находиться во Франции. Коростовец, не подозревая подвоха, взялся выполнить поручение будущего начальника и встретился с Артуром Павловичем Моренгоймом. Парижский барон встретил Коростовца весьма холодно и в грубой форме дал понять ему, что появление лиссабонского барона в Париже будет неуместно. На нет и суда нет — Коростовец откланялся и поехал в Лиссабон.

По приезде в португальскую столицу он доложил Мейендорфу о результатах своей беседы в Париже и был удивлён, когда посланник весело рассмеялся и сказал, что иного ответа он от Моренгойма и не ожидал. На недоуменный вопрос Коростовца, зачем же он тогда вообще возбуждал своё ходатайство, посланник пояснил, что он хотел лишний раз подразнить Моренгойма. Оказывается, в бытность совместной работы в посольстве в Риме бароны поссорились и с тех пор ненавидели друг друга. Заканчивая своё пояснение, лиссабонский барон сказал, что парижский барон — вовсе не барон, а варшавский еврей и самозванец. Когда Александр III проводил среди баронов-самозванцев чистку, он якобы пощадил Моренгойма из-за высших политических соображений. Моренгойм вёл в тот момент важные переговоры с французским кабинетом о заключении стратегического соглашения о «сердечном согласии», и царю было не с руки подрывать и свой престиж перед французами, и их доверие к представителю России, поставившему подпись под Конвенцией.

Мы выяснили, что лиссабонский барон был неправ, утверждая, что его парижский коллега — самозванец. Нет, Моренгойм был, что называется, настоящим бароном — его предки получили дворянство и дворянский герб из рук самого австрийского кесаря Леопольда II. Архивы сохранили на сей счёт любопытный документ — уведомление императорского посла А П. Моренгойма товарищем министра Шишкиным от 10 января 1893 года о том, что Правительствующий сенат дозволил «Вашему Высокопревосходительству, с потомством, пользоваться в России дворянским титулом и гербом, пожалованным деду Вашему Императором Австрийским Леопольдом II». По всей видимости, Моренгойм, оскорблённый несправедливыми слухами о своём баронском «самозванстве», застигнутый ими в самый ответственный момент переговоров с французами о заключении «антанты», лично попросил предоставить доказательства их ложности.

…Приехав в Лиссабон, Коростовец застал Мейендорфа за обеденным столом в кругу гостей. Он попытался угадать, кто из присутствующих его начальник, но ошибся: из-за стола вышел хорошо одетый господин, выглядевший уже дряхлым стариком. Старик сердечно поприветствовал своего секретаря знаменательной фразой:

— А, вы новый секретарь! Очень кстати явились: увидите, как приготовляют стол для здешних сановников.

Внимание секретаря, однако, в первую очередь было привлечено не блюдами, которыми посланник потчевал своих гостей, а общим антуражем: лакеями, стоящими навытяжку, как прусские гвардейцы, молодым человеком, раскладывавшим рядом с приборами карточки с именами гостей и оказавшимся коллегой, секретарём миссии с экзотической фамилией Гельцкэ, каким-то важным господином, походившим на мажордома, но представившимся месьё Баре. Только после этого Коростовец оценил блеск сервировки стола — фамильное серебро, подаренное Мейендорфу датским королём во время службы в Копенгагене, множество бронзы, картин и прочих стильных предметов в столовой. «Всё с большим вкусом», — отметил про себя Коростовец.

— Банкеты и приёмы поддерживают дружбу между народами больше, чем ноты, — заявил посланник.

Коростовцу сразу пришли на ум аналогичные слова, часто произносимые в Пекине другим дипломатом-гастрономом — графом Артуром Павловичем Кассини. Но, как пишет Коростовец, барон Мейендорф представлял собой лишь бледную копию графа.

Когда пришли в канцелярию миссии, где находилось рабочее место дипломатов, новому секретарю сразу бросилось в глаза, что о рабочей обстановке в кабинете ничто не напоминало, кроме чернильницы.

— Ну, что делают в министерстве? — бодро спросил барон. — Вероятно, всё пишут инструкции о задачах России и рассылают «дипломатический салат»?

Под «салатом» Мейендорф имел в виду секретные депеши, адресованные послам и посланникам.

— Я рад, что вы приехали, — продолжал посланник, не дожидаясь ответа на первый вопрос, — ибо сам я не охотник до писания и канцелярщины.

Так оно и было. Барон Мейендорф был искренним и честным человеком, не считавшим нужным скрывать от кого бы то ни было своего «гастрономо-дипломатического» кредо. К тому же, как это часто бывает в русской чиновничьей жизни, с годами барон стал законченным циником, не лишённым остроумия. Он подтрунивал над «полуевропейцами португальцами», критиковал русских «скифов», называя их дикарями. «В общем это был человек добрый, честный и благородный, но не лишённый честолюбия… — делает вывод Коростовец. — Свои недостатки, то есть злобность, подозрительную язвительность и высокомерие к людям низшего ранга… барон искупал ценными качествами — он часто уезжал в отпуск, иногда на полгода…»

Кстати, барон хорошо говорил по-русски, разбрасывая направо и налево шутки, анекдоты и афоризмы собственного изобретения типа: «чрезмерная честность мешает успешному продвижению по службе», «работой в канцелярии карьеры не сделать — нужны протекция и связи», «служебное усердие — есть подобострастие и заискивание» и «благодарность — чувство низменное, ибо вызвано надеждой на новое благодеяние» и т. п. Благодаря этому наш эксцентричный барон-эпикуреец пользовался большой популярностью как в дипкорпусе, так и у португальской королевской четы. Как-то королева поинтересовалась, почему барон не посещает корриды.

— Я, Ваше Величество, сырому мясу предпочитаю бифштексы, — ответил барон, вызвав этой шуткой гомерический смех у королевы.

Отсутствие в Португалии серьёзных российских политических интересов обрекало остзейца Мейендорфа на культивирование светского образа поведения, а значит, на «процветание» в дипломатическом корпусе и всеобщее почитание. Складывается всё-таки впечатление, что посланник, несмотря на свою приверженность к салонной дипломатии, был не таким уж и глупым человеком. Попади он в хорошие руки, которые бы вовремя приучили его к «бумажной работе», из него вышел бы неплохой посол. Бюрократическая волна царского чиновничества, по образному выражению Б. Э. Нольде, «выносила наверх людей двух основных типов: одни выплывали, потому что умели плавать, другие — в силу лёгкости захваченного ими в плавание груза». Груза, конечно, интеллектуального.

О неординарности личности барона свидетельствует в своих дневниках А. А. Половцов, поддерживавший с ним тесные отношения. Бывший статс-секретарь Госсовета пишет, что его друг был «человек замечательного образования и, можно сказать, учёности, претерпевший от князя А. М. Горчакова продолжительное гонение за резкую правдивость». Есть вероятность того, что именно это обстоятельство оказало влияние на Мейендорфа и сделало из него циника.

Так что придётся признать, что чисто внешние признаки принадлежности к салонным дипломатам не всегда раскрывали суть личности дипломата. Например, посол в Лондоне граф А. К. Бенкендорф, яркий тип «истинного джентльмена» («гардения в петлице и монокль в глазу»), одновременно умел осуществлять чрезвычайно важную, полезную и никем ещё не оценённую работу по защите интересов России в Англии накануне Первой мировой войны. Граф был зорким и проницательным наблюдателем и отличным воспитателем молодого поколения дипломатов.

Граф А. П. Кассини, как нам представляется, был человеком переходной формации: он не слишком далеко ушёл от некоторых принципов «салонной дипломатии» и не стал современным дипломатом, каким, к примеру, являлся барон Роман Романович Розен. Если граф был на своём месте посланником в Пекине, то в демократических США он в некотором смысле выглядел явным пережитком прошлого. Его светские манеры, внешняя утончённость и определённая доля циничности вряд ли производили впечатление на американцев, тем более что он свои контакты в Вашингтоне ограничил исключительно общением с представителями 400 аристократических семейств. Манера Витте работать с общественностью во время Портсмутских переговоров с японцами его просто приводила в недоумение. Но именно Кассини одним из первых в Министерстве иностранных дел ввёл в Вашингтоне практику ежедневных совещаний с молодыми сотрудниками посольства и предложил им делать ежедневный обзор американской прессы.

После подписания Портсмутского договора о мире С. Ю. Витте посетил Вашингтон и по приглашению посла Р. Р. Розена зашёл в здание русского посольства. Розен специально провёл Витте по всем залам и комнатам, чтобы показать, какое наследство он получил от своего предшественника графа А. П. Кассини, а также побудить Сергея Юльевича к тому, чтобы он подсказал, кому надо в Петербурге прислушаться к требованиям Розена о необходимости ремонта посольства и покупки мебели. Как свидетельствует Коростовец, трёхэтажное здание императорского посольства производило жалкое и унылое впечатление: всё было обшарпано, запущено и голо. Граф А. П. Кассини увёз с собой всё, что было ценного, пишет Коростовец. Что ж, и салонным дипломатам своя рубашка была ближе к телу…

…В Лиссабонской миссии, как выяснил Коростовец, климат определяли влиятельный и закадычный французский друг Мейендорфа месье Баре и его супруга мадам Баре. Из-за своего высокомерия к окружающим барон испортил отношения со всеми португальскими министрами. Во время прогулки на велосипеде он раздавил кошку, чем вызвал жалобы её владельца и очередную стычку с местным внешнеполитическим ведомством в виде обмена колкими нотами. Его повар во всём следовал своему хозяину и был тоже постоянным участником полицейских разбирательств и чернильной перебранки. Как-то во время карнавала, на котором португальцы по традиции занимались обливанием друг друга водой, русского посланника окатили из верхнего окна дома какой-то подозрительной жидкостью. Барон, вернувшийся в миссию мокрым с ног до головы, обсыпанный мукой и с помятым котелком, представлял собой довольно смешное зрелище и долго не мог отойти от возмущения и негодования.

Мейендорф немало позабавил всех своим поведением во время 400-летнего юбилея кругосветного плавания Васко да Гамы. Дон Карлос, король португальский, спортсмен и хороший моряк, устроил регату и пригласил весь дипкорпус на свою яхту «Донна Амалия». На море была крупная зыбь, и скоро господ дипломатов начало укачивать. К тому же ветер срывал с их голов высокие цилиндры и делал совершенно хулиганские выходки в отношении длинных платьев дам. Все выглядели, мягко говоря, довольно бледно, но хуже всех от морской болезни пострадал барон Мейендорф. Король же держался совершенным молодцом, пребывал в отличном настроении, шутил и от души веселился. Мейендорф наклонился к уху Коростовца, прошептал: «Король над нами глумится», — и попросился на берег.

Спустили шлюпку, Дон Карлос вдогонку Мейендорфу послал фразу, которая взбесила того ещё больше:

— Кажется, барон не любит спорт.

За бароном последовали другие, и скоро на борту «Донны Амалии» осталось всего несколько человек, да и те от непрерывной борьбы с Нептуном посинели, позеленели или побелели, но из упрямства и для поддержания престижа не сдавались.

Потом прибыла русская императорская яхта «Светлана» под командованием адмирала Абазы. Мейендорфу снова пришлось карабкаться на борт судна. Кое-как справившись с этим, барон подвергся новому испытанию — семнадцатизалповому салюту в его честь. Барон попытался было отменить салют, но моряки были большие протоколисты и шутники и сказали, что это положительно невозможно. Они, словно сговорившись, подтрунивали над стариком, который при каждом залпе нервно, по-собачьи, вздрагивал всем телом.

Адмирал Абаза, один из виновников того хода событий на Дальнем Востоке, который привёл к несчастной войне с Японией, нанёс визит Дон Карлосу и имел с ним непродолжительную беседу.

— Вероятно, у Вашего Величества не хватает времени на управление страной? — спросил адмирал.

— Нет, почему же — за меня всё делают мои министры, — ответил король.

На минуту Абаза озадачился, а потом вспомнил:

— Да, да, конечно, Ваше Величество, в конституционной стране иначе и быть не может.

Беседа закончилась, адмирал и все офицеры получили португальские ордена и ушли восвояси. Кульминационный пункт, из-за которого яхта «Светлана» прошла тысячи миль, продлился всего несколько минут.

Кстати об орденах. При награждении русским орденом один португальский губернатор неожиданно попросил освободить его от такой чести. На недоуменный вопрос Мейендорфа португалец ответил, что король Дон Карлос обложил иностранные награды крупным налогом (от двух до трёх тысяч французских франков) и приравнял их в этом отношении к обычным делам по продаже титулов и званий. Министерство иностранных дел Португалии открыто торговало титулами герцогов, графов и баронов и аккуратно пополняло королевскую казну за счёт их тщеславных приобретателей.

…Мейендорф всё-таки регулярно появлялся в канцелярии, приветствуя Коростовца стандартной тирадой:

— А, вы опять пишете? Разве это действительно нужно? Впрочем, в Петербурге любят писак, хотя всё уже известно из газет… Да могут ли там интересоваться тем, что происходит в маленькой Португалии? Впрочем, вы, пожалуй, правы, нужно изредка писать, чтобы там знали, что мы живы и следим за событиями.

«Дипломатическая деятельность Мейендорфа не лишена была интереса и пикантности, — признаёт Коростовец, — но я поневоле делался пессимистом и мизантропом, а вдобавок совершенно отвык от работы».

Единственным делом за всю командировку Коростовца было дело отставного морского офицера Залесского, проживавшего в Анголе. Моряк купил в Анголе ферму, занялся охотой, завёл там себе негритянскую жену и жил припеваючи, пока на его жену не положил глаз местный губернатор. Жену у моряка отняли, его самого посадили, а хозяйство полностью разорили. Коростовец подал жалобу в МИД Португалии и, к своему удивлению, обнаружил, что власти проявили необычную ретивость и усердие: скоро Залесский был выпущен на свободу, получил обратно жену и был восстановлен во всех правах. «Значит, обаяние России было велико, и нескольких слов было достаточно, чтобы уладить дело», — заключает Коростовец.

«Жизнь в Лиссабоне представляла какую-то дипломатическую обломовщину, то есть большинство просто коптило небо», — писал Коростовец. Положение в некотором смысле спасал тот же барон Мейендорф. Он предложил секретарю заняться переводом произведений Тацита. На возражение, что он уже давно переведен, посланник сказал, что «чтение римских классиков полезнее писания бессмысленных донесений в министерство, где их, конечно, никто не читает». И скоро Коростовец признал правоту аргументации начальника и углубился в Тацита. За Тацитом последовали Светоний, Саллюстий и Тит Ливий. Но скоро и римские классики надоели, а Коростовец попросился в отпуск. Мейендорф заартачился, но в конце концов был вынужден уступить.

Временным заместителем уезжавшего домой Коростовца стал приехавший из Парижской миссии только что перешедший в русское подданство князь Радзивилл, сын адъютанта кайзера Вильгельма II. Мейендорф встретил князя с распростёртыми объятиями — общение с представителем такого знатного польско-прусско-русского рода было для него большой честью.

При попытке Коростовца сдать дела князь презрительно сказал:

— Вы принимаете меня за простого писаря?

На вопрос, что побудило князя сменить подданство, Радзивилл честно и без обиняков сказал, что сделал это по совету папеньки. У Радзивиллов в Витебской области находилось имение, но согласно законам Российской империи, иностранцам запрещено покупать земли в приграничной полосе. Теперь у Радзивиллов руки были развязаны.

Что ни говорите, а салонные дипломаты сильно украшали чопорную и казённую обстановку, культивируемую Певческим Мостом, и вносили в дипломатическую практику некую экзотическую нотку.

 

 

Глава шестая. Дипломаты-разведчики

 

Мы все, мой друг, лжецы,

Простые люди, мудрецы…

Н. М. Карамзин

В условиях отсутствия регулярной разведывательной службы русские дипломаты, как и многие их европейские коллеги, выполняли функции разведчиков. Военный министр Александра I Барклай де Толли создал при министерстве нечто вроде отдела военных атташе, называвшихся тогда военными агентами, но действовали эти агенты в основном на главном направлении — сбора информации о планах Наполеона, намеревавшегося пойти войной на Россию. Так что большинство дипломатов — от посла до атташе — также занимались агентурной разведкой и приобретали в странах своего пребывания тайных осведомителей.

Скромный советник русского посольства в Париже по финансовым вопросам К. В. Нессельроде в начале XIX века наладил получение регулярной и чрезвычайно важной информации от самого важного агента Ш. М. Талейрана-Перигора, светлейшего князя и герцога Беневентского, великого камергера императорского двора, вице-электора Французской империи, командора ордена Почётного легиона, предложившего свои услуги Александру I ещё на Эрфуртском конгрессе[138] и подписывавшего свои донесения псевдонимом «Анна Ивановна».

В своих донесениях царю Нессельроде зашифровывал Талейрана псевдонимами «кузен Анри», «красавец Леандр» или «юрисконсульт», Наполеона — русским именем «Терентий Петрович» или «Софи Смит», Александра I называл «Луизой», а себя — «танцором». Для полной конспирации Нессельроде посылал свои шифровки на имя М. М. Сперанского, а уже Сперанский передавал их царю. Когда «красавец Леандр» стал «втёмную» использовать министра полиции Ж. Фуше (1759–1820), проходившего в секретной переписке по ведомству «английского земледелия», то Нессельроде именовал его в своих разведдонесениях «Наташей», «президентом» или «Бержьеном». Внутреннее положение во Франции называлось «английским земледелием» или «любовными шашнями Бутягина» (настоящая фамилия секретаря русского посольства в Париже). Сухарь и педант Нессельроде не был лишён остроумия и живого воображения! За свои услуги Талейран в сентябре 1810 года потребовал ни много ни мало 1,5 миллиона франков золотом, но царь отказал ему в этом, справедливо опасаясь, что «красавец Леандр» начнёт сорить деньгами направо и налево, не заботясь о том, что они значительно превышали его легальные доходы, и расшифрует себя.

Другим важным русским разведчиком в Париже эпохи Наполеоновских войн был военный дипломат, а позже генерал-адъютант, генерал от кавалерии, военный министр, председатель Государственного совета, светлейший князь Александр Иванович Чернышёв (1785–1857). Формально своё пребывание во Франции он оправдывал тем, что выполнял между Александром I и Наполеоном роль посредника и перевозил их послания друг к другу. В марте 1809 года, во время боевых действий французской армии в Австрии и Пруссии, Чернышёв стал личным представителем царя в военной ставке Наполеона, ас 1810 года он подвизался уже при дворе императора во Франции. В великосветских салонах о посланце русского царя судачили как о жуире и волоките, не пропускавшем ни одной хорошенькой женщины. С ним дружила сестра Наполеона Каролина, а с другой сестрой императора, легкомысленной Полиной Боргезе, он, согласно молве, находился в любовной связи. На самом деле полковник являлся сотрудником Особенной канцелярии (разведки) и одним из семи русских военных агентов военного министра Михаила Богдановича Барклая де Толли, командированных в разные столицы Европы. А. И. Чернышёв вошёл в доверие к самому Наполеону и в короткое время создал в Париже разветвлённую сеть информаторов в правительственной и военной сфере страны. Известны точные и подробные портреты (характеристики) большинства генералов и маршалов Франции, составленные 26-летним флигель-адъютантом и направленные им в Петербург.

Маршал Наполеона Ж. Б. Бернадот, князь Понте-Корво, потом король Швеции Карл XIV Юхан (1763–1844), не входил в число агентов, завербованных Чернышёвым, но они, по всей видимости, «пересекались» на светских раутах и знали друг друга. Известно, что летом 1810 года, когда Швеция осталась без наследника, Понте-Корво встречался с русским разведчиком, и о первой такой встрече Чернышёв доложил в Петербург канцлеру Н. П. Румянцеву. Согласно этому отчёту Бернадот, ещё не получив для себя никакого приглашения от шведов и имея в виду предстоящие выборы наследника трона в Швеции, сказал:

«Я буду говорить с Вами не как французский генерал, а как друг России и Ваш друг. Ваше правительство должно всеми возможными средствами постараться воспользоваться этими обстоятельствами, чтобы возвести на шведский престол того, на которого оно могло бы рассчитывать. Такая политика правительства тем более для него необходима и важна, что, если предположить, что России придётся вести войну либо с Францией, либо с Австрией, она могла бы быть уверенной в Швеции и совершенно не опасаться, что та предпримет диверсию в пользу державы, с которой России придётся сражаться. Она извлечёт неизмеримую выгоду от того, что сможет сосредоточить все свои силы в одном месте».

Уже в этой первой беседе Бернадот недвусмысленно намекает Чернышёву на свою кандидатуру в качестве претендента на шведский трон и на то, что Россия могла бы на него рассчитывать. Потом князь сделает вполне однозначные и конкретные обещания в случае избрания на шведский трон проводить дружественную по отношению к России политику и попросит русского царя поддержать его кандидатуру.

Встреча Чернышёва с будущим королём Швеции великолепно вписывалась в общий план Александра I, направленный на нейтрализацию в будущей войне возможных союзников Наполеона (Австрии, Пруссии, Швеции и Турции) и привлечению их в свой лагерь. В многозначительном письме своей матери, вдовствующей императрице Марии Фёдоровне, отправленном накануне Эрфуртской встречи в 1808 году, Александр I писал, что мир и союз с Наполеоном — это всего лишь отсрочка для решения принципиальных разногласий между Францией и Россией. Россия вошла на некоторое время в согласие с взглядами Наполеона, чтобы использовать его для «увеличения наших сил и средств». «Но работать в этом направлении, — завершал письмо император, — мы должны в глубоком молчании, а не кричать на площадях о наших приготовлениях, о нашем вооружении и не греметь против того, кому мы не доверяем». Можно что угодно говорить о способностях Александра I как администратора и полководца, но дипломатом он был отменным. В отношении Швеции его тайная дипломатия, как мы видим, увенчалась полным успехом. Чернышёв немедленно выполнил просьбу Понте-Корво и проинформировал царя о настроении Бернадота, а Александр I уверенно поддержал его кандидатуру в шведские короли.

Итак, Наполеон, полагая, что Швеция у него уже в кармане и что, как только он начнёт войну с Россией, шведская 45-тысячная армия высадится на восточном берегу Финского залива и займёт Петербург, со спокойной совестью «отпустил» Бернадота в Швецию. О том, что князь Понте-Корво собирался проводить по отношению к восточному соседу дружественную политику, никто не знал и не предполагал.

И ещё один факт, на который, возможно, никто тогда не обратил внимания: 23 июня (5 июля) 1810 года чиновник надворного суда в Обу (Турку) Ю. П. Винтер, занимавшийся по указанию русского генерал-губернатора Финляндии Ф. Ф. Штейнгеля сбором сведений о событиях в соседней Швеции, в тайном сообщении докладывал по инстанции: «Все в Стокгольме заявляют о своей принадлежности к профранцузской партии и считают почти уже решённым делом, что Бернадот будет престолонаследником». Получив уведомление о беседе А. И. Чернышёва с князем Понте-Корво, царь, по всей видимости, проинформировал о ней своего посла в Стокгольме генерала и барона Пауля К. фон Сухтелена, а тот, зная о мечтаниях шведских военных заполучить в короли кого-нибудь из наполеоновских маршалов, мог «подстроиться» к этим настроениям.

Александр I во время всех этих событий вёл себя так же подозрительно спокойно и безынициативно. Для отвода глаз, для маскировки он официально предложил в кронпринцы Швеции свояка принца Петера Георга Ольденбургского, но тайно сделал ставку на князя Понте-Корво и ждал, чем всё это закончится. Других козырей у него на руках в это время не было. Поэтому, учитывая негативное отношение шведов к Фридрихсхамнскому (Фридриксгамскому) миру, закрепившему Финляндию за Россией, царь дал указания своему послу в Стокгольме Сухтелену в шведские события никоим образом не вмешиваться, ибо вмешательство могло только повредить делу. В конце июля 1810 года канцлер Н. П. Румянцев в депеше Сухтелену повторил инструкции царя: «Его Величество будет доволен Вами, генерал, если Вы будете обрисовывать картину постепенно и с точностью, но он повелел мне напомнить Вам, что интересы его дела требуют, чтобы он был осведомлён и ознакомлен со всем, однако ж без малейшего прямого или косвенного участия Вашего превосходительства в том, что должно произойти».

И правда: зачем было послу суетиться и показывать «русские уши» в деле, которое уже было сделано? Иначе трудно вообразить, чтобы русская дипломатия повела себя пассивно в таком важном для неё вопросе, как выборы наследника шведского трона! Если надворный советник Винтер в финском городе Обу уже располагал сведениями о том, что Бернадот будет выбран наследником, то уж посол России в Стокгольме наверняка знал больше его.

Оставалось только ждать.

Свою дипломатическую карьеру в Стокгольме в этот же период начинал Дмитрий Николаевич Блудов, заменявший Бернадоту отсутствовавшего Сухтелена. Впоследствии Д. Н. Блудов занимал пост посла в Лондоне.

Дипломатическая разведка или разведывательная дипломатия Александра I продолжала повсеместно развиваться.

Супруга посла в Лондоне княгиня Дарья (Доротея) Христофоровна Ливен, урождённая Бенкендорф, окружённая таинственным ореолом неразгаданных секретов, недоказанных предположений и скороспелых выводов, не только замещала своего супруга на дипломатическом поприще, но проявила себя мастером агентурной разведки[139]. Княгиня Дарья Христофоровна, пройдя с мужем азы дипломатии в Берлине, развернула в Лондоне бурную деятельность: она открыла там блистательный светский салон и привлекла в него элиту британской нации и весь цвет дипломатического корпуса. Не блиставшая особой красотой, высокого роста, с прямым станом и длинноватой шеей, худая и гордая, она, тем не менее, обладала какой-то особой привлекательностью и прелестью, выражавшейся в её огненно-чёрных глазах. Расчётливая и эгоистичная, с характером прямым и правдивым, она отличалась постоянством своих привязанностей, а отсутствие настоящей сердечности компенсировала большой чувственностью.

При живом уме, княгиня не отличалась особой образованностью, зато в совершенстве владела пером. Однажды супруг предложил ей в шутку написать депешу министру иностранных дел Нессельроде. Княгиня настолько быстро и успешно справилась с этой задачей, что потом как-то незаметно втянулась в работу «посланницы», и в результате Нессельроде завел с ней самостоятельную переписку!

Всезнающий свидетель века Ф. Ф. Вигель так охарактеризовал супругу русского посла в Лондоне: «..Дарья Христофоровна… исполняла должность и посла, и советника посольства, ежедневно присутствовала при прениях парламента и сочиняла депеши. Сия женщина, умная, сластолюбивая, честолюбивая, всю деятельную жизнь свою проводила в любовных, политических и общественных интригах. Веллингтон, Каннинг и весь лондонский высший свет были у ног её. Куды какую честь эта женщина приносила России…»

По свидетельству князя П. В. Долгорукого, она «снабжена была от природы хитростью непомерной; сметливая, ловкая, вкрадчивая, искательная, никто лучше её не умел влезть в чью-либо душу; в искусстве интриговать она не уступала самому Талейрану… Важные должности, с юношеских лет занимаемые её мужем, доставили ей возможность всегда и везде постоянно окружать себя государственными деятелями, в обществе коих, в беседе с которыми она приобрела тот огромный навык общественный, то знание людей, какими отличалась на старости лет своих».

Император Александр I беседовал с ней о европейской политике и снабжал устными инструкциями, а в 1818 и 1822 годах он приглашал её участвовать на Ахенском и Веронском конгрессах Священного союза. К этому времени относится её роман с австрийским канцлером Меттернихом, продолжавшийся добрый десяток лет.

…Апрель 1823 года. Перенесемся в Брайтон, небольшой курортный городок на юге Англии. По улице городка уверенной походкой проходит стройная, средних лет леди с большими тёмными глазами и пышными каштановыми волосами, завитыми у висков. Всё в незнакомке — одежда, манеры, облик — выдает даму высшего света. Но почему она разгуливает без всякого сопровождения и пешком? Это заставляет прохожих внимательно присматриваться к ней, оглядываться и обмениваться на её счёт мнениями.

Незнакомке, между тем, совсем не нравится находиться в центре всеобщего внимания. А тут, как назло, навстречу скачет элегантная всадница, а улочка слишком узка, для того чтобы избежать встречи. Ба, да это же Каролина Лэм, жена родовитого аристократа и члена парламента Уильяма Лэма! Только этого еще не хватало! Имя Каролины, эксцентричной, взбалмошной женщины, у всех на слуху — ведь она была любовницей Байрона. Всадница тоже узнала в идущей незнакомке супругу русского посла Ливена и сразу затараторила о том, что выехала в город, чтобы якобы купить сэру Уильяму сыра и справить другие хозяйственные надобности.

— А ты что тут делаешь, милочка?

Вопрос застал Дарью Христофоровну — а это она прогуливалась по улицам Брайтона — врасплох. Посланница смутилась и пробормотала что-то невнятное. Отговорившись какой-то общей, не очень учтивой фразой, княгиня поспешила уйти, сопровождаемая недоуменным взглядом «амазонки». А что ей было делать? Не объяснять же англичанке, что ей нужно конспиративно отправить письмо, да ещё какое: оно состояло из четырёх вложенных один в другой конвертов! Внешний конверт был адресован секретарю австрийского посольства в Лондоне Нойманну, второй — тоже ему, там лежала записка: «Нет нужды объяснять вложенное, мой дорогой друг». На третьем конверте был написано: «г-ну Флорет», он содержал четвёртый, самый важный, без всякого адреса и имени. Внутри лежало донесение Дарьи Христофоровны — запись беседы с королем Англии, содержавшая множество политических сведений и предназначавшаяся канцлеру Меттерниху, прикрытому псевдонимом «Флорет». Попади это письмо в руки британской тайной полиции…

Канцлер Меттерних наверняка считал княгиню Ливен своим агентом и был формально прав. Ведь княгиня регулярно снабжала его секретнейшей информацией о положении в Англии. Но за сим романом скрывался более сложный агентурно-информационный переплёт.

Не такова была любовница австрийского князя, чтобы просто так снабжать его важными сведениями. Да и происходило все это под контролем графа Нессельроде и императора Александра I, хорошо представлявших себе антироссийскую сущность австрийца. (Было бы чрезвычайно интересно получить документальные доказательства того, что Дарья Христофоровна использовала эту любовную связь в интересах России, но, кажется, она выполняла роль «подставы», в чью задачу входило снабжать двуликого и коварного Меттерниха дезинформацией.)

Косвенным доказательством этому является конфиденциальная беседа Дарьи Христофоровны в 1825 году в Петербурге с царём, на которой шла речь о планах резкого поворота во внешней политике России: об отходе от Австрии и сближении с Англией. Министром иностранных дел Англии в то время был Джордж Каннинг — ловкий и гибкий политик, ставший через два года премьер-министром. Княгиня Ливен хорошо знала сильные и слабые стороны Каннинга и, главное, имела к нему подходы. Беседа с Александром I прошла успешно — об этом можно судить по ремарке царя, сделанной после встречи А. X. Бенкендорфу: «Когда я видел твою сестру последний раз, она была привлекательной девочкой, сейчас она — государственный деятель». В тот же день у княгини состоялась деловая беседа с Нессельроде, на ней канцлер повторил долговременное задание царя: разрыв с Меттернихом и сближение с его противником Каннингом. В интересах России…

С приходом к власти Николая I агентурная деятельность княгини Ливен продолжилась с удвоенной энергией, теперь ей во всём помогал брат, возглавивший Третье отделение. В своих записках за 1830 год А. X. Бенкендорф так прокомментировал встречу сестры с императором в Варшаве: «Сестра моя умом своим и любезностью успела при этом случае ещё больше возвысить и при дворе, и в публике свою давнишнюю репутацию».

В 1834 году миссия «посла при супруге» X. А. Ливена при Сент-Джеймсском дворе закончилась, и он был отозван в Петербург. Сопровождая в 1838 году наследника трона великого князя Александра в заграничной поездке, член Государственного совета и попечитель при цесаревиче Александре князь Христофор Александрович на шестьдесят четвёртом году жизни внезапно скончался в Риме.

Супруга его в России адаптировалась плохо: обсуждать политику в светских гостиных со старыми маразматиками было скучно, ей не хватало привычной западноевропейской политической «сутолоки», разведывательного антуража, без которых, как без допинга, она уже не могла представить свою жизнь. Охлаждение к мужу, который вскоре умер, потеря двух сыновей, суровый северный климат усугубляли её одиночество и склонность к депрессии. И она выехала в Париж, купила там дом, принадлежавший роду Талейрана, и открыла салон, ещё более блестящий и знаменитый, нежели в Лондоне. Достаточно упомянуть среди её близких друзей Франсуа Гизо, историка, государственного деятеля и премьер-министра Франции. Революция 1848 года положила конец карьере Гизо, а многолетняя интимная связь Дарьи Христофоровны с ним стала своеобразной лебединой песнью.

Умерла Д. X. Ливен в Париже весной 1857 года. В соответствии с предсмертным пожеланием княгини её положили в гроб в чёрном бархатном платье фрейлины российского императорского дома.

О «разведочной» деятельности царских дипломатов можно написать целое исследование. Посланник в Константинополе Андрей Яковлевич Италийский (1743–1827) в сентябре 1806 года сообщает А. Я. Будбергу о том, что турецкий драгоман Ханджерли проявляет склонность к откровенным беседам, в которых раскрывает русским важные сведения. Так, он подробно проинформировал о приёме султаном Ф. Г. Себастиани нового посла Наполеона в Турции, в связи с чем Италийский намеревался взять турка в разработку. Для продолжения оперативного контакта с Ханджерли посланник привлёк своего драгомана, статского советника Иосифа Петровича Фонтона.

Консульский агент в Бухаре статский советник Я. Я. Лютт (в некоторых источниках Лютш) в мае 1902 года шифрованной телеграммой доложил в Центр о том, что англичане затеяли возню в Афганистане с целью завладеть приграничными с Россией территориями. Для сбора более полных и точных сведений на этот счёт Лютт намеревался направить в Афганистан разведчика из числа местных граждан. «Подходящее лицо найдено, — писал он, сообщая примерный маршрут этого лица в Афганистане. — Расходы по поездке и вознаграждению 600, продолжительность три месяца с обязательством донести в пути два раза. Почтительнейше испрашиваю указаний».

Указания были даны немедленно. Первый департамент ответил согласием на выделение агенту Лютта 600 рублей и провести расходы по статье «чрезвычайные издержки».

Аналогичная проблема в августе того же года возникла для консула в Мукдене и действительного статского советника Лессара. Он испрашивал деньги на учреждение группы секретных агентов для участия в мероприятии, которое было нежелательно афишировать китайским властям. «Расход на шестерых агентов — 3600 рублей», — сообщал он в Центр. (Как мы видим, в МИД на содержание секретной агентуры была уже установлена определённая такса — 600 рублей.)

На шифротелеграмме товарищем министра князем В. А. Оболенским-Нелединым-Мелецким «наложена» резолюция: «Согласен», а управляющий Департаментом личного состава и хозяйственных дел барон К. К. Буксгевден уведомил Лессара о том, что директор 1-го Департамента Николай Генрихович Гартвиг распорядился выделить «3600 рублей в год на содержание шести постоянных секретных агентов в Маньчжурии».

Консула в Кенигсберге 3. Поляновского накануне войны мучили другие страсти, испытываемые, вероятно, лишь русскими: он раздирался между долгом и совестью. 26 августа 1911 года он доложил министру Сазонову о том, что его внештатный секретарь Эммануэль Экк сознался в том, что он помогает офицерам военно-разведочного штаба Виленского округа в сборе секретной информации о Германии. Когда консул стал объяснять Экку, что он нарушает соответствующую инструкцию Центра о том, что консульские чины не должны заниматься разведкой, Экк сказал, что он не может отказать военным чинам в их просьбе. Консул Поляновский был в отчаянии: рано или поздно Э. Экк будет разоблачён немецкой контрразведкой и посажен в тюрьму. При этом консульство России будет скомпрометировано, и все усилия по налаживанию контактов с местными властями пойдут прахом. Одним словом, разразится скандал. «С другой стороны, — пишет он, — наказать г-на Экка за нарушение моего приказания удалением из консульства за действия явно патриотического характера… я не могу, считая, что это было бы несправедливо». Поляновский спрашивал министра, как же ему поступить.

В Центре патриотизм отступил перед инструкцией. После долгой переписки с Кенигсбергом, посольством в Берлине и Главной квартирмейстерской службой Генштаба русской армии в Министерстве иностранных дел приняли соломоново решение: отправить пока Экка в отпуск, имея в вреду уволить его позже, когда он, возможно, выедет за пределы Германии и для органов немецкой контрразведки будет уже недосягаем. Э. Экк воспринял это решение положительно и выехал в Париж для продолжения учёбы на медицинском факультете местного университета. В Париже он получил в посольстве отпускные деньги в сумме 1234 франков 35 сантимов и оставил расписку о том, что никаких претензий к российскому правительству и консульству в Кенигсберге не имеет.

Теперь Поляновский мог отдавать приказ об увольнении Экка из консульства.

Между тем после отъезда вольнонаемного чиновника в Париж — уже в 1912 году — выяснилось, что Э. Экк на шпионском поприще стал всего лишь преемником бывшего консула барона Корфа. После отъезда барона в связи с окончанием командировки в Кенигсберг из Вильно приехали военные разведчики и предложили продолжить сотрудничество с ними вновь прибывшему Поляновскому но тот категорически отказался. Уговаривать Поляновского они не стали, но вместо них за нового консула «ухватился» их агент-немец, оставшийся без связи. Он стал преследовать консула и буквально просить взять себя на связь. Поляновский заподозрил в нём провокатора и пригрозил сдать его в полицию. В такой безвыходной ситуации виленская разведка пришла к решению использовать в качестве связника Эммануэля Экка.

Всё это консул Поляновский от своего начальства скрывал и доложил обо всём лишь после отъезда Экка в Париж.

Выяснилось также, что перед отъездом в отпуск Экк вызывался в суд по уголовному обвинению, согласно которому он не расплатился по счёту в ресторане, а когда официант потребовал денег, «внештатный дипломат» пригрозил ему оружием. После себя он оставил и другие неоплаченные долги.

Но это были лишь «цветочки». «Ягодки» преподнёс начальник Генштаба генерал Я. Г. Жилинский, сообщивший на запрос Министерства иностранных дел, что Э. Экк действительно привлекался военной разведкой Виленского военного округа к выполнению некоторых заданий, но проявил себя довольно слабым и вялым агентом. Консульского внештатного секретаря волновали больше не патриотические чувства, а деньги. За деньги он вошёл в сговор с местными «липачами» и стал активно предлагать «липу» военным разведчикам. После разоблачения «липы» в Петербурге Экк отказался вернуть обратно полученный гонорар.

Мимоходом начгенштаба «лягнул» МИД упрёком в том, что дипломаты ввели себе инструкцию, оправдывавшую уклонение от патриотического долга помогать военной разведке страны. События, развернувшиеся в 1911 году в консульстве в Кенигсберге, будут повторяться в истории дипломатии не один раз, и суть их будет оставаться одной и той же: должен ли «чистый» дипломат помогать разведке своей страны? Этот вопрос по известным соображениям не слишком часто выносится на обсуждение широкой публики, но он существует.

Дальнейшая судьба консула Поляновского печальна: во время войны он, как и многие русские дипломаты, будет немцами арестован, посажен в тюрьму и там сойдёт с ума.

Вице-консулу в Бомбее С. В. Чиркину разведывательная информация пришла в руки сама. Зайдя к своему турецкому коллеге Джелаль-бею, он застал его в оживлённой беседе с его соотечественником, молодым врачом, только что вернувшимся из Афганистана. В завязавшемся общем разговоре собеседники Чиркина чуть ли не наперерыв стали сообщать ему интересные сведения о том, что турки нелегально послали в Кабул военную миссию, и турецкие инструкторы приступили к подготовке афганской армии. И врач, и Джелаль-бей охотно отвечали на вопросы русского дипломата и так гордились успехами турецкой политики в Афганистане, что их просто распирало от желания поделиться этой гордостью с представителем дружественной тогда России. Конец беседы положила жена турецкого консула, американка по национальности.

— Дураки, — закричала она, ворвавшись в комнату, — разве вы не видите, что он из вас выкачивает сведения, которые сегодня же отправит в Петербург?

«Мадам Джелаль-бей была права, — пишет Чиркин, — у меня получился материал для интересного донесения, которое… удостоилось лестной высочайшей пометки». Да, тогдашнее дипломатическое сообщество всё ещё представляло для шпионов стадо непуганых жирафов.

Как бы то ни было, но во время Первой мировой войны возникла необходимость в получении секретных сведений о политике воюющих держав, и 29 марта/6 апреля 1916 года в Министерстве иностранных дел был создан Осведомительный отдел (ОО), руководство которым было поручено управляющему Отделом печати. Созданием отдела была предпринята попытка заполнить в разведывательной деятельности России брешь — в империи до сих пор не было политической разведки.

В сферу деятельности ОО входило: а) осведомление министерства на основании открытых материалов и донесений агентов отдела в нейтральных странах и б) путём разведки. Впрочем, последняя задача была передана в политические отделы МВД. В спешном порядке, кое-как в Париже, Берне, Стокгольме, Копенгагене, Христиании и Бухаресте был создан институт осведомительных агентов, но, судя по всему, приступить к настоящей работе отдел так и не успел.

Уже на начальном этапе возникло много споров и сложностей. В записке, поданной Сазонову в январе 1916 года, справедливо указывалось: «Сперва необходимо выяснить цель разведки МИД во враждебных странах, а затем установить средства для достижения этой цели». Цель разведки Министерства иностранных дел была так и не выяснена, поэтому проект «Осведомительный отдел» потерпел крах в самом начале его воплощения в жизнь.

 

 

Глава седьмая. Разнарядка для дипломатов

 

Льстецы, льстецы! Старайтесь сохранить

И в подлости осанку благородства.

А. С. Пушкин

 

Все дипломаты того времени получали придворные звания. Конечно, ни о какой службе при дворе речь не шла, и звания эти были скорее почётными, позволявшими, однако, являться ко двору по каким-либо торжественным поводам и лицезреть царственных особ.

А. С. Пушкин, хоть и не считался «настоящим» дипломатом, имел придворное звание камер-юнкера, которое некоторые его биографы считали почему-то оскорбительным для его достоинства. Пушкин был коллежский секретарь, и ему пожаловали соответствующий придворный чин. Ф. И. Тютчев был статским советником и имел придворное звание камергера. Н. Г. Гартвиг был директором департамента и послом, и его придворное звание называлось гофмейстер.

Секретарь миссии в Афинах Ю. Я. Соловьёв был удостоен звания камер-юнкера и в первый же отпуск в Петербурге обязан был представиться Николаю II. Для этого необходимо было сшить придворный мундир.

Император обходил выстроившихся в ряд новых придворных и беседовал с ними. Соловьёв удостоился десятиминутной беседы. Потом, перед отъездом к месту службы, Юрий Яковлевич был принят государем отдельно. Аудиенция имела место в Петергофском дворце, в небольшом угловом кабинете, выходившем окнами на море. Император стоял у письменного стола в малиновой, почти красной рубахе русского покроя, которую носили царскосельские стрелки. Соловьёв вспоминает, что был поражён «странной простотой, с которой держался Николай II, почёсывая себе левую руку в широком рукаве рубахи — жест, который так мало гармонировал с тем, что можно было ожидать от императора, дающего аудиенцию». Царя интересовала великая княгиня Елена Владимировна, и он просил передать ей поклон.

По существующим правилам, Соловьёва должна была принять и императрица Александра Фёдоровна. Она произвела на дипломата иное впечатление: старалась принять величественный вид, хотя пробегавшие по лицу красные пятна «выдавали её нервозность, неуравновешенность и даже плохо скрываемую неуверенность в себе».

На следующий день отъезжающего дипломата принимал великий князь Михаил Александрович, который, по словам Соловьёва, оказался ещё менее интересным собеседником, нежели его брат и невестка.

В 1908 году Соловьёв присутствовал на церемонии бракосочетания великой княгини Марии Павловны со шведским принцем Вильгельмом, проходившей в Царскосельском дворце. Он обратил внимание на одну подробность церемониала: во время куртага, то есть торжественного прохождения двора под звуки полонеза, в конце зала вдруг появился сиротливо стоявший карточный столик с нераспечатанными колодами карт и незажжёнными серебряными шандалами. Это была память о Екатерине II, которая по обыкновению во время куртага играла в карты.

В феврале 1911 года Соловьёв был приглашён в Петербург земским отделом Министерства внутренних дел на пятидесятилетний юбилей Крестьянской реформы 1861 года (дипломата пригласили на торжества в память его отца, когда-то возглавлявшего земский отдел). 19 февраля он в числе других земских деятелей был представлен П. А. Столыпиным Николаю II. На сей раз царь поразил его своей ненаходчивостью — он совершенно никого не знал вокруг себя, и по странному стечению обстоятельств вокруг него не было кого-либо, кто мог бы рассказать ему о том или ином лице. В третий раз Соловьёв представлялся царю в том же 1911 году по случаю пожалования в камергеры. Старшие дипломаты в известном возрасте по установленной традиции удостаивались этого придворного звания.

Приводим несколько типичных примеров приглашения сотрудников центрального аппарата Министерства иностранных дел на мероприятия царского двора, о которых двор объявлял заблаговременно, и все дипломаты, имевшие придворные звания, должны были являться на них вместе с супругами. Возможно, на собраниях членов царского двора ради любопытства и можно было появиться раз-другой, но потом это всё наскучивало и становилось обременительным. Один пошив платьев для жён вылетал дипломатам в «копеечку».

«От Двора Его Императорского Величества объявляется.

Государь Император Высочайше повелеть соизволил: в четверг 10 сего февраля, в день отпевания в Москве смертных останков Его Императорского Высочества в Возе почившего Великого Князя Сергея Александровича иметь приезд в 11 часов утра в Исаакиевс-кий собор, к заупокойной литургии и панихиде:

фрейлинам, вторым чинам Высочайшего Двора, придворным кавалерам и всем обоего пола особам, ко двору приезд имеющим, а также гвардии, армии и флота генералам, адмиралам, штаб- и обер-офицерам.

Дамам быть в чёрных шерстяных платьях, и на голове чёрные уборы.

Кавалерам как военным, так и гражданским быть в обыкновенной форме в мундирах и лентах, имея флёр на левом рукаве.

Камер-фурьер Фарафонтьев».

Аналогичное приглашение Министерство иностранных дел получило на 12 февраля, на девятый день кончины бывшего московского генерал-губернатора и дяди Николая II.

По случаю более радостного события — заключения мира с Японией, камер-фурьер Фарафонтьев приказывал «иметь приезд 9 сего октября в 12 часов дня в Казанский собор к благодарственному молебну… Дамы имеют быть в высоких платьях и шляпах. Кавалеры военные и гражданские в парадной форме».

Под высокими платьями, по всей вероятности, двор имел в виду не слишком декольтированные платья. Мир с Японией конечно же был радостным событием, но и не таким уж и весёлым, чтобы разрешать дамам показывать свои прелести.

Каждый год старшие дипломаты министерства приглашались на придворный бал по случаю Нового года. Например, 1 января 1903 года гофмаршал двора, извещая об этом министра Ламздорфа, сообщил, что бал имеет быть 15 января в 9 часов (разумеется, вечера. — Б. Г.), на который приглашены особы II и III класса, из действительных статских советников — лишь непременные члены Совета министерства, а также вице-директоры департаментов и канцелярий. В письме говорилось, что форма одежды должна быть парадной, при лентах. Приглашённые должны были иметь при себе «именные билеты за подписью того лица, которому Вами будет поручена раздача оных». Образец сих билетов гофмаршал покорнейше просил препроводить заблаговременно ему.

Составление списка участников бала товарищ министра князь Оболенский 9 января торжественно поручил его сиятельству Павлу Константиновичу Бенкендорфу. Ему же, вероятно, было дано и право подписывать пригласительные билеты. В список вошли около двенадцати человек, из которых согласие пойти на бал дали менее половины: шесть человек дружно отказались, сославшись на болезнь, а посланник в Афинах Ю. Щербачёв спешно отъехал к месту службы.

Гофмаршал императорского двора считал своей обязанностью просить директора Департамента личного состава и хозяйственных дел К. Э. Аргиропуло составить список приглашённых на приём к новому послу США, имеющий быть 30 января 1903 года. В архивах ДЛСиХД сохранился черновой список приглашённых на приём, в который были включены около тридцати человек, начиная от министра графа Ламздорфа. Против каждой фамилии были указаны домашние адреса. Министр жил на Дворцовой площади, б, а остальные высшие чиновники Министерства иностранных дел проживали на Мойке, на Большой Морской, на Конюшенной улицах.

Двадцать шестого ноября Россия праздновала Георгиевский день, в котором принимали участие все лица, награждённые орденом Святого Георгия Победоносца, имеющие знаки отличия военного ордена или украшенное бриллиантами золотое оружие. Главный праздник отмечался в Зимнем дворце. В начале ноября гофмаршал двора попросил Министерство иностранных дел представить список георгиевских кавалеров, с тем чтобы пригласить их на торжественный молебен в Зимнем дворце, «имеющий быть 2б числа сего ноября». В министерстве ответили, что на текущий момент лиц, на которых бы распространилось это празднество, в наличии не оказалось. И вдруг в Санкт-Петербурге такое лицо — посланник в Мюнхене М. Н. Гирс — появилось. За два дня до торжественного молебна ДЛСиХД срочно проинформировал двор о М. Н. Гирсе и любезно сообщил гофмаршалу адрес, по которому сей обладатель боевой награды остановился: Гагаринская набережная, 32.

У читателя возникнет законный вопрос: каким образом карьерный дипломат смог получить военный орден? Оказывается, М. Н. Гирс, сын министра иностранных дел, в 1900 году, будучи посланником в Пекине, во время боксёрского восстания «за особые заслуги при совершенно исключительных обстоятельствах, во время военной обороны зданий миссии, в виде совершенного исключения», был награждён боевым орденом Анны 1-й степени с мечами. Он же представил к награждению боевыми орденами ещё четырнадцать своих сотрудников!

Конечно, большинство царских дипломатов волей-неволей были оторваны от российской действительности и знали обстановку за границей лучше, чем в собственной стране. Но всё же и они имели возможность «окунуться» в повседневную жизнь Российской империи, например, с помощью института присяжных заседателей. Дело в том, что дипломаты как люди грамотные, опытные и юридически подкованные часто назначались на эти судебные должности. Министерство иностранных дел регулярно выставляло своих чиновников кандидатами в члены суда присяжных заседателей, которые потом утверждались Правительствующим сенатом. Министерство юстиции информировало руководство МИД о назначении того или иного дипломата присяжным заседателем или мировым судьёй примерно по следующей форме:

«Удостоверение Канцелярия Министерства юстиции сим удостоверяет, что надворный советник Александр Ростковский Первым Департаментом Правительствующего Сената утверждён в должности Почётного мирового судьи по Днепровскому уезду Таврической губернии на новое с 1892 года трёхлетие».

Какой-то неопытный чиновник Департамента личного состава и хозяйственных дел оставил на извещении вопрос-резолюцию: «NB! Нужно ли в приказ?» Мы думаем, что нужно — такие вещи без приказа по министерству вряд ли совершались.

Многие дипломаты принимали активное участие в общественной жизни столицы и страны. Так, к примеру, директор Азиатского департамента, а затем посол в Персии и Сербии Н. Г. Гартвиг, ярый славянофил и сторонник славянского единения, с 1898 года состоял в Санкт-Петербургском славянском благотворительном обществе, а потом и непременным членом Совета общества. Заведующий канцелярией министра барон М. Ф. Шиллинг состоял членом попечительского комитета Французского института в Петербурге. Министр Н. К. Гирс, его товарищ Влангали, советник посольства в Лондоне А. П. Давыдов (1838–1885) и профессор Мартене были членами Исторического общества России.

Существовал ещё один вид «разнарядки», согласно которой сотрудники центрального аппарата Министерства иностранных дел время от времени, когда доходила очередь до их министерства, принимали участие в крестных ходах. Среди дипломатов, особенно к концу XIX — началу XX века, конечно, было достаточно много людей, относившихся к религии скептически, но большинство их являлись всё-таки людьми искренно верующими, и практически вся их жизнь, в том числе и служебная карьера, проходила под сенью православной или иной церкви. Нет надобности говорить о том, что поддержание религиозных обычаев и традиций среди дипломатов входило в официальную политику министерства. Пример в этом отношении подавал министр С. Д. Сазонов, известный своим ревностным отношением и к православной религии, и к русской культуре. В сентябре 1913 года Строительный комитет по сооружению в Москве на Миусской площади храма в честь святого и благоверного великого князя Александра Невского пригласил Сазонова на церемонию закладки первого камня в фундамент, но барон М. Ф. Шиллинг отписал епископу Можайскому Василию, что министр, к сожалению, приехать в Москву не может, потому что находится в отъезде за границей.

В инструкции консулу в Пловдиве Н. Герову от 1905 года особым пунктом предписывалось проводить линию на «сохранение единства и цельности Православной нашей веры между племенами её исповедующими», по оказанию влияния «в пользу утверждения православия в этом крае и уничтожения корней западных агентов и миссионеров» и информировать «о лицах из православных жителей Филиппопольской области, в особенности из болгар, которые желали бы получить образование в России».

Мы уже упоминали о том, что многие миссии и посольства содержали свои церкви (в 1900 году их насчитывалось 23), а в некоторых странах (Япония, Китай) духовные миссии России, до установления со страной формальных дипломатических отношений, выполняли дипломатические функции. Церковный причт посольских церквей в духовном отношении руководствовался указаниями Святейшего синода, а что касалось практической деятельности архимандритов, священников и дьяконов, то они подчинялись послам и посланникам, и в отношении их действовали такие же правила, как для прочих дипломатов.

В крестные ходы назначались как старшие, так и младшие сотрудники Министерства иностранных дел. Обычно из канцелярии санкт-петербургского военного генерал-губернатора, а потом обер-полицмейстера столицы приходила «напоминаловка» примерно следующего содержания:

«20-го числа текущаго апреля (1866 года. — Б. Г.), в день Преполовения, имеет быть совершён крестный ход вокруг Петропавловской крепости», в связи с чем канцелярия просила МИД назначить из числа своих сотрудников ассистентов к главному сенатору Министерства юстиции — ведущей светской фигуре, участвовавшей в этой церемонии, «за коими ныне очередь» и «секретаря, из коих последний имеет явиться к главному сенатору для доклада о лицах, назначенных в церемонию». Некоторое время спустя на Певческий Мост приходило дополнительное уведомление о том, что главным сенатором на сей раз был выбран господин Гернгросс, имевший жительство на Моховой улице в доме Машкова. К нему-то и должен был заблаговременно явиться дипломат, назначенный секретарём, и доложить, кто из господ дипломатов будет ему ассистировать и куда и в какое время им всем надлежало явиться.

Затем следовало распоряжение министра о назначении людей в крестный ход. В нашем случае ассистентами Гернгросса были назначены пять человек: действительный статский советник А. Г. Щербинин, статский советник А. С. Энгельгардт, коллежский советник А. А. Мельников, надворный советник князь А В. Голицын и коллежский асессор А П. Семёнов. Ассистенты расписывались на документе в ознакомлении с приказом, после чего в канцелярию военного генерал-губернатора шло письмо с уведомлением об исполнении «разнарядки».

Во время следующей «разнарядки», выпавшей на 1868 год, обер-полицмейстер Трепов просил МВД выделить дипломатов для участия в крестном ходе, имевшем быть 30 августа в Александро-Невской лавре (Александр Невский считался покровителем Министерства иностранных дел, и его имя носили церковь в здании МВД у Певческого Моста, а также посольские храмы в Париже, Софии и Буэнос-Айресе). В 1877 году дипломатов приглашали поучаствовать в крестном ходе из Исаакиевского собора на реку Неву и обратно во время праздника Происхождения Честных древ и Животворящего Креста Господня, а в 1880 году они принимали участие в крестном ходе из церкви Зимнего дворца до реки Невы и обратно.

«Вся официальная жизнь дипломатической службы была окружена православной обрядностью, — замечает А. И. Кузнецов. — Любое, сколько-нибудь заметное событие в жизни государства, МИД или дипломатического представительства… отмечалось богослужением и молебном». Остзеец В. Н. Ламздорф, человек утончённой культуры и монархического сознания, высоко ценил религиозно-нравственные идеалы, был истовым православным христианином и регулярно посещал церковные службы, молясь за своего министра-лютеранина Н. К. Гирса. Князь Г. Н. Трубецкой (1873–1930) активно сочетал дипломатическую деятельность с религиозной. Ещё в начале своей карьеры на Ближнем Востоке он начал печатать статьи по истории Константинопольской патриархии, а после революции был активным деятелем Священного собора Русской православной церкви 1918 года. Как уже упоминалось, искренним верующим был министр С. Д. Сазонов.

Барон Б. Э. Нольде в своих воспоминаниях приводит интересный пример о религиозности министра иностранных дел Н. К. Гирса. Во время подписания исторического союзного российско-французского акта в 1891 году Николай Карлович, «взяв перо, перекрестился и, подняв глаза, на несколько секунд замолк. Монтебелло (французский посол. — Б. Г.) посмотрел на него с удивлением, и Гирс ответил: «Я просил Бога остановить мою руку, если, вопреки всему тому, что я предвижу, вопреки очевидности для моего разума, этот союз должен стать гибельным для России»».

Бог, к сожалению, не внял просьбе сомневавшегося министра-лютеранина — он просто через четыре года взял его к себе на небеса. В октябре 1895 года министерство торжественно хоронило своего министра Н. К. Гирса. На похороны приехал Николай II, окружённый великими князьями и поразивший всех, впервые его видевших, незначительностью своей фигуры. Сопровождавшие его великие князья были на полторы головы выше его. Сотрудники Министерства иностранных дел несли бесчисленные подушки с орденами покойного. Курьер, благоволивший к нашему старому знакомому Ю. Я. Соловьёву и распределявший подушки, вручил ему подушку с орденом Бразильской розы времён Бразильской империи[140].

Участие дипломатов в погребальных церемониях было необходимо.

П. С. Боткин оставил нам описание церковных панихид в храме на Певческом Мосту, выдержанное в слегка ироничных тонах: «Кроме раута у министра, министерская «семья» собирается ещё на т. н. «казённые» панихиды. Когда умирает за границей один из наших представителей, в министерской церкви заказывается панихида. Чиновники приходят в виц-мундирах, старшие становятся впереди и принимают грустно-сосредоточенный вид. Остальные располагаются сзади, как попало. Все имеют вид, что исполняют служебную обязанность, но мало кому какое дело до почившего. В задних рядах идёт шёпотом разговор: «Кто бы сказал? Разве он был болен?» — «Я ничего не знал…» — «Говорят, его уже давно считали отпетым… слышали, кого на его место прочат?» — «Да нет, вы шутите… не может быть…» — «Уверяю вас». — «Да ведь ему недавно обещано…»

Я не знаю ничего более леденящего этих «казённых» панихид. От них веет холодом, как от каменных плит министерских коридоров…»

Что ж, люди есть люди, и дипломаты были такими же людьми, как и все.

 

 

Глава восьмая. Дипломатические курьёзы

 

Всё это было бы смешно,

Когда бы не было так грустно.

М. Ю. Лермонтов

 

В архивах Министерства иностранных дел, в частности в архивных массивах некоторых крупных посольств России, имеются дела под общим названием «Curiosa», в которых хранятся материалы о необычных, нестандартных случаях из дипломатической практики. В большинстве своём — это письменные и устные обращения в посольство местных граждан с необычными и даже странными просьбами, часто свидетельствующими о их не совсем нормальном психическом состоянии. Дипломаты прекрасно знают, как посольства и консульства нередко притягивают к себе людей психически неполноценных — шизофреников, страдающих манией величия или преследования, авантюристов, прожектёров и других доброжелателей или, как их ныне называют, «инициативников».

В данной главе таким «курьёзам» тоже отведено соответствующее место, но в основном собраны эпизоды, которые по классификации царских дипломатов вряд ли подпали бы под упомянутую рубрику. Некоторые из них прошли бы как донесения о трагических событиях, другие — как отчёты о неподобающем поведении русских соотечественников за границей, а третьи вообще бы не удостоились никакого внимания.

Приведём из рубрики «Curiosa» один лишь эпизод.

Сотрудник парижского генконсульства А. Васильев 5/18 февраля 1891 года принял пожилую с седыми волосами даму лет семидесяти, «одетую несколько театрально и старомодно». Она вручила ему свою визитную карточку, пожаловалась на то, что её не принял посол барон Моренгойм, и попросила плотно закрыть двери приёмной. Далее она назвалась членом секретного общества (какого именно, не сообщила) и рассказала о том, что в своё время оказала русскому правительству «неоценимые услуги», в частности, во время визита в Париж Николая II, под руководством секретаря посольства князя Вяземского, якобы помогала организовывать охрану императора и осуществлять наружное наблюдение за подозрительными лицами. В результате ей удалось сорвать два заговора против императора: один — в Дюнкерке, а другой — в Париже.

Цель визита дамы в генконсульство, однако, самым гротескным образом не соответствовала её бывшим «заслугам»: она пришла спросить у русского дипломата, могла ли бы она в готовящемся ею к публикации сборнике стихов поместить благодарность русского императора за упомянутые услуги России. В подтверждение она достала из сумочки какой-то документ, при ближайшем рассмотрении оказавшийся малозначащей запиской министра двора Фредерикса. Где и когда дама приобрела эту записку, она не пояснила, но никакого отношения к изъявлению благодарности нашего венценосца записка не имела. Француженка, заключает консул Васильев, «произвела впечатление несколько странное: быть может, это не вполне нормальная особа, которой многие вещи просто приснились наяву как результат больного воображения».

Возможно, самым громким курьёзом в дипломатическом мире был вызов императора Павла I на «честный поединок» некоторых европейских монархов, в ходе которого он предлагал решить все конфликты и недоразумения в Европе. Курьёз? Несомненно. Правда, до дуэли монархов дело не дошло — Павел пал жертвой дворянского заговора.

А чем, как не курьёзом была обязанность российского консульства в Исфагане (Персия) стать покровителем местной еврейской общины? Вообще-то евреи в Исфагане находились под патронажем Франции, но поскольку в Исфагане французского консульства не было, то Париж попросил взять на себя роль покровителя евреев Петербург. В то время как по России проходили еврейские погромы, имперский консул в Персии старательно защищал исфаганских евреев от посягательств персидских администраторов.

Расширим понятие «курьёз», употребляемое царскими дипломатами.

А. А. Половцов, ссылаясь на рассказ Н. К. Гирса, приводит следующий курьёзный случай из биографии А. М. Горчакова. После завершения Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Александр II, недовольный своими военными и дипломатами, сказал как-то в присутствии военного министра Д. А. Милютина (1816–1912), министра внутренних дел А. Е. Тимашева (1818–1893) и Н. К. Гирса:

— Сегодня для меня тяжёлый день: я еду в Петербург, чтобы объявить Барятинскому[141], что он не будет командовать армией в случае войны, а Горчакову, что он не поедет на Берлинский конгресс.

Император приказал статс-секретарю Гирсу поехать к князю Александру Михайловичу и предупредить его о своём визите. Гирс застал Горчакова в постели за чтением какого-то бульварного французского романа. Узнав о предстоящем визите императора, Горчаков вскочил с постели, стал мыться, бриться и прихорашиваться и как раз оказался готовым встретить Александра II в передней. Первым делом князь заявил о своём удовольствии… желанием государя послать его на Берлинский конгресс, чем вызвал большую озадаченность у высочайшего визитёра.

Император, приказав Гирсу ждать в соседней комнате, прошёл вдвоём с хозяином в его кабинет, но скоро Гирса позвали, и он был свидетелем всего последующего разговора Александра II с Горчаковым. Князь пел дифирамбы гостю, утверждая, что государь будет стоять в истории выше Петра I, потому что, кроме свершения великих дел, Александр Николаевич ещё и святой. Гирс внимал всему этому с нескрываемым удивлением. А Горчаков так вошёл в роль, что, нимало не смущаясь, взял заранее приготовленное распятие, преклонил голову и попросил государя благословить его на «свершение подвига во имя славы России и императора», то есть на участие в Берлинском конгрессе. Удивлённый и озадаченный государь благословил князя и уехал, оставив министра и его товарища наедине.

Светлейший князь Александр Михайлович торжественно объявил недоумевавшему Николаю Карловичу, что, несмотря на заботы государя о его здоровье (?), он решил ехать в Берлин, и тут же отправил послу П. П. Убри (1820–1896) телеграмму с уведомлением о том, что на Берлинском конгрессе будет возглавлять русскую делегацию. Гирс, не веря своим ушам, вернувшись на Певческий Мост, потребовал копию телеграммы Горчакова и поспешил с ней к поезду которым царь возвращался в Царское Село. Каково же было удивление статс-секретаря, когда Александр II начал рассказывать ему о том, как оба старика — и Барятинский, и Горчаков — охотно подчинились императорскому внушению, хотя, добавил царь, Барятинский сделал это намного легче и искреннее, чем Горчаков. Только после этого Гирс осмелился достать из кармана копию телеграммы Горчакова в Берлин и показать её императору. Последовала немая сцена. Но скоро император пришёл в себя и заявил, что подчиняется свершившемуся факту.

Так Горчаков поехал на Берлинский конгресс и проиграл его вчистую и немцу Бисмарку, и англичанину Дизраэли, и австрийцам. Лучше бы он туда не ездил. Но князь был слишком тщеславен, чтобы уступить пальму первенства кому-либо другому.

Выше мы упоминали о том, как во время разрыва отношений России с Англией посольством в Лондоне управлял священник Смирнов. Как мы увидим из нижеследующего описания, Смирнов был священником не обычным. И в этом тоже заключается настоящий курьёз.

Во-первых, Яков Иванович Смирнов (1754–1840) был священником при русском посольстве в Англии целых 60 лет! Он приехал в Лондон при Екатерине II, а закончил свою «командировку» уже при Николае I. В его бытность при посольстве сменилось несколько послов, а он неизменно оставался при своей должности. В некотором смысле он олицетворял стабильность русско-английских отношений. Во-вторых, Смирнов был буквально ходячей энциклопедией по части знаний страны пребывания. В-третьих…

Впрочем, начнём по порядку. Наш герой родился вовсе не Смирновым. Его отец был украинский поп Иван Линицкий, у которого старший сын Иван тоже был причислен к российскому посольству в Лондоне, но в качестве переводчика. Так что дорожка в дипломатию для младшего сына Якова была уже проторена. Фамилию «Смирнов» Яков взял в 1800 году, когда его приняли на учёбу, а фактически — на «курсы усовершенствования», в Министерство иностранных дел. К этому времени он уже 20 лет служил священником при Лондонском посольстве и мог сам поучать любого дипломата.

Так уж получилось, что к дипломатической работе он был привлечён с первых дней своего пребывания в Лондоне и не удивительно: уже тогда он владел латинским, греческим, французским, английским, немецким и итальянским языками. Разве можно было такого специалиста ограничивать только делами церковными?

За 60 лет службы при посольстве России в Англии кто только не встречался со Смирновым, кому только он не оказал помощи или услуги и кого только не наставил на путь истинный! В русской мемуаристике есть несколько упоминаний об этом необыкновенном человеке. Вот отрывок из воспоминаний ректора Императорской Академии художеств Ф. И. Иордана: «Он был одет как священник старого времени: длинная ряса с фалдами, свисавшими до пяток, пряжки на ботинках-штиблетах, шляпа с широкими низкими полями и огромная трость с серебряным набалдашником. Его внешний вид внушал уважение. Он ходил медленно, описывая своей палкой круги, и с его солидной внешностью, его волосами, заплетёнными в косу на затылке и сильно напудренными и зачёсанными назад у висков, он представлялся мне живым портретом голландской школы семнадцатого столетия».

Встретивший Смирнова в 1839 году Н. И. Греч писал, что он был «похож на отшельника, обитавшего на необитаемом острове посреди бушующих волн чужого океана. Русские иконы, портреты русских царей, русские книги и русское сердце, — это было всё, что удалось спасти после кораблекрушения. Достаточно для этого мира — да и для следующего тоже».

Посол граф С. Р. Воронцов сразу и по достоинству оценил способности Я. И. Смирнова, и скоро они стали друзьями. В одном из писем канцлеру графу А. А. Безбородко (1747–1799) посол писал, что Яков Иванович делает для устройства на учёбу русских студентов больше, чем он сам и консул А. Бакст вместе взятые. Обладая несомненными природными данными для установления контакта с людьми, Смирнову удавалось устроить того или иного дворянского или купеческого «недоросля» в Англии на такое место, о котором до него русским и мечтать не приходилось. «Вдобавок, когда Лизакевич[142] болеет, — писал Воронцов, — а у меня собираются документы для шифрования, то я вынужден привлекать его и к этой работе, поскольку никого другого под рукой нет». Ленился ли граф сам заняться шифрованием или действительно у него не хватало на это времени, но факт сам по себе выдающийся: поп допущен к святая святых дипломатического представительства — шифрам!

В обстановке постоянных кризисов в русско-английских отношениях иерей Смирнов оказывал русской дипломатии неоценимые услуги. Вместе с Лизакевичем и некоторыми другими сотрудниками посольства он фактически организовал разведывательную группу и на агентурной основе добывал важную политическую информацию о планах и замыслах английского правительства. В 1791 году, во время Русско-турецкой войны и событий в Польше, Смирнов «со товарищи» в течение пяти месяцев шнырял по Лондону, тайно встречался с английскими журналистами и другими носителями информации, анализировал английскую прессу и писал отчёты в Петербург. «Он отвечает за Сити и биржу, где у него много друзей, — докладывал Воронцов Безбородко, — также он ходит слушать дебаты в парламенте». Через своего конфидента Р. Гринолла Смирнов получил важные сведения о загрузке в Любеке оружия для польских инсургентов.

Как мы уже рассказывали выше, во время «романа» Павла I с Наполеоном посол Воронцов был отставлен от службы, и вместо него управляющим посольством назначили Лизакевича. Но и Лизакевич был вынужден скоро покинуть Лондон в связи с неожиданным переводом в Копенгаген, и в конце 1800 года его преемником в Лондоне стал Яков Иванович Смирнов. «В отсутствие аккредитованных при Лондонском дворе лиц, — писал, по всей видимости, Ростопчин Смирнову, — вам надлежит информировать императора обо всём, что вам удастся узнать касательно планов вооружений, передвижений, переводов и торговых операций англичан в течение осени и зимы. В этом важном поручении вы будете пользоваться доверием императора, и оправдание этого доверия полностью зависит от вас самих».

Потом, как мы знаем, последовал полный разрыв отношений между Петербургом и Лондоном, посол Ч. Витворт был выдворен из России и вместо него в Петербурге остался генеральный консул Стивен Шайрп. Последний в декабре 1800 года писал министру иностранных дел Англии лорду Гренвиллу: «Я с уверенностью полагаю, что мистер Смирнов, русский священник в Лондоне, продолжает поддерживать переписку со своей страной». Англичанин был прав: наш «нелегальный» дипломат и разведчик продолжал исправно «функционировать» и снабжать императора Павла необходимой информацией.

В конце января 1801 года Смирнов получил из Петербурга приказ о возвращении оставшегося в посольстве персонала домой. Приказ, однако, был не выполнен, потому что вскоре Павел I был убит, а Александр I восстановил С. Р. Воронцова на посту посла. Но русско-английские пертурбации на этом не кончились: после Тильзита в русско-английских отношениях снова наступил упадок, все дипломаты были отозваны домой, и в посольстве «на хозяйстве» снова остался священник Смирнов. В октябре 1808 года поступил строгий приказ продать здание посольства на Харли-стрит, 36, и с архивом посольства вернуться в Россию.

Приказ был хороший, только выполнить его не сумел бы даже сам Воронцов, не говоря уж о Смирнове, не имевшем дипломатического иммунитета. Как в Петербурге предполагали выполнить план перевозки секретного посольского архива через враждебную России Европу, сказать трудно. Смирнов обратился за советом к Семёну Романовичу, снова оказавшемуся не у дел, и тот мудро ответил: «Русский Бог велик и не оставит своими мил остями нашу бедную страну, погибающую от тупости, коррупции и предательства».

Вероятно, Смирнов понял эти слова так, чтобы приказ из Петербурга пока игнорировать. «Он остался в Лондоне, чтобы не терять долговременных и полезных связей с людьми православной веры», — пишет английский историк А. Гросс. Прошло четыре года, прежде чем в доме на Харли-стрит, 36, появился новый посол X. А. Ливен. И всё это время иерей, дипломат и разведчик оставался на своём посту и исправно выполнял свои обязанности во всех трёх ипостасях.

Греч недаром писал, что к концу жизни Смирнов был похож на странника после кораблекрушения. С большой семьёй на руках (жена, шестеро детей) наш иерей стойко переносил тяготы жизни и ни на что не жаловался. Он стяжал в Англии большую славу и уважение, пишет Гросс, но богатства не нажил. Император Павел наградил его орденом Святого Иоанна, Александр «расщедрился» на Анну 2-й степени, и только в 1817 году Яков Иванович был возведён в сан протоиерея.

О нашем герое можно было написать целую книгу. Упомянем только, что он каким-то образом успевал увлечься сельским хозяйством и агрономией и стал неутомимым популяризатором научных знаний в этой области в России. Граф Ф. Ф. Ростопчин воспользовался советами Смирнова и внедрил в своём имении «английскую агрономию». В благодарность Смирнов получил от графа табакерку с нюхательным табаком и с надписью: «Ученик — учителю», полагая, очевидно, сферу агрономии. Но с таким же успехом эта надпись могла быть истолкована и в смысле дипломатии.

А русские послы, министры, путешественники, туристы, студенты, учёные использовали Смирнова в качестве посыльного или мальчика на побегушках: приезжая в Лондон, они просили его: «достань то», «пришли это», «купи то», «узнай про это» и т. п. Сколько поручений для одной только Императорской Академии художеств (Оленин) или Российской академии наук (адмирал Шишков) выполнил наш протоиерей! Он был к тому же прекрасным переводчиком английского языка и памфлетистом. Ведь это из-под его пера выходили ядовитые памфлеты в адрес английского правительства, которые он нелегально печатал и распространял в Англии с помощью своих верных конфидентов, предвосхитив метод так называемых активных разведывательных операций, по крайней мере, на 150 лет.

«У него не было помыслов стать теологом, — пишет Гросс, — но нет оснований для сомнений в глубине и искренности его веры и в его подвижнической службе церкви».

Грустный рассказ, скажет читатель: какой же тут курьёз? Нет, нет, скажу я вам: именно курьёз, типично русский и грустный. И именно в этой главе ему место.

Политическая обстановка в эпоху Наполеоновских войн на континенте была накалена до предела, и противостояние монархического принципа республиканскому образу мышления французов ощущалось везде и на всех уровнях. Немудрено, что наиболее остро ощущали это напряжение дипломаты, которые, чтобы защитить честь страны, не жалели своей жизни. Как известно, Наполеон под видом распространения республиканских идей в Италии оккупировал Неаполитанское королевство. В связи с излишним рвением маршала и короля Неаполитании Иоахима Мюрата (1767–1815), стремившегося привести итальянцев в повиновение, между русским посланником С. Н. Долгоруким (1780–1830) и его французским коллегой 1 января 1812 года произошла ссора, а потом и дуэль.

А коллега Воронцова — посол в Париже А. В. Куракин — чуть ли не поплатился жизнью из-за «рыцарских чувств» к прекрасному полу. В 1808 году во время бала по случаю бракосочетания Наполеона с австрийской эрцгерцогиней Марией-Луизой случился пожар. Как писал в своих «Записках» (1799–1826) Д. Н. Свербеев, «наш пышный посол, князь Куракин Александр Борисович, совоспитанник Павла, сохраняя, как святыню, всю строгость придворного этикета, заведенного его царственным другом», взял на себя обязанность выводить из объятого пламенем зала всех попадавшихся под руку дам и не заметил, как остался там один. Следствием такой учтивости, иронизирует Свербеев, стало то, что посла в сутолоке сбили с ног, повалили на пол и стали ходить по нему и через него. Он лежал беспомощный с обгорелым великолепным кафтаном французского покроя, на котором накалились и немилосердно жгли тело эполеты, пуговицы и ордена, залитые золотом и бриллиантами.

Другой «летописец» пушкинского времени М. И. Пыляев так описал несчастного посла, которого всё-таки кто-то обнаружил и вынес на руках на улицу:

«Он очень обгорел, у него совсем не осталось волос, голова повреждена была во многих местах, и особенно пострадали уши, ресницы сгорели, ноги и руки были раздуты и покрыты ранами, на одной руке кожа слезла, как перчатка. Спасением своим он отчасти был обязан своему мундиру, который весь был залит золотом; последнее до того нагрелось, что вытащившие его из огня долго не могли поднять его, обжигаясь от одного прикосновения к его одежде. Независимо от здоровья Куракин лишился ещё во время суматохи бриллиантов на сумму более 70 000 франков…»

Но ладно бриллианты — главное князь выжил, и в конце лета парижские врачи выпустили его из посольских палат и позволили ему выехать на дачу.

Приведём более забавный случай.

В начале XIX века, когда русских туристов в Европе было мало, существовал неписаный закон наносить послам в стране пребывания визиты вежливости. П. Я. Чаадаев, находясь в Дрездене, посетил знакомого ему русского посланника и стал с ним время от времени встречаться. Как-то они сидели в ресторане на Брюлевской террасе и мило болтали. Посланник рассказал, что по Дрездену шатается какой-то русский и — удивительное дело — игнорирует его и не наносит положенного визита.

— Да вот он идёт, этот человек! — сердито сказал посланник и показал то ли зонтиком, то ли тростью на щеголеватого господина, проходившего мимо.

Чаадаев взглянул и расхохотался.

— Что ж тут удивительного, что он у вас не был, — успокоил он посланника, — это мой камердинер.

Так посланник тоже узнал об Иване Яковлевиче, лучше всех в мире одетом камердинере. Это у него Пётр Яковлевич одалживал фрак, чтобы представиться государю.

В практике лондонского посла графа С. Р. Воронцова отмечен такой курьёзный случай. В своей ноте от 3/15 апреля 1806 года главе Форин Оффис Ч. Д. Фоксу (1749–1806) граф с явной издёвкой сообщает о том, что «вынужден обеспокоить» сэра Чарлза, потому что «чем больше он читал и перечитывал два документа, полученные им от его правительства 12 апреля, чем больше над ним размышлял», тем более непонятными казались ему эти документы[143]. Вряд ли умница-граф совсем не разобрался в смысле полученных из Форин Оффис дипломатических бумаг, но не исключено, что документ был составлен в таких туманных выражениях, что русский посол, прежде чем докладывать государю о его содержании, решил поставить все точки над «i».

Посол в Париже барон А. П. Моренгойм в старости любил рассказывать о важном задании высочайшего двора отвезти подарки цесаревича Александра Александровича его невесте принцессе Дагмар в Копенгаген. Он благополучно вручил подарки по назначению и повёз ответные подарки в Петербург: щенка и знаменитый датский медовый пирог, символизировавшие преданность и нежность принцессы будущему супругу. В поезде барон заснул, а когда проснулся, то обнаружил, что один подарок, означавший «Нежность», был съеден другим — «Преданностью». Когда поезд въехал под дебаркадер петербургского вокзала, Моренгойм мысленно уже распрощался с дипломатической карьерой, а его воображение рисовало самые мрачные картины будущего. Однако, к своей неописуемой радости, он увидел, что цесаревич Александр Александрович отнёсся к происшествию с изрядной долей юмора. Карьера барона не прервалась, и он на дипломатическом поприще достиг «степеней известных».

Большой проблемой для дипломатов была своевременная и надёжная доставка добытых сведений в Центр. Курьерская почта работала медленно и нерегулярно, обычные почтовые конверты вскрывались местной контрразведкой, а надобность в срочном информировании Петербурга о важных событиях возникала довольно часто. Посол в Константинополе, бывший директор Азиатского департамента Министерства иностранных дел генерал-адъютант Н. П. Игнатьев, прибег к необычному каналу связи: он стал направлять информацию обычной почтой и в грошовых конвертах, пролежавших некоторое время вместе с… селёдкой и мылом. Он заставлял своего лакея корявым почерком надписывать адрес на конверте не на имя министра иностранных дел России, а на имя его знакомого дворника или истопника в Петербурге. Турецкие перлюстраторы к таким письмам никакого интереса не проявляли.

К такой уловке граф Игнатьев стал прибегать ещё во времена своей работы военным агентом в Лондоне. Как-то получив письмо из Петербурга со следами вскрытия, он попросил экстренную встречу с главой Форин Оффис и стал упрекать британские спецслужбы в недозволенных приёмах. Министр иностранных дел Англии под «честное слово» стал отрицать причастность местных перлюстраторов к вскрытию письма Игнатьева, но русский военный агент припёр его неопровержимыми доказательствами к стенке и уличил его во лжи. Англичанину не оставалось ничего другого, как сказать:

— А что же я, по вашему мнению, должен был вам сказать? Неужели вы полагаете, что нам не интересно знать, что вам пишет ваш министр и что вы ему доносите про нас?

Довольно странным человеком был посол в Англии барон Филипп Иванович Бруннов, который вместе с графом А. Ф. Орловым, шефом корпуса жандармов, является автором известного Парижского соглашения, подведшего итоги Крымской войны 1853–1856 годов. Барон, как пишет В. С. Пикуль, «обессмертил» своё имя тем, что во время придворных празднеств скрыл от всех кончину своей жены, а чтобы труп не разлагался, он целую неделю обкладывал его льдом, который сам и заготовлял. Этот помешавшийся на дипломатии человек никак не хотел омрачать торжества смертью своей дражайшей супруги.

Необыкновенное путешествие по Франции 1830 года совершил николаевский дипломат Фёдор Андреевич, он же Готгильф Теодор Фабер (1768–1847)[144]. В 1825 году он попросил Нессельроде прикомандировать его к Парижскому посольству, которым тогда — с 1814 по 1834 год — управлял граф Поццо-ди-Борго (1764–1842). Фабер оказался очень полезным сотрудником графа, потому что, не объявляя себя русским дипломатом, он свободно разъезжал по стране как француз и собирал необходимые сведения из бесед со своими бывшими соотечественниками. «Я проехал Францию из конца в конец, — писал Фёдор Степанович, — и у меня ни разу не спросили паспорт; жандармы приближались ко мне исключительно ради того, чтобы засвидетельствовать своё почтение». Практически, Фабер исполнил роль разведчика-нелегала. Результатом «нелегальных» поездок по стране стала содержательная и глубокая по своим наблюдениям записка, в которой посол отобразил все политические, военные и социальные приметы французского общества накануне революции 1830 года.

Если верить русскому журналисту и литератору Н. И. Гречу (1787–1867), Ф. С. Фабер лично знал Наполеона в самом начале пути будущего императора. Он «обедал ежедневно, в течение нескольких месяцев, за общим столом, по двадцати су, с поручиком Наполеоном Буонопарте. «Итальянское ‘u’ в прозвище Buonoparte тогда ещё не стесняло его», — говорил Фабер».

Граф К. В. Нессельроде слыл в Петербурге гурманом. Многие блюда той поры носили имя министра иностранных дел России: суп Нессельроде из репы, пудинг из каштанов, суфле из бекасов. «Из разных сведений, необходимых для хорошего дипломата, — писал Ф. Ф. Вигель, — усовершенствовал он себя только по одной части: познаниями в поваренном искусстве доходил он до изящества. Вот чем умел он тронуть сердце первого гастронома в Петербурге министра финансов Гурьева».

Первый секретарь французского посольства граф Рейзет оставил свои записки о встрече в 1852 году с русским министром иностранных дел:

«Шестого (18) ноября мы были вместе с генералом на большом официальном обеде у графа Нессельроде. Его приёмные комнаты, стены которых увешаны старинными картинами итальянской школы, были великолепны, обед был прекрасно сервирован. Шесть метрдотелей в коричневых сюртуках французского покроя со стального цвета пуговицами, в белых атласных жилетах и больших жабо, при шпаге, руководили лакеями, одетыми в пунцовые ливреи. В большом красном зале, против среднего окна, стояла огромная фарфоровая ваза, подаренная графу Нессельроде королём прусским.

Канцлер был старичок небольшого роста, очень живой и весёлый, в сущности очень эгоистичный и очень походил на Тьера[145]. Он был весьма воздержан, хотя любил хорошо поесть; до обеда, который был всегда изысканный, он ничего не ел, только выпивал поутру и в три часа дня по рюмке малаги с бисквитом. Он сам заказывал обед и знал, из чего делается каждое кушанье.

Однажды на маленьком интимном обеде у датского посланника барона Нессена, на котором я был вместе с графом Нессельроде, он обратил внимание на пюре из дичи и тотчас записал карандашом в свою записную книжку способ его приготовления. Этот рецепт был послан его повару, который хранил, как драгоценность, этот любопытный автограф».

Относительно повара министра был хорошо информирован другой его современник — В. П. Бурнашёв. Он рассказывает, как однажды князь А. В. Долгоруков, тоже большой гурман, обедая у Нессельроде, сильно впечатлился гурьевской кашей и просил Карла Васильевича прислать к нему своего повара, чтобы тот выучил варить кашу его француза. Каково же было удивление князя, когда в присланном к нему поваре он узнал своего забытого крепостного Алёшку, когда-то отданного на выучку на кухню к Нессельроде. Алёшка уже носил звание «мосье Алексис, premier officier de bouche de son Excellence Mr le comte Nesselrode» — об этом торжественно доложил Алексею Васильевичу его французский камердинер! Сердце князя ревниво взыграло, чувства зависти и крепостника соединились в нём в злобный замес, и он приказал «мосье Алексису» остаться, пообещав ему платить порядочно, но всё-таки не так порядочно, как французу, которого он тут же прогнал прочь. С того дня отношения Нессельроде с Долгоруковым перестали быть сердечными. Интересно, у кого теперь хранятся собственноручные автографы министра с его рецептами?

Внук канцлера оставил такой портрет деда: «Ему было 76 лет, но он казался на десяток лет моложе… Седые волосы, разделённые пробором, были ещё довольно густы. Бакенбарды обрамляли лицо, делая его более длинным, черты же резкими. Нос крупный, орлиный… взгляд одновременно пристальный и улыбающийся под круглыми стёклами очков в серебряной оправе. Уголки несколько великоватого рта во время беседы приподнимались в язвительной улыбке. Голос ясный, звонкий, вибрирующий и ещё молодой. Руки тонкие и очень ухоженные, хотя и имевшие следы частых приступов подагры. Ступня маленькая и красиво изогнута».

Граф Карл Васильевич рано ложился спать и рано вставал и не увлекался никакими излишествами. Никогда не курил и не выносил табачного запаха и дыма. Всю жизнь имел прекрасный аппетит и здоровый желудок. Знал толк в кушаньях и винах, за модой не следовал, «показывая уважение к ушедшему времени». По натуре был общителен, любил компании и дамское общество, был завсегдатаем салона императрицы Александры Фёдоровны. Устраивал и у себя музыкальные вечера, на которых блистала его племянница Мария, даровитая пианистка, ставшая известной в Европе под именем Калержи. Нессельроде любил музыку, предпочитал слушать итальянские и немецкие оперы, но на спектаклях часто засыпал под убаюкивающую музыку оркестра рядом с министром двора графом А. В. Адлербергом (1818–1888).

Главный дипломат России увлекался цветоводством, обладал прекрасной оранжереей, в которой находилась гордость его коллекции — редкие камелии. Выращивал он и фрукты к столу, и овощи, и любил удивить ими гостей. Не будучи русским дворянином, упорно стремился к получению княжеского титула (как Меттерних!), но ограничился титулом графа.

Укрепить своё положение в русском обществе ему сильно помогла женитьба в 1812 году на дочери влиятельного министра финансов Д. А. Гурьева, «изобретателя» гурьевской каши. Супруга Мария Дмитриевна была женщина полная и высокая, и Карл Васильевич казался при ней «карманным» мужем. Но брак был счастлив, они нежно любили друг друга и своих детей Дмитрия, Елену и Марию.

К. В. Нессельроде, кажется, умело совмещал личные интересы с государственными. В 1832 году в Петербург прибыл новый посол США Дж. Бьюкенен, добивавшийся заключения с Россией торгового договора и проникновения американских торговых судов в Чёрное море. Посол заручился поддержкой русской дипломатии в деле оказания соответствующего давления на турок, не пускавших американцев через Босфор и Дарданеллы, а вот с торговым соглашением Петербург тянул и не давал определённого ответа.

Граф Нессельроде подсказал Бьюкенену как нужно делать дела в России: нужно приурочить подписание договора к именинам Николая I. И правда: дело быстро сдвинулось с места, и соглашение было заключено. С чего бы Нессельроде так благоволил русско-американскому торговому договору? Очень просто: у графа в южных губерниях было 20 тысяч овец, и в случае проникновения американцев в Чёрное море представлялась хорошая возможность сбыта шерсти. Но оставим высокопоставленного графа, которому здесь и так посвящено много места. Приблизимся к рядовым сотрудникам дипломатической службы. Их жизнь была ещё больше наполнена всякими курьёзами.

В 1880-е годы в Афинской миссии секретарём работал некто Комаров, прославившийся «подвигом», после которого его стали звать «дипломатическим Ноздревым». В его бытность скончался посланник, и ему поручили доставить гроб с останками бывшего начальника в Петербург. Путешествие длинное, скучное и утомительное, но на пути была Вена, столица венского вальса, кафешантанов, игорных клубов и прочих удовольствий. После пыльных и жарких Афин Вена показалась Комарову земным раем, и он пустился во все тяжкие. Когда нужно было продолжить свой путь, он обнаружил, что проиграл все деньги. Прошло некоторое время, прежде чем на помощь дипломату пришли родственники умершего. Они ссудили его некоторой суммой денег, но потребовали залог — гроб с телом покойного посланника. В Министерстве иностранных дел случился страшный скандал, но дело «дипломатического Ноздрева» замял влиятельный граф П. Шувалов, посол России в Берлине, которому Комаров приходился каким-то дальним родственником.

Соловьёв в своих мемуарах отмечает, что между дипломатами и военными агентами (ныне — военные атташе) в миссиях часто существовали натянутые отношения — проявление зловредной отчуждённости между двумя бюрократиями царской России. На пользу это нигде не шло. Ярким примером тому является миссия России в Токио, в которой посол А. П. Извольский находился буквально на ножах с военным агентом П. С. Ванновским. У всех на устах был скандал между военным агентом в Берлине князем Долгоруким и послом графом Шуваловым. Проиграл князь Долгорукий и был вынужден покинуть посольство. В Сеуле произошла дуэль между дипломатом А. И. Павловым и военным агентом фон Раабеном. Впрочем, причиной дуэли послужили не ведомственные разногласия, а ревность одного из её участников к своей супруге.

А вот рассказ о том, как дипломатическая вежливость едва не стоила человеку, её проявлявшую, самой жизни.

Во время первой русской революции 1905 года обстановка в Польше была такой же напряжённой, как и в России. Объявлено военное положение, и генерал-губернатор Скалой, чтобы избежать покушений со стороны польских террористов, должен был принимать особые меры безопасности. Передвижение по улицам Варшавы было ограничено, в связи с чем со стороны австро-венгерского генерального консула Угрона поступила жалоба: какой-то военный чин нанёс ему оскорбление. В соответствии с предписаниями из Петербурга генерал-губернатор должен был принести Угрону официальные извинения. Скалон скрепя сердце нанёс визит консулу и выполнил свою неприятную миссию.

Революционеры решили воспользоваться петербургской дипломатической инструкцией в собственных целях, создав для Скалона искусственную ситуацию, в которой генерал-губернатору снова пришлось бы приносить извинения какому-нибудь консульскому чиновнику.

Некоторое время спустя некто в русской военной форме подошёл на улице к германскому вице-консулу фон Лерхенфельду и дал ему пощёчину. Скалону пришлось ехать извиняться в германское консульство по единственной доступной дороге, поскольку другая из-за ремонта мостовой была для проезда закрыта. Расчёт оказался верным. Когда губернаторская карета проезжала по улице, из окон одного дома на неё бросили бомбу. Скалон отделался контузией головы, но двое казаков из его конвоя были убиты.

Ещё один печальный случай.

Лерхенфельд, женатый на племяннице супруги известного барона Штакельберга, удостоившегося благодаря своему бездарному командованию тридцатитысячным отрядом близ станции Вафангоу в июне 1904 года клички «генерал с коровой», накануне Первой мировой войны попал в другую неприятную ситуацию. Будучи германским консулом в Ковно, он был заподозрен в шпионской деятельности и на долгое время попал в тюрьму, подвергшись одиночному заключению. Судя по всему Лерхенфельд перенёс русско-литовскую тюрьму вполне сносно, чего никак нельзя было сказать о бедном русском консуле 3. П. Поляновском, подвергшемся ответным репрессивным мерам германских властей. Он на всю жизнь остался нервнобольным человеком. Очевидно, Лерхенфельд всё-таки на самом деле был шпионом: сознание заслуженного наказания, вероятно, помогает сносить все его тяжести.

Как мы упоминали выше, методическое «освоение» Индии русской дипломатией фактически началось с учреждения в Бомбее российского генконсульства в 1899 году В описываемое нами время Восток вообще, а Индия в частности были терра инкогнита для большинства дипломатов. Об Индии на Певческом Мосту тогда знали всё ещё очень мало. Когда спустя 15 лет генконсул К. Д. Набоков сообщил в Центр, что членом английской делегации на международной конференции будет английский резидент из Сиккима (тогда протекторат Англии), то в Дальневосточном отделе МИД это сообщение размножили и разослали по заинтересованным посольствам и миссиям. Только в телеграмме уже говорилось, что членом английской делегации на этой конференции будет мистер Сиккымин.

Во время англо-русской напряжённости вокруг Тибета посол в Лондоне Бенкендорф страшно удивился, обнаружив, что Лхаса находилась на значительном удалении от российских границ, — открытие, которое несколько поколебало его убеждённость в необходимости демарша, который он готовился предпринять в отношении англичан.

Об «этнографической безграмотности» царских дипломатов свидетельствует следующий эпизод, описываемый вице-консулом в Индии Л. X. Ревелиотти. Во время своей командировки он получил известие о смерти бабушки жены и стал носить траур. Встретив японского генконсула Хирата, он рассказал ему об этом и был страшно удивлён и оскорблён, когда японец в ответ стал громко смеяться. Когда же он спросил коллегу, что тот нашёл смешного в трауре, Хирата пояснил, что у японцев принято встречать известие о смерти своих близких смехом:

— Извините, если я вас обидел.

Кстати о тибетцах. Драгоман русского генконсульства в Индии Н. 3. Бравин предоставил в помещении учреждения приют каким-то тибетцам, которые с точки зрения местных колониальных властей считались лицами неблагонадёжными. Естественно, это было грубым нарушением дипломатического статуса генконсульства, и англичане потребовали отозвать Бравина. Драгомана перевели в консульство в Абиссинии, но скоро выяснилось, что он в отместку вице-консулу Ревелиотти перевёл на себя всю частную корреспонденцию и векселя. В результате все письма, которые направлялись в генконсульство, не попадали в руки адресатам, а генконсульство два месяца сидело без денег[146].

А вот курьёзный и трагический случай одновременно.

Русским посланником в Сербии на момент убийства австрийского эрцгерцога Фердинанда в Сараеве был Н. Г. Гартвиг. До Сербии он был послом в Персии и энергично выступал за то, чтобы Россия более активно, в пику Англии, действовала на Среднем Востоке. Он заведовал также Азиатским департаментом и был русским патриотом, всем сердцем желая своему отечеству добра. Он мало способствовал умиротворению возбуждённых сербов после сараевского убийства — скорее наоборот: вопреки указаниям министра иностранных дел С. Д. Сазонова, он выступал в первых рядах местного ура-патриотического движения и налево и направо от имени России раздавал сербскому правительству необоснованные авансы. Тучный мужчина, представлявший живую карикатуру на капиталиста из броских агиток поэта Маяковского, и пыхтящий, как паровоз, наш посланник страдал одышкой. Его бесформенную фигуру часто было можно видеть на каком-нибудь курорте, куда он приезжал, чтобы сбросить лишний вес. Посол, тем не менее, обладал неиссякаемой энергией и был пламенным панславистом.

Впрочем, после сараевского покушения Гартвиг на какое-то время занял сдержанную позицию. Австрийский посол Владимир Гизль фон Гизлинген даже полагал, что русский посланник окажет положительное влияние на сербское правительство и заставит его принять условия австрийского ультиматума.

Десятого июля Н. Гартвиг неожиданно появился в резиденции своего австрийского коллеги. Фон Гизлинген только что возвратился из Вены, куда он выезжал для консультаций с министром иностранных дел Берхтольдом, и очень удивился этому визиту. Как вспоминал потом австриец, Гартвиг был чрезвычайно взволнован и сильно нервничал. Цель его визита для него так и осталась неясной.

Русский начал якобы с того, что стал опровергать циркулировавшие по Белграду слухи о том, что он якобы не выразил сочувствие к убиенному эрцгерцогу, что в связи с объявленным трауром не спустил на полмачты российский флаг и что он не был на поминальной панихиде в церкви. Гизлинген успокоил его и сказал, что всё это клевета, что он лично не верит ей, и стал ждать, что будет дальше.

А дальше произошло нечто из ряда вон выходящее: Гартвиг упал в кресло, а потом свалился на пол и перестал дышать. Гизлинген опустился на колени и приложил голову к груди гостя — тот не дышал, и сердце его не билось. Хозяин похолодел. Хорошенькая ситуация: посол в общем-то враждебной страны отдал Богу душу в его апартаментах и в такое «удачное» время, когда вся Сербия находилась в страшном возбуждении!

Он вызвал доктора, тот констатировал смерть. Потом позвонил Людмиле Гартвиг, дочери скончавшегося. Русская миссия находилась неподалёку от австрийской, и Людмила явилась очень быстро. Дочь Гартвига, не скрывая своих подозрений, потребовала показать ей окурки сигарет, которые только что выкурил её отец. Потом она заметалась по комнате и стала нюхать все бутылки и пузырьки, какие только были в кабинете у австрийца. Соболезнования Гизлингена и его супруги она не приняла, заявив, что не намерена выслушивать «австрийские сожаления». К вечеру в Белграде распространились слухи, что австрийский посол, прикрываясь дипломатической неприкосновенностью, отравил русского посланника, истинного друга сербов. Сербский посол в Петербурге заявил, что сербский народ желает похоронить тело Гартвига в своей земле. Похороны посла могли превратиться в массовую манифестацию ненависти сербов к Австро-Венгрии.

Впоследствии Гизлинген говорил, что смерть Гартвига, возможно, лишила Европу шанса сохранить мир. По мнению австрийского посла, Гартвиг мог бы повлиять на решение сербского правительства, заставить его принять ультиматум и тем самым выбить у Вены почву из-под ног для развязывания войны.

Полагаем, что Гизлинген переоценивал возможности Гартвига и недооценивал агрессивность собственного правительства. Даже если бы сербы и приняли условия ультиматума, австрийские «ястребы» всё равно нашли бы предлог, для того чтобы придраться к Сербии. Механизм войны был уже запущен, и остановить его в Белграде, Петербурге или Париже уже было невозможно. Ключи к миру находились в Берлине.

…В Мадриде накануне войны появился некто Дурасов. Затратив много денег, он добился того, что получил от какого-то специалиста по генеалогии родословное древо, дающее ему право на испанский титул принца Анжуйского, а именно: герцога Дураццкого. Для «слишком грамотных» читателей сообщаем, что фамилия герцога пишется именно с двойным «ц», хотя у автора тоже чесались руки одно «ц» убрать. Эта фамилия ни к фамилии Дурасова, ни к известному русскому слову отношения не имеет, а происходит от названия албанского порта Дураццо. Уж не известно, специально ли Дурасов остановился на «дурацком герцоге» (здесь тоже написано правильно), но, согласитесь, история вышла почище тех, что происходят с покупкой дворянских титулов нашими новорусскими «благородных» кровей.

Итак, Дурасов появился в испанской столице и посетил Министерство юстиции, где внёс ещё 30 тысяч песет за своё «восстановление в правах» на указанные титулы. Став герцогом Дураццким и наследником титула принца Анжуйского, Дурасов мог называться… кузеном короля! По этому случаю новоявленный принц Анжуйский обратился в русское посольство с просьбой посодействовать в устройстве ему аудиенции у короля Альфонса XIII. Формальных оснований для отказа в его просьбе у дипломатов не было, и они по своим каналам сделали в испанский двор запрос. Но король принять русского «кузена» категорически отказался. На вопрос к гофмаршалу, чем это объясняется, испанец дал несколько неожиданный ответ:

— Мы за Дурасовым титулы признали, но никогда не думали, что он приедет в Мадрид.

Спекулировать титулами, оказывается, было можно, а принимать в королевском дворце — извините!

В посольстве в Мадриде работал ещё один замечательный человек, который, по словам Кузнецова, приобрёл в своё время большую известность как писатель, нежели дипломат — Ю. А. Колемин. Выше мы описывали роль религии в повседневной жизни дипломатов. Ю. А. Колемин, закончивший царскую службу на посту секретаря посольства в Париже, отличался особой религиозностью. В бытность свою в Мадриде он обратил в православие высокопоставленного офицера испанского Генерального штаба по имени Гарсия Руи-Перес. Во время бесед с испанцем наш дипломат штудировал тексты православного богослужения, а также произведения известного славянофила и философа А. С. Хомякова (1804–1860), которые он специально переводил на испанский язык. Случай этот не имеет аналогов ни в католической Испании, ни за её пределами.

Ничто человеческое царским дипломатам не было чуждо. Любовные истории, супружеские измены — довольно частые явления в их жизни, и назвать их курьёзами вряд ли можно. Правда, в этой серии бытовых явлений особняком стоит дело посла в Пекине, нашего хорошего знакомого, И. Я. Коростовца, сбежавшего со своего поста и от семьи с шестнадцатилетней дочерью директора французской таможни. Л. X. Ревелиотти пишет, что «это был самый сенсационный скандал в дипломатической сфере».

Нечасто в своей жизни дипломату удаётся стать участником такого события, как акт об объявлении войны. По всей видимости, война 1914 года была чуть ли не последней, когда правительства воюющих стран прибегли к такой ненужной «формальности». Наша цивилизация так далеко шагнула вперёд, что войны начинаются теперь без всякого объявления.

Министру иностранных дел Сазонову «посчастливилось» принять, а германскому послу Ф. Пурталесу — вручить германскую ноту с объявлением войны России. И министр, и посол повели себя в этой ситуации нестандартно. Пурталес, выходец из богатой французской гугенотской семьи и большой патриот Пруссии, накануне уже был у Сазонова и вручил ему ультимативное требование прекратить мобилизацию русской армии. Теперь он пришёл за ответом. Сазонов был вынужден повторить, что Россия своего решения не отменит. Тогда граф достал документ и повторил свой вопрос в третий раз. Сазонов в третий раз сказал, что никакого другого ответа у него нет.

— В таком случае, — сказал дрожащим голосом Пурталес, — от имени своего правительства я уполномочен передать вот эту ноту.

Дрожащей рукой он передал министру документ. В ноте содержалось объявление войны России. По недосмотру посла в ней содержались два варианта текста, но Сазонов сразу не обратил на это внимания — слишком драматичной была ситуация, да и сам текст ноты показался министру «мягким».

После этого посол подошёл к окну, прислонился к подоконнику и со слезами на глазах произнёс:

— Кто мог предугадать, что мне придётся покидать Петербург при таких обстоятельствах!

— Проклятие наций будет на вас, — сказал Сазонов.

— Мы защищаем свою честь, — едва сдерживая рыдания, произнёс Пурталес.

Сазонову стало по-человечески жалко коллегу, он подошёл к нему, и «коллеги» обнялись. После этого посол неровной походкой вышел из кабинета. 2 августа германское посольство покинуло столицу России. В отличие от отъезда нашего посла С. Н. Свербеева, подвергшегося нападкам уличной толпы, отъезд Ф. Пурталеса и его персонала прошёл совершенно спокойно. Бесчинства толпы у германского посольства начались позже.

Перечень дипломатических курьёзов можно было бы продолжить…

 

 

Глава девятая. Дипломаты идут в народ

 

Легко народом править, если он

Одною общей страстью увлечён.

М. Ю. Лермонтов

 

Дипломатия и общественное мнение страны пребывания — как они должны соотноситься между собой? Может ли, к примеру, дипломат защищать честь и достоинство своей страны, апеллируя к средствам массовой информации страны своего пребывания? Существует непреложное правило, согласно которому дипломат не имеет права вмешиваться во внутренние дела страны, в которой он работает. Как правило, только дипломатическое представительство или правительство дипломата может сделать это официально, используя своё право дипломатического демарша или протеста.

В конце XIX века американский путешественник Джордж Кеннан совершил путешествие по Сибири и, вернувшись домой, выступил с серией клеветнических статей о России. Теодор Рузвельт, тогда ещё член Civil Service Commission, посоветовал секретарю русской миссии П. С. Боткину выступить в некоторых американских газетах с опровержениями. Но поскольку Кеннан не унимался, Рузвельт, советовавший русскому дипломату отвечать противнику его же оружием, порекомендовал осуществить целое турне по США с лекциями о России. Когда Боткин пришёл к посланнику Г. Л. Кантакузену (1843–1902), тот встретил его возмущённой тирадой:

— Что с вами? Ваши успехи вскружили вам голову? Вы что воображаете? Вы — Аделина Патти? Баттистини? Падеревский[147]? Нет, до этого ещё не дошло, чтобы дипломаты выступали на подмостках с волшебными фонарями! Нет!

Конечно, времена менялись, но и сейчас турне, о котором говорил Боткин своему начальнику, вряд ли было бы мыслимо — правда, уже по другой причине: власти страны такое турне просто бы не разрешили. А тогда США не были ещё тоталитарной демократией, и выступление дипломата «на подмостках с волшебными фонарями» было вполне возможно. Этой возможностью, как читатель уже видел в предыдущей главе, в 1905 году мастерски воспользовался С. Ю. Витте.

Роль общественного мнения для дипломатии и для благоденствия страны вообще отмечал ещё А. М. Горчаков. Нет ничего опаснее и гибельнее, говорил он, равнодушия и апатии общественного мнения. И в первую очередь имел в виду общественное мнение России. Канцлер и министр Горчаков любил эффекты и, как человек, хорошо знакомый с системой западного парламентаризма, временами нарочито подчёркивал свои симпатии к «народному голосу». Один из его современников оставил интересный рассказ на этот счёт.

Одновременно с просьбой раскольников принять депутацию беспоповцев пришла бумага от английского посла о назначении ему часа для словесных объяснений по случаю полученных им от своего правительства предписаний. Князь Горчаков назначил для обоих два часа пополудни в один и тот же день. Тут была разыграна маленькая комедия. Ровно в два часа князь вышел к беспоповцам и в разговоре сообщил им, что государь милостиво примет их и что верноподданные чувства приносят отраду его отеческому сердцу. Как вдруг стремительно вбегает дежурный секретарь и торопливо докладывает, что посол Великобритании приехал и просит аудиенции. Горчаков высокомерным тоном прерывает секретаря: «Когда я говорю с русским народом, посол Великобритании может подождать». Оставшись с раскольниками, ещё несколько минут он говорил о том, как силён и непобедим русский царь, пользующийся любовью своих подданных; затем сказал, чтобы они подождали его возвращения, и перешёл в гостиную для приёма посла. Оказалось, целью посещения посла было сделать заявление, что Англия из гуманности считает своим долгом вступиться за жестоко преследуемых раскольников-беспоповцев. Князь Горчаков с насмешливым видом пригласил посла следовать за ним, чтобы доставить ему удовольствие передать своему правительству сообщение, которое он услышит от угнетённых раскольников.

Горчаков был достаточно проницателен, чтобы по достоинству оценить лицемерие Европы, уже тогда начавшей с Россией игру в демократию, а потому не хуже англичан усвоил правила игры в гуманность и народность. Недаром его на Руси справедливо считали либералом. По пути из Петербурга в Москву на коронацию Александра II он высказывал императору мысль о необходимости отменить крепостное право. Позже он справедливо говорил, что Россия не может играть активной роли во внешней политике, если внутри страны разорение и неурядицы.

О том, как умело работал с журналистами и общественностью С. Ю. Витте, мы уже упоминали выше. Коростовец пишет, как вышедший на пенсию опытный дипломат старой школы граф А. П. Кассини и представить себе даже не мог, чтобы так можно было работать на дипломатическом поприще. Кассини, человек большого и тонкого ума, слегка циничный, будучи послом в Вашингтоне, так и не смог ужиться в «грубых и варварских» Соединённых Штатах, поддерживая контакт исключительно с избранными «четырьмястами семействами» Америки. Он был страшно удивлён и шокирован, но одновременно как-то обескуражен тем, что недипломат Витте отлично адаптировался среди американцев и уверенно провёл сложные переговоры о мире с японцами.

Некоторые шаги по оживлению связи Министерства иностранных дел с общественностью в 1906 году предпринял министр А. П. Извольский. Вступивший в должность после первой русской революции и в момент созыва Государственной думы А. П. Извольский решил «проветрить» затхлые авгиевы конюшни Гирса и Ламздорфа и, будучи приверженцем Запада, много надежд и упований возложил на живое общение дипломатии с российским обществом и на роль в этом деле Бюро печати, аналога нынешнего пресс-отдела, которое нужно было развернуть из бывшей Газетной экспедиции МИД. Извольский сам когда-то начинал карьеру в Газетной экспедиции и поэтому придавал ей особое значение. Как пишет Соловьёв и как часто случается с русскими реформаторами, Извольский задался целью проводить личную политику и «перевернуть» всё министерство, но это ему удалось «в весьма малой степени». Ведь не собирался же он устранить от внешних дел Николая II.

Во главе Бюро печати Извольский поставил А. А Гирса, директора Санкт-Петербургского телеграфного агентства, которого в 1908 году сменил уже известный нам Ю. Я. Соловьёв. Последнему надоела работа за границей, и он принял предложение поработать в Бюро печати. Как выяснилось позже, решение это оказалось опрометчивым, работать в непосредственной близости к министру оказалось не так просто, как представлялось на расстоянии. Извольский к этому времени уже потерял чувство меры и стал проводить личную политику стремясь во что бы то ни стало ознаменовать своё пребывание на посту министра иностранных дел блестящими успехами в международных делах. Кончилось всё это крахом и оглушительным поражением России на Балканах.

В обязанности управляющего Бюро входили редактирование ежедневного выпуска «Обзора печати» и работа с корреспондентами русских и иностранных газет и журналов. На каждый иностранный печатный орган в Бюро печати заводили учётную карточку в которую заносили сведения о политической направленности органа, его сотрудниках и характеристики на них. Сведения регулярно доставлялись из посольств и миссий.

С иностранными газетчиками Соловьёв встречался на ежемесячных обедах во Французской гостинице. С журналистами — даже русскими — нужно было держать ухо востро. Прокол получился в первые же дни с журналистом «Нового времени» А. А. Пиленко. В своё время Пиленко занял благожелательную по отношению к Соловьёву позицию в цетинском конфликте, так что он принял его у себя в кабинете как хорошего знакомого. Юрий Яковлевич был уверен, что Пиленко зашёл к нему отнюдь не для того, чтобы брать интервью, а просто встретиться и поговорить. Соловьев в беседе с ним высказал некоторые соображения, касавшиеся большой политики и расходившиеся с германофобской позицией А. П. Извольского, а также А. А. Гирса, хоть и вернувшегося в своё агентство, но продолжавшего активно вмешиваться в работу Бюро печати.

Результаты приёма Пиленко не замедлили сказаться. Через два дня к Соловьёву в неурочное время явился курьер от Извольского и передал ему указание срочно явиться к министру «на ковёр». Извольский встретил Соловьёва с гранками «Нового времени» в руках, содержавшими интервью Пиленко с управляющим Бюро печати МИД. Интервью успел перехватить Гирс и немедленно сообщил об этом Извольскому. Как пишет Соловьёв, между ним и министром разыгралась тяжёлая сцена. Александр Петрович обвинил Юрия Яковлевича в том, что тот «пошёл вразрез с политикой министра» и что управляющий Бюро «эту политику компрометирует». Положение спас вошедший в кабинет министра курьер, объявивший, что пришёл английский посол. Соловьёв воспользовался этим, откланялся и выбежал от Извольского как ошпаренный. Первая мысль была бросить всё к чёрту и попроситься на загранработу

В тот же вечер Соловьёв заехал к владельцу «Нового времени» старику Суворину, чтобы предупредить его против пагубного курса, занятого его газетой в отношении Германии. Постоянная травля Германии и науськивание общественного мнения против немцев тоже способствовали, по мнению Соловьёва, развязыванию войны. Затем он пожаловался на предательский приём Пиленко. Суворин отделался отговорками, что в дела иностранного отдела газеты не вмешивается, а что касается международной политики, то старик твёрдо держался своих взглядов о «жёлтой опасности» на Востоке, а о тевтонской — на Западе. Стало ясно, что сговориться с «Новым временем» не удастся.

Подумав, Юрий Яковлевич решил пока добровольно с поста управляющего не уходить. Впредь пришлось соблюдать осторожность и предусмотрительность и в отношении журналистов, и своих коллег. Известную поддержку он нашёл в лице товарища министра Н. В. Чарыкова, человека разумного и вполне порядочного. К этому времени — после неудачных переговоров в Бухлау — и положение министра стало неустойчивым, ему грозила отставка, так что своей личной политики он уже больше не проводил. Австро-Венгрия в одностороннем порядке присоединила к себе Боснию и Герцеговину а Россия осталась на Босфоре у разбитого корыта.

К выпуску обзора прессы Соловьёв привлекал дипломатов, находившихся в Петербурге в отпуске и всеми способами старавшимися продлить его. Пока решали вопрос о продлении отпуска, их прикомандировывали к Бюро печати, так что недостатка в сотрудниках у Соловьёва не было: вместо полагавшихся четырёх-пяти сотрудников он довёл штаты бюро до двенадцати человек. Можно было поручать обработку иностранной прессы дипломату, имевшему опыт работы в данной стране. Обзор печати сдавался А. П. Извольскому в 16.00. Министр, следует признать, знакомился с ним довольно основательно. Пришедший ему на смену Д. С. Сазонов уделял прессе значительно меньше внимания, и на доклады к нему Ю. Я. Соловьёв ходил довольно редко. Часто известия о событиях доходили через прессу раньше, чем о них докладывали начальники политических отделов. Последние были недовольны этим и высказывали Соловьёву своё неодобрение. Русская пресса изобиловала критическими статьями как в адрес Министерства иностранных дел, так и правительства, так что тут работы хватало. Извольский перед каждым докладом царю требовал свежих материалов, и иногда их случалось вставлять в обзоры впопыхах, перед самым отъездом министра в Царское Село.

В целом же опыт общения МВД с русской общественностью через прессу можно назвать вполне продуктивным и полезным для обеих сторон.

 

 

Глава десятая. Досуг дипломатов

 

Когда в делах — я от веселий прячусь,

Когда дурачиться — дурачусь,

А смешивать два этих ремесла

Есть тьма искусников. Я не из их числа.

А. С. Грибоедов

 

Досуг дипломатов александро-николаевской эпохи (первой половины XIX века) определялся преимущественно их социальным статусом. Дипломатия была тогда ещё недоступна разночинным элементам и являлась уделом не просто дворянства, а исключительно богатой и знатной его прослойки, то есть так называемого высшего общества России.

В пушкинские времена такие дипломаты, как Пётр Иванович Полетика (1778–1849) и Дмитрий Петрович Северин (1792–1865), предпочитали проводить свой досуг в литературном обществе «Арзамас» — это было и модно, и престижно. Первый получил у арзамасцев кличку «Очарованный Чёлн», а второй — «Резвый Кот». О «Резвом Коте» язвительный Вигель оставил нам нелестную характеристику:

«…Это было удивительное слияние дерзости с подлостью; но надобно признаться — никогда ещё не видал я холопство, облечённое в столь щеголеватые и благородные формы».

И ещё: «…Этот ныне старый тощий кот был тогда ласков, по крайней мере, с приятелями и про них держал в запасе когти, но не выпускал их, и в самих манерах имел ещё игривость котёнка».

Северин был товарищем П. А. Вяземского (1792–1878) по иезуитскому пансиону, к нему почему-то благоволил В. А. Жуковский (1783–1852), напечатавший, по словам Вигеля, чью-то басенку под его именем, а потому двери «Арзамаса» были для него открыты.

За границей русские дворяне вели себя более свободно, если не разнузданно, нежели у себя на родине. (Впрочем, эта черта русского человека проявляется и в наши дни.) Многие, чтобы удивить Европу широтой русской натуры, пускались в разгул и пьянство, другие увлекались картами и рулеткой, «просаживая» за карточными столами целые состояния, а третьи напропалую пускались в амурные истории. Разрушались семьи, ломались судьбы, страдало дело, но тогдашнее начальство смотрело на всё это «скрозь» пальцы. Понятие о дисциплине, уважение этических и профессиональных условностей, корпоративный дух ещё только приобретались.

Сын нашего историка Н. М. Карамзина, попавший в конце 1830-х годов в легкомысленный Париж, в ответ на упрёки своей целомудренной сестры Софьи Николаевны, пишет ей о том, что его общение там для него было возможно либо в кругу «умственно опустившейся посольской молодёжи, с утра играющей в клубах, возящейся с дрянными любовницами и закосневшей в Париже, как в глуши саратовской», либо в обществе «остроумной и одарённой женщины», каковой он считал супругу русского дипломата Н. М. Смирнова, потомка петровского солдата Бухвостова, Александру Осиповну Смирнову-Россет.

О ней А. С. Пушкин оставил ироничное и двусмысленное четверостишие:

Черноокая Россети

В самовластной красоте

Все сердца пленила эти

Те, те, те и те, те, те.

Удостоили её своим вниманием и обожанием и В. А. Жуковский, по язвительному выражению современника, готовый содрать собственную кожу для изготовления тёплых галош для Александры Осиповны, дабы она не могла замочить своих ножек, и В. Туманский, и П. А. Вяземский, ценивший в ней ум и красоту, и М. Ю. Лермонтов, желавший сказать ей так много, но так и не сказавший ничего.

Судя по воспоминаниям современников, работы в посольствах и миссиях тогда было не так уж и много. Вот как описывает свой рабочий день упомянутый выше 2-й секретарь посольства в Париже и протеже Нессельроде Н. Д. Киселёв (1800–1869): «Мне нечего делать, кроме двух часов работы в день. В три я иду гулять, захожу в клуб на час времени, возвращаюсь домой в пять часов. До обеда я читаю, в одиннадцать ложусь спать». От скуки он заводит себе любовницу.

Более развитые в нравственном отношении дипломаты принимаются за изучение местного языка, истории и культуры страны пребывания, но это лишь исключения из основной массы дипломатов. П. Сухтелен, посланник в Стокгольме, узнав о том, что один дипломат, работавший в Швейцарии, от скуки нанимал себе учителя немецкого языка, сказал ему:

— Э, милый, поверьте мне, самое лучшее — взять любовницу.

Данный совет вряд ли, однако, пригодился бы для Александра Антоновича де Бальмена, русского комиссара шотландского происхождения, назначенного Александром I в состав международного комиссариата на остров Святой Елены для охраны сосланного туда Наполеона. В данном случае граф Нессельроде проявил примерную бдительность и щепетильность и запретил де Бальмену брать с собой на остров французскую любовницу — нельзя было позорить честь русской дипломатии перед высокопоставленным узником. Париж или Лондон — это другое дело, там всё можно, но на Святой Елене — ни-ни!

Скоро общество единственного на острове русского — лакея Тишки — и коллег-союзников австрийского барона Штюрмера, французского маркиза де Моншеню и английского губернатора Лоу российскому дипломату, мягко говоря, наскучило, и он решил… жениться. Выбирать на Святой Елене было не из кого, и он сделал предложение шестнадцатилетней падчерице английского губернатора Сюзанне Джонсон.

Кстати, что касается общения дипломатов со своими слугами: из-за отсутствия общества де Бальмену, настоящему денди, волей-неволей пришлось довольствоваться беседами с Тишкой, и между ними установились своеобразные панибратские отношения. Дополним исторический роман М. Алданова справкой: полковник де Бальмен, согласно формулярному списку МИД, направлялся на остров Святой Елены дважды: первая его командировка длилась с сентября 1813 года по ноябрь 1819 года, а потом он был отозван обратно в Петербург, чтобы два года спустя снова поехать на злосчастный остров. На 1828 год — год увольнения из Министерства иностранных дел — в его семейном положении указано «вдов». Что случилось с его молодой английской женой, не известно.

Но вернёмся к Н. М. Смирнову. Он служил первым секретарём в русском посольстве в Берлине (30-е годы XIX столетия). Чем же занималась его умная, красивая и проницательная супруга, пока муж «трудился» на дипломатическом поприще? «О, я очень веселилась… — признаётся она на страницах своих фривольных воспоминаний. — Были сплошные праздники, концерты и живые картины, и я всюду фигурировала… Я каталась там, как сыр в масле. Смирнов уходил с утра в канцелярию, потом в клуб и приходил к обеду, а я каталась с детьми и часто ездила в Шарлоттенбург, там стоял драгунский полк, и Каниц очень любил детей. У него была обезьяна, и дети, садясь в карету, говорили:

— Каниц, вау-вау».

«Каниц-Вау-Вау» был прусский драгунский офицер, ухаживавший за Смирновой. Остроумная, образованная и одарённая женщина, Смирнова-Россет переживала за границей одно романтическое увлечение за другим. В числе её близких поклонников там был и скучающий сотрудник посольства в Париже граф Н. Д. Киселёв, и Н. В. Гоголь, и другие русские знаменитости, благо своего мужа она не любила, а тот, кажется, платил ей взаимностью. Вместе со своим начальником, посланником А. И. Рибопьером (1781–1865), удостоившимся клички «Паша» и «Любопёр», Николай Михайлович Смирнов делил одну и ту же любовницу — местную артисточку Хаген. Его страстью стали также рулетка и карты, и, отдыхая от трудов праведных на водах в Баден-Бадене, он с утра до поздней ночи проводил время в игорных залах[148]. Жена его тоже «фигурировала» и вела рассеянный образ жизни, принимала поклонников, беседовала с ними на «умные» темы, пила «кофий» и курила папиросы.

Флирт, кокетство, супружеские измены, разводы были знамением времени, легкомыслие и ветреность носились в воздухе. Известная княгиня Дарья Христофоровна Ливен, супруга посла в Англии, любовница канцлера Меттерниха, имела в Англии любовником герцога Сазерлэнда, младше её на шесть лет, и прижила с ним двух внебрачных сыновей. На все эти эскапады петербургское начальство закрывало глаза, потому что Дарья Христофоровна приятное сочетала с полезным и приносила от своих любовников в «клювике» важную политическую информацию.

Вот какие приглашения в 1830-х годах во время отдыха на водах в Баден-Бадене рассылала на приём А. О. Смирнова-Россет, диктуя их своему приятелю и попутно давая приглашаемым характеристики:

господину де-Бакур, французскому экс-посланнику в Америке, откуда он вернулся с больным желудком и посажен на диету (курица с рисом). Господину барону Антонини, неаполитанскому экс-посланнику в Берлине. Господину и госпоже Зеа Бермудес, экс-посланнику в Испании. Господину гранд-коррихидору Мадрида. Господину Платонову с его «носом на меху» и всем его мехом вообще… Далее шли фамилии барона Летцбока, банкира Майера, княгини Лобановой с дочерьми и поручением привезти с собой побольше кавалеров, князя Эмиля Гессен-Дармштадтского, князя Георгия Гессенского с адъютантом, генерального секретаря Центральной комиссии разграничения Рейна между Францией и Германией Дюваля — всего около 20 человек. На «плохонький» рядовой приём Смирнова запланировала потратить 500 франков.

Жена русского посланника в Испании Григория Строганова — графиня Юлия (Жюльетта) Строганова — ранее была замужем за португальским посланником графом д’Альмейдой. Наш граф Григорий безумно влюбился в португальскую посланницу (а как же иначе? В те годы влюблялись только безумно!) и по-гусарски похитил её у мужа. Влюблённые бежали как можно дальше от места преступления и брак свой заключили аж в Дрездене. У русского графа к этому времени уже была дочь от французской гризетки. (Ещё одна особенность нашей аристократии: у себя дома в России они бы и подумать не могли завести роман с представительницей «подлого» слоя, а вот во Франции и гризетки шли по первому разряду и вполне могли сойти за русскую дворянку.) Строгановы приложили совместные усилия и выдали её замуж за «приличного» человека из известной фамилии Полетика.

Строгановы возили за собой по Европе личного доктора — скорее всего, типичного прилипалу и прохиндея — польского еврея полковника Лахмана, женатого на одной из Потоцких. Русский посланник в Бадене Н. М. Смирнов играл с графом Григорием Строгановым и Лахманом в карты и подрался с последним не на шутку — верно, из-за шельмовских приёмов поляка. Строганов после этого эпизода встал на сторону соотечественника и коллеги и прогнал от себя Лахмана.

Романтические приключения дипломатов часто оказывались связанными с дуэлями. Конечно, дуэли были запрещены инструкциями Министерства иностранных дел, но кто из горячих голов и когда на Руси обращал внимание на мёртвые инструкции, вобравшие в себя иссохшие мысли какого-нибудь кабинетного чинуши?

Один из способнейших и рано умерших дипломатов с причудливой фамилией Д. К. Сементовский-Курило, по словам знавшего его современника, элегантный и утончённый жгучий брюнет южного типа, был как раз из таких романтиков. И бывший посланник в Цетинье и Софии А. Н. Щеглов, сохранив статус посланника после столкновения на «водопроводной» почве (см. главу «В стране, где протекают крыши») со своим подчинённым фон Мекком, был-таки уволен в отставку, но уже за дуэль из-за женщины.

Вена 70—80-х годов XIX века, по мнению работавшего там атташе английского посольства Джорджа Бьюкенена, была прелестным постом для молодого дипломата. Венцы так любили танцевать, что балы начинались иногда в 11 утра и заканчивались в 6 часов вечера. Танцевали тогда исключительно «приличные» танцы, на балах при дворе запрещались такие танцы, как «trois temps» и «peu convenable». На каждом балу была специальная комната Comtessenzimmer, куда не допускались замужние дамы — здесь в промежутках между танцами беседовали девицы со своими кавалерами. За поведением переступавших границы дозволенного девиц строго наблюдали специально выделенные лица. Приглашения на танцы резервировались на целый сезон вперёд, так что каждая дама, направляясь на бал, имела с собой список кавалеров. Если кто, боже упаси, не смог появиться на балу, он должен был найти себе замену.

Ну и конечно же все члены венского дипломатического корпуса ходили в театр, принимали участие в выездах на охоту. Из всех участников охоты больше всех внимания привлекала внимание императрица с её блестящей красотой, прекрасной посадкой на лошади и изумительной фигурой. Лошади и фигура были два главных интереса в жизни супруги Франца Иосифа. Лошади, вспоминает Бьюкенен, являлись тогда главным содержанием её разговоров и с дамами, и с кавалерами.

Примерно так же проходил в это время досуг дипломатов в Риме.

Секретарь русской делегации на Гаагской конференции 1899 года М. Ф. Шиллинг оставил о своём пребывании в Гааге дневник. И что же мы видим? О своей «скучной» работе он стыдливо упоминает как-то вскользь. Работа отвлекает его от главного — от развлечений. Всё свободное время Шиллинг употребляет на балы, экскурсии, пикники, светские визиты и конечно же флирты. Он заводит роман с супругой шведского представителя на конференции, успевая списаться со своей больной женой в Швейцарии и даже почтительностью и вниманием окружить своего шефа — главу делегации Е. Е. Стааля. Читаешь этот дневник и ловишь себя на мысли, что попал на Кавказские Минеральные Воды в общество «лишних людей» печоринского типа. Очевидно, таково было веяние времени, когда вся Европа беспечно веселилась и развлекалась.

В конце XIX — начале XX века дипломаты — даже посланники — в Софии повально увлекались игрой в хоккей. В Пекине и Токио дипломаты увлекались скачками, для чего обзаводились японскими и китайскими пони, конюшнями и жокеями. Впрочем, дипломаты и сами зачастую были хорошими наездниками и лично участвовали в скачках. Борьба за учреждённые призы достигала иногда такого накала, что дело доходило до ссор и «дипломатических» осложнений.

В немецких княжествах большой популярностью у дипломатов пользовались охота, конные прогулки, театр.

Проживая в той или иной столице, русский дипломат был обречён на постоянное общение со своими иностранными коллегами. Нужно отметить, что тогдашний быт дипломатов ещё не был так ярко подвержен блоковым или идеологическим влияниям, а потому все дипломаты встречались со всеми своими коллегами, вместе убивали время или проводили его с пользой, пытаясь получить нужную информацию.

Неформальное общение дипломатов, как правило, проходило в рамках английских клубов, которые учреждались там, где присутствовали англичане. А поскольку присутствовали они везде и устраивали свой быт так, как привыкли они устраивать на своём острове, то английские клубы находились почти во всех европейских столицах. Посланники становились членами клуба без всякой баллотировки — начальство, как жена Цезаря, было во все времена вне всяких подозрений. Рядовому секретарю или атташе нужно было баллотироваться и иметь рекомендации от двух членов клуба. В Афинах кто-то из дипломатов при поступлении членом в Английский клуб был забаллотирован, а потому после этого желающих стать его членом резко поуменьшилось. Репутация недопущенного в клуб избранных была не к лицу дипломату. Уже известный нам Соловьёв решил эту проблему изящно просто: он взял рекомендации у греческого премьера Теотокиса и министра иностранных дел Романоса, и Английский клуб «прокатить» протеже таких влиятельных особ не осмелился.

Английские клубы часто являлись ареной для «выяснения отношений» между дипломатами, особенно послами. До вступления в «сердечное согласие» отношения между Англией и Россией из прохладных и натянутых часто переходили во враждебные, что, естественно, отражалось на поведении их дипломатов. «Кошка пробежала» в 1905 году в Софии и между английским поверенным Д. Бьюкененом, исполнявшим обязанности президента «Юнион-клуба», и посланником Ю. П. Бахметьевым. Причиной неприязни между высокопоставленными дипломатами явился немецкий журнал «Симплициссимус», опубликовавший карикатуру на Николая II. Русский посланник сообщил, что лично уничтожил не понравившийся ему экземпляр указанного печатного издания, и порекомендовал английскому коллеге прекратить выписку на клуб этого журнала, а тот ответил, что если он последует его совету, то скоро в библиотеке клуба не останется ни одного журнала. Тогда Бахметьев попросил вычеркнуть из списка членов клуба его и всех его подчинённых. Не желая подвергнуться обвинению в том, что он умышленно заставил русских дипломатов выйти из состава «Юнион-клуба», Бьюкенен вместе с членами правления подал в отставку, созвал собрание клуба, доложил о случившемся факте и предложил выбрать новый состав правления. Д. Бьюкенен пишет, что собрание почти единогласно — против выступил лишь секретарь греческой миссии — переизбрало всех старых членов правления. «Господин Бахметьев, конечно, был разъярен и после этого игнорировал меня», — сообщает в своих мемуарах англичанин.

День вице-консула генерального консульства России в Индии Л. X. Ревелиотти (конец XIX века) во время нахождения в летней резиденции в Симле начинался на главной улице Mall Ridge — месте встречи высшего общества. Там англичане и иностранные консулы показывали себя и смотрели, как выглядят другие. Днём все спускались в долину на так называемые Polojimkana — верховые скачки. Затем в местечке Нальдера, что в четырёх километрах от Симлы, начинались игры в лаун-теннис и гольф. Те, кто не играл в теннис и гольф, здесь же охотились на фазанов и куропаток. Практически весь день вице-консула состоял из одних развлечений. И это, конечно, было слишком утомительно — приходилось переодеваться по пять-шесть раз в день!

В Петербурге излюбленным рестораном дипкорпуса было заведение под названием «Контан». Поход туда в июле 1913 года находившегося в отпуске секретаря миссии М. Н. Чекмарёва со своим румынским коллегой Карлом Аурелиани закончился грандиозным скандалом, и отпускнику пришлось писать объяснительную записку министру.

К. Аурелиани появился на открытой террасе ресторана с русской дамой. Дипломаты заняли место за столиком, сделали заказ и углубились в приятную беседу. Казалось, ничто не предвещало беды. За столиком рядом сидела мужская компания в составе камергера двора П. В. Родзянко (брат известного политика М. В. Родзянко), князя Вяземского, артиллерийского офицера Крестьянинова, секретаря турецкой миссии Туэни-бея и ещё нескольких мужчин.

Затем перед дамой румынского дипломата неожиданно возник швейцар ресторана и начал усиленно уговаривать её оказать внимание сидевшему рядом Крестьянинову. Чекмарёв и Аурелиани с трудом отбились от непрошеного парламентёра, но артиллерист Крестьянинов своих попыток познакомиться с дамой не прекратил. Некоторое время спустя перед троицей снова появился швейцар и сообщил, что даму вызывают в вестибюль к телефону. И эта попытка ухаживания была отбита, но румын встал и пошёл жаловаться администратору. Некоторое время спустя он вернулся и взволнованно сообщил Чекмарёву что в вестибюле встретил швейцара и сделал ему замечание, но тот ответил дерзостью, и тогда пришлось «дать ему в морду лица».

Возникло общее оживление, начал выступать камергер двора Родзянко, заявивший во всеуслышание, что он не допустит избиения славянина каким-то иностранцем на славянской земле, и тогда пришлось вмешаться в дело Чекмарёву Ему удалось замять инцидент, но вскоре выяснилось, что его дипломатические усилия запоздали. Уже была вызвана полиция, в ресторане появился пристав и сказал, что без протокола дело замять не удастся.

На следующий день в газете «День» появилась заметка, в которой неизвестный журналист в ярких красках описал драку в ресторане «Контан», причём исказил ход событий до неузнаваемости. Журналист явно находился на шовинистической волне, охватившей в этот период консервативные слои России. На Балканах заканчивалась война с Турцией, победившие в войне Болгария, Сербия, Греция и Черногория «отхватили» себе приличные куски от Османской территории и не желали делиться с Румынией, которая за свой нейтралитет в войне требовала от Болгарии Силистрию, завоёванную в 1877 году русской доблестной армией.

«Кулачный дебют» румынского дипломата со швейцаром ресторана «Контан» вылился в большой политический скандал. Свидетель происшествия турецкий дипломат Туэни-бей сделал всё возможное, чтобы дипломатический корпус узнал о нём именно в его версии.

Мораль сего рассказа такова: не следует ходить в рестораны, если там отдыхают братья Родзянко — обязательно что-нибудь случится. Кстати, свидетель скандала Чекмарёв состоял сотрудником шифровального отдела, и в более поздние времена ему вряд ли бы разрешили свободно встречаться с иностранцем. Но тогда на образ жизни шифровальщиков МИД никаких ограничений ещё не накладывало.

Граф Ламздорф в своём дневнике очень часто упоминает о ежедневных чаепитиях на Певческом Мосту. Обычно это происходило в специально отведённой комнате в обществе нескольких своих товарищей по службе (Оболенский-Нелединский, Д. Капнист и др.). Но чай любили не только чиновники первых двух-трёх классов, но и рядовые сотрудники, о чём, в частности, свидетельствуют мемуары и И. Я. Коростовца, и П. С. Боткина.

Последний пишет, что на каждом этаже министерства находились чайные комнаты, и посторонние туда были невхожи — в чайной собирались только чиновники одного департамента. Посредине комнаты стоял огромный самовар, вокруг которого ключом била жизнь. Чай пили все, «от мала до велика». В чайное время департаментские залы пустели, и все устремлялись к самовару. Тот, кто был занят срочной работой и продолжал трудиться, посылал в чайную комнату курьера, и тот приносил ему стакан горячего чая.

Каждый выдержавший экзамен на дипломатический ранг покупал на всю чайную пирог, который обычно заказывался в кондитерской у Беррена на Малой Морской улице. Все именинники, награждённые, приехавшие в отпуск или отправлявшиеся за границу тоже непременно приходили в чайные комнаты с пирогом.

После 16.00 чаепитие у себя устраивал министр — естественно, только для высшего начальства. Если к кому-либо из начальства приходил посетитель и желал с ним увидеться, то курьер говорил:

— Придётся подождать, они у министра чай пьют. Что делалось на министерском чаепитии, можно было только догадываться. Скорее всего, обменивались мнениями насчёт освободившихся вакансий. Об этом можно было судить по настроению вернувшихся на рабочие места начальников. В хорошем настроении начальник подписывал бумаги не глядя, в дурном — бумага летела обратно для переписки. Иногда из министерской чайной проникал слух: кто-то помер за границей, и на его место прочат Иванова, но вот кто займёт место Иванова — Сидоров или Петров, — это совершенно неизвестно. Ах, всё-таки Сидоров? Вот счастливчик! Но, чёрт возьми, какая вопиющая несправедливость!

Тем не менее все идут к Сидорову и поздравляют с назначением.

— Перестаньте, господа, — отвечает Сидоров, то ли на самом деле не предполагая о повышении, то ли лукавя. — Здесь нет и доли правды, пустой слух!

Ему, естественно, не верят и каждый в душе думает:

«Так я тебе и поверю… Сам себе всё устроил, интриган, а теперь…»

Вот какие мысли и настроения навевали традиционные чаепития внутри многомачтового корабля под названием «Певческий Мост», плывшего в петербургском тумане, преодолевая все штормы, бури и подводные рифы…

В конце своего существования министерство решило придать сложившейся традиции чаепития некую форму. Возникло чайное общество Азиатского департамента — «ЧАДО», объединившее на добровольных началах всех рядовых любителей восточного напитка. Как вспоминает Чиркин на момент своего поступления в МИД в 1902 году, помещение «ЧАДО» представляло собой длинную узкую комнату в глубине коридора, примыкавшую к регистратуре Азиатского департамента. Члены общества во главе с вице-директором Н. Г. Гартвигом за скромную плату получали завтрак в полдень и чай в 16.00.

Исторической реликвией чайного общества были массивные серебряные подстаканники с выгравированными автографами его основателей: Зиновьева, Гартвига, Нератова, бывшего генконсула в Бейруте Лишина, генконсула в Урге Шишмарёва и консула в Бордо и франкофила Комарова, носившего кличку «Le Комарофф».

При особо важных назначениях и подвижке по службе в департаменте устраивались обеды по подписке — обычно в ресторане «Донон» рядом с Певческим мостом. Обеды, обходившиеся каждому участнику в 15 рублей, пробивали порядочную брешь в бюджете молодых дипломатов, но уклоняться от них считалось дурным тоном. К тому же многие из них имели кредит у артельщика МИД (типа ссудной кассы), а также у портных, сапожников и других, рассчитываясь с ними, как правило, при отъезде на заграничную должность подъёмными деньгами. Обед, как пишет Чиркин, обычно состоял из бесконечного ряда закусок и длинного меню, «обильно поливаемого… винами, включая шампанское. Многие после длинного рабочего дня (от 10 утра до 7 вечера), подкрепляя себя не в меру, теряли баланс и покидали ресторан при поддержке товарищей».

Однажды на один такой обед с опозданием явился тамада — Н. Г. Гартвиг и обратился к присутствовавшему за столом сотруднику Китайского стола Шереметеву с просьбой переписать к одиннадцати часам следующего дня срочный доклад министра Николаю II. Гартвиг вручил Шереметеву черновик доклада, который тот почтительно принял и засунул в карман своего сюртука, заверяя начальника, что исполнит всё в точности, как приказано. На другой день и Гартвиг, и Шереметев явились в МИД лишь в начале двенадцатого дня. Шереметев не рассчитал своих сил за обедом в ресторане, проспал и пришёл на работу с невыполненным заданием. Хорошо ещё, что он как-то умудрился не потерять черновика Гартвига! Чиркин пишет, что в первый раз видел доброго и покладистого Николая Генриховича в таком раздражении. К счастью, выяснилось, что у Ламздорфа оставалось в запасе час-полтора до выезда на высочайший доклад, так что Шереметев сумел переписать его доклад в срок

В архиве Министерства иностранных дел, к сожалению, сохранились лишь несколько любопытных документов о деятельности этого общества в 1915–1916 годах, из которых возникает следующая картина.

Пить чай в обществе с формальным уставом и взносами согласилось не так уж и много людей — возможно, дипломаты хотели сперва присмотреться к «ЧАДО», а потом уж определять свою позицию. Количество членов общества в описываемый период составляло то 55, то 77 человек. Это были главным образом чиновники IV–IX классов по Табели о рангах. Размеры членского взноса колебались от 3 рублей 47 копеек в октябре до 4 рублей 23 копеек в мае, что вполне объяснимо, ибо ближе к лету и в летние месяцы жажда мучила дипломатов сильнее, нежели в холодное время года. В какое время собирались члены общества, данных не сохранилось, но мы склонны думать, что это, скорее всего, имело место во второй половине рабочего дня, когда чаи «гоняло» и начальство. Что входило в чайное меню дипломатов, можно было только догадываться — по-видимому чай, булочки, пирожные и бутерброды.

До 1916 года секретарём общества был некто Борис Валерьянович Андреев, который потом выехал в командировку в Стокгольм. В протоколе общества от 23 января 1917 года говорится о компенсации Андрееву расходов, понесённых им на организацию чаепитий из личных средств, и их переводе в Стокгольм. Всего «ЧАДО» задолжало Андрееву за май — октябрь 1916 года 1040 рублей, которые потом разделили на 55 человек с учётом времени их участия в обществе от одного до шести месяцев. Эту сумму Андреев получил в три приёма, о чём свидетельствуют три его расписки в архивном деле. Согласно объяснительной записке кредитора, задолженности в чайном обществе образовывались постоянно, потому что членские взносы, как правило, поступали нерегулярно и несвоевременно, особенно в летние месяцы, пору отпусков, так что секретарю общества приходилось отдавать деньги из своего кармана.

После Андреева почётную должность секретаря общества исполнял некто Котляревский. 24 марта 1917 года Котляревский направил своему коллеге по клубу М. Ф. Алёшину извещение о том, что тот избран его заместителем (при царском режиме такой должности в «ЧАДО», кажется, не было, но теперь по стране триумфально шествовала Февральская революция, и демократические тенденции времени не могли не коснуться и чайного общества дипломатов!), но Михаил Фёдорович попросил поблагодарить товарищей за оказанное доверие и сказал, что «лишён возможности исполнять эту почётную должность». Это тоже было в духе времени: только что отказался от трона преемник Николая II великий князь Михаил Александрович. В архиве Министерства иностранных дел хранится папка с интригующим названием «Отречение М. Ф. Алёшина», но ни одного документа на этот счёт в деле, к сожалению, нет. Дипломаты, как мы видим, обладали чувством юмора и не теряли его в самых сложных ситуациях.

С другой стороны, указанный факт говорит о том, что основы существования «ЧАДО» не потрясла даже революция, хотя определённое влияние она на него всё-таки оказала. Разболталась, по всей видимости, дисциплинка, и члены общества перестали выплачивать членские взносы. Впрочем, это тоже было в духе Нового времени. Котляревский решил этот вопрос кардинальным образом: он написал финансисту А. Э. Нюману письмо, в котором просил его удерживать каждый месяц из сумм вознаграждения каждого члена общества сумму, эквивалентную размерам членских взносов, и приложил список членов «ЧАДО» на 73 человека.

Как финансист Нюман решил этот вопрос, ответить невозможно. Думается, никак не решил — тоже в духе наступившего Нового времени…

 

 

Библиография

 

Источники

Архив внешней политики Российской империи Историко-документального департамента (АВПРИ ИДЦ) МВД России:

Фонд № 133 «Канцелярия министра»:

опись № 470, дела № 11,97 и 101.

Фонд № 159 «Формулярные списки чиновников МВД и дела Департамента личного состава и хозяйственных дел (ДПСиХД)»:

опись № 336/1, дела № 13п. 1–2; 15п. 1,4; 27 п. 4,7,24 и 27; 31п. 19, 20, 24 и 26; 32, 37 п. 12–18 и п. 26–35; 240;

опись № 336/2, дела № 17, 34,128,146, 204, 207, 216, 248, 267, 271, 275, 284, 285, 302, 321, 322, 330, 351, 358, 394, 419,428, 449, 456, 458, 657, 666, 667, 685, 729, 822, 882, 932, 945, 947, 948;

опись № 464, дела № 67, 193, 248, 1217а, 1915, 2084а, 2133, 2748 и 2868; опись № 743/1, дела № 121,198, 235, 255,269, 303, 372, 399,722, 1341.

Фонд № 165/2 «Миссия в Афинах»:

опись № 507, дела № 1345,1348 и 1361.

Фонд № 169/2 «Миссия в Бухаресте»:

опись № 511/1 дела № 195,245,252,260 и 262.

Фонд № 170 «Посольство в Вашингтоне»:

опись № 512/1, дела № 138, 396, 335,694 и 618;

опись № 512/2, дело № 143.

Фонд № 184 «Посольство в Лондоне»:

опись № 520, дела № 716,878,1255,1357,1392 и 1475.

Фонд № 185 «Миссия в Мехико»:

опись № 521, дела № 2, 27 и 47.

Фонд № 187 «Посольство в Париже»:

опись № 524, дела № 2022, 2057,2648 и 2971.

Фонд № 340 «Коллекция документальных материалов чиновников МВД»:

опись № 584, дела № 101 и 102 (архив Н. Г. Гартвига);

опись № 839, дела № 3—11 (архив И. Я. Коростовца);

опись № 840 дела № 28 и 60 (архив А М. Ону);

опись № 876, дела № 99, 101–103,108,114 и 152 (архив Ф.И.Тютчева);

опись № 918, дела № 27 г, 28, 32 и 34 (архив А. С. Грибоедова).

Фонд № 424 «Чайное общество»:

опись № 927, дела № 1–3.

Литература

А. С Грибоедов в воспоминаниях современников. М., 1980.

Акунов В.В. Младотурки // Рейтар. 2005. № 18.

Алданов М. Святая Елена, маленький остров // Юность. 1989. № 5.

Александр Михайлович, вел. кн. Книга воспоминаний. М., 1991.

Америка Illustrated. 2007. № 1–3.

Барятинская М. С. Моя русская жизнь. Воспоминания великосветской дамы 1870–1918. М., 2006.

Берже Л. П. Посольство А. П. Ермолова в Персию // За стеной Кавказа. М., 1989.

Божкова С. Г Российский посланник в Бразилии Ф. Ф. Борель (1829–1831) // Португалистика в Санкт-Петербурге. СПб., 1998.

Боткин П. С. Картинки из дипломатической жизни. Париж, 1930.

Бугиуев С. К. А. М. Горчаков. М., 1961.

Валишевский К. Сын великой Екатерины. Император Павел I. M., 1990 (репринт).

Вигель Ф. Ф. Записки//Русские мемуары 1800–1825. М., 1989.

Витте С. Ю. Избранные воспоминания. М., 1991.

Внешняя политика России XIX и начала XX века. М., 1963.

Гейкинг А. А. Четверть века на российской консульской службе 1892–1917. Берлин, 1921.

Герасимов А. В. На лезвии с террористами. М., 1991.

Герцен А. И. Былое и думы. М., 1967. Т. 1, 2.

Ежегодник МИД России, 1906 г. СПб., 1906.

Епанчин Н. А На службе трёх императоров. М., 1996.

Жихарев М. Я. Докладная записка потомству о П. Я. Чаадаеве // Русское общество 30-х годов XIX в. Люди и идеи. Мемуары современников. М., 1989.

Загородникова Т. Н. Из истории российского генерального консульства в Индии // Снесаревские чтения 96. Душанбе, 1997.

Известия МИД. Приложение к кн. III, 1912 г. «Дипломатическая переписка по Шпицбергену 1871–1912 гг.». СПб., 1912.

Извольский А. П. Воспоминания. Минск, 2003.

Информационный бюллетень УДД МВД РФ. 2000. № 8/1,8/2.

История дипломатии. М., 1963. Т. 2.

Керенский А Ф. Русская революция 1917. М., 2005.

Коковцов В. Н. Из моего прошлого (1903–1919). Минск, 1904.

Кононова М. Деятельность дипломатов царского и Временного правительства в эмиграции 1917–1938 гг. // Международная жизнь. 2001. № 9, Ю.

Коцебу О. Е. Новое путешествие вокруг света в 1823–1826 гг. М., 1987.

Кремлёв (Брезкун) С. Т. Россия и Германия: стравить. М., 2003.

Крестовский В. В. В дальних водах и странах. М., 2002.

Кузнецов А. И. Подготовка и воспитание дипломатов в Российской империи (диссертация канд. ист. наук). М., 2005.

Кук Э. Сидней Рейли на тайной службе Его Величества. М., 2004.

Кунин В. Я Друзья Пушкина. М., 1986. Т. 1, 2.

Лависс Э. Рамбо А. История XIX века. М., 1938. Т. 1–4.

Лаврентьева Е. В. Повседневная жизнь дворянства пушкинской поры. М., 2005.

Ламздорф В. Я. Дневник, 1891–1892. Минск, 2003.

Мальшинский А. Подлинное дело о смерти Грибоедова // Русский вестник. 1890, июнь — июль.

Мильчина В. А Россия и Франция. Дипломаты. Литераторы. Шпионы. СПб., 2006.

Милюков П. К. Воспоминания. М., 1990. Т. 2.

Мудрость тысячелетий (энциклопедия). М., 2006.

Мэсси Р. Николай и Александра. М., 1990.

Набоков К. Д. Испытания дипломата. Стокгольм, 1921.

Оранжевая книга. Сборник дипломатических документов. СПб., 1914.

Очерки истории внешней разведки России. М., 1996. Т. 1.

Очерки истории Министерства иностранных дел России. М., 2002. Т. 1, 3.

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991.

Писарев Ю. А Сербия и Черногория в Первой мировой войне // Первая мировая война. М., 1968.

Половцов А. А. Дневник государственного секретаря. М., 2005. Т. 1, 2.

Раевский Н. А. Портреты заговорили. Алма-Ата, 1983. Т. 1.

Ревелиотти Л. X. Индийские очерки // Возрождение. Париж, 1959- № 90–92,94,98; 1960. № 98.

Российская дипломатия в лицах. М., 1992.

Российский архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Альманах. М., 2004. Вып. XIII.

Ростов А. За кулисами советской дипломатии // Возрождение. Париж, 1959. № 92.

Сафронова Е. В. Вице-консульство России в Пловдиве // Запад и Восток.

Сироткин В. Г. Дуэль двух дипломатий. М., 1968.

Смирнова-Россет А. О. Воспоминания, письма. М., 1990.

Соболева Т. А. Тайнопись в истории России. М., 1994.

События, люди и их исследователи. Воронеж, 1998.

Соловьёв Ю. Я. Воспоминания дипломата (1833–1922). Минск, 2003.

Соотечественник. 2008. № 9,10.

Справочная книга для должностных лиц центральных и заграничных установлений Министерства иностранных дел. СПб., 1869.

Степанова Л. И. Первое консульство России в болгарских землях // Проблемы истории стран Юго-Восточной Европы. Кишинёв, 1989.

Тарле Е.В. Талейран. М., 1993.

Татищев С. С. Император Николай и иностранные дворы. СПб., 1889.

Трубецкой С. Е. кн. Минувшее. М., 1991.

Тургенев Н. И. Россия и русские // Русские мемуары 1800–1825. М., 1989.

Уткин А. И. Русско-японская война. М., 2005.

Хохлов А. И. Ли Хун-чжан в Москве в мае 1896 г. // Снесаревские чтения 96. Душанбе, 1997.

Чернышева О. В. Шведы и русские. Образ соседа. М., 2004.

Чиркин С. В. Двадцать лет на службе. Записки царского дипломата. М., 2006.

Чичерин Г. В. Послы времён канцлера А. М. Горчакова // Новая и новейшая история. 2007. № 2, 3.

Шеремет В. И. Турция и Адрианопольский мир 1829 г. М., 1975.

Широкорад А. Б. Швеция. Гроза с Балтики. М., 2008.

Aberg A. Vur svenska historia. Lund, 1978.

Albertini L. The origins of the war 1914. London, 1952.

Basily N. Memoirs «Diplomat of Imperial Rusia 1903–1917». Stanford, 1973.

Bethman H. Th. Betrachtungen zum Weltkrige. Berlin, 1919. T 1.

Bratbak B. Den russiske adelsfamilie i Espervaer. Рукопись, проект статьи.

Clemenceau G. Grandeur and Misery of Victory London-Bombay-Sidney, 1930.

Fay S. B. The origins of the world war. N. Y, 1949.

Gross A. G. Yakov Smirnov: a Russian Priest of Many Parts // Oxford Slavonic Papers.

Korostovetz J. J. Pre-war diplomacy: The Russo-Japanese problem: Treaty signed at Portsmouth. USA 1905: Diary of J. J. Korostovetz. London, 1920.

New Series. 1975. Vol. VIII.

Nordin M. Nilsson U. Gustav IV Adolf, del I 1778–1804. Stockholm, 2006.

Olsson J.0.1914. Stockholm, 1964.

Sasonoff S. D. Sechsschwerejahre. Berlin, 1927.

Sjoberg S. En furstlig svindel, Tidens Forlag. Stockholm, 1978.

Weibull J. Bernadotterna pu Sveriges tron. Stockholm, 1971.

 

 

Иллюстрации

Граф Николай Петрович Румянцев, министр иностранных дел, канцлер Российской империи с 1809 года. Дж. Доу. 1827 г

Граф Николай Петрович Румянцев, министр иностранных дел, канцлер Российской империи с 1809 года. Дж. Доу. 1827 г

Александр I. P. M. Волков. 1810-е гг.

Александр I. P. M. Волков. 1810-е гг.

Граф Карл Осипович Поццо ди Борго. К. П. Брюллов. 1833–1835 гг.

Граф Карл Осипович Поццо ди Борго. К. П. Брюллов. 1833–1835 гг.

Здание Министерства иностранных дел Российской империи в Санкт-Петербурге

Здание Министерства иностранных дел Российской империи в Санкт-Петербурге

Светлейший князь Александр Иванович Чернышев. Дж. Доу. 1820–1823 гг.

Светлейший князь Александр Иванович Чернышев. Дж. Доу. 1820–1823 гг.

Князь Михаил Семенович Воронцов. Дж. Доу. 1820-е гг.

Князь Михаил Семенович Воронцов. Дж. Доу. 1820-е гг.

Форменная одежда чиновников Министерства иностранных дел. Полукафтаны чинов X–VI разрядов. Первая половина XIX в.

Форменная одежда чиновников Министерства иностранных дел. Полукафтаны чинов X–VI разрядов. Первая половина XIX в.

Граф Карл Васильевич Нессельроде, министр иностранных дел России (1816–1856). Литография Гиппиуса. 1822 г.

Граф Карл Васильевич Нессельроде, министр иностранных дел России (1816–1856). Литография Гиппиуса. 1822 г.

Граф Иоаннис Каподистрия, министр иностранных дел России (1816–1822)

Граф Иоаннис Каподистрия, министр иностранных дел России (1816–1822)

Княгиня Дарья Христофоровна Ливен. Фототипия с рисунка Т. Лоуренса. Около 1812 г.

Княгиня Дарья Христофоровна Ливен. Фототипия с рисунка Т. Лоуренса. Около 1812 г.

Князь К. Меттерних

Князь К. Меттерних

Князь Ш. М. Талейран. Гравюра О. Денуайе с оригинала Ф. Жерара. 1820-е гг.

Князь Ш. М. Талейран. Гравюра О. Денуайе с оригинала Ф. Жерара. 1820-е гг.

Венский конгресс. 1814 год. Акварель. 1810-е гг.

Венский конгресс. 1814 год. Акварель. 1810-е гг.

С. И. Мальцов, секретарь русской миссии в Персии. П. Ф. Соколов. 1830-е гг.

С. И. Мальцов, секретарь русской миссии в Персии. П. Ф. Соколов. 1830-е гг.

Александр Сергеевич Грибоедов, Миниатюра на слоновой кости. Неизвестный художник

Александр Сергеевич Грибоедов, Миниатюра на слоновой кости. Неизвестный художник

Заключение Туркманчайского мира 10 февраля 1828 года. Литография К. Осокина с оригинала В. Мошкова. Конец 1820-х гг.

Заключение Туркманчайского мира 10 февраля 1828 года. Литография К. Осокина с оригинала В. Мошкова. Конец 1820-х гг.

Фетх-Али-шах

Фетх-Али-шах

Генерал Алексей Петрович Ермолов. Дж. Доу. 1820-е гг.

Генерал Алексей Петрович Ермолов. Дж. Доу. 1820-е гг.

Выплата контрибуции персами. Тавриз. Литография

Выплата контрибуции персами. Тавриз. Литография

Венский конгресс. Слева направо: Веллингтон, Лобо, Гарденберг, Сальданха, Левенгьельм, Ноайль, Меттерних, Ла Тур дю Пэн, Нессельроде, Пальмелла, Кесльри, Дальберг, Вессенберг, Разумовский, Стюарт, Лабрадор, Кленкарти, Вакен, Талейран, Гентц, Гумбольдт, Штакельберг, Кеткарт. Гравюра Ж. Годфруа по оригиналу Ж. Изабе. 1819 г.

Венский конгресс. Слева направо: Веллингтон, Лобо, Гарденберг, Сальданха, Левенгьельм, Ноайль, Меттерних, Ла Тур дю Пэн, Нессельроде, Пальмелла, Кесльри, Дальберг, Вессенберг, Разумовский, Стюарт, Лабрадор, Кленкарти, Вакен, Талейран, Гентц, Гумбольдт, Штакельберг, Кеткарт. Гравюра Ж. Годфруа по оригиналу Ж. Изабе. 1819 г.

Способ заделки письма без конверта с припечатанным пером, показывающим спешность пересылки

Способ заделки письма без конверта с припечатанным пером, показывающим спешность пересылки

Павел Львович Шиллинг

Павел Львович Шиллинг

Телеграфный шифровальный аппарат Шиллинга

Телеграфный шифровальный аппарат Шиллинга

Дворцовый курьер. П. Грузинский. 1859 г.

Дворцовый курьер. П. Грузинский. 1859 г.

Почтово-пассажирский дилижанс. XIX в.

Почтово-пассажирский дилижанс. XIX в.

Действительный тайный советник В. П. Титов, посланник в Константинополе (Стамбуле). Автолитография В. Ф. Тимма. Вторая половина XIX в.

Действительный тайный советник В. П. Титов, посланник в Константинополе (Стамбуле). Автолитография В. Ф. Тимма. Вторая половина XIX в.

Здание Императорского российского посольства в Стамбуле. Гравюра на дереве Л. А. Серякова. Вторая половина XIX в.

Здание Императорского российского посольства в Стамбуле. Гравюра на дереве Л. А. Серякова. Вторая половина XIX в.

Граф Николай Павлович Игнатьев. Гравюра на дереве по рисунку П. Ф. Бореля. Вторая половина XIX в.

Граф Николай Павлович Игнатьев. Гравюра на дереве по рисунку П. Ф. Бореля. Вторая половина XIX в.

Первый военно-морской агент в Турции адмирал А. А. Эбергард

Первый военно-морской агент в Турции адмирал А. А. Эбергард

Султанский дворец Долмабахче

Султанский дворец Долмабахче

План российского монастыря и посольского двора в Пекине. 1808 г.

План российского монастыря и посольского двора в Пекине. 1808 г.

Торжественное представление императору Александру II китайского посольства в Зимнем дворце 4 февраля 1870 года. Гравюра на дереве Л. А. Серякова по рисунку К. Брожа. 1870 г.

Торжественное представление императору Александру II китайского посольства в Зимнем дворце 4 февраля 1870 года. Гравюра на дереве Л. А. Серякова по рисунку К. Брожа. 1870 г.

Ли-Хун-Чжан — китайский дипломат, партнер С. Ю. Витте на переговорах России с Китаем 1896 года — с сыном Ли

Ли-Хун-Чжан — китайский дипломат, партнер С. Ю. Витте на переговорах России с Китаем 1896 года — с сыном Ли

Главная улица Пекина. Конец XIX в.

Главная улица Пекина. Конец XIX в.

Вступление и заключительные строки договора Священного союза, заключенного 26 сентября 1815 года

Вступление и заключительные строки договора Священного союза, заключенного 26 сентября 1815 года

Александр Михайлович Горчаков. Г. Ботман. 1874 г.

Александр Михайлович Горчаков. Г. Ботман. 1874 г.

 

Федор Иванович Тютчев. Первая половина 1850-х гг.

Федор Иванович Тютчев. Первая половина 1850-х гг.

 

Обязательство Ф. И. Тютчева не приобретать недвижимость за границей в связи со вступлением в брак. Мюнхен. 1839 г.

Обязательство Ф. И. Тютчева не приобретать недвижимость за границей в связи со вступлением в брак. Мюнхен. 1839 г.

 

Торжественный прием в Зимнем дворце. На переднем плане справа налево: Александр II, Отто фон Бисмарк, А. М. Горчаков. 1860 г.

Торжественный прием в Зимнем дворце. На переднем плане справа налево: Александр II, Отто фон Бисмарк, А. М. Горчаков. 1860 г.

 

Князь М. А. Горчаков, А. Ф. Гамбургер, князь А. М. Горчаков (сидит в центре), барон А. П. Моренгейм, барон А. Г. Жомини. Фото из альбома Александра II

Князь М. А. Горчаков, А. Ф. Гамбургер, князь А. М. Горчаков (сидит в центре), барон А. П. Моренгейм, барон А. Г. Жомини. Фото из альбома Александра II

 

Император Наполеон III

Император Наполеон III

 

Лорд Пальмерстон

Лорд Пальмерстон

 

Граф Павел Дмитриевич Киселев, посол России в Париже (1856–1862)

Граф Павел Дмитриевич Киселев, посол России в Париже (1856–1862)

 

Перо, которым А. Ф. Орлов подписал Парижский договор

Перо, которым А. Ф. Орлов подписал Парижский договор

 

Князь Алексей Федорович Орлов, глава российской делегации на Парижском конгрессе 1856 года

Князь Алексей Федорович Орлов, глава российской делегации на Парижском конгрессе 1856 года

 

Въезд великого князя Николая Николаевича в Тырново 30 июня 1877 года. И. Д. Дмитриев-Оренбургский. 1885 г.

Въезд великого князя Николая Николаевича в Тырново 30 июня 1877 года. И. Д. Дмитриев-Оренбургский. 1885 г.

 

Слева направо: Николай Карлович Гирс, с 1882 года министр иностранных дел Российской империи; Отто фон Бисмарк, рейхсканцлер Германской империи; Дьюла Андраши, министр иностранных дел Австрийской империи. Варшава. 1884 г.

Слева направо: Николай Карлович Гирс, с 1882 года министр иностранных дел Российской империи; Отто фон Бисмарк, рейхсканцлер Германской империи; Дьюла Андраши, министр иностранных дел Австрийской империи. Варшава. 1884 г.

 

Заключительное заседание Берлинского конгресса 13 июля 1878 года. А. фон Вернер. 1881 г.

Заключительное заседание Берлинского конгресса 13 июля 1878 года. А. фон Вернер. 1881 г.

 

Парижский конгресс 1856 года. Слева направо: Кавур, Каулей, Буоль, Орлов, Буркеней, Мантейфель, Гюбнер, Валевский, Джемиль, Бенедетти, Кларендон, Брунов, Али, Гатцфельд, Виллармарина. Иллюстрация ко «Всемирной истории». 1902 г.

Парижский конгресс 1856 года. Слева направо: Кавур, Каулей, Буоль, Орлов, Буркеней, Мантейфель, Гюбнер, Валевский, Джемиль, Бенедетти, Кларендон, Брунов, Али, Гатцфельд, Виллармарина. Иллюстрация ко «Всемирной истории». 1902 г.

 

Николай Карлович Гирс, министр иностранных дел России (1882–1895). 1885 г.

Николай Карлович Гирс, министр иностранных дел России (1882–1895). 1885 г.

 

«Мир в Европе обеспечен». Карикатура. Конец XIX в.

«Мир в Европе обеспечен». Карикатура. Конец XIX в.

 

Граф Михаил Николаевич Муравьев, министр иностранных дел России (1897–1900)

Граф Михаил Николаевич Муравьев, министр иностранных дел России (1897–1900)

 

Князь Алексей Борисович Лобанов-Ростовский, министр иностранных дел России (1895–1896)

Князь Алексей Борисович Лобанов-Ростовский, министр иностранных дел России (1895–1896)

 

Граф Владимир Николаевич Ламздорф, министр иностранных дел России (1900–1906)

Граф Владимир Николаевич Ламздорф, министр иностранных дел России (1900–1906)

Военные, члены российской делегации на Гаагской конференции (слева направо): граф Баранцев, С. П. Шеин, Я. Г. Жилинский, И. А. Овчинников. 1899 г.

Военные, члены российской делегации на Гаагской конференции (слева направо): граф Баранцев, С. П. Шеин, Я. Г. Жилинский, И. А. Овчинников. 1899 г.

 

Российская делегация на Гаагской конференции. Сидят: граф Баранцев, Ф. Ф. Мартенс, Е. Е. Стааль, А. К. Базили, Я. Г. Жилинский. Стоят: Н. А. Гурко-Ромейко, И. А. Овчинников, В. М. Гессен, С. П. Шеин, М. Ф. Шиллинг, Н. А. Базили, М. Г. Преклонский. 1899 г.

Российская делегация на Гаагской конференции. Сидят: граф Баранцев, Ф. Ф. Мартенс, Е. Е. Стааль, А. К. Базили, Я. Г. Жилинский. Стоят: Н. А. Гурко-Ромейко, И. А. Овчинников, В. М. Гессен, С. П. Шеин, М. Ф. Шиллинг, Н. А. Базили, М. Г. Преклонский. 1899 г.

 

Статс-секретарь, действительный тайный советник С. Ю. Витте

Статс-секретарь, действительный тайный советник С. Ю. Витте

 

Русская делегация на переговорах в Портсмуте. 1905 г.

Русская делегация на переговорах в Портсмуте. 1905 г.

 

Члены российского консульства в Корее: С. В. Чиркин (крайний слева), российский консул в Чхонджине (Сейсине) А. С. Троицкий (предположительно крайний справа), генеральный консул России в Сеуле А. С. Сомов (второй справа). Сеул. 1912 г.

Члены российского консульства в Корее: С. В. Чиркин (крайний слева), российский консул в Чхонджине (Сейсине) А. С. Троицкий (предположительно крайний справа), генеральный консул России в Сеуле А. С. Сомов (второй справа). Сеул. 1912 г.

 

П. А. Столыпин и А. П. Извольский на яхте «Штандарт» в финских шхерах. Снимок сделан императрицей Александрой Федоровной. 1909 г.

П. А. Столыпин и А. П. Извольский на яхте «Штандарт» в финских шхерах. Снимок сделан императрицей Александрой Федоровной. 1909 г.

 

Переговоры С. Д. Сазонова с Р. Пуанкаре в Париже. 1910-е гг.

Переговоры С. Д. Сазонова с Р. Пуанкаре в Париже. 1910-е гг.

 

Черногорский князь Николай

Черногорский князь Николай

 

Дипломатический паспорт П. П. Голенищева-Кутузова-Толстого. 1903 г.

Дипломатический паспорт П. П. Голенищева-Кутузова-Толстого. 1903 г.

 

Примечания

1. Потентат (от лат. potentatus — верховная власть) — властелин, властитель.

2. Непонятно, по каким соображениям наш монарх удостоился прозвища «Луиза», то ли из-за того, что его супругу в девичестве звали Луизой, то ли за нежную девичью кожу на лице, то ли за постоянный румянец на щеках, но все русские дипломаты звали его за глаза именно так.

3. Оба монарха были женаты на баденских сестрах-принцессах.

4. С лёгкой руки Наполеона, назвавшего Александра I «лукавым византийцем», русский император приобрёл в Европе устойчивую репутацию лицемера.

5 Николай I имел на этот счёт принципиальное мнение: он полагал, что любое правление — республика или монархия — хорошо, если оно осуществляется честно и открыто. Сам он был сторонником абсолютной монархии, поскольку считал, что иная форма правления для России не годилась. «Как частный человек, ежели бы я выбирал, при каком правлении жить, я бы выбрал для себя и своей семьи республику; на мой взгляд, такая форма правления лучше всего обеспечивает гарантии и безопасность. Но она подходит не для всякой страны; она применима для одних и опасна для других. Так что лучше придерживаться того, что выверено временем». Конституционную монархию, при которой монарх лишён всяких властных полномочий, Николай не понимал: «…мне непонятна монархия представительная. Это способ правления лживый, мошеннический, продажный…»

6 На Аляске креолами в XVIII–XIX веках назвали потомков от смешанных браков русских с алеутами, эскимосами или индейцами.

7 До рождения у Николая II сына, царевича Алексея, брат Михаил считался наследником трона.

8 Жозеф Шарль Поль Бонапарт (1822–1891) — принц, известный под шутливым прозвищем «Плон-Плон», младший сын короля вестфальского Иеронима Бонапарта.

9 Дипломатические отношения России с Болгарией в это время были прерваны. Стефан Стамболов (1854–1895) — политический и государственный деятель Болгарии. В 1887–1894 годах — глава правительства. Установил в стране режим диктатуры и полицейского террора, во внешней политике ориентировался на Австро-Венгрию и Германию.

10 Юрий (по формулярному списку МИД Георгий) Петрович Бахметьев (1846–1928) — из дворян, гофмейстер двора, учился в Оксфордском университете, в МИД России с 1870 года, женился на дочери американского посла в Вене Эдуарда Фитцджеральда Билла, служил рядовым дипломатом в Пекине, Вашингтоне и Париже, а потом возглавлял русские миссии и посольства в Греции, Болгарии, Японии (1905–1908) и США (19П-1917). Он был единственным царским дипломатом, не пожелавшим служить Временному правительству.

11 Депешами царские дипломаты, строго говоря, называли только письменные донесения послов и посланников, а не телеграммы, как это принято среди «непосвящённой» публики.

12 Летом 1891 года на Памир был послан отряд полковника Ионова, чтобы продемонстрировать претензии России на этот регион. Во время своей экспедиции Ионов арестовал и выслал в Афганистан двух английских офицеров — Янгхазбэнда и Дэвидсона.

13 К этому, для данного случая (лат.). Термин, употребляемый в международном праве в отношении органов, создаваемых для выполнения определенных (обычно временных) функций.

14 Драгоман — переводчик при дипломатической миссии или консульстве (обычно в странах Востока). Из-за незнания восточных языков главами дипломатических и консульских миссий драгоманы играли в царской дипломатии значительную роль и выполняли важные политические поручения.

15 Старый «туркестанец», он был первым дипломатическим агентом при туркестанском губернаторе и первым дипломатическим представителем в Бухаре.

16 А. А. Савинский, благодаря своим широким связям в Петербурге, потом сумел стать полезным и Извольскому. Позже он был назначен посланником в Стокгольме, а потом — в Софии, где и оставался до объявления Болгарией войны России.

17 Изменения состояли в том, что Наполеон решил преобразовать республику в королевство и посадить на трон своего брата Людовика.

18 Выговор, упрёк (фр.).

19 И хотя с современной точки зрения биграммный код не рассматривается как стойкий, описание его может показаться читателю достаточно сложным. Привожу его лишь для наглядности.

20 Не путать со статским советником А. А. Долматовым.

21 Николай Александрович Базили (1883–1963) — в 1912–1914 годах — вице-директор канцелярии МИД, в 1916–1917 годах — заведующий дипломатической частью канцелярии главнокомандующего русской армией, после 1917 года в эмиграции. Автор книг «Россия под советской властью» (Париж, 1937) и «Дипломатия Российской империи» (Стэнфорд, 1973).

22 Сергей Александрович Соболевский (1803–1870) учился вместе с «кудрявым мальчиком» Львом, младшим братом А. С. Пушкина, в благородном пансионе при Петербургском университете, где, в частности, преподавали В. К Кюхельбекер и А. И. Тургенев. Александр Пушкин часто навещал своего брата в пансионе и познакомился с Соболевским.

23 Общий процент дворян среди царских чиновников по всей Российской империи не превышал тогда цифры 31.

24 Система конкурсных экзаменов существует в настоящее время во всех дипломатических службах Европы, а вот у нас в России стать дипломатом мимо МГИМО практически невозможно. Да и поступить в этот вуз простому смертному — это всё равно, что грешнику попасть в рай. Такая монополия и искусственная кастовость вряд ли идёт на пользу делу нынешней русской дипломатии.

25 Сын С. П. Боткина (1832–1889), знаменитого терапевта и профессора Военно-медицинской академии.

26 Юрий Яковлевич Соловьёв 34 года своей жизни отдал дипломатической службе России. Его карьера в некотором роде является показательной для среднего дипломата, не имевшего сильной руки в центральном аппарате и полагавшегося лишь на собственные знания, опыт и ум. Он начал работать в Министерстве иностранных дел России младшим делопроизводителем и накануне распада России дослужился до ранга посланника. Юрий Яковлевич, которого революция застала на посту в Мадриде, в 1920 году вернулся в Советскую Россию и стал служить новому режиму. Он оставил после себя ценные воспоминания, которые отличают наблюдательность, интерес к разным сторонам жизни, честность и искренность. Его воспоминания — зеркальное отражение повседневной жизни рядового русского дипломата конца XIX — начала XX века.

27 Член Государственного совета H. С. Абаза (1837–1901).

28 Боткин намекает здесь на «увлечение» русского правительства и русской дипломатии «восточным вопросом», поддержкой единокровных и единоверных балканских славян — Сербии и Черногории.

29 Как раз черновики-то и осели в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ), а оригиналы чаще всего имеются только с входящих документов.

30 До окончания Первой мировой войны, кроме посла в Берлине, многие страны держали миссии и посольства в бывших княжествах и землях Германии, которые хотя и вошли в состав объединённой Германии, но продолжали сохранять некоторые признаки былой независимости.

31 А. К. Бенкендорф с трудом перенёс гибель в войне своего любимого единственного сына. Потом последовало охлаждение отношений с Сазоновым, а 7 января 1917 года он простудился, заболел воспалением лёгких и через пять дней скончался. На нём царский период дипломатии в Великобритании фактически закончился.

32 Министр-резидент — дипломатический представитель, по рангу стоящий ниже посланника.

33 Балканы, между прочим, считали тогда регионом восточным (из-за его оккупации Турцией), а Русско-турецкая война 1877–1878 годов называлась «Восточной».

34 Подобный отказ от поездки для нынешнего дипломата, если он не был мотивирован состоянием здоровья или другими уважительными причинами, означал бы, что никакого другого предложения он никогда бы больше не получил и стал бы безвыездным. В царском Министерстве иностранных дел, как мы видим, дипломат имел право выбирать, и никакими репрессивными мерами это ему не грозило.

35 Поскольку других подобных прецедентов автору не встретилось, он затрудняется ответить, было ли это общим правилом, или в отношении способного и «самоотверженного» дипломата сделали приятное исключение.

36 Brio — возбуждение, оживление (англ).

37 Квиринал — официальное название правительства Италии в XIX — начале XX века.

38 По этому же адресу и в этом же доме располагается и нынешнее посольство России в Риме.

39 Вализа (фр.) — прочный брезентовый прорезиненный мешок, в котором перевозятся дипломатическая почта и грузы.

40 Впрочем, требование о продаже супругой-иностранкой своей недвижимости или об отказе от таковой, кажется, было отменено — во всяком случае, в архивных брачных делах дипломатов такого документа обнаружено не было.

41 Порядок прежде всего! (нем.).

42 Виктор Фёдорович Люба — статский советник, специалист по китайскому и маньчжурскому языкам. Согласно формулярному списку, начал службу в МИД драгоманом в Урге (1890), потом работал консулом в том же городе (1906), а позже генеральным консулом в Харбине (1907–1908). Время нахождения под судом отображено в послужном списке Виктора Фёдоровича весьма эвфемически: «Уволен от должности консула в Харбине по случаю назначения его состоящим в ведомстве Министерства. 21 августа 1909 г.». Последняя запись в списке за 1915 год свидетельствует о том, что В. Ф. Люба» снова «заткнул» собой новую «дипломатическую дыру», поехав консулом в город Кобдо с одновременным прикомандированием на два месяца (!) к 4-му Департаменту МИД. Совершенно очевидно, что бедный Люба, этот гоголевский Акакий Акакиевич Башмачкин от дипломатии, был любимой игрушкой мидовских кадровиков, помыкавших им, как заблагорассудится, и не давших ему никакого шанса вырваться из захолустной монгольско-китайской орбиты.

43 Происходит от латинского слова «заслуженный».

44 Майорат — наследование недвижимости, в первую очередь земли, по принципу первородства в семье.

45 В этой части нашего повествования, посвященной повседневной деятельности царских дипломатов, работавших в миссиях и посольствах Российской империи в конце XIX — начале XX столетия, используются воспоминания П. С. Боткина, С. В. Чиркина, И. Я. Коростовца и Ю. Я. Соловьёва. Мы познакомились с мемуаристами в первой части книги, а теперь последуем за ними к местам их заграничной службы.

46 Александр Иванович Рибопьер — действительный тайный советник, действительный камергер двора, член Государственного совета. Службу начинал в конном полку при Екатерине II, в 1798 году причислен к Коллегии иностранных дел, работал в посольстве в Вене, в 1806–1807 годах — в походах с армией в качестве дипломатического комиссара при главнокомандующем. Потом работал на руководящих постах в финансовой и банковской областях. В 1824 году вернулся в КИД, был назначен посланником в Константинополь, а после этого — в Берлин. Уволен из Министерства иностранных дел в 1839 году.

47 Лябушер, получив назначение в Каир, добирался туда из Лондона полгода, застряв на долгое время в Германии. Форин Оффис почему-то забыл снабдить его подъёмными, и молодой дипломат, с присущим англичанам чувством юмора, добирался до места службы пешком.

48 Несессер (от фр. necessaire, буквально — необходимый) — дорожный футляр или небольшой чемодан с предметами туалета.

49 Что такое американские миссионеры, в «красках» описывает в одном из своих рассказов Карел Чапек. Он в 20-е годы прошлого века путешествовал на пароходе вокруг Норвегии и с трудом выдержал присутствие этой агрессивной, убогой по своим взглядам и лицемерной породы людей. Американцы вообще считают себя призванными нести везде и всюду свою правду жизни и навязывать её другим. Только в описываемое здесь время они вели себя ещё мирно — солдаты и напалм придут позже. Читай «Тихого американца» Г. Грина.

50 Таврёный (спец.) — с выжженным тавром, метками.

51 Путешествующие монгольской почтой китайские чиновники за барана не платили, полагая, что он входит в «обслуживание». Если баран им был не нужен, то они требовали от монголов вернуть им его стоимость. Монголы обижались и китайцев за это недолюбливали.

52 Не путать с другим Каульбарсом, братом спецпосланника, Александром Васильевичем, 1844 года рождения, генерал-майором, также работавшим в 1882 году в Болгарии.

53 Ранг министров-резидентов был введен в употребление Ахейским конгрессом 21 ноября 1818 года. Министрами или полномочными министрами длительное время называли тогда посланников.

54 Так в тексте.

55 Не путать с бароном В. Б. Фредериксом (1838–1927), министром двора при императоре Николае II.

56 Министр иностранных дел Мексики Игнасио Марискаль.

57 Братья Максим Максимович и Давид Максимович Алопеусы происходили из финских шведов, оба — креатуры Нессельроде.

58 Конфидент — доверенное лицо.

59 От лат. senilis — старческий.

60 Сенильный, слабоумный.

61 В отношении даты его рождения и смерти имеются самые противоречивые данные.

62 Александр Петрович Ольденбургский (1844–1932) — командующий гвардейским корпусом в 1885–1889 годах. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов в чине генерал-майора. С 1895 года — генерал от инфантерии и генерал-адъютант свиты Его Императорского Величества. С 1896 года — сенатор, член Государственного совета.

63 Карл Осипович (Карл Лндре) Поццо-ди-Борго (1764–1842) — из корсиканских дворян. Его отец Мария Поццо-ди-Борго был женат на кузине Карло Наполеоне, отца Наполеона, и жил в Аяччо в одном доме с Бонапартами. Однажды Поццо-ди-Борго-старший поссорился с Карло Наполеоне и вылил ему на голову ночной горшок. Потерпевший подал на обидчика в суд, выиграл дело, но с тех пор между родами Поццо-ди-Борго и Бонапартами существовала вендетта. В 1871 году, когда парижские коммунары разорили дворец Тюильри, резиденцию членов семьи Наполеонов, один из потомков Поццо-ди-Борго купил строительный мусор от дворца, вывез его на Корсику и построил из него в Аяччо дом с видом на залив. Это был последний акт вендетты между враждовавшими родами.

64 Не путать с камергером M. А. Хитрово (1837–1896), посланником в Бухаресте в 1886–1891 годах.

65 Александр Антонович де Бальмен — граф, полковник, вступил в русскую службу сержантом лейб-гвардии Преображенского полка (1784), в 1788 году переведён вахмистром в Конную гвардию, в чине ротмистра именным повелением императора Павла переведён в 1799 году на статскую службу, а в 1800 году — переименован в надворные советники Коллегии иностранных дел и отправлен сверхштатным сотрудником в русскую миссию в Сардинии, а в 1803 году — в миссию в Неаполе. Таким образом, он был свидетелем освобождения Неаполя от французов русскими моряками, возвращения к трону сардинского короля Фердинанда и, возможно, встречался с адмиралом Г. Нельсоном и супружеской парой Гамильтон. После Италии А. А. Бальмен выполнял ряд ответственных дипломатических поручений императора Александра в Праге, Карлсбаде, Дрездене, Вене, Стокгольме и Лондоне, а после смерти Наполеона переведён в лондонскую миссию сверхштатным сотрудником. Уволен из Министерства иностранных дел в 1828 году.

66 См.: Григорьев Б. Я, Колоколов Б. Г. Повседневная жизнь российских жандармов. М.: Молодая гвардия, 2007.

67 Не путать с братом Петром (1827–1889), послом в Англии в 1874–1879 годах.

68 В 1886–1889 годах H. С. Долгорукий был посланником в Персии.

69 Илиодор — монах, решившийся сделать карьеру на политическом поприще. Выступал против созыва 1-й Государственной думы, вошёл в контакт с охранкой, а позже, 16 декабря 1911 года попытался вместе с епископом Гермогеном, юродивым Митей Козельским и писателем И. А. Родионовым «вразумить» и наставить на путь истинный Г. Распутина. Распутин на квартире Гермогена покаялся в грехах, обещал больше никогда не переступать порог царского дома, но обещания не выполнил и пожаловался царю на своих «обидчиков». В результате Илиодор был вынужден спасаться бегством от уголовного преследования. В 1916 году он оказался в США и использовал своё там пребывание для опубликования пасквилей на Россию и Николая II.

70 Ю. П. Бахметьев имеет в виду военно-морского атташе Великобритании в Нью-Йорке Гая Гонта (Guy Gaunt), военно-морского разведчика, номинально возглавлявшего некоторое время резидентуру СИС в США. Как нам сообщает английский историк Э. Кук, Гонт во время Русско-японской войны 1904–1905 годов находился в Маньчжурии, был тесно и долго связан с известным агентом СИС и авантюристом Сиднеем Рейли, в том числе и в США, и вообще был настроен резко антирусски.

71 Архив миссии был разграблен и сожжён толпой во время убийства Грибоедова и многих сотрудников миссии.

72 Ныне Тебриз.

73 «Некий гуссейн» — это, по всей видимости, мехмендар Мирза Абул-Гуссейн-хан, обычно приставляемый к иностранным дипломатам, а в данном случае — к генконсулу Амбургеру. После бегства последнего из Тавриза перс остался караулить русское консульство.

74 Генконсул в Тавризе.

75 Орфография сохранена.

76 Жестокое сердце (перс.).

77 То есть посланник.

78 Орфография сохранена.

79 Орфография сохранена.

80 Орфография сохранена.

81 Орфография сохранена.

82 Персидские авторы потом проговорились, что в заговоре против русской миссии принимали участие улемы, то есть учёные-богословы, и зажиточные граждане Тегерана, а вовсе не чернь. «Дело вышло из рук государственных вельмож», — пишут они. Выходит, замечает Мальшинский, оно находилось-таки в их руках!

83 В 1904 году он умер в Тегеране от тяжёлой болезни.

84 Доходной.

85 Приставка «мирза» перед именем носит оттенок учёности и образованности, в то время как после имени она указывает на принадлежность к аристократическому роду.

86 Из деликатности П. С. Боткин изменил фамилию героя этого эпизода.

87 Албазинцы — потомки русских казаков, взятых в плен маньчжурами ещё в XVIII веке при осаде крепости Албазин. Пленные служили телохранителями богдыхану, женились на китаянках, окитаились и окончательно позабыли русский язык. Их потомки, то ли сохранившие, то ли восстановившие православную веру, носившие русские имена типа Лука, Наум и Фрол, нанимались в прислугу к дипломатам русской миссии.

88 Англичане в Китайской империи занимали некоторые административные должности.

89 Симоносекский договор от 17 апреля 1895 года подвёл итоги Японо-китайской войны 1894–1895 годов и признал Корею самостоятельным государством. Китай уступил Японии Ляодунский полуостров, а также Пескадорские острова и Тайвань. Кроме того, Китай должен был выплачивать Японии контрибуцию в 200 миллионов лян (около 300 миллионов рублей по тогдашнему курсу). После вмешательства России, Франции и Германии, сосредоточивших в регионе свои флоты, Япония была вынуждена вернуть Китаю Ляодунский полуостров, заплатив контрибуцию в размере 30 миллионов лян.

90 А. Кассини был потом послом в США и в Испании, а в 1909 году уволен на пенсию с единовременным пособием в размере 30 тысяч рублей на погашение долгов. Он жил со своей второй женой в Париже и умер там в разгар Первой мировой войны. В 1905 году граф пожелал встретиться со своим опальным секретарём Коростовцом, возвращавшимся из США после участия в русско-японских переговорах в Портсмуте. Описывая эту встречу в своём дневнике, И. Я. Коростовец ни словом не упоминает об общем их «китайском» прошлом.

91 В её состав входили великий князь Александр Михайлович, авантюрист А. М. Безобразов, назначенный Николаем II статс-секретарём, предприниматель В. М. Вонлярлярский, контр-адмирал А. М. Абаза, министр внутренних дел В. К. Плеве и другие, которые в конечном итоге ввергли Россию в безответственную войну с Японией. Дубасову и К° удалось навесить себе на грудь и на шею достаточно орденов при подавлении так называемого боксёрского восстания, во время которого наши «вояки» штурмовали мирные китайские города.

92 Алексей Дмитриевич Старцев — сын декабриста Н. А. Бестужева от его гражданского брака. Он воспитывался в семье купца Д. Д. Старцева и впоследствии стал крупнейшим сибирским промышленником и купцом. А. Д. Старцева и его дом описывает В. В. Крестовский, побывавший в Чифу в сентябре 1880 года. Дом Старцева стоял тогда на вершине скалистого северо-восточного берега, откуда открывался вид на юго-восточную часть города и на горы. Строительство дома, пишет писатель, обошлась Старцеву в 6500 долларов. Англичане, в частности английский консул, чинили ему всяческие препятствия в покупке участка для дома, дело дошло до суда, который и решил дело в пользу русского купца. «С тех пор англичане только скалят на него со злости зубы, но молчат и, наконец, успокаиваются, видя, что до сих пор никто из русских ещё не последовал его примеру», — отмечает писатель. Старцев со своим семейством приезжал в Чифу только на лето, а остальное время он жил в Ханькоу и Тяньцзине.

93 По уставу кирасу можно было носить лишь в конном строю.

94 Король Георг I кончил плохо: в 1913 году, во время 2-й Балканской войны, он стал жертвой покушения в Салониках со стороны болгарского четника.

95 Греки украшают свои церкви национальными флагами.

96 В Токио Р. Р. Розен выступил в неблагодарной роли Кассандры и всеми способами пытался отговорить Петербург от дальневосточной авантюры, но верх взяли прохиндеи типа А. М. Безобразова и А. М. Абазы. Голос дипломата не был услышан, и накануне войны, в 1904 году, он был отозван со своего поста и назначен посланником в Вашингтон, где через год помогал С. Ю. Витте вести мирные переговоры с японцами. Аналогичную роль и с тем же «успехом» Розену пришлось играть накануне Первой мировой войны. Уже в разгар военных действий он призывал Сазонова, а потом и Керенского заключить с немцами мир, за что ему потом в эмиграции союзные державы отказывали в визе. Ему с трудом удалось въехать в США, где в 1922 году он трагически погиб, попав под автобус в Нью-Йорке.

97 Город на далматинском побережье Адриатического моря.

98 Позже Палестинское общество России построит в Бари и русскую церковь, и странноприимный дом для русских паломников — тот самый, который весной 2007 года итальянское правительство во время визита туда президента В. В. Путина вернёт в собственность России.

99 Третья дочь Миколы была выдана замуж за итальянского короля Виктора-Эммануила III, а старшая Зорка — за сербского князя, а потом короля Сербии Петра Карагеоргиевича. Виктор-Эммануил III познакомился со своей черногорской женой в Москве во время коронации Николая II и посетил своего тестя в Цетинье лишь один раз. Княжеский двор черногорского князя был фактически главным штабом закулисных махинаций и интриг, осуществляемых с помощью верных дочерей князя сразу в четырёх державах. Особенно бесцеремонно вёл себя князь Микола в Сербии.

100 Вторая империя просуществовала во Франции с 1852 по 1870 год.

101 Николай II отдаст Карлу I ответный визит летом 1914 года накануне войны.

102 Титул царя Болгарии он получит в 1908 году.

103 Ещё более странным было то, что германские княжества и королевства продолжали содержать друг у друга свои дипломатические представительства. Этот анахронизм был ликвидирован лишь после 1918 года.

104 Первое место среди вюртембергского дворянства занимали так называемые медиатизированные князья. Медиатизация — вынужденный отказ от суверенных прав — произошла при Наполеоне в 1806 году. Некоторые из медиатизированных князей сохранили за собой право иметь фамильный статус, фамильные ордена и ряд других формальных привилегий утраченной самостоятельности.

105 Другой сын канцлера Константин (1841–1926) пошёл по придворной части — он был шталмейстером.

106 Кружной курьер — курьер, который имеет вполне конкретный регион для обслуживания русских дипломатических представительств.

107 Мадрид в климатическом отношении на самом деле расположен неудачно: он находится на высоком Кастильском плоскогорье, где летом очень жарко, а зимой стоят холода, сопровождаемые ветрами. Это определяет и характер кастильцев: они не могут не быть ленивыми и раздражительными и при случае с лёгкостью пускают в дело нож (наваху).

108 Легализация документа — снабжение иностранного документа заверительной подписью консула, после чего он считается годным для использования и предъявления в стране гражданства консула.

109 Написано в 1921 году.

110 Консульские секретари фактически выполняли функции вице-консулов, но незаслуженно не получали это звание, что конечно же отрицательно сказывалось на их материальном и служебном положении.

111 С. В. Чиркин называет его В. К. Арсеньевым.

112 Не путать с Арсеньевым-вторым, сотрудником императорской миссии в Бухаресте, действительным статским советником и 1-м секретарём миссии в 1915 году.

113 Проверка по французскому словарю выявила полную смысловую идентичность французского варианта decent с английским decent, так что возмущение Арсеньева было лишено всякого смысла.

114 Надо полагать, что это случилось уже после того, как Ревелиотти перестал служить в Министерстве иностранных дел.

115 Корея фактически лишилась суверенитета, вместо МВД Кореи японцы учредили Бюро иностранных дел при японском губернаторе Комацу. Император Кореи мог только иногда и только в присутствии японского чиновника принимать у себя иностранных дипломатов.

116 Его брат Сергей Петрович (1755–1838), основатель Румянцевского музея, тоже был дипломатом.

117 Фёдор Фёдорович Борель (1775–1832) — уроженец Милана, на русской службе с 1804 года, выезжал с дипломатическими миссиями в Польшу, Париж и Фридрихсгам, в 1812–1816 годах — консул на Мадейре, в 1828 году — поверенный в делах и генеральный консул в Лиссабоне. Монархист и бессребреник. После того как в Петербурге у него умер сын, а потом на Дунае потонула дочь с мужем и ребёнком, здоровье Бореля сильно пошатнулось. Он умер в Рио-де-Жанейро в ночь с 31 декабря 1831 года на 1 января 1832 года от кровоизлияния в мозг.

118 Николай Александрович Хвостов (1776–1809) плавал на судне Российской американской компании из Охотска на Сахалин.

119 Легализовать документ — заверить его подлинность, в том числе подтвердить точность его перевода на русский язык и подлинность печатей и подписей чиновников данной страны. В консульствах, как правило, находятся образцы печатей и подписей сотрудников МВД страны пребывания, которые, в свою очередь, подтверждают подлинность печатей и подписей загсовских и других учреждений своей страны. После заверки (легализации) документа он может иметь законное хождение в России.

120 Императорский консул А. фон Ловягин, статский советник (нем.).

121 Голландец будет достойно воевать с французами, в 1813 году станет генералом, а карьеру завершит русским посланником в Бразилии.

122 Иван Яковлевич был в своём роде выдающейся личностью. Его, так же как и хозяина, можно было показывать всей Европе, а за показ — брать деньги. Слуга Чаадаева был большим щеголем и одевался так тщательно и с таким вкусом, что его часто принимали за барина. Дамы, приходя к Чаадаеву, здоровались с Иваном Яковлевичем и спрашивали, как он поживает, и сам Пушкин жал ему руку. О нём мы ещё расскажем в другом месте.

123 «Его Высокопревосходительству русскому послу: пароход Царь прибывает двадцатого и двадцать четвёртого отправляется в Архангельск. Устинов».

124 Д. К. Адамс пробыл в России до 1814 года и сделал многое для укрепления американо-российских связей. Посол жаловался на дороговизну жизни в Петербурге (аренда дома стоила около двух тысяч долларов в год), а ещё нужно было тратиться на одежду и слуг. Будущий президент США писал домой отцу: «Почти для всех представителей русского общества характерен такой образ жизни, когда их расходы превышают доходы. Все официальные лица тратят намного больше, чем позволяет их жалованье, их источники дополнительных доходов в нашей стране считались бы бесчестными. И это здесь в порядке вещей, а вот жить экономно считается непристойным. Однако я надеюсь, что не только я, но и все младшие члены моей семьи не потеряют голову в этом внезапном и бурном водовороте и выберутся из него, сохранив здравый смысл и рассудительность».

125 Вдове недавно скончавшегося кесаря Франца II (1768–1835) Марии Каролине.

126 Имеется в виду революция 1848 года, прогнавшая Луи Филиппа с трона.

127 Посольский пристав.

128 Кеяниды — древняя персидская династия.

129 По григорианскому календарю это соответствовало 12 февраля 1806 года.

130 Желающих, согласно договору, принять американское гражданство, оказалось мало — все русские хотели домой. Но места на кораблях не хватало, и около двухсот человек осталось в Ново-Архангельске. Князь Максутов пообещал им прислать дополнительные корабли, но обманул и не прислал. Пять лет шли разговоры о найме судна для переселения оставшихся аляскинцев, но средства на это так и не нашли. Терпя лишения, часть русских расползлась по всем американским штатам, часть их переселилась в Канаду, а часть — 123 человека, русские и креолы, — вплоть до 1874 года писали из Ситхе русским властям и просили о помощи «по неимению случая выехать в Россию». В 1877 году в Ситхе осталось всего пять русских семей. Остальные рассеялись.

131 В данном случае имеется в виду Павел Андреевич Шувалов (не путать с его братом и тоже дипломатом Петром Андреевичем).

132 Торжественный приём, на котором главным пунктом программы является пожатие руки хозяину. Пожатие одновременно является и актом официального представления.

133 «Церемониймейстер, Посольский Двор, Сент-Джеймсский дворец, Ю. В., 29 января 1907 года. Церемониймейстер Его Величества имеет честь уведомить Его Высокопревосходительство посла России о том, что Его Величество Король в четверг 14 февраля 1907 года устраивает Первый Levee, а во вторник 19 февраля 1907 года — Второй Levee во дворце Сент-Джеймс в 12.00 пополудни. Церемониймейстер почтительно просит сообщить ему имена тех джентльменов из русского посольства, которые намереваются принять приглашение, и особо указать, кто из них и на каком приёме будет присутствовать. Церемониймейстер был бы чрезвычайно обязан получить ответ на этот счёт не позже чем за пять дней до даты устройства каждого приёма». (Пер. с англ. —Б. Г.)

134 Д. М. Алопеус, работавший в 1806 году посланником в Швеции, имел, как мы уже упоминали выше, брата М. М. Алопеуса, посланника в Берлине.

135 Не правда ли, как всё это напоминает распущенные в октябре 2007 года слухи о том, что во время визита В. Путина в Тегеран на него будет совершено покушение? За всем этим можно увидеть знакомые нам англосаксонские «уши».

136 Местный князь, правитель провинции.

137 Имеются в виду А. Р. Воронцов и У. У. Гренвиль (1759–1834), лорд, министр иностранных дел Англии (1791–1801). Л. А. Яковлев в 1813 году ездил с каким-то поручением в Швецию к наследному принцу Карлу Юхану (Бернадоту). «Царь Ерёма» — брат Наполеона Жером, «весёлый король» Вестфалии.

138 30 сентября (12 октября) 1808 года в Эрфурте между Александром I и Наполеоном была подписана союзная конвенция, подтвердившая Тильзитский мир и признавшая за Россией права на Финляндию, Молдавию и Валахию. Россия обязывалась поддерживать Францию в её войне с Австрией.

139 Княгиня Ливен была сестрой грозного графа А. X. Бенкендорфа, руководителя Третьего отделения и шефа жандармов. Родилась в 1785 году в семье рижского губернатора, генерала от инфантерии Христофора Ивановича Бенкендорфа и баронессы Анны Юлианы Шиллинг фон Канштадт, подруги детства и юности императрицы Марии Фёдоровны (супруги Павла I), прибывшей в Россию вместе с ней из Вюртемберга. Воспитывалась в Смольном институте под опекой императрицы, стала потом её фрейлиной и выдана замуж за любимого генерала Павла I графа Христофора Андреевича Ливена (1777–1838), бывшего потом в фаворе и у Александра I. Генералу и князю X. А. Ливену с 1809 года и до самой смерти было суждено служить по дипломатической линии: сначала три года послом в Берлине, а потом 22 года послом в Лондоне.

140 Бразильская империя существовала с 1822 по 1889 год.

141 Князь Александр Иванович Барятинский (1815–1879) был тогда наместником на Кавказе.

142 Василий Игоревич Лизакевич — секретарь, а потом советник посольства.

143 Речь шла о письме Талейрана Фоксу и ответе ему Фокса.

144 Ф. А. Фабер родился в Риге, учился в Германии, воевал в революционной французской армии, с 1805 года состоял на русской службе, в 1813 году редактировал петербургскую газету «Conservateur impartial», с 1814 года — на дипломатической службе, работал в русских миссиях в Германии, в 1840 году вышел в отставку в чине статского советника. Автор многих книг и статей.

145 Луи Адольф Тьер (1797–1877) — французский политический деятель, историк.

146 Николай Захарович Бравин, еврей по национальности, был одним из немногих служащих Министерства иностранных дел, перешедших на службу к советской власти. Он был обласкан Троцким, назначен послом в Тегеран, а в 1920 году работал в Кабуле. Крайне тяжёлым человеком и придирой считали Бравина все знавшие его консульские чиновники. По мнению Чиркина, это озлобленный на весь мир тип, считавший, что его недооценивают и незаслуженно держат в «чёрном теле». В Абиссинии он также рассорился с резидентом Чемерзиным.

147 Аделина Патти (1843–1919) — итальянская певица, Маттиа Баттистини (1856–1928) — итальянский оперный певец, Игнацы Ян Падеревский (1860–1941) — польский пианист, композитор и политический деятель.

148 Из упоминаний А. С. Пушкина и некоторых других современников следует, что Н. М. Смирнов был человек «не глупый, вполне порядочный, порой вспыльчивый до ярости, но вовсе не заурядный». Он дослужился до камергерского чина, а в 1850—1860-х годах был калужским и петербургским губернатором.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.