Григорьев Борис Николаевич. Повседневная жизнь царских дипломатов в XIX веке.

Дипломаты — это честные люди, посланные за границу, чтобы лгать в пользу своего государства.

Генри Уоттон

 

Введение

 

Главная задача дипломатии — установление непрерывного контакта с внешним миром, из чего вытекают две другие задачи: правильное осведомление своего правительства и создание благоприятной атмосферы за границей. Лишь на четвёртом месте стоит задача вести те или другие переговоры согласно инструкциям своего правительства.

Ю. Я. Соловьёв

 

Поставленное в эпиграф к данной книге изречение английского дипломата Генри Уоттона (1568–1639), достаточно точно характеризующее суть дипломатии, стоило его автору карьеры — король Яков I отправил Уоттона в отставку, найдя его слишком циничным. Вряд ли сам король отличался высокими моральными принципами — так же, как и большевики, которые в своё время провозгласили решительное «нет» тайной дипломатии, а на практике довели свою тайную дипломатию до совершенства. Но мы не будем слишком укорять их за это — дипломатия как род внешнеполитической деятельности и не может быть другой.

Всякий разговор об открытой дипломатии — это пустая болтовня. Например, обещание большевиков осуществлять открытую дипломатию было чистейшей воды демагогией. Дипломатия была и должна оставаться скрытой от широкой общественности, иначе она перестанет быть дипломатией. Она лишь основа для внешней пропаганды государства, её осуществляющего.

Как всякое определение, изречение Уоттона страдает однобокостью. Посылают за границу не только дипломатов и, к сожалению, не только честных людей. Да и врут эти посланцы часто не в пользу собственного государства, а либо в пользу другого, либо для собственной корысти. Ну, да бог с ними — это уже частности. Мне лично изречение Уоттона нравится. Меньше нравится назидательное напутствие, данное Ш. М. Талейраном (1754—1838) молодым дипломатам. Он говорил им о том, чтобы они боялись«первого движения души, потому что оно, обыкновенно, самое благородное». Лишать дипломата благородных порывов, даже если ему язык дан для того, чтобы скрывать свои мысли, как-то нехорошо.

О повседневной жизни дипломатов вроде бы много говорено, но о ней мало что известно. В обычном представлении дипломаты — это люди, проводящие свою красивую жизнь в сплошных приёмах, раутах и коктейлях, весьма далёкие от бытовых проблем, разъезжающие из страны в страну и удовлетворяющие свои туристические потребности за счёт государства. Вот, к примеру, какими царские дипломаты казались русским эмигрантам, проживавшим в Женеве в 1894 году:

«Посольские секретари… представляют собой большей частью совершенно особенный… тип… дожидающийся изображения своего Щедриным… Обыкновенно — это цвет нашей аристократии, молодые люди безукоризненно приличной внешности и с печатью величавой серьёзности… Их же собственный внутренний смысл весьма не обширен, и за внешним лоском зачастую скрывается скудное содержание и умственное убожество. Кроме служебных занятий, в круг их обязанностей входит то, чтобы для знатных и сановных русских семей их исполнять роль благовоспитанных путеводителей по различным достопримечательностям тех столиц, где они несут свою тяжёлую службу; тут они действительно неоцененны, потому что в совершенстве знают все театры, увеселительные места и клубы, лучшие рестораны и магазины… Их запас сведений по части скандалов и сплетен и всей изнанки западной… жизни неистощим; они не сумеют объяснить, в чём действительная суть политических дебатов в палате, какая цель такой-то правительственной меры, как попасть в то или иное учреждение, но они до тонкости знают, с кем связана жена такого-то туземного сановника, с какой актрисой живёт теперь турецкий посланник, где можно видеть самых фешенебельных кокоток, и какая цена каждой из них».

Приведённое выше мнение о царских дипломатах лишь отчасти отражало действительность. Такие молодые люди попадались в русских загранучреждениях, но, к счастью, их было не так уж много, и не они делали погоду в русской дипломатии. Кстати, и среди так называемых «салонных дипломатов» попадались умные, проницательные и деловые чиновники, приносившие большую пользу своему отечеству — примером тому может послужить хотя бы деятельность имперского посла в Лондоне графа А. К. Бенкендорфа. Он, в совершенстве владевший английским, французским, немецким и итальянским языками, до конца своей жизни так и не научился сносно говорить и писать по-русски, но зато, не вынимая монокля из глаза, достойнейшим образом представлял Россию в Лондоне накануне и в ходе Первой мировой войны.

Внешний лоск, светские безупречные манеры — это лишь видимая сторона дипломатической работы. Настоящий дипломат — великолепный знаток страны пребывания, её языка, политического и экономического устройства, культуры, традиций и социального уклада. Он хорошо разбирается в международной политике, международном праве, он основательно и во всех аспектах изучил страну своего пребывания и достойно представляет свою страну, свой народ и свою культуру. Жизнь рядового дипломата в царской России складывалась не только из приёмов и приятных встреч; чаще всего она предполагала ежедневный кропотливый труд и серые будни. Недаром в царские времена профессия дипломата, особенно во второй половине XIX века, считалась не такой уж престижной. Зажиточная аристократия, за редким исключением, шла в дипломатию весьма неохотно, и дипломатическую карьеру избирали в основном обедневшие дворяне да лица иностранного происхождения. К тому же длительное пребывание за границей для русского человека было всегда тягостно.

В быту об умном, ловком и обходительном человеке, который умеет окольным путём добиваться цели, мы тоже часто говорим: «Он — дипломат». А если человек эпигонствует или своими неуклюжими действиями портит всё дело, то тогда он получает презрительный отзыв: «Дипломат — зелёный горошек».

Вообще-то известная ловкость и обходительность являются на самом деле важными в профессии дипломата. Дипломат должен быть в состоянии довести до иностранного потентата[1] послание главы своего государства и при необходимости добиться от него взаимопонимания и благожелательного приёма этого послания. В его обязанности также входят сбор информации о стране своего пребывания и своевременное предупреждение своего правительства о возможных намерениях правительства чужого.

Следовательно, для успешного выполнения своей миссии дипломат должен быть высокообразованным человеком. И конечно же он должен уметь видеть то, что скрыто от глаз обычного человека, предвидеть ход событий, устанавливать контакты с представителями самых разных национальностей, вероисповеданий и цвета кожи, владеть искусством вести беседы и переговоры и способностью оказывать на своих партнёров выгодное влияние. Он должен быть дальновидным и гибким переговорщиком, знать пределы уступок, которые можно сделать другой стороне, но в то же время ни на миг не упускать из виду своей конечной цели. Во многом работа дипломата — искусство компромисса.

Таким образом, идеальный дипломат, как любой другой специалист, должен состоять как бы из двух ипостасей: одну желательно получить от природы-матушки, а другую он обязан приобрести в ходе своего образования и подготовки к профессии.

Дипломатия родилась в незапамятные времена. Она появилась, когда возникла необходимость одной людской общности устанавливать контакты с другой общностью. На первых порах — и довольно долго — дипломатическая профессия включала в себя элементы соглядатайства и шпионажа и была не такой уж безопасной. Достаточно вспомнить хотя бы несколько эпизодов не из далёкого Средневековья, а из Новой истории, в которых дипломаты за успех работы платили своей жизнью. Царские дипломаты часто были именно тем объектом ненависти и раздражения, которые обрушивали на них правители стран, недовольные действиями России. Сколько русских послов узнали «прелесть» сырых и мрачных подвалов Семибашенного замка в Константинополе, испытав на себе гнев турецких султанов! Да что там турки-азиаты! Короли цивилизованной лютеранской Швеции, в нарушение правил дипломатического обихода, без зазрения совести арестовывали иностранных послов и сажали их за решётку. Так, например, летом 1700 года поступил с послом Петра I князем А. Я. Хилковым Карл XII, а спустя 107 лет его потомок король Густав IV Адольф засадил в тюрьму русского посла Д. Алопеуса, когда узнал об объявлении ему войны со стороны России (Русско-шведская война 1808–1809 годов). В XIX веке дипломаты часто находились в составе русских армий, воевавших то с турками, то со шведами, то с французами, и оказывали военным необходимую дипломатическую помощь в переговорах с противником.

По мере развития нашей цивилизации и специализации различных видов человеческой деятельности разведка отделилась от дипломатии и составила отдельную службу. Дипломаты стали добывать необходимую информацию о стране пребывания и оказывать на неё влияние открытыми (легальными) и дозволенными способами, в то время как разведка стала использовать методы сугубо конспиративные и малопочтенные, преследуемые по закону (вербовка агентуры, спутники-шпионы, оперативная техника и т. п.).

Первоначально посольства не были постоянными и снаряжались в другую страну по какому-либо конкретному поводу (переговоры о мире, определение межгосударственных границ, сообщение о восхождении на трон нового монарха, матримониальные переговоры), решали тем или иным способом свою задачу и возвращались домой. Потом, когда возникла надобность в длительном и непрерывном контакте с другим государством, в его столице стали оставлять постоянное контактное лицо — резидента(в XVII–XVIII веках), а вскоре (в XIX веке) дипломатические представительства стали формироваться на постоянной основе.

Первые универсальные правила дипломатического общения были выработаны в 1648 году при подписании Вестфальского мира, подведшего итоги Тридцатилетней войны в Европе, а потом они были развиты и дополнены на Венском конгрессе 1814–1815 годов. С незначительными изменениями они действуют до сих пор. Главнейшим и важнейшим их элементом являются принципыэкстерриториальности и дипломатического иммунитета (дипломатической неприкосновенности),согласно которым здание и имущество дипломатического представительства являются собственностью государства, его учредившего, и доступ в него официальным и прочим представителям иностранного государства без особого дозволения категорически запрещён, в то время как его сотрудники — дипломаты — пользуются дипломатическим иммунитетом и не подлежат юрисдикции страны пребывания. Принцип экстерриториальности иммунитета распространяется также на имущество дипломатов и средства их связи с Центром, то есть своим Министерством иностранных дел.

Весьма показательно, что, в отличие от других профессий, в дипломатии совсем не известны имена рядовых дипломатов. Мы все хорошо знаем знаменитых разведчиков и военных, именитых купцов или талантливых учёных, а вот назвать хоть одно имя русского атташе, секретаря, советника или консула нам не удастся — о них просто никто никогда не писал. А между тем именно рядовые работники создавали славу русской дипломатии, славу, которую зачастую присваивали себе их высокопоставленные руководители — в первую очередь царь-государь, министры иностранных дел, послы. Тут уж недостатка в именах нет. Они и только они вошли в историю дипломатии, заслонив импозантными фигурами своих скромных анонимных подчинённых.

Многие дипломаты оставили нам свои воспоминания и записки, из которых мы и черпаем теперь сведения о делах давно минувших. Богатый материал содержится в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ), в частности, в фонде Департамента личного состава и хозяйственных дел (ДПСиХД), Историко-документального департамента (ИДА) МИД России, и изучение его представляет настоящее погружение в безбрежное море.

Уже у входа в читальный зал архива мне пришлось остановиться перед стендом с выставленными открытками, которые царские дипломаты сто лет тому назад посылали из-за границы своим коллегам в центральном аппарате МИД. Одна из них привлекла моё внимание: «В канцелярию МИД, Петербург, Дворцовая площадь, 6. Плевна, 17 июня. Пьём мусалла (олимпийское вино) и кофе «Далай-лама». Шлём привет. Н. Бок, М. Щербаков». Штемпель почтамта от 9/22 июня 1906 года. И мощная энергетика от маленького выцветшего кусочка картона, к которому прикасались руки давно исчезнувших из нашего мира людей. Они тоже, как и мы, пили вино, любовались окрестностями чужой природы и не забывали своих петербургских друзей… Что с вами стало, дорогие наши Н. Бок и М. Щербаков, через 11 лет?

Наркоминдел Г. В. Чичерин, в молодости служивший в царском Министерстве иностранных дел, утверждал, что царские дипломаты, «взобравшиеся на вершину царской лестницы», воплощали в себе «всё наиболее тупое, мерзкое и отвратительное». Бог ему судья… Такого впечатления у меня при работе над этой книгой не возникло. Мои герои оказались обычными людьми со всеми их положительными и отрицательными качествами, они любили и ненавидели, страдали и радовались, старались выполнить свой долг перед царём и отечеством и были ничем не хуже, а даже, может быть, в чём-то лучше последующих поколений дипломатов.

В этой книге мы коснёмся практически всех сфер дипломатической деятельности и увидим, как выглядела повседневная жизнь чиновников консульств, миссий и посольств, побываем на дипломатических приёмах и переговорах, познакомимся с основными понятиями этой увлекательной сферы деятельности.

Ограничим рамки нашего описания временем наибольшего расцвета дипломатии Российской империи — XIX и началом XX столетия — и предоставим судить читателю о том, что из этого получилось.

 

 

Часть I. Собственная Его Императорского Величества канцелярия по иностранным делам

 

Глава первая. От коллегии до министерства

 

Ничто не происходит без достаточного основания.

М. В. Ломоносов

 

Дипломатия — это продлённая вовне внутренняя политика страны. Внешнеполитические дела в России, как и в других странах, издавна были прерогативой монархов. Так было в Средние века, так было при Петре I, так было и при его последователях. Дьяки Посольского приказа, министры иностранных дел или канцлеры играли в них подчинённую роль, а степень их самостоятельности и инициативы слишком часто зависела от воли самодержца. Многие из них, по словам Е. В. Тарле, вели себя как рачительные и добрые приказчики феодала-помещика. Как бы умны, опытны и талантливы ни были главы дипломатического ведомства, решающее слово всегда оставалось за государем, а то и за государыней. И это правильно: во внешней политике, как ни в какой другой сфере общественной деятельности, требуется единая сильная и направляющая рука.

Впрочем, в истории царской дипломатии были эпизоды, когда министры — умные и энергичные — пытались проводить в жизнь собственную политическую концепцию. В описываемый нами период, а именно в 1800 году, вице-канцлер и граф Н. П. Панин (1770–1837) и президент Коллегии иностранных дел,первоприсутствующий граф Ф. В. Ростопчин (1763–1826), жестоко конкурируя между собой, за спиной Павла I пытались добиться совершенно противоположных и взаимоисключающих внешнеполитических целей: Панин, англофил и противник Французской республики, выступал за сохранение антинаполеоновской коалиции, в то время как Ростопчин, вместе с Павлом I разочаровавшись в целесообразности этой коалиции, вёл дело к примирению и союзу с Парижем. Ничего путного, кроме вреда для страны, из такого разнобоя выйти, понятное дело, не могло.

История внешней политики царской России — это также частично история общения и взаимоотношений наших царей с королевскими особами других стран. Аппарат внешнеполитического ведомства Российской империи часто служил также передаточным звеном для вручения иностранным потентатам, президентам и министрам личных писем и подарков от царя и членов его фамилии. Это дало дипломатам естественный повод для горьких шуток, что Министерство иностранных дел — это всего лишь Собственная его Императорского Величества канцелярия по иностранным делам.

Некоторые государи были, на наш взгляд, весьма способными дипломатами, например Александр I, названный Благословенным. Его природные качества — обходительность, любезность, скрытность, известное коварство и наигранная искренность, а также воспитание и образование позволяли ему вполне успешно действовать на дипломатическом поприще. В антинаполеоновском «концерте» европейских держав Россия была представлена довольно весомо и достойно. Усилия императора и его дипломатов — Нессельроде, Каподистрии и других по закреплению военных успехов в войне с Наполеоном и перестройке Европы были заслуженно увенчаны громкими победами и результатами Венского конгресса 1814–1815 годов[2]. Так что А. С. Пушкин, кажется, напрасно называл его «коллежским асессором по части иностранных дел».

Дипломатический дебют Александра I состоялся 13 июня 1807 года в Тильзите, и там он со своими обязанностями справился не хуже Наполеона. Мать императора, Мария Фёдоровна, ненавидя Бонапарта и опасаясь, что её неопытный сын станет жертвой обмана коварного корсиканца, попросила вице-канцлера А. Б. Куракина следить за действиями Александра I и сообщать ей обо всём, что будет происходить во время встречи двух императоров. (Куракин был родственником царской семьи и пользовался у вдовствующей императрицы полным доверием.) Александр I после неудач русской армии находился в подавленном состоянии, ни с кем не говорил, и общество Куракина, направлявшегося на переговоры в Вену, показалось ему необходимым. (На этом и строился расчет Марии Фёдоровны и её тайного осведомителя.) Поскольку дело шло к сближению России с Францией, смятение и страх в царской семье нарастали, и Мария Фёдоровна «подключила» к делу свою дочь Екатерину, имевшую влияние на царствующего брата.

Но все опасения и страхи оказались напрасными. Александр I знал, что делает. Тильзит был для него способом получить для России передышку, которая бы помогла собрать силы для предстоящей борьбы с Францией. О том, что война с Наполеоном будет, он знал уже тогда, когда вступил на шаткие доски плота, чтобы обняться с императором Франции. «Бонапарт полагает, что я просто дурак, — писал он сестре Екатерине. — «Смеётся тот, кто смеётся последним!»»

Переговоры в верхах продолжались 12 дней. На первой встрече Наполеон предложил Александру поселиться в Тильзите, объявив для этого часть города нейтральной. Александр согласился. 14 июня состоялась вторая встреча на плоту, а затем потентаты встречались ежедневно уже в Тильзите. Совместные беседы сменялись верховыми прогулками и вечерними чаепитиями. Каждый из них старался угодить другому. За две недели до встречи в Тильзите Александр I был резко настроен против мира с Францией, и вот теперь эта встреча заканчивалась компромиссным миром и наступательно-оборонительным союзом обеих держав.

Наполеон волей-неволей поддался обаянию русского царя. Секрет обаяния Александра заключался в его мягкой, доброжелательной и обволакивающей манере ведения беседы. «Загадочный сфинкс» с детства научился лавировать между отцом Павлом I и бабушкой Екатериной II и сразу выбрал нужную ноту. Его французский был безукоризнен и был даже лучше, чем у выскочки-корсиканца. Наполеон был очарован его манерой держать себя и в тот же вечер поспешил поделиться своими впечатлениями с супругой Жозефиной: «Я только что имел свидание с императором Александром. Я был крайне им доволен! Это молодой, чрезвычайно добрый и красивый император; он гораздо умнее, чем думают». Наполеон почувствовал, что за шармом русского императора скрывался умный, тонкий и хитрый политик.

Александр также остался доволен Наполеоном, покорён его талантом и умом, способностью привязывать к себе собеседника и его образной речью. Потом он признавался французскому дипломату Савари, что все его предубеждения по отношению к Наполеону были рассеяны после беседы с ним, продолжавшейся три четверти часа. Но, кажется, русский дворянин всё-таки переиграл корсиканца. Потом своё дипломатическое преимущество над императором французов царь покажет ещё не раз.

Дипломатическое противоборство «русского сфинкса» с корсиканским диктатором продолжилось на встрече в Эрфурте и до крайности обострилось в будущем. Ярким примером того, как Александр I по всем статьям переиграл Наполеона на дипломатическом поле, является эпизод с выбором в наследники шведского престола маршала Ж. Б. Бернадота и князя Понте-Корво. Как хорошо известно, предложение стать наследником короля Карла XIII французский маршал получил непосредственно от самих шведов, но Наполеон отпустил Бернадота в Швецию, надеясь сделать из этой страны послушного вассала и союзника в предстоящей войне с Россией.

Как покажут события, Наполеон свои планы относительно Швеции строил на песке. Во-первых, он недооценил самого князя Понте-Корво, который отнюдь не был настроен на то, чтобы в качестве наследника шведского трона продолжать таскать для Наполеона каштаны из огня. Быть маршалом императора — это одно, а стоять во главе государства — это совсем другое. Он и года не продержался бы на шведском троне, если бы не проникся духом уважения к стране, игнорировал бы её национальные интересы и остался марионеткой Франции. Так что если принимать корону Швеции, считал князь, то нужно становиться настоящим королём.

Во-вторых, Наполеон не учёл роли, которую во всём этом сыграл русский царь Александр I. В Петербурге уже поняли, что союз с Парижем продержится недолго и что Наполеон уже готовится к новой большой войне с Россией. Скромный советник русского посольства по финансовым вопросам К. В. Нессельроде (1780–1862), будущий министр иностранных дел и канцлер, проявил незаурядные способности разведчика и наладил получение регулярной и чрезвычайно важной информации от самого ценного русского агента — Ш. М. Талейрана. Используя информацию, получаемую от Талейрана и своих военных агентов в Париже, Александр I вступил в контакт с Бернадотом и стал всячески помогать ему в утверждении на шведском престоле. Усилия русских дипломатов и разведчиков не пропали даром — Швеция стала надёжной союзницей России.

В дипломатии нужны не только лицемерие и обходительность, но и твёрдость принципов. Этим качеством Александр I обладал в полной мере. Когда в 1806 году австрийский посол в Петербурге генерал Максимилиан Мерфельдт (1766–1814) стал «шалить» и сообщать в Вену неточные или ложные сведения о положении в России, что поощряло профранцузскую партию при венском дворе, Александр I принял немедленные и кардинальные меры: он попросил Вену отозвать Мерфельдта из России и назначить другого посла.

Твёрдость принципов у нашего царя разумно сочеталась с гибкостью, о чём свидетельствует следующий эпизод. Александру в наследство от отца достались натянутые отношения со своим свояком, королём Швеции Густавом IV Адольфом[3]. Виноват в этом был Павел I, поссорившийся со своим шведским братом. Кроме того, Густав IV Адольф был человеком щепетильным, его отец, король Густав III, был убит, как и Павел I, в результате заговора, и он относился к Александру I с большим подозрением и недоверием, справедливо рассматривая его как соучастника убийства своего отца. Отношения обеих стран постепенно дрейфовали в сторону антинаполеоновской коалиции, но взаимопонимания между их монархами не было. Царь шёл навстречу Густаву Адольфу, в частности, предложил ему встретиться на русско-финской границе, но Стокгольм такую возможность отверг с порога.

Тогда дело примирения взяли в свои руки сестры Луиза и Фредерика, жёны монархов. Дипломаты в Стокгольме и Петербурге договорились, что встреча сестёр должна была состояться на границе Финляндии и России в апреле 1803 года поблизости от Аборрфорса (Окунёвый водопад), по-фински Хермансаари. Место было выбрано не совсем удачно, потому что именно здесь проходила спорная граница между государствами. Встреча должна была состояться на том самом мосту, который, как полагали русские, должен принадлежать им. Шведы же желали видеть мост целиком шведским.

Чтобы у шведов не было никаких сомнений в принадлежности сооружения, русские перекрасили мост в красно-чёрную «зебру». В это время в Финляндии с инспекционной поездкой находился сам Густав IV Адольф, и когда он услышал об этом «художестве» соседей, то сильно рассердился. За день до встречи в «женских верхах» он подъехал к злополучному мосту и приказал перекрасить его в «зебру» жёлто-голубую. На следующее утро русские обнаружили результат ночной работы шведов, тоже сильно рассердились и вернули мосту надлежащий российский вид. Для того чтобы у шведов опять не возникло желания изменить колер моста, они выставили на нём стражу.

В конечном итоге Густав IV Адольф предложил компромисс: половину моста покрасить в шведские, а половину — в русские цвета. Так и поступили. Когда королева Фредерика и императрица Елизавета вступили на свежеокрашенный мост, каждая на свою половину, за их спиной плотными рядами выстроились отряды вооружённых солдат — на случай, если придётся защищать свою половинку моста. Обе стороны не шутили: и у шведского, и у русского командира был приказ стрелять на поражение, если с другой стороны будут предприняты новые «фокусы». Встреча сестёр, наконец, состоялась. После неё в дело вмешался Александр I. Он-то и поставил в этом эпизоде точку, приказав перекрасить весь мост в нейтральный серый цвет, каким он и был с самого начала.

Густав IV Адольф не успокоился на этом и пользовался любым поводом для того, чтобы «уколоть» своего русского свояка. Когда у него родился сын Карл, то он присвоил ему титул великого князя Финляндского. И хотя Финляндия ещё принадлежала шведам, в Петербурге этот титул не признали. Последовал протест: великокняжеский титул считался принадлежностью исключительно русского двора, хотя когда-то такой титул носили и шведские принцы. В мае 1803 года отношения между Швецией и Россией, наконец, нормализовались.

В 1820-х, более спокойных годах Александр I большое внимание уделял дипломатическому корпусу в Санкт-Петербурге. Особой его любовью пользовался французский посол (1819–1827) Огюст Пьер Мари Фенеон, граф де ла Ферроне (1777–1842). Другой посол Франции П. де Бургуэн писал: «Не раз случалось так, что господин де ла Ферроне, записав по памяти речь императора, показывал ему своё донесение, прежде чем отправить пакет в Париж. Император не без удовольствия прочитывал всё сказанное им накануне и был благодарен послу за превосходную память, позволяющую воспроизводить столь пространные политические рассуждения во всём их изяществе и во всей их чистоте. Нередко император даже ставил на донесении французского посла свою подпись, удостоверяя тем самым, что мысли его переданы совершенно точно».

Подобная патриархальность дипломатических нравов продержится почти до конца XIX века. После Первой мировой войны на смену «добропорядочной» и «джентльменской» дипломатии придут и подозрительность, и секретность, и отчуждённость.

Николай I тоже считал себя выдающимся дипломатом и внимательно следил за развитием событий на международной арене, в особенности во Франции. Как же он понимал дипломатию?

Историк С. С. Татищев, сам в прошлом дипломат и апологет императора, полагал, что Николай I стоял на истинно национальных позициях и выступал поборником безопасности и мощи России, но его якобы обманывали «нессельродовские» дипломаты, сплошь и рядом состоявшие из «инородцев», что и послужило причиной поражения России в Крымской войне. Теория эта не нова, она содержит, на наш взгляд, лишь то рациональное зерно, что Нессельроде, на самом деле, слепо доверяя во всём Меттерниху, подчинил интересы России интересам Европы и венского двора. Но где же тогда был сам Незабвенный, которому принадлежало решающее слово во внешней политике? Не будем останавливаться на политике, нам важнее показать, в каких ситуациях оказывался император Николай I как дипломат.

Француз на русской службе Шарль Дюран утверждал, что штатских послов (типа де Баранта) русский император якобы не любил и предпочитал иметь дело с военными. Видно, Дюран забыл, что ни маршал Мортье, ни его преемник маршал Николя Жозеф Мезон (1771–1840) большим успехом у Николая I не пользовались, а именно барон де Барант сумел установить с ним, как мы бы сейчас сказали, хорошие рабочие отношения. Но в чём-то Дюран был прав: «Николай, в отличие от брата, не лицемер[4]; он человек прямой… Он любит тех собеседников, с кем может говорить как военный с военным. Послов он терпеть не может. Всё, что связано с дипломатией, приводит его в отчаяние… До 1834 года император был решительно настроен против Луи-Филиппа, и кабинет его придерживался совершенно иных мнений, нежели канцелярия господина Нессельроде…»

Вслед за своим старшим братом Николай приблизил к себе посла Франции графа де ла Ферроне и часто приглашал его к себе и вёл с ним «задушевные беседы». Граф в донесении от 15/27 декабря 1825 года писал: «Мои отношения с новым императором будут легки и приятны; прежде он неизменно выказывал мне сочувствие столь живое, что члены дипломатического корпуса поспешили поздравить меня с его восшествием на престол. Я часто бывал у него; нередко я оставался в его дворце по нескольку часов, проводя время в беседах самых непринуждённых». 1 января 1826 года после приёма членов дипкорпуса в Зимнем дворце Николай I попросил остаться графа де ла Ферроне и повёл его в свой кабинет. Между императором и послом возникли отношения доверительности.

В 1830 году французский король Карл X отменил Хартию, в которой были зафиксированы права и свободы его подданных, и тем самым спровоцировал революцию, которая смела и его, и его правительство. Николай I из принципиальных соображений пытался предупредить его об опасности на пути отмены Конституции[5]. Для этого Николай выбрал не совсем обычный способ. 16 апреля 1830 года он вызвал к себе посла герцога де Мортемара, пригласил его сесть подле себя в сани (по другим данным, в коляску) и поехал с ним вдвоём, без слуг, с одним лишь кучером, не понимавшим по-французски, по улицам столицы. «Поначалу мне показалось, что император с трудом подбирает слова, чтобы начать разговор, — докладывал посол в Париж — Он запинался, задавая мне вопросы, и лишь спустя какое-то время высказал то, что лежало у него на сердце». На сердце у императора, имевшего, по отзывам всех современников, пронзительный ледяной взгляд, лежало искреннее предупреждение Карлу X о том, чтобы он не отменял Хартию.

С «искренним» дипломатом Николаем I связана печальная история с началом продажи США владений Русско-Американской компании (РАК) в Калифорнии и на Аляске. Форт-Росс — русская колония в Калифорнии — был ликвидирован Николаем I ещё в 1839 году. Его можно было бы выкупить у мексиканцев, но император не хотел портить отношений с королём Испании. В результате Форт-Росс был продан гражданину США швейцарского происхождения Джону Саттеру за 42 857 рублей 14 копеек. Комендант форта Ротчев забрал людей и в январе 1842 года отплыл в Ново-Архангельск.

Такой финал с русской колонией в Калифорнии вряд ли предвещал добрый конец и для Аляски. Идея о покупке Аляски возникла в Вашингтоне в 1854 году, когда там обнаружили, что Крымская война до чрезвычайности ослабила Россию, и империя не в состоянии поддерживать свою американскую колонию. Сначала русские дипломаты отвергли предложение, но когда возникла опасность нападения на колонию британского флота, кому-то пришла в голову идея заключить между США и Россией фиктивную сделку о продаже Аляски.

В мае 1854 года представителем Российско-Американской компании и вице-консулом в Сан-Франциско П. С. Костромитиновым и представителем калифорнийского филиала РАК мистером А. Макферсоном был подписан документ об уступке правительству США всего имущества компании сроком на три года. За это калифорнийская компания выплачивала русскому правительству 7 миллионов 600 тысяч долларов. Британцы, по замыслу авторов фиктивной сделки, не посмеют захватить собственность США, потому что конфликт ещё с одной державой был бы им совершенно ни к чему.

После Крымской войны вопрос об Аляске живо обсуждался и в США, и в России. Посол России барон Э. А. Стекль и 1-й секретарь В. Бодиско проявили недюжинные разведывательные способности, пытаясь узнать о позиции американцев относительно цены, которую они были готовы заплатить за Аляску. В конце концов, в 1867 году Аляска была продана всего за 7,2 миллиона долларов — на 400 тысяч долларов дешевле, чем предполагалось фиктивной сделкой! Империя уже не могла удержать Аляску, причём основной причиной была нехватка людей. К тому времени русских на Аляске было всего около 812 человек, остальные 25 тысяч — эскимосы, алеуты, индейцы и креолы[6].

Было уже время Александра II Освободителя, кстати, также неосмотрительно построившего свою внешнюю политику на доверии к венскому и берлинскому дворам, как и его отец. Но если следовать Татищеву, тут уже винить надо было князя Горчакова.

Неукоснительное согласование с государем практически всех шагов на международной арене — крупных и мелких — лишало Министерство иностранных дел империи определённой инициативы. Императоры довольно внимательно знакомились с донесениями дипломатов почти всех рангов и, как правило, оставляли на полях документов либо подписи, либо указания-резолюции — естественно, обязательные к исполнению. Александр III, например, не успевал прочитывать все документы, поступающие из МИД, и дал указание Гирсу не докладывать ему бумаги, касающиеся «мелких государств типа Испании или Португалии». Предпоследний Романов аккуратно «накладывал» на дипломатические документы свои царские резолюции, употребляя при этом отнюдь не дипломатичные выражения.

Свои замечания Александр III увековечивал на полях документов — благо поля для начальства, согласно канцелярским правилам, оставлялись тогда обширные. Можно сказать, в царских палатах Гатчинского дворца возник особый — «полевой» — жанр дипломатической переписки, в котором и «блеснул» Александр III Миротворец.

Высочайшие замечания царей на полях дипломатических донесений, иногда по усмотрению руководства Министерства иностранных дел, доводились до сведения их авторов, а чаще — скрывались. Конечно, такое положение вызывало у многих дипломатов справедливое недовольство, но вслух своё отношение к этому никто высказывать не решался. Самый лояльный слуга Александра III граф Ламздорф доверял свои мысли лишь дневнику, на страницах которого он иногда позволял себе косвенно покритиковать «анархические», то есть бессистемные взгляды самодержца на внешнюю политику России.

Об уровне «дипломатического» мышления Александра III свидетельствует следующий эпизод из дневника Ламздорфа. После заключения русско-французской военной конвенции, заложившей основы «сердечного согласия» России с Францией, министр иностранных дел Николай Карлович Гирс (1881–1895) имел беседу с государем и вынес из неё мнение о полной уверенности Александра в том, что теперь он разделается с Германией, станет властителем мира, а Балканский полуостров окажется у него в кармане. «Его Величество молол такой вздор и проявлял столь дикие инстинкты, что оставалось лишь терпеливо слушать, пока он кончит», — пишет граф.

— Что же выиграем мы, если, поддержав Францию, поможем ей разгромить Германию? — осмелился спросить государя Гирс.

— Как что? — вскричал Александр III. — А именно то, что Германии не станет, и она распадётся, как и прежде, на мелкие и слабые государства.

Александр III, видимо, забыл, что объединение Германии только что произошло именно при активной поддержке России, его венценосного деда Николая I, отца Александра II и усилиями всей русской дипломатии во главе с А. М. Горчаковым.

Скромного и деликатного Гирса члены императорской семьи «подставляли» не один раз, но он терпеливо сносил все обиды. В самый разгар русско-английского конфликта из-за Афганистана в 1885 году, когда дело шло к войне, великий князь Сергей Александрович (1857–1905), гостивший в Дармштадте, переслал брату важное письмо королевы Виктории (1819–1901), гостившей там же, но Александр III оставил своего министра иностранных дел в полном неведении относительно его содержания.

Впрочем, даже бессловесный Гирс пытался ловчить перед Александром III. В те дни, когда он являлся к государю с докладом, Гирс давал указание чиновнику, готовившему для императора подборку с вырезками из иностранных газет, не включать в неё такие, которые могли бы вызвать у царя неудовольствие. Отправляясь в Гатчину с верноподданнейшим докладом, министр хотел быть уверенным в хорошем расположении духа Александра III.

Министры иностранных дел или канцлеры России, как и другие министры царя, чаще всего выступали в роли его советников и авторами «всеподданнейших докладов». Известную самостоятельность проявляли А. М. Горчаков, А П. Извольский и в меньшей степени — С. Д. Сазонов. Примечательно, что министры иностранных дел при Александре I и Николае I становились канцлерами, то есть главами правительства, хотя на самом деле таковыми не были. При Александре III и Николае II создалось странное положение, при котором председатели Совета министров вообще были «отлучены» от внешнеполитических дел и выполняли в этом отношении чисто символическую роль. За редким исключением С. Ю. Витте (1849–1915), П. А. Столыпину (1862–1911) или В. Н. Коковцову (1853–1943) удавалось приобщиться к тому или иному дипломатическому делу, но в целом большая дипломатия была всецело отдана на откуп императорам и их министрам иностранных дел.

Если при Николае I и Александре II основной упор во внешней политике делался на «дружбу» с Пруссией и Австрией, и руководящее звено Министерства иностранных дел подбиралось из числа дипломатов, имевших опыт работы в Вене или Берлине, то при Александре III и частично при Николае II повелось назначать министрами иностранных дел послов, служивших при Копенгагенском дворе. Это была дань уважения к императрице Марии Фёдоровне, бывшей датской принцессе Дагмар. Должность посла при её отце Кристиане IX считалась важной и почётной, и из Копенгагена вёл прямой путь в министерское кресло. Так, к примеру, стали главами иностранного ведомства России бывшие послы России в Дании М. Н. Муравьёв (1896–1900) и А. П. Извольский (1906–1909).

Нередко министр определялся царём в качестве управляющего министерством, то есть временно исполняющим обязанности, и только по истечении некоторого времени следовал высочайший указ о его назначении действительным министром. При назначении князя А. Б. Лобанова-Ростовского (1824–1896) произошёл бюрократический казус: его определили управляющим министерства, но при этом царь-государь забыл уволить с поста старого управляющего Н. П. Шишкина (1830–1912). Обиженный князь, прямой потомок Рюрика, какое-то время вовсе перестал появляться в здании Министерства иностранных дел. Сложилась парадоксальная ситуация: нового управляющего не было на месте, старый уже не был главой ведомства и не мог подписывать никаких документов, а назначить Шишкина товарищем (заместителем) Лобанова-Ростовского Николай II также забыл. Ситуация нормализовалась лишь после того, как Шишкина сделали заместителем Лобанова-Ростовского, а последнего высочайшим указом назначили, наконец, полноправным министром.

Министерство иностранных дел России было не только собственной канцелярией царского двора. Очень часто министрам иностранных дел приходилось улаживать деликатные личные дела императорской фамилии, и они считали это за большую честь. Так, Н. К. Гирc вместе с министром двора графом И. И. Воронцовым-Дашковым (1837–1916) решал щекотливый вопрос о размере гонорара и вознаграждении известному массажисту Мецгеру, приезжавшему в Россию «пользовать» императрицу Марию Фёдоровну. Гирc рекомендовал Воронцову быть щедрым, если предварительного контракта с Мецгером заключено не было. Воронцов выплатил массажисту 30 тысяч рублей и «повесил» ему ленту ордена Святого Станислава, а его жене подарил браслет. Мецгер был вне себя от счастья, а Гирc потом ворчал:

— А у нас, как всегда, пересолили!

Государыня Мария Фёдоровна отнеслась сначала к услугам Мецгера с опаской — ведь массажист должен был касаться руками её священного императорского тела!

— Это ведь очень неприятно, если он будет невежлив, — говорила она Гирсу способствовавшему по своим дипломатическим каналам приезду в Петербург пользователя.

Гирс успокоил императрицу и заверил, что Мецгер не посмеет быть невежливым. Кроме того, Марию Фёдоровну, вероятно, «вдохновили» слова Мецгера, сказанные им по этому же поводу австрийской императрице:

— Государыня, оставьте вашу корону дома, когда вы ко мне приходите лечиться.

«Что бы сказали наши нигилисты, если бы узнали, что в то самое время, когда масса народу умирает в России из-за полной пустоты в желудке, нашли возможным вознаградить огромной суммой немца, приехавшего массировать живот, страдающий от того, что слишком хорошо и слишком часто наполняется», — записал в свой дневник граф Ламздорф.

Поручения в миссии и посольства относительно членов императорской семьи шли из Министерства двора через Министерство иностранных дел, централизованно, но не всегда эти поручения согласовывались между членами императорской фамилии. Консул в Ницце О. П. Патон в смятении сообщал товарищу министра Влангали о трудностях, испытываемых им при выполнении «приказаний», поступивших от двух членов императорской фамилии — великого князя Николая Николаевича и вюртембергской королевы Ольги Николаевны. Оба они попросили нанять дом в Сан-Ремо, но когда королева узнала, что Николай Николаевич собирался жить в Сан-Ремо с побочным своим семейством, то она попросила Оскара Петровича «избавить её от такого соседства». Как Влангали «разруливал» этот инцидент, нам не известно.

Вот ещё один образчик такого поручения 2-го департамента МВД от 30 декабря 1906 года послу в Лондоне графу А. К Бенкендорфу:

«Милостивый Государь, граф Александр Константинович,

Г. Министр Императорскаго Двора уведомил, что определением Святейшего Синода, на основании Учреждения о Императорской Фамилии, Высочайше утверждённом 15 ноября с. г., брак Его Императорскаго Высочества Князя Георгия Максимилиановича Рома-новскаго, Герцога Лейхтенбергскаго, с Ея Императорским Высочеством Княгинею Анастасией Николаевною Романовскою, Герцогинею Лейхтенбергскою, расторгнут.

При этом Государю Императору благоугодно было Высочайше повелеть, чтобы Княгиня Анастасия Николаевна Романовская, Герцогиня Лейхтенбергская, была во всех, где приличествует, случаях именуема Княгинею Анастасиею Романовскою с титулом Императорскаго Высочества.

Сообщая Вашему Сиятельству о вышеизложенном, покорнейше прошу Вас оповестить о таковом Высшем повелении Правительство, при коем Вы аккредитованы.

Примите и пр. Аргиропуло».

Имя грека Аргиропуло мы ещё встретим на страницах этой книги. Во время Первой мировой войны он был старшим советником МВД. Греки со времён Александра I пользовались определённой популярностью в системе государственного управления.

Посол Бенкендорф, выполняя поручение Аргиропуло, уведомил по существу дела Форин Оффис, который, со своей стороны, в лице министра сэра Эдуарда Грея специальной нотой уведомил графа Бенкендорфа о получении вышеупомянутого сообщения и принятии содержащейся в нём информации к сведению.

Не прошло, однако, и года, как герцогиня Лейхтенбергская утешилась другим «законным» браком с другим членом императорской фамилии — великим князем Николаем Николаевичем, о чём Сент-Джеймсский двор был снова аккуратно проинформирован, а сэр Грей так же аккуратно подтвердил графу Бенкендорфу получение и принятие к сведению сей «весьма важной» информации.

В 1907 году Бенкендорфу пришлось информировать двор короля Эдуарда VII о том, что супругу великого князя Кирилла Владимировича следовало именовать великою княгинею Викторией Фёдоровной с титулом императорского высочества, а их дочь в браке — Марию «признать княжною крови императорской с принадлежащим правнукам Императора титулом Высочества». Великий князь 10 лет спустя скомпрометирует этот высокий титул…

«Канцелярия Его Императорского Величества» до конца правления последнего Романова — Николая II Незабвенного — аккуратно информировала иностранные дворы и правительства об изменениях в семейном или официальном статусе великих князей, да и сами великие князья часто обращались в Министерство иностранных дел с просьбами выполнить для них какое-нибудь поручение: вручить поздравительный адрес, письмо, подарок или доставить из Парижа несколько ящиков шампанского.

Каким дипломатом был последний Романов?

По всей видимости, чтобы ответить на этот вопрос, нужно знать, каким он был человеком. С. Ю. Витте в своих мемуарах помещает оригинальный ответ. В 1900 году он по пути на всемирную выставку в Париж заехал в Копенгаген и был принят там королём Кристианом IX. Король, зная, что гость был учителем великого князя Михаила Александровича, спросил, что из себя представлял его внук и наследник русского трона[7]. Витте ответил, что ему затруднительно дать точную и краткую характеристику на своего ученика, а на выслушивание долгих рассуждений у его величества короля Дании просто не было времени. Но король настаивал, и тогда Витте сказал:

— Ваше Величество, вы хорошо знаете моего державного повелителя Николая Александровича?

— Да, — ответил король, — я его хорошо знаю.

— Само собой разумеется, что вы отлично знали покойного императора Александра III?

— Ну да, отлично его знал.

— Так чтобы определить личность Михаила Александровича в самых общих контурах, я сказал бы так: император Николай есть сын своей матери и по своему характеру и по натуре; а великий князь Михаил Александрович есть больше сын своего отца.

Король рассмеялся, но разъяснением остался доволен.

Николай II дипломатией интересовался и занимался. Будучи слабо подготовленным к управлению империей, он в этой области, как и в других, всегда прислушивался к мнению министров иностранных дел. Только однажды он проявил, на наш взгляд, вполне разумную дипломатическую самостоятельность — при заключении Бьёркского договора 1905 года с Германией, но потом всё равно был дезавуирован своими ближайшими советниками.

В 1902 году Министерство иностранных дел отпраздновало свой столетний юбилей, в ознаменование которого была выбита большая бронзовая настольная медаль и выпущен внушительных размеров том истории министерства, украшенного репродукциями, рисунками и фотографиями. Медали были вручены всем чинам ведомства без исключения.

 

 

Глава вторая. «Полевое» творчество Александра III

 

Лучше, чтобы ободрял государь, а наказывали законы.

А. В. Суворов

 

Типичной резолюцией Александра I была лаконичная помета: «Быть по сему». Не таков был его потомок Александр III, стиль которого отличался особой свободой и сочностью выражений. Так, на одном из дипломатических документов он назвал Бисмарка «обер-скотом». Думается, образцы этого «полевого» жанра будут небезынтересны для нашего читателя. Благодарить за это нам следует графа В. Н. Ламздорфа, аккуратно фиксировавшего в своём дневнике за 1891–1892 годы все заметные вокруг себя события.

Пятнадцатого января 1891 года император вернул Н. К. Гирсу письмо лорд-мэра Лондона Джозефа Савари на высочайшее имя, в котором англичанин от имени жителей своего города выражал протест против преследования евреев в России, со следующей пометой: «Я ни этого письма, ни адреса от лорд-мэра Лондона принимать не желаю. Прикажите отослать ему обратно… Это слишком нахально…»

Когда Н. К. Гирс представил Александру III проект письма от имени «августейшего монарха и правительства» с выражением соболезнования бельгийскому королю Леопольду II в связи со смертью его племянника принца Болдуина, Александр III начертал на полях: «Разве у нас конституционное правительство?»

Помощник Гирса граф В. Н. Ламздорф в своём дневнике возмущённо пишет о том, что самодержавные взгляды императора не допускают самого существования русского правительства: «И это накануне XX века!»

На телеграмме посла в Константинополе Нелидова, употребившего выражение «произведёт-де в Петербурге», император раздражённо начертал: «Пожалуйста, чтобы этого «де» не употребляли никогда в министерстве. Я слышать этого не могу». Чем эта частица не понравилась самодержцу, знает один лишь Всевышний.

Самодержавный тон постоянно даёт о себе знать в пометках императора. На донесении посла Фонтона о беспорядках в Португалии Александр III пишет: «Нет ни малейшего сомнения, что Португалия накануне объявит республику. Хорога тоже король. Хорошо тоже правительство».

Двойку нужно было поставить учителю русского языка, который учил когда-то наследника русского трона!

А вот «перл» на полях телеграммы министра иностранных дел Франции Рибу своему послу в Петербурге Лабуле от 18 февраля 1891 года, в которой говорится об освобождении французским правительством одного арестованного революционера-нигилиста из тюрьмы по заключению тюремного врача: «Для таких скотов стоит того».

Князь Барятинский, сопровождавший цесаревича Николая Александровича в его поездке по Азии, пишет из Сайгона о том, что французы готовят цесаревичу большой приём с демонстрациями политического характера. «Какие могут быть политические демонстрации в Сайгоне?» — удивляется отец.

На донесении из Рима о кончине принца Плон-Плона[8] и об объявлении по этому поводу траура в Италии Александр III написал: «По такому скоту траура не носят».

Посланник из Белграда сообщает о том, что молодой сербский король Александр горит желанием нанести визит в Петербург в октябре 1891 года, в день серебряной свадьбы их величеств. «Когда ему угодно, только не к серебряной свадьбе, — пишет Александр III. — В этот день никаких приёмов не будет».

И баста. К тому же император написал сущую правду: в годовщину своей свадьбы царская чета никаких приёмов не устраивала.

Добрый Гирс сильно расстроен реакцией государя на предложение пожаловать послу в Германии графу Шувалову орден Святого Владимира 2-й степени и послу в Риме Влангали — орден Святого Александра Невского. «Так ничего не останется давать, — замечает монарх и продолжает свои рассуждения о Влангали. — Ведь чего он достигнул? Два года тому назад пожалован статс-секретарём, только что назначен послом в Рим, и теперь дать ему Александровскую ленту? Это уж слишком. Могут годик подождать и один, и другой».

Очень неохотно награждал Александр III своих слуг — это все замечали.

На депеше посланника Шевича из Токио об обстоятельствах нападения на цесаревича японского самурая и его ранения Александр III пишет: «Потребовать от правительства (Японии. — Б. Г.) самое полное и тщательное следствие, а главное, узнать как можно скорее, действовал ли убийца по своему желанию, или это заговор и есть сообщники. От этого будет зависеть дальнейшее пребывание сына в Японии. Конечно, никакого удовлетворения нам не нужно».

Посол Нелидов сообщает из Константинополя о своей встрече с болгарским премьером Стамболовым[9]. Против слов, где посол пишет о том, что Стамболову его заверения о нежелании вмешательства императора России в болгарские дела кажутся недостаточными, император пишет: «Этакий прохвост!»

На пассаж Нелидова о том, что Тройственный союз может негативно влиять на Турцию, монарх «накладывает» самоуверенную резолюцию: «Меня это вовсе не беспокоит».

На депеше посла из Белграда о том, что сербский король Милан в качестве компенсации за своё отречение от трона потребовал два миллиона франков, Александр III пишет: «Что за подлец Милан, подписавши этот акт!»

Посланник в Афинах Ю. П. Бахметьев[10] сообщает о том, что «англичанка» мутит воду вокруг критской проблемы. Пометка государя: «Весьма желательно было бы остановить эти безобразия вовремя».

Внимание государя привлекли похождения за границей его подданного некоего Ашинова, который, в частности, предлагал царю проекты по освоению Африки и захвату территорий, богатых золотом и драгоценными камнями. Реакция Александра III: «Записки сумасшедшего!»

На пессимистическом прогнозе графа Шувалова относительно перспектив развития русско-германских отношений император оставляет помету: «Конечно, от нервного и шалого Вильгельма можно всего ожидать!»

«Шалый» — это довольно точная характеристика кайзера.

Когда Гирс обратил внимание государя на предложение графа Шувалова встретиться с кайзером Вильгельмом II, Александр III сказал: «А я этого и не заметил!» Государь явно лукавил: ему просто не хотелось встречаться со своим «шалым» партнёром.

На телеграмме из Тегерана против фразы посланника Бютцова: «Напустив на себя спокойное настроение, шах не хотел признать основательности моего заявления» Александр III написал: «Упрям же, бестия!»

На донесении из Токио о порядках в Японии государь пишет: «Обезьяны, играющие в европейцев!» Это презрительное отношение к японцам усвоит и наследник Николай Александрович. К несчастью для России.

На донесении из Константинополя посла Нелидова о том, что Англия строит козни по поводу Египта, Александр III пишет: «Что тут поделаешь, когда имеешь дело с таким старым колпаком вместо султана».

Сильно задевает царя сообщение посланника Хитрово из Лиссабона об открытии там кортесов (парламента): «Чистейший балаган!»

Посланник из Бухареста пишет о нерешительности румынского правительства в вопросе выбора союзника: России или Австрии. «Жалкая страна, незнающая, куда и к кому пристать», — пишет царь на полях депеши[11].

Посол Нелидов предлагает усилить наше военно-морское присутствие в Средиземном море. Александр III вздыхает: «В этом нет сомнения, но, к сожалению, в настоящую минуту мы не можем увеличить нашу эскадру».

Судя по всему, эта минута до сих пор так и не наступила. Всё «кольчужка» коротка!

Князь Лобанов-Ростовский направляет подробный и умный анализ международного положения Австро-Венгрии и предсказывает активизацию Габсбургской монархии на Балканском полуострове. «Я не думаю, чтобы Австрия решилась сама по себе затеять что-либо серьёзное, разве что она получит поддержку от Германии», — пишет государь.

Нет нужды упоминать о том, что события развивались в соответствии с предсказанием министра.

В связи с памирским инцидентом лета 1891 года[12] и английской нотой протеста государь сделал следующую помету на докладе Гирса: «Передайте все эти письма (англичан. —Б. Г.) на прочтение военному министру. Отвечать за то, что англичане не продвинутся дальше к Памиром, нельзя, а поэтому всё-таки нам надо их предупредить!»

Чтобы знали пределы и не совались в сферу влияния России. Что касается самого протеста против ареста и высылки англичан, государь написал: «Я полагаю, что на это неуместное замечание не стоит и отвечать».

Бухарский эмир направил 100 тысяч рублей благотворительному комитету, возглавляемому наследником цесаревичем Николаем. Комментарий Александра III: «Это любезно, но деньги награбленные».

Посол граф Шувалов сообщает из Берлина, что Вена и Берлин заигрывают с поляками, чтобы привлечь их на свою сторону в возможной войне против России. «Жестоко обманутся и накажут сами себя Германия и Австрия с польскими заигрываниями», — пророчески прокомментировал эту «новость» государь.

Александру III представили перлюстрированную телеграмму сербского правительства на французском языке. «Отчего же по-французски, а не на русском языке, — недоумевает монарх. — Как будто пишут для иностранцев, а мы с вами по-русски не понимаем?»

Барон Моренгейм сообщает из Парижа, что беспутный сербский король Милан попросился в русское подданство. «Приятный сюрприз! — оживляется государь. — Переговорю с вами».

Посол Нелидов из Константинополя сокрушается по поводу неудачных попыток вразумить султана и направить его на путь «истинный». Реакция Александра III: «Из всего этого я заключаю, что роль наша самая неблагодарная: нельзя спасти человека, который сам ищет смерти. Турция — отпетая страна, у неё всё валится из рук, и только ленивые не подбирают остатков».

Император ошибся: даже ленивые стали рвать на части разваливавшуюся Османскую империю.

Министр иностранных дел Германии Адольф Маршалл фон Биберштейн просит своего посла Швейница проверить слухи о замене министра Гирса в руководстве Министерства иностранных дел России. Телеграмма немцев перлюстрируется, расшифровывается и с пометкой Гирса: «Сомневаюсь, чтобы это говорил кто-либо из моего семейства» — докладывается государю. Его Величество на полях депеши пишет: «И я тоже».

При этом монарх на самом деле уже вынашивает планы «уйти» Гирса, и Гирс тоже об этом знает.

Ответная телеграмма Швейница в Берлин перлюстрируется и докладывается Гирсом Александру III. Германский посол сообщает своему министру, что Гирс физически обессилен (по-немецки «matt»), поговаривает о своей отставке и переходе в Государственный совет. Ламздорф пишет, что «государь отнёсся к этому очень хорошо и только спросил: »Как это ‘mat??»».

Что имел граф под словом «этому», нам не ясно.

На депеше графа Шувалова из Берлина, в которой говорится о революционных брожениях в Европе и о возможности социального переворота в результате большой войны, монарх пишет: «Об этом и я часто думаю».

Император бдителен. На перлюстрированной телеграмме турецкого министра иностранных дел Саид-паши своему послу в Петербурге Хусни-паше перлюстраторы ошиблись и написал: «Хусни — Сайду». «Я думаю, наоборот», — поправляет перлюстраторов самодержавнейший читатель.

Император быстр на решения. Товарищ Гирса Шишкин затрудняется осуществить перевод второго секретаря миссии в Афинах Каткова первым секретарём в Лиссабон, потому что это место было уже обещано второму секретарю миссии в Берлине Бахерахту Пометка на докладе Шишкина: «Бахерахта перевести в Афины, а Каткова в Лиссабон. Исполнить немедленно».

Комментарий Ламздорфа: Бахерахт, примерный чиновник с 20-летним стажем работы в МИД, уже 10 лет находится в Берлине в чине второго секретаря, а Катков, плохо сдав дипломатический экзамен, лентяй, бездельник, не проработал и шести-семи лет в МИД. Причина предпочтения Каткова Бахерахту? Катков женат на княжне Лобановой, родственнице князя Лобанова-Ростовского, посла в Вене. Его протежировали греческая королева Ольга, великий князь Сергей Александрович и его супруга Елизавета Фёдоровна. Робкий голос Шишкина на закон и справедливость встретил, как пишет Ламздорф, «громоносную» помету государя.

P. S. Шишкин и Гирс, несмотря на грозное повеление царя, решили Бахерахта в Афины всё-таки не переводить, а попридержать его в Берлине до того, как для него откроется вакансия первого секретаря. Для пользы дела русский чиновник частенько обманывал начальство.

Военный министр говорил об Александре III: «Это Пётр Великий со своей дубинкой». Нет, возражает ему Ламздорф, это одна дубинка без великого Петра! Ему вторит дипломат Зиновьев: «Вся Россия превратилась в вотчину, в которой государь — помещик».

 

 

Глава третья. Певческий Мост

 

Как можно подумать, что Богу, который всё знает, неизвестен будто наш Табель о рангах?

Д. И. Фонвизин

 

Внешнеполитические ведомства многих стран принято эвфемически называть по именам улиц или набережных, на которых они расположены. Министерство иностранных дел Франции, к примеру, получило эвфемизм «Кэ д’Орсэ», МВД Германии — Вильгельмштрассе, Австро-Венгрии — Балльплатц, Англии — Уайтхолл, в то время как Министерство иностранных дел Российской империи, располагавшееся на Мойке напротив Певческого моста, стали называть «Певческим Мостом». Это выглядело солидно, изящно и красиво. «Что там выдумали тонкие умы на Кэ д’Орсэ?» — спрашивала одна русская газета. «Ответ Певческого Моста «лягушатникам»», — громко отзывалась на вопрос другая, более патриотично настроенная. И тогдашним культурным и образованным людям было ясно и понятно, о чём идёт речь.

Но ближе к делу.

Структура внешнеполитического ведомства России, как и прочих государственных учреждений, постоянно менялась, приспосабливаясь к требованиям времени и новым задачам. В XIX век страна вступила с петровскими коллегиями, но уже 8 сентября 1802 года по высочайшему повелению вместо коллегий в России стали учреждаться министерства. Молодой сотрудник дипломатического ведомства того времени Ф. Ф. Вигель (1786–1856) пишет в своих «Записках»: «Вице-канцлер князь Александр Борисович Куракин сделался тогда нашим единственным начальником в иностранной коллегии».

Первое Министерство иностранных дел возглавил канцлер Алексей Романович Воронцов (1741–1805). При нём была создана временная канцелярия с четырьмя главными экспедициями. В обязанности управляющего канцелярией входили надзор за всеми экспедициями, архивом и регистрацией документов, хранение шифровальных и дешифровальных ключей, организация внутренней работы канцелярии, сношение с главным директором почт и переписка с послами за границей.

Большой логики в структуре министерства на первый взгляд не было. Первая экспедиция во главе с управляющим А. А. Жерве ведала азиатскими делами, вторая — перепиской с Константинопольской миссией и всеми внутренними делами, третья — «перепиской на французском языке с министрами (то есть посланниками. — Б. Г.) в чужих краях и внутри государства» и выдачей загранпаспортов, четвёртая — нотами и записками от иностранных послов, аккредитованных в Петербурге. Кроме вышеупомянутых были созданы три секретные экспедиции: первая — цифирная, то есть шифровальная, до 1808 года входившая в состав 1-й экспедиции, вторая — цифирно-дешифровальная и третья — газетная (под этим неказистым названием скрывалась секретная служба перлюстрации). Во главе каждой экспедиции был поставлен управляющий в скромном чине коллежского советника. Впрочем, замечает Т. А. Соболева, канцелярия Министерства иностранных дел в этот период строгой структуры и распределения функциональных обязанностей ещё не имела, и дела распределялись среди её сотрудников ad hoc[13]по усмотрению министра.

Параллельно со структурой МИД продолжала существовать и Коллегия иностранных дел, которую в 1801–1802 годах возглавлял друг и приближённый императора Александра граф Виктор Павлович Кочубей (1768–1834), а потом Иван Андреевич Вейдемейер. В дальнейшем функции Коллегии иностранных дел постепенно сходили на нет, а функции министерства становились всё более обширными, но полностью коллегия прекратила своё существование лишь в 1834 году.

Некоторое время спустя главные экспедиции были преобразованы в отделения, а позже, при Николае I — в департаменты. В 1819 году был создан знаменитый Азиатский департамент, первым директором которого стал К. К. Родофиникин (1760–1838), а четыре года спустя при департаменте возникло Учебное отделение восточных языков (УОВЯ) — великолепное и высокопрофессиональное учреждение, просуществовавшее вплоть до 1917 года, в стенах которого знания по фарси, китайскому, японскому, турецкому и арабскому языкам получили многие русские дипломаты. В 1828 году был разработан и введен в действие Консульский устав, который с изменениями в 1858 и 1893 годах тоже дожил до 1917 года.

В 1828 году трём секретным экспедициям канцелярии было присвоено новое эвфемическое наименование — «Департамент внешних сношений». В 1832 году был создан Департамент внутреннихсношений, преобразованный позже во 2-й департамент, а также Департамент хозяйственных и счётных дел, позже преобразованный в Департамент личного состава и хозяйственных дел (ДЛСиХД). В 1839 году было составлено первое подробное штатное расписание центрального аппарата министерства. В 1846 году, в период очередной реорганизации Министерства иностранных дел, наименование «Департамент внешних сношений» с секретных экспедиций неожиданно было снято, и их стали называть «Особой канцелярией»министерства. В ней стала сосредоточиваться вся политическая переписка МИД со своими загранучреждениями.

Структура Министерства иностранных дел продолжала совершенствоваться и приспосабливаться к потребностям времени и при А. М. Горчакове. В рескрипте Александра II от 17 апреля 1856 года о назначении А. М. Горчакова министром иностранных дел России говорилось: «…Посвятив себя дипломатическому поприщу, вы, при постепенном занятии различных должностей в посольствах и миссиях Наших при нескольких европейских дворах, вскоре приобрели необходимую в политических делах опытность, не переставая обращать на себя внимание отличным исполнением лежавших на вас обязанностей. Состоя в качестве чрезвычайного посланника и полномочного министра при Вюртембергском дворе, вы имели случай выказать особенную твёрдость в смутное время 1848 года и снискали доверие к себе блаженной памяти Родителя моего императора Николая I…

..Дипломатические способности, познания по сей части, приобретённые вами многолетним пребыванием при разных дворах Европы в качестве чрезвычайного посланника и полномочного министра Нашего, в особенности же действия ваши в продолжении Венских конференций 1855 года, решили Наш выбор назначением вас министром иностранных дел. Вы вступили в управление оным в то важное время, когда исполнение условий только что заключённого Парижского мира требовало неусыпной бдительности и предусмотрительности. Возникшие вскоре в сем отношении недоразумения могли снова омрачить едва прояснившийся политический горизонт Европы; но вы, руководимые опытностью и постигая чистосердечные желания Наши упрочить общее спокойствие, умели благоразумно отвратить последствия тех недоразумений и утвердить дружественные отношения России со всеми державами».

Заступив на должность, Александр Михайлович первым делом приступил к очищению «авгиевых», то есть «нессельродевских конюшен». Он представил Александру II подробный проект «санации» министерства, с главными мыслями которого мы познакомим читателя (их можно было бы и сегодня взять за основу при наведении порядка в чиновничьей среде):

«В последнее тридцатилетие в России развилась в страшных размерах потребность служить где бы то ни было, вовсе не принимая в соображение свои способности и наклонности, но единственно с целью получать чины и ордена… Последствием такого огромного требования на служебную деятельность явилось беспрерывное созидание новых должностей и целых учреждений по всем отраслям нашего государственного управления… По моему мнению, порядок нашего делопроизводства, усложнившийся до невозможности… препятствовал быстрому движению дел, но произошёл он ни от чего другого, как от накопления чиновников, прикрывавших своё умственное бездействие формалистикой — при таком направлении явилась потребность в целой градации лиц, ничего в сущности не делающих, а только надзирающих за трудом других. Мало-помалу образование, умственные способности и быстрота утратили своё значение в оценке служащих, а на первый план выдвинулось знание форм и обрядов делопроизводства; в результате… мы получили массу чиновников в чинах, увешанных орденами… но ни к чему не способных, никогда не работавших в полном значении этого слова, не умеющих работать…»

Горчаков предлагал коренным образом изменить укоренившийся в министерстве бюрократический порядок, полагал необходимым избавиться от «чиновничьего» балласта, заставить сотрудников отвечать за себя и свой труд, упростить до максимума делопроизводство. Он поставил во главу угла три начала: усиление власти местных (ближайших к исполнителю) начальств, сокращение делопроизводства и уменьшение личного состава с увеличением содержания оставшимся.

Александр Михайлович сильно обновил кадровый состав Министерства иностранных дел, введя в него много русских людей. Он прекратил нессельродевское низкопоклонство перед австрийским канцлером К В. Л. Меттернихом (1773–1859) и уволил из министерства случайных людей. При нём был утверждён новый штат канцелярии, а в 1862 году секретную канцелярию объединили с общей. Это было косвенным свидетельством того, что все дела канцелярии стали считаться секретными.

Князь ввёл систему испытаний (экзаменов) для кандидатов, принимаемых на внешнеполитическую службу, и открыл доступ к архивным документам МИД. Благодаря усилиям директора архива К. И. Забелина и академика П. П. Пекарского, которые разработали классификацию и характеристики накопившихся в недрах учреждения документов, исследователи получили доступ к богатейшим историческим материалам России. В европейские столицы были направлены опытные и способные послы: в Париж — граф П. Д. Киселёв (1788–1872), в Лондон — граф М. И. Хребтович, в Вену — В. П. Балабин (1812–1864), в Константинополь — Н. П. Бутенев. Первым помощником нового министра стал блестящий дипломат барон Александр Генрихович Жомини, сын наполеоновского генерала швейцарца Г. В. Жомини (1779–1869), вступившего в русскую службу в 1813 году. А. Г. Жомини прославился своим «золотым пером», из-под которого вышли дипломатические документы, которые являются своего рода шедеврами. Впрочем, не исключено, что к документам прилагал свою руку и князь Горчаков. Канцлер так говорил про своего друга и помощника: «Про барона Жомини можно сказать, что он словно Иисус Христос в Евхаристии — его все едят и пьют, но никто его ещё никогда не видел…»

Реформа, однако, сильно пробуксовывала, русские чиновники не сдавались и всеми силами ей противились, и она растянулась на долгие годы. Но к 1868 году удалось кое-что сделать, а именно: утвердить штат центрального аппарата на 134 единицы (вместо прежних 306) и изменить кое-что в структуре Министерства иностранных дел. Александр Михайлович ввёл совещательный орган — Совет министерства, в который входили сам министр, его товарищ, старшие советники, директора канцелярии, департаментов и архива в Санкт-Петербурге. Членам совета выплачивались дополнительные оклады. Начальниками загранучреждений в это время считались послы, посланники и министры, министры-резиденты и поверенные в делах. Посольствам в Турции и Персии предоставлялись полицейские и судебные функции над проживавшими в этих странах русскими подданными.

В центральном аппарате министерства существовали должности, соответствовавшие петровским чиновничьим рангам: канцлер соответствовал I классу (генерал-фельдмаршал в армии), действительный тайный советник — II классу (генерал от инфантерии, кавалерии или артиллерии), тайный советник — III классу (генерал-лейтенант), действительный статский советник — IV классу (генерал-майор), статский советник — V классу (без армейского соответствия), коллежский советник — VI классу (полковник), надворный советник — VII классу (подполковник), коллежский асессор — VIII классу (майор), титулярный советник — IX классу (капитан), а коллежский секретарь — X классу (штабс-капитан), в то время как в посольствах, миссиях и консульствах были должности послов, посланников, консулов, советников, секретарей и атташе.

Отсутствие единого кадрового расписания для центрального аппарата Министерства иностранных дел и для его заграничных учреждений было большим неудобством, оно не позволяло правильно планировать использование кадров и осуществлять их ротацию, не говоря уже о том, чтобы соблюдать в отношении них хотя бы видимость социальной справедливости. Петровские ранги начнут исчезать из дипломатического обихода лишь при А. П. Извольском.

Послы и посланники назначались из чиновников первых четырёх классов, к V классу обычно принадлежали министры-резиденты, советники посольств и миссий, 1-й драгоман[14] в Константинополе, генконсулы на Востоке, младшие советники и вице-директора департаментов МИД; к VI классу — старшие секретари посольств, прочие генконсулы (в Европе, Латинской Америке), начальник Учебного отделения восточных языков МИД; к VII классу — младшие секретари посольств, старший драгоман в Персии; к VIII классу — вице-консул в Османской империи, 3-й секретарь канцелярии МИД, врач Московского Главного архива; к X классу — секретари консульств в Европе, к XII классу — лекарский помощник.

При Н. К. Гирсе особых изменений в порядке работы Министерства иностранных дел сделано не было, если не считать упразднение, по распоряжению Александра III, французского языка во внутренней политической переписке и переход на русский язык и введение регулярного курьерского сообщения Центра с загранучреждениями (1888). Кроме того, царь навёл кое-какой порядок с баронами. Их последнее время в России и особенно в МИД набралось столько, что они обратили на себя особое внимание венценосца, тем более что большинство из них не смогли подкрепить свои баронские титулы достоверными генеалогиями. Император одним росчерком пера уничтожил всё фальшивое «баронское племя», сделав, по воспоминаниям И. Я. Коростовца, исключение для одного лишь посла Моренгойма.

В конце XIX — начале XX века Министерство иностранных дел Российской империи состояло из канцелярии и трёх департаментов: упомянутого Азиатского, внутренних сношений и кадрово-хозяйственного — ДЛСиХД. И всё. «Где же департаменты, занимавшиеся другими частями света, к примеру, Европой, Америкой и т. п.?» — спросит знающий читатель. А нигде. Европейского или Американского департаментов в структуре МИД России долгое время просто не было, и все политические дела, касавшиеся Европы, Америки, Африки или Австралии, сосредоточивались в… канцелярии! Канцелярия была святая святых МИД, куда доступ молодым и неопытным сотрудникам был заказан и куда дипломат мог попасть лишь после двух лет службы в каком-нибудь департаменте или, как шутил И. Я. Коростовец, чиновник, имеющий в фамилии частицу «фон».

Канцелярией при В. Н. Ламздорфе управлял русский князь с длинной и нелепой фамилией, недалёкий и твердолобый бюрократ В. С. Оболенский-Нелединский-Мелецкий, будущий его товарищ (заместитель) и близкий друг. Князь страдал нервным тиком, передёргивавшим его лицо, ввиду чего при приёме в своём кабинете людей закрывал нижнюю часть лица платком.

При канцелярии находились две экспедиции: первая ведала шифрами, а вторая — газетами (позже преобразована в бюро печати — то, что теперь называют пресс-отделом министерства). Но на самом деле канцелярия была похожей на настоящее разведывательное подразделение. В её составе находился так называемый «старший чиновник» или начальник «чёрного кабинета», в обязанности которого входили перехват и перлюстрация почтовой корреспонденции и секретных телеграмм иностранных представителей в Петербурге. Этот чиновник сидел в своём «чёрном кабинете» и заботился о том, чтобы секретные депеши аккредитованных при его императорском величестве Николае II иностранных послов и посланников непременно попадали на стол к русскому министру иностранных дел раньше, чем к адресату. Как вспоминают очевидцы, справлялся «чёрный кабинет» со своими обязанностями превосходно.

Попутно отметим, что удачно решать свои разведывательные задачи помогал ему сам способ передачи дипломатических депеш. Радио тогда ещё не было изобретено, но зато существовал телеграф. Собственными телеграфными станциями посольства не располагали — слишком дорого, и дипломаты, естественно, были вынуждены прибегать к услугам общегородских, разумеется центральных, телеграфных станций. Например, посол Великобритании или Франции, зашифровав текст послания своему министру иностранных дел, запечатывал его в конверт и отправлял с курьером на Центральный Петербургский телеграф. Там конверт с депешей ждал и перехватывал специальный чиновник «чёрного кабинета», он аккуратно его вскрывал и тщательно переписывал всю зашифрованную часть послания — цифирь. После этого он также аккуратно запечатывал конверт с текстом, отправлял его по назначению почтовому оператору, а копию шифрованного текста со срочным курьером переправлял криптографам канцелярии Министерства иностранных дел. Если шифр был уже взломан, то криптографы быстро переводили цифирь на понятный русский язык и доставляли текст непосредственно министру иностранных дел России. Если шифр был новый, то они приступали к его расшифровке. Тогда, чтобы облегчить задачу, их снабжали как можно большим количеством открытых исходных текстов из того же источника. Впрочем, шифры тогда были не такими уж и сложными, а русские математики всегда славились своими способностями. Примерно так же, по принципу взаимности, поступали и в Берлине, и в Париже, и в других европейских столицах, так что секретные депеши русских дипломатов тоже могли вскрываться и расшифровываться.

Департаменты делились на отделения и столы, возглавляемые столоначальниками и занимавшиеся дипломатическими отношениями с конкретными регионами или странами. Азиатский департамент, переименованный при Ламздорфе в 1-й, состоял из двух отделений: Ближнего и Дальнего Востока. Начальником первого был Д. К Семёновский-Курило, а второго — М. Г. Жданов. В отделении Ближнего Востока было четыре стола: турецкий, славянский, греческий и политический, в которых работали по два-три сотрудника. За громким названием политического стола скрывалась шифровальная служба департамента.

Департамент внутренних сношений ведал консульскими и юридическими вопросами, во главе его стоял опытный человек — барон Ф. Р. Остен-Сакен, привлекавший к себе всеобщее внимание тем, что не ходил в здании министерства, а бегал трусцой.

Департамент личного состава и хозяйственных дел (ДЛСиХД) министерства (по-нашему, административно-кадровый отдел) возглавлял М. Н. Никонов — типичный чиновник и пользовавшийся, по мнению сотрудников, дурной репутацией в денежных делах. Через департамент шло финансирование всех посольств, миссий и консульств, так что деньги к Никонову могли «прилипать» вполне свободно. Потом Никонова сменил аккуратный и тщательный во всём, высокий, представительный, краснощёкий остзейский барон К. К Буксгевден, по воспоминаниям современников, всегда приветливый и с постоянной самодовольной улыбкой на лице. Барон одновременно имел придворное звание шталмейстера и в официальных случаях являлся — к вящему изумлению молодёжи — в вицмундире и сапогах со шпорами.

При Н. К. Гирсе товарищем министра был Н. П. Шишкин, в то время как граф В. Н. Ламздорф считался ведущим советником министерства. Граф специализировался на составлении всех важных документов, в том числе и всеподданнейших докладов и был для Гирса незаменимым сотрудником. Продолжал работать горчаковский коллегиальный орган — Совет министерства, в который, в частности, входил профессор Ф. Ф. Мартенс (1845–1909), крупный юрист и знаток международного права, неизменный консультант министерства на всех переговорах и при заключении международных договоров, включая Портсмутский. Он оставил после себя фундаментальный труд «Современное международное право цивилизованных народов», оформленный в курс лекций, а также множество других публикаций, статей и трудов.

Судя по отзывам современников, профессор был о себе высокого мнения и иногда любил «пощеголять» своими знаниями. Статс-секретарь Государственного совета А. А. Половцов в своих мемуарах описывает заседание 18 февраля 1885 года Русского исторического общества, членом которого являлся Ф. Ф. Мартенс: «Мартенс душит нас рассказом, достойным сельского школьного учителя, о сношениях России с Пруссией во время Отечественной войны. С трудом прерываю этот педантический, бездарный рассказ…»

На 1902 год Министерство иностранных дел России имело следующую структуру:

министр — Ламздорф Владимир Николаевич;

товарищ (заместитель) министра — Оболенский-Нелединский-Мелецкий Валериан Сергеевич;

канцелярия — директор Ваксель Платон Львович;

1 — й департамент — директор Гартвиг Николай Генрихович;

2-й департамент — директор Милевский-Малевич Николай Андреевич;

Департамент личного состава и хозяйственных дел — директор барон Буксгевден Карл Карлович;

Государственный и Санкт-Петербургский Главные архивы — директор Стюарт Дмитрий Фёдорович;

Московский Главный архив — директор князь Голицын Павел Алексеевич.

При А. П. Извольском в Министерстве иностранных дел России тоже проводились реформы, отличавшиеся тем, что они были инициированы снизу. Старые обычаи «времён Очакова и покоренья Крыма» уже не отвечали требованиям времени. С приходом Александра Петровича окончательно уходили в небытие горчаковские патриархальные порядки, когда сановники министерства могли приходить в «присутствие» и уходить домой, когда им заблагорассудится, брать документы для работы на дому и без спросу родниться с иностранными гражданами. От находившихся за границей сотрудников (П. С. Боткин, Д. А. Эйхлер, Ю. Я. Соловьёв, И. Я. Коростовец, А. А. Гирс и др.) посыпались многочисленные предложения, для разбора которых была создана специальная комиссия.

Своим товарищем Александр Петрович назначил посланника в Гааге Н. В. Чарыкова[15], с которым учился в Александровском лицее. Потом Чарыков станет послом в Константинополе, а на его место заступит «кабинетный» дипломат А. А. Нератов, никогда за всю свою службу не занимавший ни одного заграничного поста.

Преодолев страшное сопротивление со стороны старого чиновничества (например, любимца Ламздорфа А. А. Савинского[16]), Извольский, в определённой степени следуя по стопам Горчакова, уволил управляющего второй (газетной) экспедицией Нивэ, назначил вместо него заведующего Санкт-Петербургским телеграфным агентством А. А. Гирса и установил тесный контакт и с агентством, и с прессой. Министр задался целью знакомить императора со всем тем, что появлялось в русской и иностранной периодике о России, русском правительстве и русской политике. Этим он наивно полагал привить Николаю II конституционный образ мысли. Будучи в области внутренней политики близким к кругу лиц, которые стремились сформировать правительство с участием общественных деятелей, Александр Петрович мечтал перенести этот принцип и на своё министерство. Но всё это были мечты и масса тщеславия — тщеславия, приведшего его к большой (боснийской) катастрофе для России и для него лично.

Но свежим ветром в коридорах дома на Певческом Мосту всё-таки слегка повеяло. Чиновники стали приходить раньше на работу. Дипломаты стали вникать в окружающие их события и встречаться с людьми из политики, журналистики и вообще глубже вникать в окружавшую их повседневную жизнь. В рамках Министерства иностранных дел заработала комиссия, призванная реформировать и упорядочить архаичные взаимоотношения Центра с загранучреждениями. Была изменена структура министерства, в частности вместо бывших департаментов были созданы отделы: 1-й — западноевропейский и американский, 2-й — Ближнего Востока, 3-й — Среднего Востока и 4-й — Дальнего Востока. Все должности в отделах, наконец-то, были введены в систему дипломатического рангирования: начальники отделов стали советниками, делопроизводители — старшими и младшими секретарями. Это давало возможность министру передвигать свои кадры и внутри ведомства, и за границей по единой должностной шкале. В отделах стали формироваться кадры с единым и богатым опытом работы в регионе или в стране региона, то есть для дипломатов вводили принцип специализации.

Начатая Извольским реформа дипломатического ведомства сразу упёрлась в недостаток денежных средств и тупое сопротивление Государственной думы, она затянулась до начала Первой мировой войны и полностью так и не была доведена до конца. Через Государственную думу, постоянно бунтующую и борющуюся с правительством, было проведено лишь несколько законопроектов: были повышены оклады для сотрудников Центра, но оставлены без изменения «долго и безуспешно пересматриваемые» заграничные штаты, так что дипломаты, находившиеся в загранкомандировках, были поставлены по сравнению со своими коллегами, работавшими в штате министерства, в неравные условия. Да и за границей разница между окладами послов и посланников и окладами секретарей была десятикратной. В результате служить в посольствах и миссиях могли лишь люди состоятельные, а лица, обременённые семьёй и не имевшие дополнительных доходов, рассчитывать на заграничную карьеру не могли. Ведь дипломатическая служба предусматривала солидные расходы из собственного кармана дипломата не только на жизнь, но и на представительские цели.

Ещё одной несообразностью было неравенство одних и тех же должностей в посольствах и миссиях. Первый секретарь миссии, к примеру, получал жалованье меньше, нежели первый секретарь посольства. А между тем первые секретари миссий, ввиду малочисленности персонала, были основательно перегружены всякой работой, а при отъезде посланников были вынуждены исполнять и их обязанности. Позже, уже во время войны, в заграничных штатах ввели должности советников, но весь законопроект Извольского, как уже упоминалось выше, так и остался нереализованным.

Кроме отдела печати, из 2-й экспедиции при канцелярии был создан зачаток юридического отдела, родоначальником которого следует рассматривать долголетнего эксперта МИД по вопросам международного права и политики уже упоминавшегося профессора Ф. Ф. Мартенса. Позже его на этом посту сменил профессор барон М. А. Таубе, а помощником Таубе стал профессор барон Б. Э. Нольде. В каком-то смысле юридическое обеспечение деятельности русского Министерства иностранных дел зависело от обрусевших прибалтийских баронов, что никоим образом не сказывалось на качестве их безупречной работы.

Работали ли в Министерстве иностранных дел женщины?

«Комиссия по исследованию женского труда в России» под председательством Евгении Авиловой в сентябре 1905 года направила в МИД соответствующий запрос и анкеты из 11 вопросов с просьбой заполнить и вернуть в комиссию. И что же? Департамент личного состава и хозяйственных дел, поразмыслив о том, в каком из департаментов могли трудиться представительницы прекрасного пола, попросил ответить на поставленные вопросы лишь 2-й (внутренний) департамент и Санкт-Петербургский Главный архив. Результат был плачевный: архив, ответив отрицательно лишь на первый вопрос: «Работают ли у вас женщины и в каком количестве?», вернул анкету чистой.

Во 2-м департаменте служили три женщины (принимать женщин на работу в Министерство иностранных дел начали с 1902 года). На вопрос анкеты «образовательный ценз» чиновник-исполнитель ответил сначала «нет», а потом зачеркнул и написал: «образование среднее», то есть гимназическое. Все трое были замужем, заработок их составлял от 40 до 50 рублей в месяц, то есть меньше, чем у мужчин, выполнявших аналогичную работу.

Выдавались ли наградные?

Ответ был утвердительным, но установленной суммы для наградных женщинам в департаменте не существовало, хотя, поспешили заверить чиновники, получалось не меньше 100 рублей в год. Регулярную прибавку к жалованью для женщин тоже ещё не предусмотрели, а на вопрос, принимается ли во внимание выслуга лет, ответили в том же духе: «Ничего обязательного в этом отношении не установлено». В графе «примечания» написали, что все указанные женщины — вольнонаёмные.

Так что женская эмансипация до коридоров Министерства иностранных дел тогда ещё не добралась.

 

 

Глава четвёртая. Секретные экспедиции МИД

 

Бог — великий музыкант, вселенная — превосходный клавесин, мы лишь смиренные клавиши.

Н. М. Карамзин

 

В мае 1806 года управляющий Министерством иностранных дел князь А. А. Чарторыйский (1770–1861) направил секретарю русской миссии в Гааге К. В. Нессельроде, исполнявшему обязанности главы миссии, указание о закрытии миссии в связи с «замышляемыми Бонапартом в отношении Батавской республики изменениями»[17]. Нессельроде рекомендовалось покинуть страну со всеми своими сотрудниками и членами их семей, как только станет ясно, что «развязка приближается».

«Уезжая, поручите консулу Боттлинку сообщать нам обо всём примечательном… — писал Чарторыйский, — …и если Вы не увидите в этом серьёзных неудобств, Вы можете доверить ему один из имеющихся в Вашем распоряжении шифров, внеся в него необходимые с Вашей точки зрения изменения, чтобы в случае чего он не был раскрыт».

Шифры и коды являлись важным инструментом осуществления дипломатии, и о них, с одной стороны, заботились, их оберегали, а при надобности — уничтожали, чтоб они не попали в чужие руки. Специальных людей — шифровальщиков — тогда ещё не было, и главы миссий, получая перед отъездом в страну назначения шифры, сами хранили их, сами зашифровывали и расшифровывали с их помощью дипломатические депеши. С другой стороны, в тайну шифров могли свободно посвятить какого-либо пользующегося доверием иностранца, как в данном случае голландца Боттлинка. В те времена ещё существовал дворянский кодекс чести, и считалось, что «благородный» человек никогда не станет предателем. Такое доверие к иностранным подданным было в ходу не только в России, а во многих странах и дворах Европы, и иностранцев охотно принимали на государственную службу.

Специальные органы — секретные экспедиции МВД, занимавшиеся шифрованием, дешифровкой и перлюстрацией, — тем не менее, существовали давно. Криптографы занимались как разработкой шифров, так и их практическим использованием при обработке исходящих и входящих депеш внутренней переписки. Кроме того, сотрудники секретных экспедиций, как мы уже говорили выше, трудились и над расшифровкой чужих телеграмм и донесений, и в этом им помогала служба перлюстрации.

При Министерстве иностранных дел России всегда существовал упомянутый уже нами «чёрный кабинет» (служба перлюстрации), регулярно и в достаточном количестве снабжавший его руководство информацией о секретах своих иностранных коллег. Корреспонденция иностранных дипломатов в Петербурге перлюстрировалась, то есть вскрывалась, с донесений снимались копии, письма снова закрывались и отправлялись по назначению.

Бывший царский цензор и автор книги «Чёрный кабинет» С. Майский утверждает, что иностранная дипломатическая корреспонденция попадала в «нужные» русские руки практически полностью. Иностранные дипломаты прибегали к защитным мерам, сдавая свою корреспонденцию в почтамте за несколько минут до её отправления на вокзал, но и это не спасало их от вторжения специалистов из «чёрного кабинета». Не помогали и так называемые особые постпакеты, коды и специальные портфели с замками.

В «коллекции» 1-й экспедиции МИД имелся полный набор образцов печатей всех иностранных консульств и посольств в Петербурге, а также копии многих их шифров, что давало возможность прочитывать не только почтовые, но и телеграфные депеши. Когда же документы отправлялись с курьерами и в кожаных портфелях с «хитрыми» замками, специалисты «чёрного кабинета» пускали в ход «презренный» металл. Майский пишет, что не помнит случая, чтобы золото не открыло замок к нужным секретам. Дело значительно упростилось и ускорилось, когда для снятия копий стала использоваться фотоаппаратура. Прогресс всегда имел прикладное шпионское значение.

Все или почти все курьеры и фельдъегеря, перевозившие почту иностранных посольств, были подкуплены и находились на содержании МИД России. За весьма небольшую мзду, выплачиваемую разово или помесячно, они приносили в указанное место и в указанное время не только всё содержимое почтовых корзин, стоявших у письменного стола их начальников-дипломатов, но и копировальные книги из канцелярии, черновики и подлинники писем и официальных донесений и даже целые коды и шифровальные ключи. Они брали у задремавшего хозяина ключи от письменного стола или несгораемого шкафа, снимали с них отпечаток из воска, заказывали дубликаты ключей и даже запускали в канцелярию ночью «таких лиц, которые брали всё, что было нужно».

«Поражаться надо было доверию некоторых послов к своим лакеям, которые продавали их за гроши, — писал С. Майский. — Однажды произошёл такой случай: вместо одного посла великой державы был назначен другой, который должен был с собой привезти весь новый штат служащих, так как прежний посол старым своим слугам не доверял, но в письме к новому послу очень ходатайствовал за одного, по его выражению, незаменимого человека — своего выездного лакея, то есть именно за то лицо, которое за незначительное месячное вознаграждение доставало из посольства всё, что было угодно». Это был уже не выездной, а выносной лакей!

Русским перлюстраторам были известны три способа подделки печатей: способ четырёхкратного переснятия образца, амальгамный и изготовления печати из твёрдого металла. При первом способе оттиск печати переснимался четыре раза: сначала негатив воском, потом позитив гипсом, вновь негатив свинцом и, наконец, позитив, уже на самом письме, сургучом. Недостаток этого способа состоял в том, что конечный оттиск печати был не совсем чётким. В середине XIX века один из чиновников Министерства иностранных дел изобрёл способ изготовления печатей из серебряного порошка с амальгамой. Способ был хорош во всех отношениях, но имел один существенный недостаток: печати были хрупкие, недолговечные и из-за неосторожного обращения ломались. Лишь в начале XX века другой чиновник МВД изобрёл остроумный способ изготовления поддельных печатей из твёрдого металла. Чёткость оттиска получалась при этом безукоризненной, печать — долговечной, а время для её изготовления исчислялось минутами. Этот чиновник, сконструировавший также аппарат для вскрытия писем паром, по докладу самого П. А. Столыпина «за полезные и применимые на деле открытия» был награждён орденом Владимира 4-й степени.

Конечно, перлюстраторам приходилось работать в достаточно нервной обстановке, диктуемой дефицитом времени. Курьеры секретной экспедиции появлялись на почте сразу после сдачи интересующего их письма в почтовую экспедицию. Письмо в присутствии курьера или дипломата иностранного посольства тут же заделывалось в защитный постпакет и откладывалось для отправки. Его нужно было перехватить до этого момента, и курьеры нервничали и бранились с почтовиками за то, что те долго «копались» и искали нужный пакет. Получив его, они мчались в «чёрный кабинет» и сдавали его перлюстраторам. Открыв письмо, те немедленно его копировали, а после изобретения фотографии — переснимали. Первые снимки делались под вспышки горящей ленты магния. Таким образом, во время пересъёмки выделялось много дыма. Окна кабинета, чтобы не привлекать внимание служащих почтамта, были плотно закрыты ставнями, так что дышать в нём было нечем. Работа в «чёрном кабинете» была вдобавок ещё и вредной.

К началу XX века секретная часть секретной экспедиции Министерства иностранных дел на почтамте выглядела примерно следующим образом. «Чёрный кабинет» МИД маскировался от посторонних взоров какой-нибудь вывеской типа: «Посторонним вход воспрещён». В прихожей стоял шкаф, служивший дверью для прохода в саму секретную часть. Для того чтобы открыть дверь-шкаф, нужно было нажать одновременно на две дощечки паркета на полу и нажать или повернуть какое-нибудь украшение шкафа. Дверь закрывалась автоматически сразу после прохода чиновника. В следующей комнате, снабжённой пневматической связью с главным телеграфом, проводились регистрация поступивших телеграмм, их разбор по странам и передача по принадлежности дешифровальщикам.

С каждой телеграммой работали два криптографа. У них имелись уже готовые коды, и после расшифровки перехваченной депеши они заносили результаты своей работы в особую книгу. Книга передавалась в следующую комнату, в которой полученная информация сортировалась по темам. Если в шифротелеграмме затрагивались два-три разных вопроса, то из неё делались две-три разные выписки. Один экземпляр выписок хранился здесь же, второй посылался министру иностранных дел.

В третьей комнате располагались перлюстраторы, у них тоже была пневматическая связь с главным почтамтом, так что с изобретением пневматики надобность в специальных курьерах, к счастью, отпадала. Получив безлично нужное письмо, перлюстраторы немедленно вскрывали постпакет, фотографировали или списывали текст вложения, переводили его на русский язык и направляли в соседний кабинет дешифровалыцикам. Постпакет закрывали, заклеивали, опечатывали подделанной печатью и по пневматической трубе отправляли его обратно на главпочтамт. Работа была поставлена буквально на поток.

«Чёрные кабинеты» существовали везде, но нигде это подразделение так чисто и аккуратно не работало, как в Петербурге, вспоминал один из асов перлюстрации С. Майский. Он же писал, что немецкие и австрийские перлюстраторы работали очень грубо — в секретном деле немецкая аккуратность почему-то не подтверждалась. Вскрытые русскими перлюстраторами письма не носили на себе никаких следов этого злоупотребления. Даже опытный перлюстратор не мог иногда обнаружить факт вскрытия того или иного письма. Никакие ухищрения отправителя — царапины на печати, заделка в сургуч волоска, нитки или клочка бумажки — не гарантировали письмо от искусного вторжения сотрудника «чёрного кабинета». Просто на перлюстрацию «хитрого» письма требовалось чуть больше времени.

Граф Ламздорф в своём дневнике описывает случай, когда о возможной перлюстрации своей корреспонденции стал догадываться германский посол в Петербурге. Причиной этого послужила излишняя болтовня министра Лобанова-Ростовского — частый порок русских высокопоставленных лиц. В беседе с одним иностранным дипломатом министр повёл речь о том, что явно не могло быть известным из официальных источников. Собеседник министра сообщил об этом немцу, а тот известил Берлин и потребовал для своей переписки новый шифр. Всё это в конечном итоге стало известно сотрудникам «чёрного кабинета», и чиновник секретной экспедиции Сабанин был вынужден сделать Лобанову деликатный реприманд[18], который князь ловко переадресовал вице-директору канцелярии Вакселю, порекомендовав ему «высокую осмотрительность при обращении с секретными документами». Как говорится, с больной головы на здоровую!

Сохранились документы, позволяющие нам судить о характере кипучей деятельности секретной экспедиции канцелярии МИД России в начале XIX века. Управляющий 1-й экспедицией А. А. Жерве 8 марта 1812 года писал главному «цифирному» специалисту X. И. Миллеру

«Г. Канцлеру (то есть Румянцеву. — Б. Г.) угодно, чтобы Вы, милостивый государь мой, Христиан Иванович, немедленно занялись составлением двух совершенно полных лексиконов как для шифрования, равно и для дешифрования на российском и французском языках, и чтобы Вы снеслись по сему предмету с Александром Фёдоровичем Крейдеманом, стараясь соединёнными силами привести работу сию к скорейшему и успешному окончанию».

В этот период лексиконы или словари для шифрования и дешифрования (цифирь) уже изготавливались типографским способом.

После изготовления «цифири», то есть кода, составлялась докладная записка примерно следующего содержания:

«В Государственную коллегию иностранных дел

От нижеподписавшегося покорнейшее доношение.

Составив по приказанию сей Коллегии новую генеральную цифирь на российском и французском языках, ею одобренную, и отобрав цены за изготовление передвижных машин, равно и за напечатание наборных и разборных таблиц и за бумагу, имею честь представить о том подробную записку, прося покорнейше помянутую Коллегию благоволить на сей расход определить сумму.

Коллежский советник Христиан Миллер.

Октябрь дня 3-го 1804 года».

В прилагаемой записке указывалась смета расходов:

«За машины:

За 15 машин с двойными передвижными дощечками по 125 рублей, за пару — 1875 рублей.

Типографщику:

за набор разборных таблиц для российской цифири с напечатанием по 20 рублей, за таблицу — 40 рублей;

за набор двух разборных таблиц для французской цифири с напечатанием по 20 рублей, за таблицу — 40 рублей;

за набор одного листа и напечатание чисел и букв, принадлежащих к разборным таблицам обеих сих цифирей — 10 рублей;

за набор 112 ½ страниц российской наборной азбуки и напечатание по 30 рублей за страницу, а за все 112 ½ страниц — 3375 рублей;

за набор 122 ½ страниц французской наборной азбуки и напечатание по 30 рублей за страницу, а за все 122 ½ страницы — 3675 рублей.

Бумаги.

Александрийской 83 листа по 2 рубля 50 копеек каждая — 207 рублей 50 копеек.

Итого 9222 рубля 50 копеек.

Коллежский советник Христиан Миллер».

В это время в Министерстве иностранных дел действовал так называемый Цифирный комитет, в который входили наиболее опытные и квалифицированные криптографы. Коллективными усилиями чужие коды было легче «форсировать». Комитет занимался анализом и введением новых систем шифров, контролировал их правильное использование и хранение, выводил из употребления устаревшие или скомпрометированные шифры, составлял заключения и докладные по «цифирным» вопросам как руководству МВД, так и императору Александру I.

Надзор за цифирной службой МВД всю первую половину XIX века осуществлял лично министр и канцлер К. В. Нессельроде. Наши криптографы внесли огромный вклад в победу русской армии над наполеоновской, потому что им удалось расшифровать используемый Наполеоном для общения со своими маршалами код, и русское командование могло читать все или почти все его депеши.

После войны Александр I имел беседу с командующим одним из французских корпусов маршалом Ж. Э. Ж. Макдональдом (1765–1840) и сказал ему, что «мы всегда знали намерения вашего императора из его же собственных депеш».

— Я считаю очень странным, что Вы смогли их прочесть, — удивился француз, — кто-нибудь, наверное, выдал вам ключ?

— Отнюдь нет! — заверил его русский император. — Даю Вам честное слово, что ничего подобного не имело места. Мы просто дешифровали их.

Секретными экспедициями при Нессельроде заведовали П. Л. Шиллинг фон Канштадт (шифры и литография), X. А. Бек (дешифрование) и Н. С. Лаваль (перлюстрация). Учебным заведением иностранных языков заведовал Ф. П. Аделунг. Перепиской по политическим вопросам ведали два барона: по делам Востока — Ф. Бруннов, будущий посол в Англии, а по делам Запада — П. Л. Шиллинг. Говоря современным языком, бароны пользовались допуском № 1, то есть им доверялись все важные государственные секреты.

Как уже упоминалось ранее, в 1828 году секретные экспедиции канцелярии были преобразованы в департаменты внешних сношений, а в 1846 году — в особую канцелярию министерства, в которой стала сосредоточиваться вся политическая переписка МИД со своими загранучреждениями.

Постоянный рост шифрообмена потребовал поиска способов быстрого размножения шифродокументов, и такой способ был найден упомянутым выше Павлом Львовичем Шиллингом фон Канштадтом, выдающимся учёным и изобретателем. Он родился в Ревеле (Таллин) в 1786 году в семье командира Низовского мушкетёрского полка, окончил Первый кадетский корпус в Петербурге, служил в чине поручика в Генштабе русской армии, затем по семейным обстоятельствам оставил военную службу и перевёлся в Министерство иностранных дел и работал переводчиком русской миссии в Мюнхене. Будучи патриотично настроенным и преданным России, он во время Отечественной войны 1812–1814 годов возвратился в армию и в качестве штаб-ротмистра воевал в составе 3-го Сумского полка, получил награды за храбрость в боях. После войны он снова вернулся в систему МИД и обратил на себя внимание К. В. Нессельроде. По его поручению отправился в Баварию и изучил там изобретённый А. Зенефельдером способ литографирования. В 1817 году он установил в Министерстве иностранных дел литографию и был назначен её управляющим. В 1832 году цифирная часть МИД преобразовалась в экспедицию, и П. Л. Шиллинг стал её заведующим.

Шиллинг был страстным любителем и знатоком восточной культуры и скоро завоевал всеобщее признание как наилучший в мире литограф китайских рукописей. Он становится близким другом А. С. Пушкина, который в альбоме Е. Н. Ушаковой оставил его карандашный портрет. В отзывах современников этот выдающийся русский криптограф и литограф, а также востоковед, этнограф, электротехник (изобретатель электрической мины и электромагнитного телеграфного аппарата) и коллекционер остался как умный учёный, необычайно толстый человек, весельчак, отличный говорун, игравший в шахматы две партии одновременно, не глядя на шахматные доски, и побеждавший обоих противников в один момент.

В истории криптографии Шиллинг прежде всего известен как изобретатель так называемого биграммного шифра. Двузначные буквенные сочетания (латиница) составляют лексикон (цифирь) биграммного шифра, кодовыми обозначениями служат здесь двух-, трёх-или четырёхзначные числа, «взятые по два раза каждое для переменной передачи буквенных биграмм то одним, то другим числом». Внешне биграммный шифр представлял собой наборно-разборную таблицу, наклеенную на коленкор, при которой имелась инструкция по пользованию шифром. Буквенные сочетания лексикона могли быть русскими или французскими, могли быть и двойные русско-французские «цифири».

Переписка с помощью биграммного шифра Шиллинга велась на французском языке, и шифровались при этом биграммы, то есть двойные сочетания букв и знаков препинания, французского алфавита. Тип шифра — простая замена на 992 знака (31×31= 992) с пустышками. Шифровались не идущие подряд биграммы открытого текста, а буквы или знаки, расположенные на длине Т периода транспаранта, на котором расписывалось передаваемое сообщение. Биграммы, таким образом, составлялись по вертикали из двух строк транспаранта: первая буква — из первой строки, вторая — из второй. Если в конце сообщения не хватало знаков второй строки, то недостающая её часть заполнялась произвольным образом, и шифровались уже отдельные знаки[19].

К шифру прилагались ключи. Шифр передавался пользователю с тремя ключами на французском языке вместе с пакетом бумаг. В феврале 1824 года шифр Шиллинга с ключами № 1, № 2 и № 3 был направлен цесаревичу Константину Павловичу; в январе 1826 года тот же шифр и ключ № 2 были переданы князю Меншикову перед его поездкой в Персию, а в 1828 году К. В. Нессельроде получил этот шифр для отправления в Америку.

Предельный срок действия биграммного шифра определялся Цифирным комитетом в шесть лет — если, конечно, он не был скомпрометирован ранее. С 1858 года этот срок сократился до трех лет, хотя на практике эти строгости не всегда соблюдались.

В мидовской литографии печатались не только шифры, но и другие документы, в том числе материалы перлюстрации. Литографированные копии перлюстрированных материалов барон Шиллинг ежедневно отправлял на просмотр министру, а тот на своё усмотрение передавал их государю императору. Чтение перлюстрированных писем иностранных послов и других особ было любимым занятием императоров всех времён и народов. Русские монархи в этом отношении не являлись исключением.

Барон был заботливым начальником. Сохранилось его ходатайство к Нессельроде о поощрении своих сотрудников: «Литографские ученики Ефимов, Пальцев и Григорьев при хорошем поведении усердным исправлением своей должности, а первый из них сверх того и оказанным искусством в печатании противу своих товарищей, заслуживают внимания начальства, почему долгом поставляю себе испрашивать у вашего сиятельства в награждение им, первому звание унтер-офицера и 75 рублей, а двум последним по 50 рублей, равно и переплётчику Пазову, занимавшемуся наклейкою цифирных таблиц, 100 рублей».

Вышестоящее начальство тоже ценило своих криптографов и тоже старалось поощрить их за достигнутые успехи. Граф К. В. Нессельроде в письме от 23 марта 1830 года извещал Шиллинга о всемилостивейшем пожаловании ему тысячи голландских червонных «без всякого вычета из государственного казначейства». Вместе с бароном Николай I повелевал наградить коллежского советника Нестеровича и советника VII класса Иванова премией в размере двух тысяч рублей ассигнациями каждому, надворного советника Геслера — удостоить знаками ордена Святой Анны 2-й степени, титулярных советников Гасса и Быкова — повысить в чине, а титулярному советнику Рахонину — подарить бриллиантовый перстень стоимостью тысяча рублей.

Когда в 1835 году Шиллинг заболел и собрался ехать на лечение в Европу, ему как носителю высших государственных секретов пришлось хлопотать об особом разрешении государя. Такое высочайшее разрешение на выезд за границу было дано, о чём тот же Нессельроде известил своего подчинённого. Но начальство есть начальство, оно и выезд барона для поправления расстроенного здоровья использовало в служебных целях. «..Дабы сделать пребывание Ваше в чужих краях полезным для службы, поручается Вам заняться нижеизложенными предметами, поелику то обстоятельства Вам позволяют…» — писал канцлер.

Среди «нижеизложенных предметов» значились: ознакомление с новыми открытиями в области электромагнетизма (электричества), изучение преимуществ и недостатков телеграфических систем Пруссии, Франции и Англии. Требовалось также «узнать в полноте изобретённый способ доктора Рейхенбаха обугливать до 80 кубических саженей дров… в особенно устроенных для сего печах» и «присутствовать в Бонне в собрании естествоиспытателей, имеющем быть там в сентябре месяце». Создаётся впечатление, что Павел Львович ехал не на лечение, а в разведывательную командировку, не оставлявшую ему никаких шансов на то, чтобы заняться поправкой пошатнувшегося здоровья. Впрочем, Нессельроде подсластил высочайшее поручение высочайшим же обещанием «сохранить Вам, яко чиновнику и за границей имеющему заниматься делами службы, положенное Вам жалование».

П. Л. Шиллинг умер в 1837 году и с почестями был похоронен на Смоленском кладбище в Петербурге, а его шифры употреблялись ещё около тридцати лет, пока не были заменены на более совершенные —биклавные, изобретателем которых стал уже при князе А. М. Горчакове другой барон — Дризен, а также коды алфавитные с перешифровкой барона Дризена и М. Сухотина, коды многозначные Г. Гамбургера, экономические Рума и др.

У дипломатов России в секретной части были не только успехи — были и неудачи, поражения, провалы. Так, в 1888 году в миссии в Пекине имела место крупная кража шифров. Вряд ли русскими кодами заинтересовались китайцы, с определённой степенью уверенности можно говорить о тонкой работе британской Интеллидженс сервис. Службы контрразведки и безопасности в то время в России практически отсутствовали, сами дипломаты серьёзной подготовки по части секретного делопроизводства не проходили, так что до Первой мировой войны в этой области царил полный хаос и беспорядок. Период, предшествовавший 1914 году, вошёл в историю как «годы украденных шифров», причём все воровали у всех. Научились действовать к этому времени и дешифровщики или форсёры. Шифры были, в общем-то, несложными, зачастую однотипными, и специалисты легко форсировали их и достигали в своём деле впечатляющих результатов.

В период Русско-японской войны дипломатические шифры Певческого Моста продемонстрировали свою уязвимость. Вероятно, поэтому товарищ министра Оболенский направил в миссию в Афинах следующую секретную телеграмму, датированную 26 ноября 1904 года: «В виду ненадёжности морского шифра благоволите при использовании им соблюдать следующее: отыскать в наборной тетради нужную словарную величину, отсчитать тринадцать следующих за ней и избрать для данной одно из чисел, соответствующее тринадцатой словарной величине, причём словарные величины считать только те, которые отлитографированы, а не вписаны…

При расшифровании: отсчитать в той же тетради от словарной величины, соответствующей по разборной тетради цифровой группе телеграммы, тринадцать предыдущих словарных величин, причём тринадцатая будет искомая. Черновики проекта сжигать, и о получении телеграммы уведомить».

Хочется надеяться, что шифровальщик миссии в Афинах понял в этой инструкции не только последнее предложение, но и предыдущие тоже.

Шифровальная служба Министерства иностранных дел России в конце XIX — начале XX века выглядела довольно примитивно. При канцелярии министра был шифровальный департамент с двумя отделениями. В одном из них под руководством барона К. И. Таубе шифровались исходящие из Центра депеши в посольства, консульства и миссии; в другом во главе с Н. К. Долматовым[20] анализировались копии с шифротелеграмм, перлюстрированных «чёрным кабинетом» на главпочтамте и службами перлюстрации в Москве, Варшаве, Киеве и Одессе, где находились иностранные консульства. Как вспоминал известный русский криптограф В. И. Кривош-Неманич, среди десяти — двенадцати сотрудников этого отделения настоящими специалистами были всего два-три человека, а остальные о шифровании и дешифровке имели весьма отдалённое представление. Специальных учебных заведений для подготовки криптографов в России не было, и набор сотрудников в криптографическую службу МИД проводился «на глазок».

Во втором отделении ощущалась острая нехватка переводчиков с редкими языками: так, к примеру, для анализа китайских текстов привлекался профессор Попов из Петербургского университета, а для обработки японских текстов — его однофамилец, окончивший факультет восточных языков. За переводом с венгерского обращались к упомянутому Кривошу-Неманичу, работавшему в Генштабе. Цензоры Комитета иностранной цензуры Смирнов и Жуковский переводили с турецкого и персидского. Всем этим внештатным сотрудникам разрешалось брать коды для работы на дом.

Коды иногда приобретались у некоего де Вернина, открывшего специальное агентство по снабжению желающих шифрами в Брюсселе и в Вене. Он подкупал шифровальщиков и курьеров иностранных посольств и размножал полученные коды, делая вполне приличные фотокопии. Греческий, болгарский или испанский коды можно было купить за 1500 рублей, в то время как коды Германии, Японии или США стоили от 5 до 15 тысяч. Если в данный момент того или иного кода не было, можно было его заказать, и через некоторое время заказ выполнялся. Не одни русские дипломаты пользовались услугами бельгийского авантюриста — к ним прибегали дипломатические и разведывательные службы всех стран, не скупившиеся на покупку секретов. Второе отделение шифровального департамента Министерства иностранных дел имело целую коллекцию иностранных кодов и делилось ими с Генштабом, с Министерством внутренних дел и Департаментом полиции.

Однажды дешифровалыцики долго не могли купить германский код, и тогда они сделали его «обновление» с помощью многочисленных копий, доставленных службой перлюстрации. Трудились над этим два человека, и когда работа уже в значительной степени продвинулась, немцы вывели этот код из обращения, заменив ключ. Вся работа пошла насмарку

За 1913–1914 годы сотрудники второго отделения раскрыли текст 2939 шифротелеграмм, из которых австрийских было 569, германских 171, болгарских 246 и турецких 181. Все годы войны продолжал работать и организационно-идеологический центр криптографии — Цифирный кабинет, в который входили товарищ министра А. Нератов, заместитель заведующего (вице-директор) Н. А. Базили[21], В. Арцимович, барон К. И. Таубе, Э. Феттерляйн, Ю. А. Колемин, М. Н. Чекмарёв, помощник министра С. Д. Сазонова Н. Г. Шиллинг и И. И. Фан-дер-Флит. Кстати о Шиллингах: в это же самое время канцелярией Сазонова заведовал барон Маврикий Фабианович Шиллинг!

Война показала настоятельную необходимость в надёжных и удобных шифрах, и Цифирный комитет предложил срочно разработать и изготовить особые дипломатические наборные и разборные словари на 10 тысяч знаков с таблицами и ключами для перешифровки. Работа затянулась, и осенью 1917 года руководство криптографической службы Министерства иностранных дел доложило уже Временному правительству о том, что выполнение намеченной программы провалилось, и вместо неё предлагался упрощённый вариант с трёхзначными словарями.

Причиной этой неудачи послужила не профессиональная непригодность, а организационная неразбериха, охватившая Россию снизу доверху, и назревавший крах. За несколько недель до революции Ю. А. Колемин подал министру докладную записку, в которой жаловался на то, что сотрудники криптографической службы зачислены в разряд «второсортных» специалистов, что их труд не ценится и что вознаграждение их не соответствует важности работы.

Восьмого октября 1917 года состоялось собрание служащих шифрослужбы Министерства иностранных дел, выразившее благодарность Колемину и Чекмарёву за их усилия по улучшению деятельности службы. А 19 октября каждый из чиновников этой службы подписал текст присяги Временному правительству, составленную всё тем же неутомимым Колеминым:

«Я, нижеподписавшийся (далее следует звание, имя, фамилия и отчество), вступая в исправление моих обязанностей, обещаю, что буду всегда свято и ненарушимо соблюдать перед посторонними лицами молчание о всех материалах, при помощи которых я буду исполнять наложенное на меня ведение секретной переписки Министерства иностранных дел. Обещаю, что буду свято и ненарушимо сохранять в тайне от посторонних лиц все сведения, которые будут проходить через мои руки и перед глазами моими при ведении этой секретной переписки. Обещаю, что буду всегда осторожно, обдуманно и предусмотрительно обходиться с вверенными мне тайными материалами, обещаю, что всегда буду осторожно, обдуманно и предусмотрительно относиться к тем условиям, при которых я могу с сослуживцами по отделению говорить об имеющихся у нас профессиональных сведениях, дабы всеми силами моими содействовать ненарушимости и непроницаемости этих тайн, составляющих собственность немою, а доверяющего их мне Министерства, ведающего при помощи их, через меня, интересами моего Отечества. Обещания сии подкрепляю благородным и честным словом».

Это, конечно, не шедевр канцелярско-бюрократического жанра — в тексте ощущается налёт торопливости и смысловой тавтологии, как будто автор замешкался перед наступлением грядущего грозного события. Впрочем, ведь так оно и было: до Октябрьского переворота оставалось шесть дней.

 

 

Глава пятая. Как становились дипломатами

 

К делам иностранным служителей коллегии иметь верных и добрых, чтобы не было дыряво, и в том крепко смотреть…

Пётр I

 

Отбор лиц, поступавших на дипломатическую службу, в целом был весьма строгим и тщательным во всех отношениях. Оно и понятно: дипломатия является средоточием внешнеполитических секретов государства, и допускать к ним, как писал царь Пётр, нужно людей надёжных, верных и добрых.

Тем не менее чётких правил отбора и приёма юношей в дипломатическое ведомство долгое время не было. Во всём господствовали случай, субъективное мнение и высочайшее повеление государя — лишь бы «не было дыряво». Субъективность процесса подбора кадров усугублялась ещё и тем обстоятельством, что внешнеполитический аппарат Российской империи был невелик, и ежегодный набор новых людей в Министерство иностранных дел в середине XIX века не превышал двадцати человек. В таких условиях было трудно придерживаться каких-либо правил, и большинство дипломатов в первой половине века набирали из военных. В царствование Николая II военные по-прежнему составляли большой процент — 20 процентов вновь поступавших на службу в МИД. Конечно, они не представляли собой идеальный контингент, но других источников пополнения дипломатических кадров в России тогда просто не было.

Поэт П. А. Вяземский, давая портрет генерала А. Ф. Орлова, ставшего потом дипломатом, писал: «Орлов никогда не готовился к дипломатической деятельности. Поприще его было военная и придворная служба… Конечно, не явил он в себе ни Талейрана, ни Меттерниха, ни Нессельроде, но светлый и сметливый ум его, тонкость и уловчивость, сродные русской натуре и как-то дружно сливающиеся с каким-то простосердечием, впрочем, не поддающимся обману, заменяли ему предания и опытность дипломатической подготовки…»

В 1802 году родились амбициозные планы учредить при Министерстве иностранных дел дипломатическое училище, но, как всегда, у казны не хватило средств, да не было и нужных квалифицированных преподавателей. Ограничились тем, что при Коллегии иностранных дел всё-таки создали Переводческое отделение, в котором с десяток молодых дипломатов обучалось восточным и европейским языкам. Для совершенствования языковых и других специальных знаний студенты отправлялись на стажировку в другие страны, прежде всего в Константинополь, где при русской миссии было училище на девять мест для изучения турецкого, греческого, арабского, итальянского и французского языков. Четыре стажёра проходили обучение китайскому и маньчжурскому языкам при Российской духовной миссии в Пекине. Позже это Переводческое отделение развилось и переросло в уже упомянутое нами Учебное отделение Азиатского департамента.

При Александре I на дипломатическую службу стали поступать из стен Царскосельского лицея, который открылся лишь в 1811 году. Первым директором лицея стал чиновник Коллегии иностранных дел Василий Фёдорович Малиновский — умный и прогрессивно мыслящий человек, автор чрезвычайно смелых сочинений: трактата «Рассуждение о войне и мире» и записки «О освобождении рабов». Думается, его назначение на этот пост не явилось случайностью: руководство КИД было заинтересовано в том, чтобы знающий человек мог непосредственно наблюдать за воспитанием и подготовкой учащихся лицея. С выпускниками лицея, которые должны были пойти по дипломатической линии, специально занимался и второй директор лицея Егор Антонович Энгельгардт. Он заказывал им из Коллегии иностранных дел дипломатические документы, и лицеисты на конкретном материале знакомились с азами дипломатии. Среди этих лицеистов были Саша Горчаков, Саша Пушкин и Вилли Кюхельбекер, будущие сотрудники дипломатического ведомства.

Да, мало кому известно, что лицейский товарищ Пушкина Вильгельм Карлович Кюхельбекер после окончания лицея тоже был определён в дипломатическое ведомство. Согласно формулярному списку Департамента личного состава и хозяйственных дел за 1820 год, Кюхельбекер, из дворян, от роду 24 лет, «Высочайшим Именным Указом определён из Императорскаго Царскосельскаго Лицея в Коллегию Иностранных дел титулярным советником, 1817 года июня 13-го». Впрочем, «Кюхля» задержался в системе КИД не надолго и уже 20 августа 1820 года подал прошение об увольнении. Менее чем через три месяца его просьба была удовлетворена: «По представлению Коллегии уволен Правительствующим Сенатом вовсе со службы с чином коллежскаго асессора, того же (1820. — Б. Г.) года, ноября 11». «Кюхля» был первым, но не последним русским поэтом, не прижившимся на дипломатической службе. Правда, у каждого из них на этот счёт были свои причины. (Что касается Кюхельбекера, мы о них скажем ниже.)

Большинство лицеистов, определённых по дипломатической части, включая вышеупомянутых, были, по меткому выражению С. А. Соболевского, товарища А. С. Пушкина, «архивными юношами»[22]:

Архивны юноши толпою

На Таню чопорно глядят

И про неё между собою

Неблагосклонно говорят

(Евгений Онегин. 7, XLIX)

Поводом для этого прозвища послужил тот факт, что чуть ли не все молодые начинающие дипломаты, включая А. С. Пушкина, В. К. Кюхельбекера и С. А. Соболевского, поначалу определялись набираться опыта в Главные архивы Коллегии иностранных дел в Петербурге и Москве. Правда, ни знаменитый наш поэт, ни его товарищи «Кюхля» и Соболевский дипломатической карьеры не сделали — она показалась им слишком пресной и скучной.

«Архивным юношей» был ещё один москвич и ещё один Александр Сергеевич — Грибоедов, у которого, по-видимому, к несчастью, эта карьера задалась. Отцы двух лицеистов — Фёдора Фёдоровича Матюшкина (1799–1882) и Михаила Лукьяновича Яковлева (1798–1868) были дипломатами: первый был советником русской миссии в Штутгарте, а второй служил в Московском государственном архиве. Маленький Федя Матюшкин родился в неурочное время: отец его был занят отслеживанием Итальянского и Швейцарского походов А. В. Суворова, в Штутгарте не оказалось православного священника, и новорожденного пришлось крестить в лютеранской церкви. Отец будущего адмирала Ф. Ф. Матюшкина скончался потом в Германии, а его мать Анна Богдановна, испытывавшая большие материальные трудности, с трудом выбралась на родину и определила его в Царскосельский лицей.

Потом идея о специальном дипломатическом училище будет забыта, поскольку возобладала точка зрения, что дипломатия — это искусство, государству нужны были люди талантливые, в то время как любое училище может подготовить для него лишь ремесленников. Вот и вышло, что Царскосельский лицей, над которым изначально витал дух дипломатии, стал основным поставщиком кадров для Министерства иностранных дел России и в последующие годы. Но если во времена Пушкина назначение по дипломатической линии не рассматривалось как слишком престижное, то постепенно это положение менялось, и выпускники лицея потянулись на Певческий Мост. Многие русские дипломаты, вслед за Горчаковым, получили своё базисное образование в Царском Селе, в частности, почти все его преемники на министерском посту: Н. К. Гирс, А. Б. Лобанов-Ростовский, А. П. Извольский и С. Д. Сазонов.

К подготовке кадров для работы в странах Востока был применён иной, более профессиональный, подход. В отношении их идея специального училища всё-таки осуществилась: в 1823 году при Азиатском департаменте, как мы уже не единожды упоминали, было открыто специальное Учебное отделение восточных языков, на котором молодые дипломаты, помимо восточных, изучали и европейские языки, а также историю и географию азиатских стран, мусульманское и международное право, нумизматику. Срок обучения в отделении потом был доведен до трёх лет. Основным поставщиком кадров для отделения стали факультет восточных языков Петербургского университета, Лазаревский институт восточных языков в Москве и Казанский университет. За период до 1908 года через Учебное отделение восточных языков прошли около 220 специалистов. А специалисты получались высококлассные.

Выпускники Александровского лицея в среднем составляли примерно 10 процентов сотрудников Министерства иностранных дел, так что большинство дипломатов приходили из других российских университетов, юридических и военных училищ, из Пажеского корпуса и из других министерств и ведомств. Известный мемуарист и бытописатель Ф. Ф. Вигель (1786–1856) в 15-летнем возрасте тоже попал в Московский архив Коллегии иностранных дел, где встретился с хромым Н. И. Тургеневым (1789–1871), выпускником Московского университета. Вигелю не удалось удержаться в системе внешнеполитического ведомства из-за недостатка образования.

Особое внимание уделялось институту драгоманов — переводчиков восточных языков, посвятивших свою жизнь изучению лишь одной страны, её языка, культуры, истории, традиций, нравов и обычаев. Драгоманам предоставлялась возможность поступать в систему Министерства иностранных дел без испытательных экзаменов, их особенно не хватало в консульствах, где надобность во французском языке, языке дипломатии, в общении с местным населением практически отсутствовала. Поэтому наряду со званием драгомана они получали ранг секретарей консульств. Позже, если они претендовали на занятие дипломатических должностей или на руководство консульским учреждением, то должны были сдать квалификационные экзамены на общих основаниях.

Говоря о том, что костяк дипломатических кадров составляли дворяне, не нужно забывать, что последние являлись тогда самым образованным сословием России, и на них опиралась вся система государственного управления империей. Других кадров у царя не было, так что вполне естественно, что и во внешнеполитической области он опирался на слой «служилых» людей. Но дворяне, составлявшие в середине XIX века всего 1,6 процента населения страны, не смогли полностью удовлетворить спроса Министерства иностранных дел на нужные кадры, так что в МИД постоянно существовал «кадровый» голод. Ещё вице-канцлер А. И. Остерман (1686–1747) жаловался на нехватку людей «из знатных и честных домов, доброго житья», а при А. М. Горчакове она лишь увеличилась. В 1873 году Департамент личного состава и хозяйственных дел сетовал на то, что «…образованные молодые люди уже не с прежней готовностью поступают на службу в министерство», и объяснял это «…невыгодностью дипломатической и консульской карьеры, в которой при недостаточности материального обеспечения повышения совершаются крайне медленно… Ещё не так давно обаяние чужих краёв было у нас так сильно, что перспектива служить при миссии или консульстве, хотя бы и без жалования, привлекала в министерство цвет образованной молодёжи». Теперь же, когда заграница стала общедоступной, профессия дипломата утратила свою притягательную силу.

И тогда кадровая служба Министерства иностранных дел, естественно, обратила свои взоры на другие, помимо дворянства, социальные слои населения. В МИД стали приглашать сыновей купцов, мелких чиновников и вообще разночинцев, а в XX веке — даже крестьян. Д. А. Абрикосов, выходец из старинной московской купеческой семьи, вспоминал, как он, мелкий служащий Московского архива Министерства иностранных дел, пытался выйти на дипломатическую «тропу». Он часто обедал у князя П. А. Голицына, директора архива, и тот удивлялся желанию молодого купчика стать дипломатом. Абрикосов терпеливо объяснял ему, что времена меняются, что и купцы теперь стали образованными и «учёными», и это, в конце концов, убедило князя, и он даже стал «натаскивать» Абрикосова в некоторых «дипломатических премудростях».

Купеческая и разночинная прослойка в министерстве к концу описываемого нами периода была достаточно представительной. Накануне революции посланником в Лиссабоне был П. С. Боткин, выходец из семьи известного врача. Трудился в Министерстве иностранных дел и его племянник С. Д. Боткин, а секретарь миссии в Рио-де-Жанейро Андреев и уже упоминавшийся нами Абрикосов, второй секретарь в Токио, тоже происходили из купцов. Так что если в начале XIX столетия дворяне составляли 80 процентов дипломатических кадров, то к началу XX их доля уменьшилась до 65 процентов[23]. Тенденция к уменьшению дворянской прослойки быстро прогрессировала, так что уже в 1911–1915 годах из поступивших в МИД 205 человек титулованных дворян было всего 9, в то время как крестьян — 23 человека! В 1915 году выходцы из крестьян составили 11,2 процента дипломатического состава. Как вспоминал И. Я. Коростовец, «плебеев», однако, «держали в рамках», в частности, их посылали работать куда-нибудь в восточные консульства, в то время как титулованных особ старались пристроить в какую-нибудь европейскую столицу. Как бы то ни было, а кадровая демократизация Министерства иностранных дел шла в ногу со временем.

На государственную и на дипломатическую службу во все времена активно брали иностранцев — как европейцев, так и азиатов, обладавших необходимыми языковыми и страноведческими знаниями, а также навыками общения с туземным населением и властями. Ещё при Петре I русская дипломатическая служба получила интернациональное «обличье», и с тех пор процент иностранцев на дипломатической службе царской России только повышался: если в царствование Николая I лица нерусского происхождения среди дипломатических сотрудников составляли 68 процентов, то при Николае II — 81 процент.

Единые правила приёма служащих в Министерство иностранных дел были введены при А. М. Горчакове. Александр Михайлович стал тем министром, который ввёл для кандидатов в дипломаты испытательные экзамены, создав тем самым фильтр для богатеньких «недорослей» и дав шанс попробовать дипломатическую карьеру всем желающим[24]. Больше внимания при этом стало обращаться на качество подбираемых кадров и правильную организацию их работы. При приёме новых сотрудников смотрели, конечно, в первую очередь на происхождение, возраст и знания, в то время как вероисповедание и национальность кандидата играли роль второстепенную.

Как для всех гражданских служащих империи, кандидат для работы в Министерстве иностранных дел не должен был быть моложе 16 лет, но верхней возрастной границы, как ни странно, установлено не было.

Существовало два принципа отбора:

а) по праву происхождения (дворяне потомственные, личные и прочие, дети чиновников и офицеров, дети финляндских чиновников не из дворян, дети русских священников и дьяконов, дети купцов 1-й гильдии и дети канцелярских служащих, учёных и художников);

б) по праву воспитания, то есть полученного образования.

Как мы видим, требования эти вряд ли можно было назвать ограничительными — наоборот, дорога в дипломатию открывалась представителям самых разных социальных слоев. Во-вторых, а может быть, и во-первых, ценились знания. Так, в 1897–1898 годах без гимназического образования был взят лишь один человек, а количество лиц с высшим образованием приближалось к 60 процентам.

Вот выдержка из инструкции о правилах приёма на работу в МВД, разработанные при А. М. Горчакове:

«1. Всякий без исключения поступающий на службу по какой бы то ни было отрасли обязан подвергнуться предварительному испытанию своих способностей… Испытание должно производиться при двух ассистентах начальником той части, куда желает поступить определяющийся.

2. Засим всякий желающий поступить прямо на какую-либо должность дипломатическую… сверх вышеозначенного общего испытания обязан пройти ещё через другое… Испытание сие будет производиться по нижеследующей программе:

Испытание познаний. В круг сего испытания входят: 1) по части языков — знание языков русскаго и французскаго; знание латинского, немецкого и английского языков не обязательно, но умение говорить и писать на них, равно на польском… будет давать усугубленное право на определение к должностям; 2) по части наук: а) общие сведения по дипломатическим наукам… в особенности по правам международному и морскому; б) история мирных и других договоров, в которых участвовала Россия со времён Екатерины II; в) главные начала политической экономии и г) всеобщая статистика.

Испытание способностей: а) по внимательном прочтении данного ему дела представить письменное из него извлечение и словесно изложить понятия свои по оному; б) по предложенному предмету составить на русском и французском языках редакцию, из которой можно было бы удостовериться, в какой степени испытываемый чиновник усвоил себе этот предмет и изложил свои мысли и убеждения правильно и ясно…

… 4. Испытание на определение к дипломатической должности производится в присутствии членов Совета Министерства иностранных дел, особо назначаемых на сей конец лиц, числом не менее трёх».

Эти двухступенчатые правила, распространяемые на всех лиц, — и на новичков, кто поступал на работу в министерство на общих основаниях, и на тех, кто желал занимать дипломатические должности, включая и тех, кто уже ранее трудился в системе МВД на технических должностях, будут работать до конца царского ведомства иностранных дел. В них только время от времени будут вносить некоторые непринципиальные дополнения и изменения. Например, предварительный экзамен, дающий право поступать на работу в министерство (см. п. 1), со временем становился всё более серьёзным, в то время как к экзамену на дипломатическую должность допускались лишь лица, прошедшие солидную стажировку и учёбу в центральном аппарате и за границей.

Какие вопросы задавались на экзаменах будущим дипломатам? К примеру, кандидата Е. Э. Шелькинга, поступавшего в Министерство иностранных дел в апреле 1883 года, попросили рассказать о русско-турецких трактатах во времена Екатерины II, из международного права — о порядке выдачи преступников, о доктрине Монро и условиях юридической силы международных договоров, по статистике — об экономическом и торговом значении морских портов Китая, а из политэкономии — о денежных знаках и причинах, влияющих на ценность бумажных денег. К. Д. Набокова, дядю известного писателя, поступавшего в МВД в 1897 году, спрашивали о Вестфальском трактате 1783 года и договорах России с Японией, о правилах расторжения брака, об экономической характеристике Кавказа, взаимном страховании, подоходном налоге и так называемых натуральных повинностях.

Как видим, требования к знаниям были достаточно серьёзными и высокими.

В последние годы существования царского Министерства иностранных дел «испытания для лиц, желающих служить по дипломатической части» (то есть для зачисления в кадры МИД; не путать с приёмными экзаменами, которые давали лишь возможность на правах «вольноопределяющихся» быть причисленными к тому или иному департаменту министерства), проводились дважды в год, в последнюю пятницу ноября и первую пятницу мая (в 14.00). Председатель экзаменационной комиссии — как правило, товарищ министра — заблаговременно извещал членов комиссии об этом дне и рассылал им списки экзаменующихся примерно на 20–22 человека с указанием предмета испытаний и краткой справки на кандидата (возраст, место работы, образование, вероисповедание, владение языками). Знания оценивались по пятибалльной системе.

Кандидатами были в основном технические сотрудники различных отделов и департаментов министерства, некоторые из которых (драгоманы и переводчики) поработали за границей и экзаменовались главным образом по истории трактатов и международному праву. На экземпляре списков образца 1913 года, хранящемся в архиве Министерства иностранных дел и принадлежавшем директору канцелярии МВД барону Маврикию Фабиановичу Шиллингу, против некоторых фамилий карандашом проставлены оценки и помечены лица, показавшие слабые знания по языкам и получившие переэкзаменовку. Переэкзаменовка назначалась, если кандидат получал два балла.

Что касается владения иностранными языками, то к чести дореволюционного образования следует отнести тот факт, что большинство выпускников высших учебных заведений и даже гимназий владели французским или ещё каким-нибудь европейским языком. В обнаруженных автором списках кандидатов 1913 года почти все экзаменующиеся знали по три языка. Так что внутри Министерства иностранных дел России никогда не было нужды в громоздкой переводческой службе, которая возникла лишь после 1917 года для обслуживания советских чиновников, не владевших «ихними» языками.

При изучении личных дел (формулярных списков) дипломатов обращает на себя внимание присутствие в их рядах значительного количества людей с немецкими фамилиями. Это остзейские (прибалтийские) немцы, которые, кстати, «заполняли ниши» не только в Министерстве иностранных дел, но и в армии, на флоте и вообще в государственном аппарате царской России. На 1 февраля 1917 года из 636 чиновников, состоявших на службе в МВД, 105 человек были остзейцы. Как бы недоверчиво и даже пренебрежительно (вспомним К. Станюковича) к ним ни относились, как бы современники ни ворчали на «засилье немцев» в государственном аппарате России, без остзейцев государству было никак не обойтись. Да и следует признать, что они являлись верными слугами царя и отечества, людьми, воспитанными в европейской культуре, а значит, более всего подходящими к дипломатической службе.

Умный и образованный князь Л. В. Урусов так писал о прибалтийских немцах: «Прибалтийские немцы заняли слишком удобную позицию, чтобы их можно было оттуда выбить — они верноподданные, и в этом их сила. Правда, за троном они не видят России… Но этот… недостаток их не всем виден и наименее виден власть имущим, которые ценят и воспитание на заграничный манер, и аристократизм… баронов, и их преданность царю».

Подчеркнём: ворчание — ворчанием, но никакого антагонизма на национальной, религиозной или социальной почве среди чиновников министерства никогда не было. Люди делали своё дело и по отношению к коллегам вели себя «коллегиально».

Засилье «немцев» в государственном аппарате вообще и в системе дипломатической службы в частности — тема старая и довольно избитая. С ним начали бороться довольно рано — уже при Елизавете Петровне, но каждый раз результаты этой борьбы оказывались ничтожными, а количество нерусского элемента среди высших чиновников только увеличивалось. Воронцов — родственник канцлера А. С. Воронцова, граф Семён Романович (1744–1832), тоже дипломат, попытался было положить конец «ненормальному порядку, несогласному с пользами и посягающему на самую безопасность государства», и 30 октября/11 ноября 1802 года подал государю соответствующего содержания записку. В ней граф давал волю своему возмущению, что не было ни одной нации или религии в Европе, которая не была бы представлена в российском дипломатическом ведомстве. «Из него не исключено никакое звание или происхождение, — цитирует его записку историк С. С. Татищев. — Есть там сыновья пасторов… курьеров, портных, лавочников, фельдшеров, лакеев и, что всего прискорбнее… что многие из этих господ, успев лет тридцать назад овладеть управлением канцелярией, постоянно старались устранять русских и вводить лиц одного с собою сорта…»

Понимая, что русских к дипломатии нужно было специально готовить, граф С. Р. Воронцов предлагал учредить в России специальное дипломатическое училище. Проект его, однако, осуществлён не был, пишет Татищев, потому что скоро канцлер А. С. Воронцов был заменен императором на поляка Адама Чарторыйского, и проводить в жизнь идеи графа Семёна Романовича Воронцова стало некому. В период с Тильзитского мира 1807 года до начала Отечественной войны 1812 года, пишет Татищев, широко распахнулись двери нашего «Посольского приказа» для инородцев: «В русскую службу вступали, не имея ни малейшего понятия о России и, разумеется, не давая себе труда хотя бы поверхностно ознакомиться с русским языком…» Дипломатическую службу, возмущается историк, возглавил немец-католик Нессельроде, уроженец Вестфалии, который прежде служил Австрии, курфюрсту-палатину, Голландской республике, королям Франции и Пруссии. Он родился от матери-еврейки на борту английского фрегата посреди лиссабонского рейда, окрещён по англиканскому обряду, а воспитание получил в британской гимназии. Разумеется, он не говорил по-русски и был, по свидетельству современников, воплощённой бездарностью. Он на 30 лет приковал российскую дипломатию к колеснице австрийского канцлера Меттерниха и подчинил интересы России интересам Австрии и Пруссии.

Татищев утверждает, что неудачи России в Крымской войне 1853–1856 годов — это очевидный результат русской дипломатии, «творимой графом Нессельроде и лицами одного с ним сорта». Разделяя эту точку зрения учёного, добавим только, что в таком развитии событий виноват был и сам Николай I, который, вместо того чтобы плотно заняться российскими проблемами, вслед за своим братом взял на себя неблагодарную роль спасителя Европы и был коварно предан облагодетельствованными им партнёрами по Священному союзу. Его сын Александр II поймёт эту ошибку, но будет уже поздно.

Однако мы не станем слишком глубоко углубляться в политику, а постараемся придерживаться избранной нами темы — повседневной жизни царских дипломатов. Подводя итог всем вышеприведённым рассуждениям, выскажем свою точку зрения на этот вопрос: несмотря на определённые издержки в работе иностранцев в системе МИД, польза от их привлечения туда была несомненной. К тому же других кадров под рукой у министров иностранных дел не было.

Как бы ни были хороши правила приёма сотрудников на службу в МИД, без «руки», без «знакомства» и протекции попасть в поле зрения внешнеполитического ведомства было не так-то просто даже дворянину. Рекомендация, поручительство «нужного человека» всегда были чрезвычайно важны для проникновения в любое закрытое сообщество и в данном случае совершенно оправданы и необходимы.

П. С. Боткин, критикуя систему подбора кадров в Министерстве иностранных дел, пишет, что злые языки называли реформу Горчакова изобретением для людей с «домашним образованием», то есть рассматривали её как лазейку для молодых аристократов — баловней судьбы, никогда и нигде не учившихся или учившихся весьма посредственно. Приёмные и квалификационные экзамены сами по себе были несложными (что подтверждает также и К. Д. Набоков), но коварными, утверждает он. Коварство заключалось в том, что торжественная обстановка, в которой проводились экзамены, и суровые строгие лица членов ареопага, то есть приёмной комиссии во главе с товарищем министра, были всего лишь театром, рассчитанным на простаков. Всё заранее было расписано и решено: кого — завалить, а кого — пропустить. Возможно, это крайняя точка зрения, но известная правота за ней тоже была.

«Грешили» протекционизмом все, в том числе сами министры, призванные соблюдать порядок и дисциплину. Так, Извольский, всегда державший «нос по ветру» по части полезных связей, попросил своего товарища К. Н. Губастова, председательствовавшего в экзаменационной комиссии, оказать «внимание» некоему Струве. К несчастью, именно этот Струве продемонстрировал на экзаменах самые слабые знания и стал единственным из 25 кандидатов, который с треском провалился. Оказывать протекцию такому кандидату было просто стыдно и неудобно. По всей видимости, сильно заангажированный Извольский, узнав о провале протеже, сделал выговор Губастову в такой грубой форме, что тот подал в отставку, пожертвовав многолетней дипломатической карьерой.

Великий князь Александр Михайлович как-то обратился к министру В. Н. Ламздорфу с просьбой посодействовать в назначении некоего Сакса на консульскую должность в Геную или Неаполь. Приводим дословный ответ министра просителю:

«Получив рескрипт Вашего Императорского Высочества, почитаю долгом почтительно доложить, что, когда откроется вакансия в Неаполе, Генуе или ином консульстве, туда будет назначен тот из членов вверенного мне ведомства, кто на основании всесторонней, тщательной проверки окажется по своим заслугам, старшинству и способностям имеющим на то всего более прав. Не имею скрыть, что ввиду поддержания дисциплины и искоренения всяких домогательств в протекции мною строго воспрещено служащим по Министерству иностранных дел ходатайствовать о том или ином назначении и заручаться высоким покровительством, которому они большей частью обязаны счастливому случаю, тогда как у самых достойных нет никакой поддержки, кроме личного, непрестанного, чуждого всякой рекламы труда».

Вот вам мягкий и слабохарактерный Ламздорф — какой урок он преподал ближайшему родственнику императора!

В 1910 году некто Ризнич, выпускник Николаевского кавалерийского училища, показавший на вступительных экзаменах слабые знания, был, тем не менее, признан выдержавшим экзамен. Категорически не согласный с этим барон М. А. Таубе, член экзаменационной комиссии, подал на имя С. Д. Сазонова протест, и Ризничу была назначена переэкзаменовка. Царские чиновники всё-таки старались соблюдать приличия.

Но поставить заслон на пути протекционизму в России было всегда трудно. Люди продолжали приходить по «проторенной дороге» как ни в чём не бывало. Некий А. Д. Калмыков, сын высокопоставленного судебного деятеля, устроился в Министерство иностранных дел по рекомендательному письму некоей «титулованной особы». Императорский посол в Вене Н. Н. Шебеко перешёл с военно-гвардейской службы на дипломатическую по рекомендации министра А. Б. Лобанова-Ростовского.

Пётр Сергеевич Боткин[25], не лишённый дара литератора, свою первую попытку поступления на дипломатическую службу описывает в самых ярких красках, в выражениях, полных сарказма. Он наивно полагал, что каждый молодой человек, закончивший высшее учебное заведение и более-менее подготовленный к внешнеполитической работе, имеет все права для того, чтобы стать дипломатом. «Не тут-то было!» — восклицает он в своих «живописных» мемуарах. Диплом об окончании высшего учебного заведения никому не был нужен, а дорога в МИД была открыта лишь для выпускников Александровского лицея: «Для остальных никаких определённых правил не имеется. При этом в министерство поступали «недоросли», не окончившие, а то и не начинавшие никакого учебного заведения».

Молодого Боткина принял сам Н. К. Гирс.

— У меня нет свободных стульев, — сказал министр, — очень сожалею. Приходите осенью…

И любовно вытолкал просителя за дверь.

Боткин пришёл на Певческий Мост следующей осенью и по выражению на восковых лицах чиновников, встретивших его, понял, что его там не ждали. Он прочёл в них недоумение: «Что ты к нам пристаёшь? Мы сказали тебе «осенью», чтобы от тебя отделаться, а ты, наивный глупец, вообразил, что мы тебя и на самом деле поджидаем!»

Но Боткин был настойчив, ссылками на недостачу стульев уже не отделаться, и его приняли — разумеется, пока вольноопределяющимся сверхштатником. Потом, конечно, допустили и к экзаменам на дипломатическое звание и ранг. После экзамена, как полагается, выпустили приказ, и Боткин, облекшись в новенький вицмундир, пошёл наносить визиты вежливости начальству. «Каждый говорил мне приблизительно одно и то же, — пишет он в своих мемуарах, — «очень рад», «садитесь», а затем через две минуты вставал и отпускал меня». Создавалось впечатление, что начальники отбывали скучную повинность. Только один из сановников поинтересовался, хороший ли у новичка почерк. «В первую минуту я подумал, что сановник шутит, но восковая физиономия его не дрогнула. Он смотрел на меня совершенно серьёзно своими оловянными глазами.

— Разборчивый почерк, ваше превосходительство, — ответил я, сохраняя тот же серьёзно-деловой вид».

Вот ещё один пример того, как молодые люди становились дипломатами спустя 80 лет после открытия Царскосельского лицея. Главный герой нашего повествования Ю. Я. Соловьёв[26], до сей поры остававшийся по воле автора в тени, окончив гимназию, перешёл в Александровский (бывший Царскосельский) лицей, который наряду с Училищем правоведения широко открывал выпускникам двери для поступления на дипломатическую службу, и после окончания лицея был распределён или, как тогда говорили, зачислен по Министерству иностранных дел. Причисленные к МИД начинающие дипломаты, своеобразные вольноопределяющиеся по дипломатическому ведомству, первое время служили безвозмездно, то есть бесплатно, без всякого жалованья и никакой должности не имели. Лишь некоторые молодые сотрудники МИД, например, окончившие лицей с золотой медалью, получали жалованье в размере 18 рублей в месяц. С таким жалованьем служебную карьеру могли продолжать лишь дети состоятельных родителей.

«Отгуляв» летний отпуск, Соловьёв в сентябре 1893 года приступил к работе. Он не обладал связями, которые могли бы облегчить ему первые шаги на новом поприще, но помогла лицейская золотая медаль. Как и первым выпускникам-лицеистам 70 лет тому назад, новичку предстояло подышать архивной пылью, и первый человек, с которым Соловьёву пришлось иметь дело в недрах внешнеполитического ведомства, был многолетний директор архива МИД России барон Ф. Д. Стюарт (1838–1902), отец двух товарищей Соловьёва по учёбе. Он-то и взял на себя — по всей видимости, по указанию начальства — обязанность наставника и представил молодого сотрудника начальствующему составу министерства.

Кстати, своих сыновей Стюарт по иностранному ведомству не пустил и перед поступлением в МИД Соловьёва тоже всячески отговаривал его от этой «вредной» затеи. Стюарт нарисовал ему мрачную картину предстоящей службы, приведя примеры того, как молодые люди надолго застревали в каких-нибудь захолустных столицах отдалённых от отечества стран и, не сделав никакой карьеры, не могли выбраться оттуда домой. Сам Стюарт дальше должности генерального консула в Бухаресте по служебной лестнице не продвинулся (А. Половцов называет его круглым невежей). В качестве примера Стюарт привёл Соловьёву почему-то карьеру барона Романа Романовича Розена, к тому времени уже поверенного в делах России в Мексике, а потом — вполне успешного и способного посланника в Белграде, Мюнхене, Афинах, Токио и посла в Вашингтоне, помогавшего С. Ю. Витте заключать с Японией мир в Портсмуте.

«Страшилки» Стюарта на выбор Соловьёва, однако, не повлияли — юноша имел вполне оформившееся желание послужить отечеству именно по иностранной части. Но «старому волку» был благодарен за то, что тот рассеял некоторые иллюзии о лёгкости дипломатической карьеры и внушил ему трезвый взгляд на будущую профессию.

Между тем переход профессии дипломата от отцов к сыновьям был широко распространён в системе Министерства иностранных дел. На Певческом Мосту работали настоящие семейные династии. А. И. Кузнецов приводит яркий пример такой семейственности в роду Хрептовичей-Бутеневых. А. П. Бутенев, происходивший от молдавского дворянина Николая Спафарьева (XVII век), поступившего на службу в Посольский приказ, в 1802 году стал служить в Министерстве иностранных дел и дважды возглавлял русскую миссию в Константинополе (1831–1843 и 1856–1859). Его сын граф М. А. Хрептович-Бутенев (1844–1897) закончил свою карьеру посланником в Мюнхене. Семейными узами Хрептовичи-Бутеневы были связаны с К. В. Нессельроде и с князем Г. Н. Трубецким. М. К. Ону, начавший службу в МВД драгоманом и закончивший в 1901 году свою карьеру посланником в Афинах, находился также в родстве с Хрептовичами-Бутеневыми — он в своё время женился на дочери барона А. Г. Жомини, ближайшего помощника А. М. Горчакова. Все три сына М. К. Ону также служили в Министерстве иностранных дел: один был поверенным в делах в Берне, другой — генконсулом в Лондоне, а третий — советником посольства в Вашингтоне.

…Архивное дело в России было тогда, мягко говоря, не на надлежащем уровне, и петербургская часть архива МВД России (в Москве были отделение министерства и свой Главный архив) находилась в жалком состоянии. Ф. Н. Стюарт большого интереса и рвения к своей работе не проявлял, и архив представлял собой склад документов или похоронное бюро для ненужных бумаг. Главный архивист называл себя «кучером погребальной колесницы», которому было совершенно безразлично, чей труп он вёз на кладбище и где он будет похоронен. Архивное дело в Министерстве иностранных дел России ожило лишь при преемнике Стюарта — Горяинове, проявившем научный интерес к «кладбищу документов» и написавшем целый ряд исторических монографий.

«Архивный юноша» Соловьёв должен был представиться начальству, в том числе и самому высокому. Обход начальников он начал с управляющего министерством Н. П. Шишкина — так тогда называли временно исполнявших обязанности глав министерств и официально не утверждённых государем в должности министров. Встреча с Шишкиным сильно разочаровала новичка, но это было лишь первым его разочарованием в стенах министерства. Соловьёв представлял себе главу Министерства иностранных дел блестящим дипломатом, а перед ним предстал пожилой господин в потёртом форменном вицмундире, скорее похожий на старого курьера или швейцара, а вовсе не на лицо, возглавлявшее иностранное ведомство самой крупной в мире державы. Возможно, что такое «смазанное» впечатление от беседы с Шишкиным вышло из-за того неопределённого состояния, в котором, как помнит читатель, тот по ошибке Николая II пребывал ввиду своего увольнения с поста управляющего.

Впрочем, благодаря любезному посредничеству Стюарта молодому сотруднику был оказан благосклонный приём, и ему было приказано «причислиться» к Азиатскому департаменту МИД. При этом было сказано, что в случае необходимости отбывать воинскую повинность он должен будет числиться по министерству. Таким образом, Соловьёв узнал, что служба в Министерстве иностранных дел не освобождала его от службы в армии!

От Шишкина Стюарт повёл Соловьева к директору Азиатского департамента Дмитрию Алексеевичу Капнисту (1837–1904), по характеристике многих знавших его коллег, ленивому и недалёкому человеку, желавшему делать карьеру за счёт труда других. По тогдашним традициям, глава Азиатского департамента на рабочем месте показывался весьма редко: после представления начальнику Соловьёв видел его в своей жизни ещё один раз, уже после своего назначения на работу за границу.

Брат Д. А. Капниста, Пётр Алексеевич Капнист (1840–1904), посол в Гааге (1884–1891), пользовался более благосклонной репутацией. Впрочем, один злой язык[27] никакой разницы между братьями не видел и говорил: «Меня все уверяли, что Капнисты — малороссы, но я этому не верю, потому что малороссы прикидываются обыкновенно дураками, а они прикидываются умными людьми».

Первые впечатления Соловьёва от иностранного ведомства подтверждаются другими дипломатами, оставившими свои воспоминания. «Их (молодых. — Б. Г.) было слишком много, и им не хватало работы, — вспоминал тот же Абрикосов. — Никто не обращал на них внимания; их отправляли в малозначительный департамент, где они исполняли обязанности мелких клерков». В основном они занимались перепиской документов — первая пишущая машинка появилась внутри здания Министерства иностранных дел лишь в 1898 году! Не удивительно, что молодые дипломаты, впервые выехавшие за границу, имели лишь поверхностное представление о своих служебных обязанностях. Но зато за границей учёбе молодых дипломатов в большинстве посольств, миссий и консульств уделялось самое пристальное внимание.

Через Учебное отделение восточных языков Азиатского (1-го) департамента в последние годы его существования в МИД поступало, в зависимости от потребности, не более десятка человек в год. При этом китаисты принимались довольно легко, практически гарантированно, в то время как с арабистами, в число которых входили знатоки персидского и турецкого языков, дело было сложнее. Спрос на них почему-то был мал, и обычно брали по два человека в штат и одного — вне штата. Как мы уже говорили выше, контингент желающих стать дипломатами здесь составляли люди, не принадлежавшие к дипломатической или придворно-военной касте, не имевшие в министерстве «руки», обычно по рекомендации выпускавших их Петербургского университета или Лазаревского института, а позднее — и Владивостокского восточного института.

В 1900 году — и, по всей видимости, до конца своего существования — Учебное отделение восточных языков располагалось на Большой Морской улице, 20. Слушатели отделения получали в этом же доме комнату с отоплением и освещением и стипендию в размере 33 рублей 33 копеек. Мы специально подчёркиваем это коммунальное удобство: хотя в дом был подведён газ, и в кухнях и коридорах тускло светили газовые рожки, в комнаты слушателей газ, не говоря уж об электричестве, подведён не был. Каждый из семи-восьми пансионеров получал по несколько фунтов стеариновых свечей в месяц, а кто хотел, тот заводил собственную керосиновую лампу. Меблировка комнат была спартанской, если не убогой, зато в комнатах были высоченные потолки.

По мнению С. В. Чиркина, УОВЯ для лиц, изучавших восточные языки в упомянутых высших учебных заведениях, было абсолютно лишним. Ничего нового в смысле языковых знаний слушатели там не получали. Оно имело смысл для новичков в этих языках, в основном армейских офицеров (по всей видимости, квартирмейстерской службы Генштаба, то есть разведки), которые по окончании трёхлетних курсов отделения разъезжались кто куда. Поступить в Министерство иностранных дел удавалось лишь очень немногим из них, уволившимся в запас.

Твёрдой программы обучения для гражданских слушателей не было: иногда обучение завершалось за год, а иногда длилось два года. Всем выпускникам Учебного отделения восточных языков выдавался особый серебряный нагрудный знак в виде золотого восходящего солнца под государственным гербом России. При отделении была хорошая библиотека, содержавшая немало редких и ценных рукописей и книг. Слушатели-пансионеры, закончившие восточные отделения университетов, языковой подготовкой практически не занимались и осваивали в основном мусульманское и международное право, и потому УОВЯ получило у них название «лавочки».

Директором отделения в конце XIX — начале XX века был тайный советник Иван Александрович Иванов (1835–1908), по мнению выпускника УОВЯ С. В. Чиркина, «весьма почтенная и добродушная личность, не обременённая, однако, большими заботами, кроме, разве, хозяйственных…». И. А. Иванов имел у слушателей кличку «Генерал Тапы-Тапы», потому что, будучи низенького роста, носил обувь на высоких каблуках и, проходя по коридору, нещадно стучал: «тапы-тапы, тапы-тапы»… Арабский язык и мусульманское право преподавал С. И. Нофаль, персидский язык — Мирза Казембек Абединов, турецкий и новогреческий — К. Г. Вамваки, татарский язык — Ахун Атаулла Баязитов, вице-директор Департамента личного состава и хозяйственных дел М. И. Муромцев — международное право.

Араб Нофаль, по описанию Чиркина, был старый, больной и остроумный человек, относившийся к своим обязанностям спустя рукава. Уроки с ним проходили в болтовне на французском языке и в основном на фривольные темы. Когда занятия неожиданно посещал директор Иванов, все слушатели хватали арабские газеты и вместе с Нофалем усердно имитировали их изучение.

Полной противоположностью Нофалю был грек Вамваки — высокий пожилой человек с седой шевелюрой и крючковатым неправильным носом. Вот он-то не давал слушателям спуска, школил их по всем правилам, задавал домашние задания и строго контролировал их выполнение. Как и Нофаль, он преподавал на французском языке и говорил высоким, доходившим до визга голосом. Директор Иванов, кажется, был женат на родственнице Вамваки, а потому грек пользовался в отделении некоторыми привилегиями.

Перс Абединов был добрым и интересным человеком, к слушателям относился снисходительно и концентрировался в основном на исправлении и улучшении их произношения. Татарин Баязитов и вице-директор Муромцев были почтенными и солидными людьми и добросовестными преподавателями. Было ещё одно должностное лицо — секретарь Учебного отделения восточных языков А. С. Клименко по кличке «Клима», видевший свои обязанности в том, чтобы передавать слушателям нравоучения Иванова. Студенты встречали его шутками, и Клима сразу тушевался и терял серьёзный вид. Он сам был как раз завсегдатаем студенческих гулянок, которые и являлись предметом его нравоучений. Был ещё сторож Павел — мрачный, неряшливый и нерадивый тип, которого слушатели сменили на другого по имени Филипп. Павел получил кличку «Мазуль», что по-арабски означало «отставник».

При наборе слушателей в отделение осенью 1900 года Генерал Тапы-Тапы получил санкцию руководства Министерства иностранных дел на (беспрецедентный случай) проведение вступительного экзамена. Из шести кандидатов испытание выдержали трое, из которых один, Чиркин, должен был быть принят сверхштатником. Последним по результатам оказался некто Матвеев, по общему мнению, совершенный дегенерат, и казалось, что этим всё закончится. Иванов порекомендовал Чиркину подать в МИД формальное прошение о том, чтобы его приняли сверх штата, и тот на крыльях успеха полетел на Певческий Мост.

Там его встретил увешанный медалями курьер Богданов. Чиркин попросил его доложить о себе вице-директору 1-го департамента Н. Г. Гартвигу, ибо тот, в отличие от директора А. К. Базили, имел репутацию доброго и более доступного начальника. К тому же Чиркин предполагал, что его дело было не настолько важным, чтобы обращаться к самому директору. Некоторое время спустя вернулся Богданов и сообщил, что «Его превосходительство просят пожаловать». Николай Генрихович Гартвиг, «тучный человек с простым, открытым, симпатичным лицом, украшенным окладистой рыжеватой бородой», сидя, ответил на поклон визитёра и предложил ему стул. Чиркин изложил суть дела, Гартвиг взял лежавшую перед ним экзаменационную ведомость и сказал, что никаких препятствий к удовлетворению его ходатайства он не видит.

— Ступайте к Иванову, — сказал он, — и передайте ему, что вы можете быть зачислены сверхштатным слушателем Учебного отделения.

Директор Учебного отделения восточных языков имел в здании МВД свой кабинет и оказался на месте.

Запыхавшийся от радости Чиркин доложил ему о результатах беседы с Гартвигом.

— При чём тут Гартвиг? — вскочил Иванов с места. — Директором департамента является господин Базили, согласием которого вам надлежало и заручиться. Надо сейчас же выяснить это недоразумение. Пойдёмте.

Как вспоминает Чиркин, «у меня под сердце подкатилось. Я инстинктивно чувствовал, что дело рушится».

К Базили Иванов пошёл один, оставив Чиркина сидеть в передней. Очень скоро он вышел с бумагой, оказавшейся его докладом о результатах произведённого им экзамена.

— Ничего не вышло, — сухо сказал Генерал Тапы-Тапы. — Смотрите резолюцию господина Базили.

Резолюция Базили была лаконична: сверхштатных слушателей в этом году не принимать. Иванов решил утешить студента и сказал, что в будущем году условия приёма в УОВЯ будут лучше. Он, естественно, не рассказал студенту, что вся эта комедия была затеяна ради упомянутого выше Матвеева — протеже товарища министра князя Оболенского-Нелединского-Мелецкого. Матвеев, самый худший по результатам конкурсного экзамена, был зачислен внештатником вместо Чиркина.

Но Чиркин на следующий год всё-таки поступил в Учебное отделение. Время между поступлениями он провёл в Персии, совершенствуя персидский язык в качестве стажёра при начальнике железнодорожных изысканий инженере В. А. Саханском, куда его устроили сердобольные знакомые. Это стажёрство был верный путь в УОВЯ, им воспользовались и другие студенты. Один из них, некто С. П. Голубинов, привёз из Персии «убийственный» аргумент в свою пользу — мраморную могильную плиту, которую подарил отделению. После этого не принять Голубинова на учёбу было бы верхом несправедливости.

Директор отделения встретил Чиркина как старого знакомого, никаких повторных экзаменов он от молодого человека больше не потребовал, и скоро Сергей Виссарионович был зачислен в отделение сверх штата. «Учитывая отсутствие у меня каких-либо связей, (это) нужно было считать максимумом успеха», — пишет он в своём дневнике.

Двухлетняя учёба прошла для Чиркина и его товарищей довольно гладко. Никакого надзора за слушателями во внеклассное время не было, они могли возвращаться в свои комнаты, когда заблагорассудится, для чего все обзавелись ключами от входной двери на Б. Морской, 20, и заключили соглашение с Филиппом, который за эту услугу требовал от них ежемесячную мзду. За всё время учёбы в отделении произошло только два «казуса»: один из самых блестящих слушателей поручик Давыдов был исключён из полка и, следовательно, из Учебного отделения восточных языков. Причина была тривиальной: он подрался в ресторане «Медведь» с каким-то штатским и даже обнажил там шашку. Его участь была решена в 24 часа, и он безропотно отправился в запас. Другой случай произошёл с пансионером Чирковым (не путать с Чиркиным). Он неожиданно и бесследно исчез из отделения, что всполошило всё начальство и даже полицию. Чиркова, как в чеховской «Шведской спичке», некоторое время спустя отыскали в подмосковном имении его отца, но не одного, а с некоей мадам Лоран, по слухам, весьма интересной дамой бальзаковского возраста. Генерал Тапы-Тапы так обрадовался, что Чирков оказался жив, что предложил беглецу возвратиться на учёбу, ограничившись лишь маленьким извинением перед директором 1-го департамента А. К Базили. Но Чирков категорически отказался извиняться, а А. И. Иванов решил не выносить сор из избы и принял Чиркова обратно без всяких извинений.

Выпускные экзамены проходили в обстановке благорасположения и начальства, и преподавательского состава к своим слушателям. Самый трудный экзамен — мусульманское право — сдавался на французском языке. Нофаль буквально подхватывал каждую повисшую в воздухе фразу экзаменующегося, сам развивал её и ставил высокую оценку. Большинство выпускников, пишет Чиркин, имели в экзаменационной ведомости 11 или 12 баллов (знания оценивались по 12-балльной шкале).

Ещё один типичный пример поступления в Министерство иностранных дел — после военной карьеры. М. С. Рощаковский, имевший за собой успешную карьеру военного моряка, участие в морских сражениях во время Русско-японской войны, включая Цусиму, и японский плен, в 1907 году поступил в систему МИД в возрасте 31 года — по всей вероятности, не без протекции самого государя императора и его сестры, греческой королевы Ольги, с которыми он поддерживал контакт ранее. Он начал свою дипломатическую карьеру секретарём в Афинах, продолжил её в Константинополе, а закончил в 1911 году поверенным в делах в Дармштадте, где курфюрстом был брат императрицы Александры Фёдоровны герцог Эрнст Людвиг. Карьера Рощаковского оказалась недолгой: шла война, и дипломат предпочёл снова вернуться на флот.

При зачислении в кадры министерства сотрудник должен был дать присягу «на верность царю и отечеству» и обещание соблюдать государственные и служебные тайны. Когда, например, Учебное отделение восточных языков МИД в 1910 году наняло лектора Петербургского университета Мирзу Гуляма Ризухана для преподавания молодым дипломатам персидского языка, директор Департамента личного состава и хозяйственных дел барон К. К. Буксгевден потребовал от директора Учебного отделения В. А Жуковского привести лектора к присяге.

Об исполнении В. А. Жуковский доложил в письме от 15 сентября 1910 года:

«Милостивый государь Карл Карлович,

В ответ на письмо Вашего Превосходительства от 14-го августа сего года за № 6636 имею честь сообщить, что лектор Императорского С. Петербургского университета Мирза-Риза-Хан, на коего возложено преподавание персидского языка во вверенном мне Учебном Отделении, приведен к присяге на верность службы согласно ст. 180 III Свода законов Российской империи 7-го сего Сентября, и подписанный им лист «клятвенного обещания находится при деле его в Университете. Прошу принять, Милостивый Государь, уверение…»

Кадрового сотрудника Министерства иностранных дел вносили во внутренние справочники, в частности в так называемый «Ежегодник», в которых находили отражение важнейшие моменты служебной карьеры дипломата. Для примера возьмём один из циркуляров МИД за 1909 год:

«Циркуляр № 24 по ведомству Министерства Иностранных Дел,

С. Петербург, 28 августа 1909 года

О назначении Членом Государственного Совета

Д. с. с. Зиновьева — состоит в ведомстве Министерства Иностранных Дел с оставлением Членом Государственнаго Совета и с предоставлением ему права носить мундир прежде занимаемой им должности посла присвоенный.

Приказом по Министерству Иностранных дел от 28 августа 1909 года № 17:

Переведен на службу по ведомству Министерства Иностранных дел

Канцелярский служитель Департамента Таможенных Сборов Министерства Финансов дворянин Александр Геммельман — канцелярским служителем 2-го разряда ДЯСиХД с 24 августа 1909 года.

Уволен со службы согласно прошению по болезни

Состоящий в ведомстве Министерства, и. о. делопроизводителя VIII класса в ДЯСиХД надворный советник Соколов.

Назначен

Российский подданный Георгий Ваннаг — в звание нештатнаго вице-консула в г. Мехико.

Уволен в отпуск

Второй секретарь Посольства в Берлине, в звании камер-юнкера, надворный советник Светлейший Князь Волконский — 28 дней.

Продолжен срок отпуска

Драгоману Генеральнаго консульства в Тавризе титулярному советнику Введенскому — на один месяц.

Подписал: Управляющий Министерством Иностранных Дел

Сазонов

Скрепил: Директор ДЛСиХД

Бар. Буксгевден».

В октябре 1893 года от консула К. С. Нолькена в Кенигсберге в Департамент личного состава и хозяйственных дел поступила жалоба на то, что в «Ежегоднике» МИД за упомянутый год о нём были помещены ошибочные сведения: во-первых, на 70-й странице не указали, что барон имел награду — орден Святой Анны 3-й степени, а во-вторых, в написании его фамилии на французском языке на 52-й странице произошла ошибка: вместо «Nolcken» написали «Nolken». Департамент принёс извинения барону и пообещал в следующем выпуске «Ежегодника» учесть эти замечания.

К Григорию Львовичу Кантакузену в связи с присвоением ему в 1893 году княжеского титула, кадровики ДЛСиХД отнеслись с должным вниманием и почтением. Департамент уведомил его сиятельство о том, что во все официальные справочники и в его формулярный список будут внесены соответствующие изменения. По всей видимости, у Кантакузена тоже были претензии к написанию его фамилии, потому что на копии архивного документа чьей-то начальственной рукой сделана пометка о том, как правильно пишется фамилия князя.

 

 

Глава шестая. Первые шаги дипломата

 

Кто не обучился в юности, того старость бывает скучна.

Екатерина II

 

Выпускник Царскосельского лицея Александр Горчаков, в отличие от своего товарища Александра Пушкина, сознательно выбрал дипломатическую стезю и шёл по ней всю свою жизнь. Благодаря своим способностям и широкому кругозору он сразу обратил на себя внимание коллег. Свои первые шаги в министерстве он делал под наставничеством известного и талантливого иностранца на царской службе грека Иоанниса Капо-дистрии (1776–1831). «При самом начале своей службы, — вспоминал потом Горчаков, — я уже возбуждал, до известной степени, чувство зависти. 19-ти лет в чине титулярного советника начал я свою карьеру служебную под покровительством и руководством знаменитого впоследствии президента греческой республики Каподистрии. Но этого покровительства было достаточно, чтобы вызвать ко мне нерасположение Нессельроде».

Да уж, Карл Васильевич на самом деле доставил Горчакову немало неприятностей и обид. Началось с того, вспоминал потом Александр Михайлович, что однажды дядя молодого дипломата, князь Андрей Иванович Горчаков, «человек весьма храбрый, богатый, но весьма и весьма недалёкий, приезжает к Нессельроде, управляющему тогда Министерством иностранных дел с ходатайством о производстве меня в камер-юнкеры (придворный чин, в который тогда производили молодых дипломатов. — Б. Г.).

— Как! Его, вашего племянника, Александра Горчакова? Да ни за что! — воскликнул Нессельроде. — Посмотрите, он уже теперь метит на моё место!

И отказал наотрез. Тогда князь Андрей Иванович Горчаков тут же и тогда же попросил о той же милости для другого своего племянника — Хвостова, и Нессельроде тотчас согласился».

Камер-юнкером Горчаков всё-таки стал и довольно скоро, в связи с чем А. С. Пушкин посвятил ему стихотворение, начав его следующими словами:

Питомец мод, большого света друг,

Обычаев блестящий наблюдатель…

Далее поэт жалуется на пустоту высшего света и обращается к своему лицейскому другу с призывом:

И ты на миг оставь своих вельмож

И тесный круг друзей своих умножь,

О ты, харит любовник своевольный,

Приятный льстец, язвительный болтун,

По-прежнему остряк небогомольный,

По-прежнему философ и шалун.

От друзей «блестящий наблюдатель обычаев» никогда не отказывался, даже от самых опасных — декабристов, но и оставить «своих вельмож» не захотел. «В молодости я был так честолюбив, — вспоминает Горчаков, — что одно время носил яд в кармане, решаясь отравиться, если меня обойдут местом». Поскольку звание камер-юнкера напрямую с повышением по службе связано не было, наш «философ и шалун» отказ Нессельроде пережил спокойно, сохранил себя на будущее и прославил и своё имя, и Россию.

…Новичков в Министерстве иностранных дел, как правило, определяли в Азиатский департамент и заставляли на первых порах заниматься черновой, неблагодарной работой — перепиской бумаг. Пишущих машинок тогда ещё не существовало, оборот документов был немалый, а кадровых писцов, как всегда, не хватало, так что молодым дипломатам самим приходилось от руки составлять и переписывать бумаги начальства и старших дипломатов. От переписчиков требовали хорошего почерка, и это послужило одной из причин, побудивших многих дипломатов стремиться к выезду в заграничную командировку — иначе можно было так и умереть с гусиным пером в руках. Но было верно и то, о чём сказал историк В. О. Ключевский: «Уметь разборчиво писать — первое правило вежливости».

Что собой представлял Азиатский департамент в конце XIX века, описывает П. С. Боткин. Департамент располагался в двух огромных залах со «шкапами», столами, бумагами и чиновниками. В одной зале размещался Ближний Восток, то есть Балканы, в другой — Персия, Китай, Япония, Корея и прочийДальний Восток Боткин попал в Турецкий стол. Начальником стола был делопроизводитель — чиновник VIII класса, над ним стоял начальник повыше — делопроизводитель VII класса, а оба они подчинялись начальнику отделения, делопроизводителю VI класса, который и был главным во всей зале. Этот сановник сидел посреди зала за небольшим столом и управлял всеми чиновниками. Время от времени он переговаривался с начальником отделения из соседней залы, и тогда они, пишет Боткин, уподоблялись капитанам двух судов, переговаривавшихся между собой с помощью рупора. Склонившиеся над столами чиновники были экипажами кораблей, столы — палубой, а перья — канатами, реями и т. п. Боткин: «Мы сидим за столами, пишем, курим и разговариваем. Разговариваем больше, нежели курим, курим больше, чем пишем», в то время как корабль медленно плывёт в не ведомое никому пространство.

Персидским столам заведовал делопроизводитель VII класса И. А. Персиани — красивый, очень высокий шатен с небольшой бородкой клинышком. Он, вопреки моде, носил всё чёрное и мягкую обувь, не очень стремился выехать на работу за границу, ожидая освобождения хорошей должности в Риме (Рим был его мечтой), и великолепно играл на фортепиано, для чего научился писать левой рукой, чтобы щадить для игры свою правую руку.

На противоположной от Азиатского департамента стороне, в маленькой комнате, выходящей окнами во двор, «сидит какое-то допотопное животное». Его называют вице-директором департамента. С ним общаются только старшие чиновники, и он редко появляется в залах. Он постоянно сидит в своей клетке и трудится. Он — большой труженик.

А ещё есть директор или начальник департамента: «Это совсем важная птица. У него большой кабинет и приёмная. К нему ходят всевозможные посетители, начиная с иностранных послов, посланников и элегантных дам и кончая черногорскими выходцами и сербскими студентами»[28]. Когда начальник приходит в министерство, на пороге залы появляется курьер с испуганным лицом и произносит магическое слово «пришёл». Тогда оба начальника отделения вскакивают из-за столов и с озабоченным видом бегут в кабинет начальника. Они несут ему бумаги на подпись.

В зале каждый начинает гадать: «прошла» бумага или «не прошла». Особенно переживают те, кто готовил этот документ. Если бумага «не прошла», придётся её переписывать. А переписывать часто приходится из-за одного слова. Каждый исходящий документ имел черновик[29]. Когда он был окончательно согласован и отработан, его переписывали набело, чистовик регистрировали в журнале, снабжали номером и отсылали через экспедицию адресату, а черновик за тем же номером приобщали к соответствующему делу (досье).

Бумагооборот был огромным, все писали всем — даже общение между столами в одной зале происходило в письменном виде. Естественно, новичку Боткину всё это мало нравилось (писать-то приходилось ему!), и он полагал, что многие вопросы можно было решать устно. Он считал возможным уменьшить переписку и с этим «рацпредложением» пошёл к начальнику — надо полагать, не к самому высокому.

— Вы это что? — произнёс тот с недоумением. — Сократить переписку вздумали, а потом вам понадобится, чего доброго, ещё упразднить департамент? — И то ли в шутку, то ли всерьёз, добавил: — Потрясаете основы нашей государственности, милостивый государь мой революционер!

«Больше я, — пишет Боткин, — этого вопроса не затрагивал».

Все несекретные бумаги фиксировала регистратура (секретная переписка регистрировалась по столам), располагавшаяся на том же этаже, что кабинеты вице-директора и директора. Заведовал ею молчаливый и сосредоточенный А. А. Скиндер, впоследствии сошедший с ума. К регистратуре примыкала чайная комната «Ч.А.Д.О.».

«Тёмные лестницы, тёмные коридоры, заставленные шкапами…» — так описывают мемуаристы внутренние помещения Министерства иностранных дел. Но какое скопление людей всех видов, типов и национальностей! Кого только не встретишь в коридорах министерства — ведь доступ на эти три этажа казённого здания, построенного полукружьем на площади перед Зимним дворцом, был свободным для всех желающих. Выезжая на извозчике из-под арки с Морской улицы, надо было только сказать:

— Второй подъезд направо.

Перед взором слезшего с извозчика седока возникало маленькое крыльцо, потом низенькая передняя, заставленная вешалками, а в глубине виднелась лестница. «Так и хочется сказать: «Больше света!»» — пишет Боткин.

Летом, когда начальство переезжало жить на дачи, работалось лучше. Продукцию бумагооборота курьеры исправно возили для просмотра за город. Оставшиеся в городе невольно сближались. У чиновников возникали общие интересы, они вместе проводили вечера, собирались друг у друга «повинтить», то есть сыграть в карты, в винт.

«Министра мы никогда не видим, — продолжает Боткин, — он где-то там за дверями, охраняемыми «министерскими собаками» — курьерами. Каждый департамент живёт своей жизнью». Дипломаты министерства в полном сборе бывали очень редко: один раз в год министр устраивал раут для всех своих подчинённых, а ещё поводом для всеобщего сбора являлись панихиды по усопшим. Старшие чиновники стояли в церкви в первых рядах, а «мелочь» толпилась сзади, кто как мог. На «Камчатке», как правило, возникал шёпот примерно одинакового содержания:

— Кто бы сказал! Разве он был болен?

— Не знаю… Говорят, его уже давно считали отпетым…

— Слышали, кого прочат на его место?

— Смирнова, кажется.

— Да нет, вы шутите… Не может быть!

— Уверяю вас.

— Да ведь место давно обещано другому!

— Не знаю, не знаю…

От этих панихид, пишет Боткин, в душе всегда оставался неприятный осадок.

Нашего знакомого Соловьёва, к примеру, посадили переписчиком в Турецкий стол, начальником которого был А. А. Нератов, ставший потом товарищем министра. Столоначальник никогда не выезжал за границу и всю свою карьеру сделал в стенах министерства — как и будущий министр граф Ламздорф. Нератова ценили за трудолюбие и знание канцелярского обихода. Местные остряки шутили, что Нератов — русский Жюль Верн, объехавший весь мир, не покидая письменного стола.

Греческим столоначальником в то время был С. А. Лермонтов, закончивший свою службу в Министерстве иностранных дел посланником в Штутгарте[30].

Политическим столом заведовал С. С. Кетов, о котором говорили, что он не работал, а священнодействовал. Прежде чем приступить к расшифровке или зашифровке телеграммы, он предварительно торжественно вдевал монокль и зажигал сигару. Делопроизводителем Азиатского департамента был Н. Г. Гартвиг — человек весьма представительный и энергичный, несмотря на свою тучность. При Ламздорфе он станет начальником Азиатского департамента, а потом выедет послом в Персию и закончит свою жизнь и карьеру в драматические дни июля 1914 года посланником в Сербии (к этому человеку мы будем ещё не раз возвращаться).

Интересную категорию низшего чиновничьего звена министерства представляли собой курьеры. Как вспоминает Чиркин, «их была целая стая, собиравшая обильную жатву с чиновников и посетителей. Для них была негласная такса: по рублю за «доклад»». Чтобы пройти весь круг представлений начальству, дипломаты должны были заплатить курьерам мзду в размере пяти рублей. А представления в МИД шли непрерывной чередой. Времени на то, чтобы самим «пробиться» к начальству, у дипломатов, особенно у отпускников, не было, вот и приходилось обращаться к услугам «курьерской стаи». Упоминавшийся выше курьер директора Богданов за свои услуги даже умудрился «выклянчить» у турок «орденок», чем вызвал недовольство у дипломатов — кавалеров этого ордена.

…Вместе с Соловьёвым в Министерство иностранных дел поступил князь А. А. Гагарин, бывший ординарец туркестанского генерал-губернатора и отставной офицер. Он был на десять лет старше Соловьева, но свою карьеру в МИД тоже начал с переписывания бумаг. Они оба наносили совместные обязательные визиты своим сослуживцам и постигали азы и секреты искусства переписчика.

Страшным неудобством для всякого переписчика было исправление ошибок и удаление помарок. Для этих целей использовался специальный инструмент — вид подушечки, заполненной сандараком —душистой смолой, добываемой из коры сандаракового дерева и используемой также в живописи для изготовления лаков. (Вот мы и объяснили читателю, откуда пошло русское словцо «насандарачиться»!)

Были такие «насандарачившиеся» сотрудники, которые на переписке бумаг делали своего рода карьеру — например, тайный советник Бауэр, специализировавшийся на переписке верительных грамот и «всеподданнейших докладов», то есть докладов самому государю. Он обладал таким почерком, который, по мнению Соловьёва, был совершенно недоступен простым смертным. Кстати, граф Ламздорф сделал свою карьеру не в последнюю очередь благодаря красивому почерку и умению чинить карандаши и гусиные перья для канцлера А. М. Горчакова.

Впрочем, трудились на дипломатическом поприще и иные «виртуозы каллиграфии». Они достигали таких «высот», что написанные ими документы с трудом поддавались чтению. Так, С. Д. Сазонов, будучи министром иностранных дел, постоянно жаловался на то, что не может читать письма, составленные лондонским послом А. К. Бенкендорфом — до того кудревато и замысловато исполнял он латинские литеры. Граф до конца своих дней писал исключительно на международном языке дипломатии — на французском языке. Парадокс, вспоминал потом его советник К. Д. Набоков: насколько Александр Константинович выглядел мудрым в устной речи, настолько плоскими и тривиальными выглядели его письменные политические отчёты в Центр. Все его умные мысли в них куда-то улетучивались, его выводы были то изысканно длинноватыми и запутанными, то отрывочны и недостаточны[31].

Поступивший в МИД несколькими годами раньше Соловьёва И. Я. Коростовец вспоминает, что обстановка на Певческом Мосту была очень спокойной и патриархальной. Все интересы и разговоры чиновников вращались вокруг карьеры, продвижения по служебной лестнице, получения хорошего места за границей и критики того или иного начальника. О настоящем деле — взаимоотношениях с иностранными государствами — практически не говорили. Но обстановка в министерстве была демократичной, все были равными: и «плебеи» из купцов, и остзейские бароны с приставкой в фамилиях частицы «фон». Выделялись из общей среды так называемые экспортные, то есть те, кто успел послужить за границей, и служащие канцелярии. Они отличались изящными манерами и модной одеждой. Поскольку жалованье дипломатам Центра платили ничтожное, то многие жили в долг, уповая на то, что расплатятся с кредиторами после какой-нибудь загранкомандировки. Почти все охотно предлагали себя в курьеры для доставки дипломатической почты в посольства, миссии и консульства, потому что командировочные — так называемые курьерские дачи — курьерам платили щедро и золотом, и деньги почти всегда оставались наполовину неизрасходованными.

В Азиатском департаменте в начале 1890-х годов начальствовал известный дипломат И. А. Зиновьев (1835–1917), отличавшийся поразительной работоспособностью, делавший всё сам и не допускавший подчинённых даже к составлению какого-нибудь второстепенного письма. «Эта страсть входить в каждую мелочь, — пишет Коростовец, — задерживала деятельность министерства, но Зиновьев не доверял даже опытным чиновникам… Думаю, он не прочь был заняться вообще всей перепиской и совершенно упразднить штаты чиновников, предоставив им пить чай и критиковать начальство».

Одним из последствий такого поведения начальника стало распространение среди его подчинённых всеобщей скуки и праздности. Как правило, дипломаты собирались к завтраку в «чиновничьем парламенте», то есть чайной министерства, и приступали к обсуждению любимых тем. От нечего делать дипломаты стали придумывать себе всякие развлечения, розыгрыши, пари и т. п. В департаменте работал некто Харламов, возомнивший, что за ним охотятся террористы-народники. Приходя на работу, он обычно обыскивал все столы, шкафы и прочие укромные места в кабинете, в которых могла быть спрятана адская машина. Его коллега И. Баллас предложил разыграть Харламова, используя его манию преследования. Розыгрыш подготовили основательно: вовлекли в него самого Зиновьева, представив его Харламову как «главного террориста», и профессора Мережковского, работавшего в психиатрической больнице по соседству с Певческим Мостом.

В один из дней Баллас невинно предложил Харламову прогуляться на острова, где располагался сумасшедший дом, с намерениием оставить его там на некоторое время. Последствия розыгрыша оказались непредсказуемыми. К концу рабочего дня сияющий от счастья Харламов появился на работе один. Коллеги поинтересовались, где же Баллас. Харламов торжественно объявил, что Баллас хотел посадить его в «дурдом», но вышло всё наоборот.

— Меня не проведёшь, — заявил он и рассказал, что профессор Мережковский сразу понял, кто из двух был душевнобольным и одержим манией преследования. Он вызвал санитаров, и те стали быстренько вязать Балласа, чтобы надеть на него смирительную рубашку Заговорщик отчаянно сопротивлялся, но что мог противопоставить хилый дворянин силе двух дюжих русских мужиков? Рубашку на шутника быстро надели, и нового пациента отвели в карцер.

В кабинете возникла немая сцена, достойная пера автора «Ревизора». Такого результата завсегдатаи «чиновничьего парламента» вряд ли ожидали! Немедленно снарядили делегацию для освобождения из сумасшедшего дома бедняги Балласа. Профессор Мережковский оказал дипломатам упорное сопротивление, утверждая, что Баллас и в самом деле был психически болен.

…Азиатский департамент по своему кадровому составу делился на две части: одна из них включала сотрудников, не владевших восточными языками и, как правило, происходивших из дворян; а вторую категорию составляли настоящие «восточники», знавшие восточные языки, но по социальному происхождению представлявшие собой разночинные слои русского общества. Первые могли сделать карьеру вплоть до посла, в то время как вторые шли в основном по драгоманской части. Из «восточников» мало кто становился послом, но всё-таки такая возможность существовала и для них. Например, драгоманами начинали свою службу русский посол в Афинах М. К. Ону и посол в Константинополе И. А. Зиновьев. Генконсулом в Харбине был немец Н. М. Поппе, сын почтенного немца-портного с Васильевского острова. Если для дворянина Стюарта, закончившего службу в должности генерального консула, карьера считалась неблестящей, то для сына портного её можно было считать вполне удавшейся.

…Переписывать бумаги Соловьёву пришлось всего два месяца, а потом его призвали отбывать воинскую повинность в качестве вольноопределяющегося в гвардейском уланском полку. Служить пришлось целый год. После службы в армии ему предстояло сдавать так называемый дипломатический экзамен, дающий право на занятие кадровой дипломатической должности. Первые месяцы работы в Турецком столе, таким образом, ничего не значили — это была своего рода стажировка после лицея, а теперь нужно было формально подтверждать свои способности к дипломатической карьере. Без сдачи дипломатического экзамена выезд за границу для работы дипломатом исключался.

На экзамене Соловьёв появился в уланской форме. Всего в экзаменационном потоке было около двадцати абитуриентов. Экзаменоваться пришлось по международному праву, политэкономии и иностранным языкам. Помимо того, экзаменующиеся должны были представить письменные работы на русском и французском языках в виде сочинения по дипломатической практике, экономического отчёта или разбора какого-нибудь консульского дела. Главным экзаменатором выступал строгий и неумолимый профессор Ф. Ф. Мартенс, который, к счастью, уже знал Соловьёва, приняв у него выпускной экзамен в Александровском лицее. Члены экзаменационной комиссии принимали во внимание и такой фактор, как родство кандидата с карьерным действующим дипломатом. Так, комиссия вполне снисходительно отнеслась к слабо подготовленному Гельске, поскольку в списке против его имени значилось, что его отец — министр-резидент[32] в Веймаре.

Сдав экзамен, Соловьёв вернулся в «свой» Азиатский департамент и проработал там некоторое время в политическом столе на архивных делах, а потом даже временно заведовал Славянским столом, занимавшимся странами Балканского полуострова[33]. Архивы департамента, пишет Соловьёв, находились в таком беспорядке, что разобраться в них могли только долго проработавшие в министерстве люди, отчего злые языки утверждали, что архивисты специально держат свои документы в беспорядке, чтобы сделаться незаменимыми. Картонную коробку с делом митрополита Михаила Сербского Соловьёву пришлось искать несколько дней, пока случайно не обнаружил её… под столом.

После того как дипломата зачисляли в штат министерства, на него в Департаменте личного состава и хозяйственных дел заводили формулярный список — личное кадровое дело, которое включало в себя следующие данные:

1. Чин, имя, фамилия и отчество, должность, возраст, вероисповедание, знаки отличия.

2. Из какого звания происходит.

3. Наличие за ним, за его родителями, женой или детьми недвижимого имущества (сокрытие такового считалось в системе МИД грубейшим нарушением дисциплины и строго каралось).

4. Где получил воспитание, какое учебное заведение окончил, когда поступил на службу, главные моменты прохождения службы (отличия, награды, наказания).

5. Был ли в походах и сражениях против неприятеля.

6. Не был ли в штрафах, под следствием или судом.

7. Отпуска, сроки их проведения и сведения о том, не являлся ли из них к месту службы с запозданием.

8. Не уходил ли в отставку, и если да, то когда и на какое время.

9. Семейное положение, наличие детей.

Все эти данные заносились в соответствующие графы. Если в положении дипломата происходили изменения, то старые данные аккуратно зачёркивались и рядом микроскопической вязью вписывались новые. Когда формулярный список, таким образом, становился неприглядным, кадровик заводил следующий. Формулярные списки имели порядковые номера, присваемые за каждый год.

Познакомимся с формулярным списком № 46, заведенным на поэта Ф. И. Тютчева (1803–1873) и обновлённым по состоянию на 1852 год. В это время поэту-дипломату исполнилось 49 лет. Фёдор Иванович уже статский советник (чин 5-го класса Табели о рангах), имеет солидную выслугу лет и занимает в Министерстве иностранных дел достаточно высокую должность; он — чиновник особых поручений и старший цензор при особой канцелярии МВД, камергер двора его императорского величества, состоит во втором браке.

В списке указано родовое имение дворянина Тютчева в Орловской губернии, за которым числилось 700 крестьянских душ. В подтверждение этого Тютчев при поступлении на службу по дипломатическому ведомству представил копию определения (справки) Орловского дворянского собрания. Отмечено, что благоприобретённого имения у дипломата нет.

Воспитание (то есть образование) получил в Московском университете, окончил там курс с получением степени кандидата и 21 февраля 1822 года вступил в службу в Коллегию иностранных дел. Спустя три месяца молодого дипломата причислили к миссии в Мюнхене сверх штата. В 1825 году он был повышен в чине до коллежского секретаря и стал камер-юнкером высочайшего двора, а три года спустя ему дали чин титулярного советника и должность 2-го секретаря миссии. В 1832 году он стал коллежским асессором, 31 декабря 1835 года — камергером двора.

В 1835 году, в связи с утверждением нового должностного расписания в Министерстве иностранных дел, Тютчев стал младшим секретарём той же миссии в Мюнхене и получил звание надворного советника. Далее читаем: «В вознаграждение ревностной службы его пожаловано на уплату долгов 100 червонных голландских июля 18, 1836». С 28 июня по 22 августа исправлял должность поверенного в делах. На этот счёт в архивах хранятся две докладные записки Тютчева в Департамент личного состава и хозяйственных дел: «Честь имею донести Департаменту, что Его Сиятельство князь Г. Н. Гагарин, отлучившись на короткое время из Мюнхена для посещения Карлсбадских минеральных вод, перед отъездом своим, воспоследовавшим сего 28 июля/9 августа, представил меня г. министру иностранных дел барону… в качестве повереннаго в делах, и что я с того же дня вступил в отправление возложенной на меня должности. Ф. Тютчев».

Двадцать второго августа Фёдор Иванович аккуратно уведомил департамент о прибытии посланника князя Гагарина к месту службы и о сложении с себя обязанностей управляющего миссией.

В августе 1837 года Тютчев стал старшим секретарём миссии. Год спустя на компенсацию дорожных расходов и за ревностную службу ему был пожалован полугодовой оклад. С 23 июля 1838 года по 25 июня 1839 года он исполнял обязанности временного поверенного в делах при Сардинском дворе. Пометкой от 20 июля 1837 года сообщается: «За убытки, понесённые им при пожаре на пароходе «Николай Первый», всемилостивейше повелено выдать ему из Государственнаго казначейства 800 червонных».

В 1839 году поэт стал коллежским советником и в октябре 1839 года возвратился из Турина в Россию «с оставлением до новаго назначения в ведомстве МИД». В июне 1841 года за несвоевременную явку из отпуска наказан и уволен с дипломатической службы, а спустя два года — снова восстановлен на ней. Через год Тютчев не только реабилитирован, но и повышен в звании и должности до чиновника особых поручений 6-го класса, при самом канцлере Нессельроде! В феврале 1848 года он — чиновник особых поручений 5-го класса и статский советник, а через три года — обладатель знака отличия беспорочной службы за 20 лет (грамота № 422 от 22 августа 1851 года), что примерно соответствует современной медали за выслугу лет.

Под судом и следствием не состоял, в военных походах не участвовал.

Особо отмечены поездки Тютчева в качестве дипломатического курьера: в 1833 году — из Мюнхена в Зант, в 1837 году — из Петербурга через Берлин и Мюнхен в Турин, а в 1847 году — из Петербурга через Берлин в Цюрих. Отметим попутно, что курьерская работа считалась незазорной и для такого опытного и уже не молодого дипломата.

Женат вторым браком на баронессе, вдове Дёрнберг, урождённой Пфеффель, римско-католического исповедания. Имеет от первого брака дочерей Анну 21 года, Дарью 17 лет и Катерину 16 лет от роду; от второго брака — сыновей Дмитрия, 14 июня 1841 года рождения, Ивана, 30 мая 1846 года рождения, и дочь Марью, 23 февраля 1840 года рождения. Пометки: «дети православные» и «все находятся при отце». Русская церковь и государство ревностно следили за сохранением православного вероисповедания детей, рождённых в смешанных браках

В 1838 году Ф. И. Тютчев подал в Департамент личного состава и хозяйственных дел прошение помочь устроить пасынка Альфреда Петерсона, 13 лет, сына первой своей жены Элеоноры, урождённой графини Ботмер, в морской кадетский корпус. Так как прошение поддержал сам Нессельроде, оно получило высочайшее одобрение.

В мае 1861 года поэт, уже находясь на «заслуженном отдыхе», запросил ДЛСиХД о выдаче копии со своего формулярного списка. Причина — устройство сына в Санкт-Петербургский университет.

 

 

Глава седьмая. Форма дипломатов

 

Москвич в Гарольдовом плаще…

А. С. Пушкин

 

В XIX — начале XX века вся чиновничья Россия, включая дипломатов, была одета в мундиры. Главным цветом дипломатических мундиров и головных уборов определён тёмно-зелёный, пошивочным материалом являлось сукно.

Дипломаты обязаны были иметь парадную и повседневную форму одежды. В комплект входили:

полукафтан на девяти пуговицах (пуговицы матово-белого цвета, выпуклые), с красным (консульские мундиры — с вишнёвым) суконным же воротником и обшлагами, с чёрной подкладкой (шёлк или саржа);

вице-полукафтан;

мундирный фрак с чёрным воротником и двумя рядами по шести пуговиц в каждом;

сюртук двубортный на шести же пуговицах;

жилет из белого или чёрного сукна;

галстук шёлковый чёрного или белого цвета;

шпага обычная, гражданская;

перчатки белые замшевые;

треугольная шляпа;

фуражка тёмно-зелёного же сукна с чёрным околышем;

пальто (двубортное, с двумя рядами пуговиц по шесть штук в каждом, подбой из чёрного стамеда, зимний воротник может быть меховым) или

шинель с капюшоном и чёрным подбоем (зимний воротник может быть с мехом).

Разработаны были также образцы летней одежды для консульских чиновников, работавших в жарких — восточных — странах.

Примечательно, что белые пуговицы на дипломатическом мундире были яркой отличительной чертой внешнего вида дипломатов. Когда великий князь Михаил Николаевич (1832–1909), председатель Государственного совета, решил похвалить своего статс-секретаря А. А. Половцова за дипломатическую сноровку при решении какого-то дела, он употребил следующее выражение:

— Вам надо бы выдать белые пуговицы.

В апреле 1897 года министр М. Н. Муравьёв оповестил всех господ дипломатов о введении новой парадной формы одежды, для ношения которой были оговорены следующие случаи: а) закладка и освещение церквей, спуск кораблей на воду, прибивание знамён и штандартов, публичные собрания, акты, экзамены; б) церковные парады, военные учения, лагерные сборы, походы, маневры; в) вызовы в суд; г) заседания кавалерских дум и собраний и д) командировки по делам службы.

Дипломаты называли новую форму одежды «муравьёвской».

В предметы дипломатического гардероба теперь входили: сюртук из чёрного сукна, двубортный, гражданского покроя с «юбкой» до колен; воротник тоже чёрный, бархатный и отложной, без выпушек; пуговицы серебряные с орлом по шесть штук на борт, по две малые пуговицы на рукавах и по четыре — на карманных клапанах; концы воротника с обрамлениями из серебряных знаков с изображением двуглавого орла на венке из дубовых и лавровых листьев;

жилет чёрного сукна или белого пике с шестью пуговицами;

галстук чёрный шёлковый произвольной формы;

фуражка с козырьком из чёрного сукна офицерского образца с алой (для старших классов) и вишнёвой (для прочих чиновников) выпушкой;

шпага гражданского образца с темляком;

сапоги короткие без шпор;

пальто двубортное офицерского образца чёрного сукна с серебряными пуговицами, как на сюртуке;

плечевые знаки — продольные погоны из серебряного плетёного шнура (первые четыре класса имеют генеральский шнур);

тужурка — укороченное пальто.

В летнее время дипломатам, работающим в жарких странах, вместо фуражки разрешалось носить пробковые каски, обтянутые белой материей. В восточных странах дозволялось носить шашки офицерского образца — например в Персии.

Новая форма, как водится, была кое-где встречена без особого энтузиазма. Государство явно пошло на удешевление и упрощение одежды дипломата, и это понравилось далеко не всем. Консул в Штетине Гамм направил в Центр подробное письмо о том, как ему пришлось присутствовать на спуске крейсера «Новик» и как невыгодно смотрелись дипломаты на фоне бравых военных моряков, сохранивших в своей парадной одежде треугольные шляпы. Консул осторожно спрашивал, не соблаговолит ли начальство сохранить в парадной одежде дипломатов красиво смотрящиеся треуголки. Ответ Департамента личного состава и хозяйственных дел был строг и неумолим: положение о форме одежды уже утверждено самим императором, и об изменениях в нём не может быть и речи. К тому же треуголки, по мнению руководства, доставляют большие неудобства (по-видимому, имелось в виду их свойство при сильном порыве ветра слетать с головы).

Не предусмотрена была форма и для жарких стран, например для Индии. Вице-консул генерального консульства в Калькутте Л. X. Ревелиотти, приглашённый на коронационные торжества короля Георга V, проходившие на площади Дурбар, вспоминал, что стояла такая жара, когда любой, не защитивший свою голову от солнечных лучей, скончался бы от солнечного удара. Он заказал для себя и для сопровождающего лица тропические каски (шлемы), а с отличительными знаками пришлось импровизировать на ходу, нацепив на них спереди государственную эмблему — двуглавых орлов, а кокарды с галуном — сбоку. «Барон Буксгевден (директор ДЛСиХД. — Б. Г.) упал бы в обморок, узнав об этом», — пишет он в своих воспоминаниях.

 

 

Глава восьмая. Назначение на загранслужбу

 

Мы все глядим в Наполеоны…

А. С. Пушкин

 

Упомянутый выше А. А. Нератов, никогда не выезжавший на заграничную работу, был, конечно, исключением. Большинство дипломатов стремились выехать на работу в миссию, посольство или консульство. В те времена положение сотрудников центрального ведомства и сотрудников загранучреждений, как и теперь, отличалось коренным образом: за границей можно было приобрести бесценный опыт, служившие за границей имели более живую и интересную работу, они быстрее продвигались по служебной лестнице и получали несравнимо более высокое жалованье. Не всем выпадало «счастье» покинуть скучную канцелярскую работу Центра и окунуться в иной мир, поэтому ревность к «счастливчикам» была сильной и естественной, не без неприязни.

Но эти законные стремления дипломатов, особенно начинающих, не всегда были выполнимы. Во-первых, вакансий за границей, как правило, оказывалось меньше, чем желающих их занять. Во-вторых, в Министерстве иностранных дел существовал негласный порядок, согласно которому за границу направляли часто не тех, чья подошла очередь, а тех, кто сам или чьи родители обладали связями, то есть, грубо говоря, по блату. Способных и умных, но безродных, в чиновничьей России жаловали редко.

За право выехать за границу шла иногда подспудная, а иногда и открытая драчка. В ней самое активное участие принимали послы. Они пытались «вытащить» к себе в посольства «нужных» людей, в то время как в Центре на этих людей были иные планы, и понятия «нужных» людей у послов и руководителей центрального аппарата часто не совпадали.

О ненормальной обстановке вокруг назначений на заграничную службу было широко известно всем, только признаваться в этом никто не хотел. Существовали «хорошие» страны, например страны Европы, в которые назначали дипломатов часто по протекции, и «плохие» (страны Востока), куда ехали люди по долгу службы. Барон П. Л. Унгерн-Штернберг, отвратительно зарекомендовавший себя в войне с японцами (он был в числе первых офицеров броненосца «Николай I», который сдался японцам в плен, но был оправдан военным судом), по рекомендации родственника, бывшего министра юстиции графа Палена, поехал в «престижную» командировку в Копенгаген на должность второго секретаря. Посол, барон К. К. Буксгевден, честный и принципиальный служака, давая своему соотечественнику характеристику, писал в 1912 году в Центр, что «…обладая весьма недостаточным общим образованием», барон Унгерн-Штернберг «ничего не предпринимает для восполнения пробелов в своих познаниях», «является совершенно неподготовленным для канцелярской работы» и большую часть времени проводит за игрой в бридж и теннис с офицерами императорских яхт, стоящих в Копенгагене.

Первый секретарь посольства в Лондоне, известный нам П. С. Боткин, принявший при Извольском активное участие в реформировании Министерства иностранных дел, писал Ламздорфу: «Посольства, где жизнь приятнее и веселее, сделались положительно недоступными для большинства чиновников, оставаясь привилегией лишь некоторых… Постоянные исключения, оказываемые в пользу одних и в ущерб другим, положительно деморализуют нашу дипломатическую карьеру, увеличивая горечь и разлад, существующие между заграничными чиновниками и центральным ведомством».

В ответном письме Боткину товарищ министра В. С. Оболенский-Нелединский-Мелецкий (1848–1907), не моргнув глазом писал, что «подобные случаи неизвестны».

Места «повеселее» находились, конечно, в Париже, Лондоне, Вене, Берлине и вообще в Европе, а менее «весёлые» — в Азии или Америке. Впрочем, не вся Европа привлекала царских дипломатов. Такое место, как миссия в Стокгольме — предел мечтаний нынешнего российского дипломата, не пользовалось у них особой популярностью. Дочь царского дипломата Ирина Еленина, прожившая после 1917 года в Швеции 25 лет, вспоминает о том, что её отец называл назначение в Швецию ссылкой: «…Получившие такое назначение сразу же осведомлялись, когда можно ожидать перевода из Стокгольма на другой пост». Причины? Еленина, «помимо разного миросозерцания» шведов, называет их «исключительный провинциализм». Под «разным миросозерцанием» она указывает «врождённую глубокую антипатию ко всему русскому», присущую шведам не только из-за незаживающей раны, нанесённой им в 1709 году под Полтавой, но и в силу принципиальной разницы между славянством и скандинавизмом вообще. А посол в Стокгольме А. В. Неклюдов накануне Первой мировой войны сообщал С. Д. Сазонову о преобладании в шведском обществе исключительно прогерманских настроений и советовал: «Было бы опасно чем-либо оскорблять весьма чуткое в Швеции самолюбие».

Но всё в мире относительно. Самые непопулярные («варварские») страны и отдалённые заграничные посты воспринимались некоторыми дипломатами с большим энтузиазмом. Воспоминания царского дипломата К. Д. Набокова начинаются, например, с такого утверждения, что пост генерального консула в Калькутте является, по его мнению, одним из наиболее интересных или «быть может самым интересным, если, конечно, не считать посольских постов при великих державах». Всё зависело от того, что хотел дипломат от конкретной страны и конкретного поста и с каким настроением он туда ехал. Предшественник Набокова Б. К. Арсеньев буквально сбежал из Индии, не выдержав ни жаркого климата, ни настороженного отношения колониальных британских властей, ни экзотики Индии с её животным и растительным миром. Исполнявший обязанности Арсеньева вице-консул Леонид X. Ревелиотти, напротив, воспринял Индию с открытым сердцем. (Кстати, этот итальянец на русской службе приехал в Калькутту из Каира с женой и был в консульском корпусе Индии единственным женатым иностранным генконсулом.)

С. В. Чиркин, окончивший курс Учебного отделения восточных языков весной 1902 года, рассказывает, что им, драгоманам, сразу после выпускных экзаменов предложили должность секретаря консульства в Джедде (ныне Саудовская Аравия, а в то время — Османская империя). Это был большой соблазн и большой риск одновременно. Плюс заключался, конечно, в том, что молодой дипломат сразу выезжал, так сказать, на оперативный простор и мог не прозябать годами на канцелярской работе в Центре. Но в этом варианте таилась большая опасность лишиться статуса «настоящего» дипломата, приобретаемого только в результате сдачи квалификационных экзаменов. Уехать за границу и застрять там надолго на низших должностях с приставкой «исполняющий обязанности» (потому что сдавать квалификационный экзамен с каждым годом становилось всё труднее и труднее) было тоже неразумно. Предложение принял тот самый Чирков, который завёл роман с мадам Лоран.

…П. С. Боткину повезло: после трёхлетней работы в Азиатском департаменте он был «причислен к Западу», и скоро ему было предложено штатное место делопроизводителя VIII класса. А потом, пишет он, вышло ещё лучше — освободилось место 2-го секретаря в Вашингтоне, причём участвовать в «скачках» Петру Сергеевичу не пришлось, потому что на это место не было ни одного претендента! У дипломатов считались престижными лишь должности в Европе, а Америка была у чёрта на куличках, и ехать туда никто не желал. Характерно, что начальство проявило участие в судьбе молодого дипломата и искренно стало отговаривать его ехать в Вашингтон.

— Подождите немного, и освободится место второго секретаря в Берне, — говорили они. — Из Америки письма идут три недели!

Боткин их не послушал и в Америку поехал.

Упомянутому выше Коростовцу И. А. Зиновьев посулил командировку в Турцию, но категорически запретил ему жениться. Причина тому заключалась в том, что мадам Елена Николаевна, урождённая Анненкова (1837–1904), жена посла в Константинополе А. И. Нелидова (1835–1910), женатых секретарей не жаловала. Объяснение было простое: всех подчинённых мужа она считала своими слугами. «Милая привычка иметь на побегушках молодых сотрудников, исполнителей роли домашних животных!» — замечает Коростовец. Женатый дипломат на роль «домашнего животного» для мадам Нелидовой не подходил — ведь его супруга могла оказаться женщиной с достоинством и возразить против «эксплуатации» мужа.

Но Коростовец был человек упрямый и, как он сам пишет, критически настроенный, а потому предупреждение Зиновьева попросту проигнорировал. После его женитьбы результат не замедлил сказаться: дипломат сразу попал в категорию неблагонадёжных, от командировки в Константинополь отставлен и вынужден был просидеть в затхлом кабинете департамента ещё несколько скучных и безнадёжных лет. Его час пробил, когда коллега Бруннер отказался принять назначение в Пекин, потому что его тёща ни за что не захотела отпускать с ним свою дочь в «эту варварскую страну — Китай». Иван Яковлевич поехать в варварскую страну не побоялся, потому что полагал, что любая варварская страна была лучше надоевшего до смерти Азиатского департамента. Коростовец взял с собой не только жену, но и маленького сына Флавия.

Неизвестно, сколько времени «проболтался» бы в «переписчиках» третий наш знакомый — молодой Соловьёв, если бы кто-то из его родителей не поговорил с министром, князем А. Б. Лобановым-Ростовским. Одним прекрасным утром в Азиатский департамент принесли записку от министра, в которой говорилось, что приписанный к департаменту Юрий Яковлевич Соловьёв назначается вторым секретарём российской миссии в Пекине. В те времена посольства, полноправные дипломатические представительства, были учреждены лишь в «главных», то есть наиболее важных для России странах: в Турции, Германии, Италии, Франции и Англии. Во главе посольств стояли, естественно, послы, в то время как миссии возглавлялись посланниками или министрами-резидентами.

Посланник в Пекине, будущий начальник Соловьева, граф А. П. Кассини, добился перемещения своих первого и второго секретарей в другие страны против их желания, а на освободившуюся вакансию первого секретаря назначил своего любимчика А. И. Павлова. Место второго секретаря, в силу сложившихся между Центром и миссией нездоровых отношений, долгое время никто не хотел занимать, и вмешательство Лобанова-Ростовского, назначившего Соловьёва в миссию, сильно облегчило дело.

Это был решающий шаг в дальнейшей карьере дипломата. «Молодые сотрудники годами ждали назначения на первую заграничную должность, нередко получая её в возрасте, который уже не соответствовал данному посту», — пишет современный исследователь царской дипломатии посол А. И. Кузнецов.

Записка министра о направлении Соловьёва в Пекин произвела среди сотрудников Азиатского департамента настоящий фурор. Скоро сам «именинник» почувствовал резкую перемену в отношениях к нему товарищей по работе. Никто из них не мог простить ему того обстоятельства, что назначение в заграничную командировку произошло помимо их ведома и содействия. Получение льгот и преференций в обход общего порядка среди рядовых сотрудников Министерства иностранных дел не приветствовалось. И хотя в России всегда пользовались «блатом», тем не менее реакция на это среди тех, кто им не пользовался, была негативной.

Став потом дипломатом со стажем, Соловьёв мог при следующем назначении оставить за собой право отказа, если оно его по каким-либо причинам не устраивало. Например, после досрочного окончания своей миссии в Черногории, прерванной в 1905 году по вине черногорского княжеского двора, Соловьёву предложили место дипломатического чиновника при главнокомандующем русской армией в Маньчжурии генерале Линевиче, но он отказался. Ехать, как он выразился, к шапочному разбору, когда армия расформировывалась, а проигранная война с Японией заканчивалась, никакого смысла не было. Ему лично всё равно, куда ехать, но нужно ли это правительству?[34]

Эти доводы, которые Соловьёв изложил директору Азиатского департамента Н. Г. Гартвигу (министр В. Н. Ламздорф принять Соловьёва не захотел), оказались вполне убедительными, и дипломату предложили место дипломатического агента при варшавском генерал-губернаторе.

Несколько слов о дипломатических агентствах. В отличие от посольств и миссий, они учреждались не в иностранных государствах, а при русских генерал-губернаторах в краях и областях, присоединённых к Российской империи (Польша, Средняя Азия), или, например, при главнокомандующем русской армией во время её похода по территории противника. Дипагентства выполняли главным образом консультативную и консульскую функции. Все дипломатические вопросы решались военными (какой русский генерал не считает себя дипломатом?), дипагент часто находился в незавидном, а то и в ложном положении, в конфликтных ситуациях царь, как правило, брал сторону военных, поэтому желающих работать в дипагентствах среди дипломатов было мало.

В обязанности дипагента при варшавском генерал-губернаторе Скалоне входило заверение документов для заграницы, выдаваемых российскими судебными учреждениями, а также заверение подписей и печатей иностранных консулов (по-нынешнему нотариат). Фактически это были обязанности консула.

При варшавском генерал-губернаторе состояли два дипломатических агента. После восстания 1863 года польская автономия была окончательно ликвидирована, вместо наместника в Варшаве учреждался пост генерал-губернатора (последний наместник граф Берг, правда, доработал до 70-х годов), а особая дипломатическая канцелярия была упразднена. Внешнему миру следовало продемонстрировать отсутствие всякой самостоятельности Царства Польского, поэтому варшавским дипагентам предписывалось воздерживаться от контактов с иностранными консулами и ограничиваться оформлением на французском языке переписки между наместником (генерал-губернатором) и государственным канцлером и встречей иностранных гостей, проезжавших через Варшаву.

Такая работа была не по душе деятельному Соловьёву, и к весне 1906 года, составив записку с предложением вообще упразднить в Варшаве институт дипломатических агентов (что и было сделано некоторое время спустя), он приехал в Петербург, чтобы просить место у нового министра А. П. Извольского.

И снова мы вынуждены констатировать, что к доводам дипломата отнеслись со всем вниманием. Извольский хотел было послать Соловьёва 1-м секретарём в Мадрид, но место было уже занято, и вместо Мадрида Соловьёв поехал первым секретарём в Бухарест.

В практике дипломатических назначений, как во всякой бюрократической процедуре, имели место разные случаи, в том числе волокита, подхалимаж, бездушие, забывчивость и прочие проявления чиновничьей безалаберности. В апреле 1910 года секретарь миссии в Христиании (ныне Осло) И. фон Крузенштерн подал министру С. Д. Сазонову жалобу на то, что его, дипломата с 27-летним стажем, направляют обычным секретарём в Абиссинию, хотя товарищ министра Чарыков и министр Извольский в своё время заверяли его в том, что он будет назначен туда поверенным в делах. Он согласился поехать в Норвегию на должность с понижением оклада, лишь бы дождаться обещанного повышения в Абиссинии, и вот теперь выходило, что его надежды оказались обмануты. Уменьшение оклада, пишет Крузенштерн, ввело его в крупные расходы, что давало ему формальное право обращаться с жалобой на Министерство иностранных дел в Правительствующий сенат, но он не сделал этого: «Я однако с этим положительно примирился, чтобы доказать, что я всецело подчиняюсь распоряжениям моих начальников, и предполагая, что это положение для меня будет временное… Теперь за милость моего государя меня собираются унизить назначением на низший пост».

На заявлении дипломата, как видно из архивного дела, никто из руководящих работников министерства своей резолюции не оставил. Против того места, в котором проситель упоминает «об участии в моей болезни государыни императрицы» и о вынужденных расходах, кто-то — скорее всего, сам министр — жирно отчеркнул на полях синим карандашом. В архиве заявление Крузенштерна хранится среди тех, которые оставлены без последствий, то есть были положены под сукно.

Обычная русская история с чиновником в гоголевской шинели…

Консульский работник в Палермо А. С. Троянский для устройства карьеры избрал метод, широко известный у русских чиновников — лесть и подхалимаж. Посол в Риме Икскуль уже выхлопотал ему 15-дневный отпуск в Тунис с сохранением содержания, и Троянский умело воспользовался оказанной ему в Центре благосклонностью. «Усматривая в этом новый знак благосклонного внимания на мне Вашего Превосходительства, — писал он в апреле 1890 года товарищу министра Александру Георгиевичу (Егоровичу) Влангали (1823–1908), — и принося Вам мою глубочайшую признательность за поездку на африканский берег, ныне я принимаю смелость снова почтительнейше просить Ваше Превосходительство благоизволить осчастливить меня представлением мне другаго лучшаго места в Европе или на Востоке».

И что удивительно: метод, кажется, сработал, и «осчастливенный» подхалим был назначен на новое «лучшее место в Европе» — консулом в Пирее, где 27 августа 1905 года он скончался действительным статским советником. После его смерти в кассе консульства был обнаружен недочёт на сумму 10 332 франка и 75 сантимов. «Внесение сих 10 332 франков 75 сантимов в кассу консульства представляется ныне совершенно немыслимым, — сокрушённо докладывал в Центр посланник в Афинах Муравьёв-Апостол, — потому что вдова покойнаго осталась решительно без всяких средств, если не считать завещанных ей ценных бумаг приблизительно на 2000 рублей, и коллекции античных монет». Посланник явно намекает на то, чтобы простить умершему присвоение казённых денег, приводя в качестве смягчающих обстоятельств 40 лет его службы, из которых 10 лет он провёл в Афинах, и уважение и почёт, которым он пользовался среди греков и коллег.

В деле императорской миссии в Афинах сохранились некоторые документы Троянского, в частности, опись обнаруженных по его смерти документов и некоторого имущества. Любопытно духовное завещание, оставленное дипломатом.

«Духовное завещание

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Оставляю моей милой жене Кате всё немногое, что находится в моём доме, деньги, серебряные вещи, мебель, коллекции древностей, книги и пр.

Декабрь 8 дня 1901 года, А Троянский».

Среди того «немногого», о котором пишет умерший, Екатерине Троянской достались шикарные коллекции древних римских и греческих монет, бриллианты, золотые вещи, жемчуг и кое-что другое. Зря прибеднялся действительный статский советник Троянский!

А вот как на дипломатическую работу назначались «военные соседи» — офицеры Генерального штаба русской армии. Перед нами письмо от 8 мая 1910 года из Главного управления Генштаба, написанное от руки полковником Монкевичем (за обер-квартирмейстера), заверенное делопроизводителем полковником Самойло и адресованное управляющему Департаментом личного состава и хозяйственных дел Кимону Эммануэльевичу Аргиропуло: «Корнет Лейб-гвардии коннаго полка Врангель фон Гюбенталь 2-й ходатайствует о прикомандировании его, по климатическим условиям, на годичный срок к нашей миссии в Болгарии, с назначением в распоряжение нашего военного агента в Софии полковника Леонтьева.

Главное управление Генерального штаба, сообщая об изложенном, просит не отказать в уведомлении, не встречается ли означенному прикомандированию, без расходов из казны, препятствий со стороны Министерства иностранных дел».

Следует резолюция Аргиропуло:

«Справиться в 1 — м департаменте о том, не было ли уже переписки по этому делу — если нет, запросить о том старшего советника-посланника А». Подчинённый готовит запрос в миссию в Болгарию и за подписью Аргиропуло от 15 мая тот уходит в Софию. Посланник Дмитрий Константинович Семёновский-Курило отвечает, что «препятствий к прикомандированию поименованного корнета нет». 6 июля полковник Монкевич извещает Департамент личного состава и хозяйственных дел о том, что на командировку корнета Врангеля фон Гюбенталя 2-го получено «высочайшее соизволение».

Так довольно быстро, в пределах разумного — за два месяца, — был решён кадровый вопрос — устройство в министерство представителя другого ведомства. (Вероятно, потому, что между Генштабом и МВД не было посредника в лице выездной комиссии ЦК КПСС.)

Как и теперь, царский дипломат, получивший назначение на службу в миссию, посольство или консульство, приступал к подготовке. Например, для Соловьёва, направлявшегося на работу в миссию в Пекине, открыли доступ в политический отдел, и он стал знакомиться с делами Пекинской миссии.

Дипломатам, выезжающим в командировку, полагались подъёмные деньги, включавшие путевые расходы, питание, остановку в гостиницах и покупку билетов на пароходы, в поезд и т. п. Существовал порядок, согласно которому перед выездом дипломат должен был сходить на приём к министру и получить начальственное рукопожатие и последние напутствия. Секретарь министра назначал для этого специальное время и заблаговременно извещал об этом заинтересованное лицо.

Составлялись специальные списки дипломатов, идущих на обязательный приём к своему министру по случаю своего отъезда к месту службы, приезда в Петербург после командировки, при определении на службу в МВД или получении нового назначения.

Вот как примерно выглядели такие списки:

«Список лиц, желающих представиться к Г. Министру

Секретарь миссии в Цетинье, коллежский асессор фон Мекк

По случаю приезда в Санкт-Петербург

Делопроизводитель VII класса 2-го департамента надворный советник Байков

По случаю новаго назначения

Пометка карандашом или чернилами: »Завтра в субботу 13 марта в 12 часов».

Читал: М. ф. Мекк (подпись)

Читал: А. Байков (подпись)».

Если дипломат не успел «прочитать» о назначенной аудиенции в здании Министерства иностранных дел, то его вежливо, независимо от чина и ранга, уведомляли о ней по почте.

Для барона М. М. Таубе, получившего назначение в загранкомандировку, управляющий Департаментом личного состава и хозяйственных дел барон К. К. Буксгевден оставил записку следующего содержания: «Прошу сообщить барону Таубе, что ввиду исключительных занятий министр лишён возможности его принять, и что поэтому будет достаточно, если он распишется у Его Сиятельства. Карл Буксгевден».

Причины для беседы с отъезжающими и приезжающими дипломатами часто возникали у ДЯСиХД, и тогда дипломатов приглашали по образцу, который, к примеру, вручили под расписку Н. М. Поппе: «Директор ДЛСиХД, свидетельствуя своё почтение Его Высокоблагородию Николаю Максимовичу, имеет честь покорнейше просить его пожаловать в присутственные часы в Департамент для переговоров по делам службы».

Как мы видим, дипломаты вели себя во всех случаях как дипломаты и в общении между собой использовали типично дипломатические приёмы. В данном случае простое приглашение по форме выглядело почти как вербальная нота.

На приглашении барону Д. Ф. Пиллару фон Пильхау осталась пометка: «Не вручено за отъездом Пиллара в Рим». Барон уехал к месту службы без начальственного рукопожатия.

П. С. Боткину департамент устроил прощальный обед у Кюба[35]. Начальство почему-то отсутствовало, из старших дипломатов присутствовал только Н. Г. Гартвиг, и ужин удался на славу. Все были оживлены и в ударе. Особенно отличился «симпатичнейший» Николай Генрихович. Он попросил несколько минут для экспромта и «выдал» следующие напутственные стихи виновнику торжества:

Уж нет в столе турецком трио

Наш Боткин едет в Вашингтон.

Кто ныне даст нам камертон

Винта у Никонова с брио[36]?

Да, Боткин, смех твой и веселье

Отрадой были в дни невзгод.

Дай Бог, чтоб ты и в новоселье

Не знал ни горя, ни забот!

Спустя месяца два-три после соответствующей стажировки в нужных отделах и департаментах дипломат выезжал к месту службы. В здании Министерства иностранных дел он мог теперь появиться лишь в случае очередного отпуска.

 

 

Глава девятая. Общее положение дипломата за границей

 

Да, чтоб чины добыть, есть многие каналы.

А. С. Грибоедов

 

Согласно Боткину, при разобщённости сотрудников министерства им было трудно дать какую-либо общую характеристику — уж больно все они были разные. Встречались дельные и способные, попадались и никуда негодные; были богатые и бедные, образованные и круглые невежды. Одним словом, как везде. Впрочем, мемуарист выделяет две основные группы своих коллег: «одним на службе бабушка ворожит, а другие в поте лица пробивают себе дорогу». Социальная разница, как и везде в империи, давала себя чувствовать в стенах Министерства иностранных дел.

Откуда возникали предпочтения?

Критически настроенный к действительности, Боткин, тем не менее, был, судя по всему, далёк от классовой теории, а потому отвечает на этот вопрос словами «трудно сказать». Одним из объяснений, считал он, являлась девальвация принципа старшинства. Согласно теории, при всех назначениях, повышениях и награждениях высшие должностные лица министерства руководствовались принципом старшинства, то есть кто больше прослужил в системе, но на практике, как он замечает, «над соображениями делового характера часто брал верх фаворитизм и каприз начальства».

Фаворитизм, как везде принято, часто мотивировался интересами службы, «требованиями момента», «политическими соображениями».

Частые нарушения принципа старшинства породили у чиновников дух соревнования и соперничества. Как только где-то освобождалось место, в коридорах и чайных комнатах наблюдался ажиотаж. Начиналась подспудная борьба конкурентов, заключались пари, кто выиграет «скачки».

Другую несправедливость Боткин видел в том, что одни работали добросовестно, в то время как другим позволяли бездельничать. Отвращение к дипломатической работе возникало у многих на её начальном этапе, когда новичков приводили в пыльные архивы или заставляли до одури в голове переписывать многочисленные и бессмысленные бумаги. Вместо того чтобы привязывать начинающих дипломатов к одному месту, не лучше ли было провести их по всем участкам работы министерства и, прежде чем выпускать их «в поле», на работу за границу, научить как следует дипломатическому ремеслу? Конечно, Боткин был прав, а потому, когда министр Извольский начал на Певческом Мосту долгожданные реформы, он стал одним из страстных её сподвижников.

Относительная малочисленность кадрового состава МВД, закрытость его от общественности и вообще от других государственных институтов, социальная и культурная однородность в сочетании с семейной наследственностью профессии и тесными родственными горизонтальными связями, тем не менее, приводили к созданию в Министерстве иностранных дел сильного духа корпоративности. Все дипломаты чувствовали себя членами одной семьи, гордились своей принадлежностью к ней и старались поддерживать и культивировать атмосферу преемственности поколений, общности взглядов и единства целей.

В этом ничего дурного, на наш взгляд, не было. Наоборот, корпоративность помогала дипломатам находить правильные ориентиры в повседневной бурной и многовекторной жизнедеятельности, преодолевать трудности и выживать вопреки всему.

Другой характерной особенностью царских дипломатов был их интернациональный, космополитическийоблик. Он вполне естественно объяснялся многоликим и многонациональным кадровым составом, о чём мы уже упоминали, а также незримыми узами общности, связывавшими дипломатов всех стран. Эти узы возникли давно, до формирования наций и национального государства, когда дипломаты, не меняя подданства, свободно меняли государей и переходили из одной внешнеполитической службы в другую. Ощущение общности у дипломатических представителей разных государств оставалось даже к началу XX века.

Типичный пример космополитичного мышления и поведения приводит в своих воспоминаниях И. Я. Коростовец. При отъезде из Лиссабона он должен был передать ключи и шифры своему преемнику, секретарю русского посольства в Париже князю Радзивиллу, который в этот момент ещё продолжал носить мундир прусского улана и даже не успел оформить русского подданства! Коростовец донёс о вопиющем безобразии министру Ламздорфу. И что же? Ламздорф ответил, что придирка Коростовца «неуместна», потому что князь Радзивилл принадлежал к старинному роду, представители которого проживали в Германии, Польше и России, и что он был назначен самим государем. Следовательно, оснований для проявления к князю недоверия не было. Аргумент убийственный, и Коростовец не мог ничего противопоставить ему.

Однако новое, национальное, мышление к этому времени, хотя и несколько запоздало по сравнению с другими сферами государственной деятельности, уже вполне пробивало себе дорогу и постепенно утверждалось внутри дипломатического ведомства. Когда в 1913 году возникла необходимость временного закрытия миссии в Бангкоке, А. А. Нератов, товарищ министра С. Д. Сазонова, по инерции предложил передать управление ею французскому представителю в Сиаме. Посланник Г. Плансон резко возразил Нератову, указывая на различие интересов России и Франции в этой стране. Пустить французов хозяйничать в императорской миссии, писал он, допустить их к русским секретным шифрам — это значило бы сильно огорчить сиамского короля и его правительство, которые, по словам Плансона, боятся и ненавидят французов, но с большим уважением относятся к своему дальнему, но искреннему другу — России. Характерно, что посланник в качестве довода своей аргументации вынужден был сослаться на короля Сиама, а не апеллировать к здравому рассудку своего высокопоставленного начальника в Петербурге.

О том, что в настроениях и взглядах царских дипломатов в XX веке национальное самосознание стало превалировать над космополитизмом, свидетельствует работавший в то время в Министерстве иностранных дел Л. В. Урусов: «Страх перед реальной мощью России — нелицемерный. И с тех пор, что я болтаюсь за границей, я с первого же дня начал убеждаться, находя тому массу крупных и мелких подтверждений, что нас, Россию, иностранцы боятся. Боятся как неизвестности, как страны огромного протяжения, быстро растущего населения, страны, где культ души мирится с культом водки и кнута, где наклонности к азиатской лени и привычкам неожиданно уступают место Льву Толстому; страны неограниченных возможностей, страны, где будущее — какое! — царит более властно, чем настоящее. Нас не могут, органически не могут понять — и потому нас боятся. Неожиданные смены слабости и силы изучают европейские тонкие умы, привыкшие к бездушным логическим построениям. Мы не подходим ни под одну мерку, говорим на разных языках, нас можно любить в отдельности, но следует бояться в общем».

Читая эти строки, невольно думаешь, что они написаны нашим современником, умнейшим человеком начала третьего тысячелетия. И таких дипломатов, как Урусов, нарком иностранных дел Советской России Б. В. Чичерин причислил к «наиболее тупому, мерзкому и отвратительному» слою людей России!

Как пишет А. И. Кузнецов, полный цикл подготовки дипломата фактически растягивался до того времени, когда он назначался на первый самостоятельный пост — директора департамента или главы загранучреждения МИД (посланник, генконсул, консул). Обычно на это уходило до 25–30 лет. Случаи быстрой карьеры, как, к примеру, у князя А. Б. Лобанова-Ростовского, ставшего посланником в Константинополе в 35 лет, были просто исключением. Естественно, что такое положение мало вдохновляло дипломатов на свершение служебных подвигов.

Созданию нормальной рабочей обстановки во внешнеполитическом ведомстве сильно мешало, как мы уже упоминали, кричащее несоответствие должностного расписания центрального аппарата и расписания за границей. Кроме того, мало кому хотелось замыкаться в душном кабинете на Певческом Мосту, мириться с существенным понижением жалованья и полной неизвестностью относительно продвижения по карьерной лестнице, поэтому чиновники стремились уехать за границу.

Впрочем, и на заграничной службе работа не всегда удовлетворяла потребности и вкусы дипломата, но здесь многое зависело от главы миссии, посольства или консульства. Например, обстановка в миссии в Лиссабоне, по свидетельству И. Я. Коростовца, служившего там вторым секретарём, «представляла какую-то дипломатическую обломовщину». Установив первые контакты среди португальцев и в дипломатическом корпусе, Коростовец скоро обнаружил, что работы для него в миссии просто нет. Тогда он обратился к посланнику барону Мейендорфу с просьбой загрузить его чем-нибудь, и тот дал ему оригинальный совет: попробовать переводить Тацита и других древнеримских авторов на французский язык. Анекдотично, но факт: Коростовец последовал этому совету и потратил на Тацита достаточно много времени.

Конечно, лиссабонский пример не был типичным, а скорее был исключением. Как мы увидим из карьеры Соловьёва, работы в посольствах и миссиях всегда хватало.

Бытовые условия, в которых дипломаты оказывались за границей, тоже были достаточно скромными. Посольства и миссии России, располагаясь обычно в шикарных дворцах и особняках, приспособленных для работы рядовых дипломатов помещений, как правило, не имели. Всю полезную площадь занимали представительские залы и комнаты. Первые и вторые секретари ютились в маленьких комнатушках на чердаках, часто все вместе в одной комнате. Например, посольство при Квиринале[37], то есть при итальянском дворе, располагалось в старинном палаццо на Пьяцца дель Пополо[38]. Первым секретарём в нём был барон Корф, а вторым — барон Келлер, причём Келлер был дядей Корфа и намного старше племянника. Они сидели в крошечной канцелярии друг против друга где-то под самой крышей и тихонько, по-родственному, между собой переругивались. (Корф будет назначен потом посланником в Баварию, но к месту назначения не прибудет. Он скоропостижно скончается в поезде, подъезжая к Мюнхену. Ходили слухи, что барон покончил с собой, став жертвой шантажа. Дело тёмное.)

Впрочем, рядовых дипломатов в посольствах и миссиях можно было пересчитать по пальцам — почти везде их, как и в Риме, было двое: первый и второй секретари. Первый был основной рабочей лошадкой по части сбора и обработки политической информации и составления и отправления отчётов в Центр, а второй ведал шифрами, кассой, руководством и воспитанием технического персонала, ремонтом здания посольства и прочими административными вопросами. Несколько позже кое-где были введены должности советников и атташе, но, как всегда, вопрос упирался в финансы.

Работа в посольствах несколько отличалась от работы в миссиях. В некоторых посольствах были должности советников, выполнявших функции посла во время его отсутствия, и первые секретари являлись там фактически начальниками канцелярий, и черновая работа их не касалась. В миссиях же послов замещали первые секретари, которые продолжали одновременно играть роль основных «лошадок» по политической работе (сбор информации, составление отчётов, докладов, обзоров и т. п.). При этом материальное вознаграждение первых секретарей в посольствах было несправедливо намного выше, чем у их коллег в миссиях.

Огромная пропасть разделяла так называемых «стопроцентных» дипломатов и консульских работников. Объём и трудности обычной работы в миссиях и посольствах нельзя было даже сравнивать с той работой, которая сваливалась на плечи консульских чиновников, а между тем моральное и материальное положение последних было намного хуже и ниже первых. И те и другие формально считались дипломатами, но редко кто из «чистых» дипломатов отваживался принять назначение в консульство, и ещё реже были случаи перехода консулов на «чистую» дипломатическую работу.

Всё это, конечно, тоже мало способствовало установлению в министерстве здоровой рабочей обстановки.

Нормальный отпуск царского дипломата составлял 29 дней, и во время такого отпуска жалованье дипломата сохранялось полностью. Если отпуск превышал срок, то дипломату в отпуске выплачивали лишь половину зарплаты. Максимальный срок отпуска, мотивированный разного рода семейными обстоятельствами, не должен был превышать четырёх месяцев. Если дипломату на урегулирование своих дел требовалось больше этого срока, то ему рекомендовалось оформить увольнение от службы, то есть уход в бессрочный отпуск без сохранениия содержания.

Дипломатам, назначенным к должностям в Японию, Китай, Корею, Австралию, Северную и Южную Америку, проводить отпуск в России разрешалось лишь после пяти лет пребывания в них, так что текущие отпуска они «отгуливали» в том же регионе, где и работали. Дипломаты, работавшие в Пекине, посещали Японию или Корею, а их коллеги из Токио и Сеула приезжали в Китай. В 1903 году этот срок сократили до трёх лет, но зато уменьшили суммы прогонных денег.

Впрочем, прогонные (подорожные) деньги отпускникам не полагались — они выдавались в основном курьерам и лицам, назначенным в загранкомандировку и выезжающим к месту службы.

Интересно заметить, что лицу, замещавшему главу миссии или посольства во время отпуска последнего, не превышавшего 29 дней, выплачивалась зарплата… из кармана самого высокопоставленного отпускника. В Вене, Лондоне, Париже и Мадриде она составляла по 12 рублей 70 копеек, а в прочих местах — по 8 рублей 47 копеек в сутки! Учитывая довольно высокие оклады послов и посланников, эти выплаты вряд ли могли рассматриваться для них слишком обременительными. Если посол или посланник отсутствовал более 29 дней, то доплату к жалованью временного поверенного выплачивали уже из кассы МИД.

Дипломат, просрочивший свой четырёхмесячный отпуск без уважительных причин, в первый и второй раз получал от посла или консула замечание, на третий раз — простой выговор, на четвёртый раз у него из рабочего стажа вычёркивали три месяца, а если это случалось в пятый раз, то дипломата просто увольняли со службы в МИД. Терпимость кадровых инструкций царского МИД вызывает у нас воистину искреннее удивление!

Надворный советник и второй секретарь миссии в Афинах Ю. Г. Соловьёв для урегулирования личных дел попросился в отпуск, но поскольку оформление наследства в Польше сильно затянулось, ему пришлось дважды продлевать отпуск. Тем не менее уложиться в отведённые сроки ему не удалось, он превысил срок отпуска на целых 189 дней, чем, естественно, вызвал к себе внимание Департамента личного состава и хозяйственных дел. Однако дипломат отделался лёгким испугом и невыплатой жалованья. Помогли безупречное поведение Ю. Г. Соловьёва и отличные рекомендации посланника Г. Н. Щербачёва, а то бы расплатой за проступок оказалось увольнение со службы.

Кстати, Георгий Николаевич относился к своим подчинённым с большим уважением. Об этом, в частности, свидетельствует одна любопытная справка, выданная им первому секретарю Смирнову:

«Императорская миссия в Афинах

26 октября 1904 года

№ 286

В одесскую портовую таможню

Первый секретарь Императорской миссии в Афинах д. с. с. Смирнов отправляется в Россию.

Вследствие сего Императорская миссия имеет честь покорнейше просить наши пограничные и портовые власти не отказать названному господину Смирнову в возможном содействии при въезде его в Россию. Посланник: Щербачёв».

Видно, и в те времена российские власти не очень-то жаловали своих дипломатов и встречали их на родине с суровыми и непреклонными лицами. Мы не знаем, отправлялся ли господин Смирнов в очередной отпуск или возвращался домой насовсем, но спасительной справочкой на всякий случай запасся. Кто их там знает в Одессе — к чему могут придраться таможенники и жандармы-пограничники!

Типичный в этом отношении случай описывает С. В. Чиркин. Возвращаясь из Бомбея в Петербург в отпуск, он вёз с собой сундук с собранными и купленными за время командировки на Востоке сувенирами, который на всякий случай опечатал сургучной консульской печатью. Одесская таможня потребовала от дипломата показать содержимое сундука, но Чиркин указал на печати, давая понять, что он имеет право на беспрепятственный провоз багажа. Таможенник справедливо возразил, что в таком случае вещи должны быть упакованы в вализу[39]. В поисках «справедливости» Чиркин пошёл к таможенному генералу и стал утверждать ему, что провозит казённое имущество, но и начальник оказался неумолимым и строгим. Единственное, о чём дипломату удалось с ним договориться, это отправить сундук без досмотра в Петербургскую таможню, где Чиркин надеялся найти к таможенникам подходы. И нашёл: знакомый ему ловкий и услужливый курьер Министерства иностранных дел Короткое успешно «очистил» сундук и привёз его прямо домой.

Кстати, каждые три года дипломат мог беспошлинно, но не без таможенного досмотра провозить в Россию приобретённое за границей имущество.

Для оформлений отпусков духовенства, служившего в церквях при миссиях и посольствах, существовала довольно сложная процедура. Желающий уйти в отпуск архимандрит, протоиерей или дьякон должен был написать заявление послу или посланнику и указать, что его временное отсутствие не скажется негативным образом на обслуживании прихожан. Обычно священнослужители просились в отпуск в летнее время, с мая по сентябрь, когда и сами прихожане разъезжались кто куда. Ходатайство священника поддерживалось главой загранучреждения, который писал об этом своему руководству в Департамент личного состава и хозяйственных дел, а департамент запрашивал на этот счёт мнение Святейшего синода, в подчинении которого и находился сам заявитель. Получив согласие Синода, Министерство иностранных дел передавало его в соответствующую миссию и просило посла (посланника) уведомить о дате отъезда отпускника.

Естественно, эта процедура предполагала начало оформления отпуска за несколько недель до намеченного срока. Например, протоиерей Константин Изразцов из Буэнос-Айреса написал своё прошение чуть ли не за полгода до выхода в отпуск. Кстати, с учётом длительного путешествия в Россию по «воде и по суху» он просил выдать ему подорожные деньги — своих накоплений на эти цели у него бы не хватило.

Архимандрит Иоанникий, служивший в церкви при миссии в Афинах, потратил часть своего отпуска в России на урегулирование служебных дел и обратился к его сиятельству князю Оболенскому-Неледину-Мелецкому с просьбой «исходатайствовать» в Синоде его продление. Для уведомления о принятом решении архимандрит оставил свой адрес под Кисловодском. С той же просьбой в МИД обратился и псаломщик Стокгольмской церкви Михаил Лентович, сообщая свой адрес в Санкт-Петербурге: Невский проспект, меблированные комнаты напротив Публичной библиотеки.

Министерство терпеливо и неуклонно выполняло эту нагрузку.

 

 

Глава десятая. «Партком» Победоносцева

 

Шёл в комнату, попал в другую…

А. С. Грибоедов

 

Выше мы уже упоминали о том, что брак для дипломата по вполне очевидным причинам был делом серьёзным и государственным. Холостые дипломаты должны были знать, что без письменного дозволения начальства в брак вступать нельзя. За нарушение оного положения полагалось наказание в виде выговора с внесением в послужной список Ничего сверхъестественного в этом требовании не было: ему подчинялись все военные и гражданские служащие имперской России.

Имелось и наблюдение за тем, как супруги выполняли данный ими обет при заключении брака. Парткома, профкома и месткома тогда, естественно, не было, но их функции выполнял Святейший синод. Синод имел специальное отделение, которое занималось бракоразводными процедурами и вынесением суждений по поводу поведения в браке того или иного государственного чиновника и вообще российского подданного. Решения Синода были окончательными и пересмотру, как правило, не подлежали. В самых исключительных случаях в брачные дела вмешивался царь.

В конце рассматриваемого нами периода для заключения брака с иностранкой дипломату требовалось получить не только дозволение начальства, но и справку от невесты о том, что если у неё на родине было недвижимое имущество, то при выходе замуж за русского дипломата она обязуется это имущество продать[40]. Дипломату категорически запрещалось приобретать недвижимость за границей, в том числе и путём брака. Нарушение этого требования грозило дипломату увольнением со службы.

При вступлении во второй законный брак Ф. И. Тютчев сообщал в Департамент личного состава и хозяйственных дел следующее:

«Мюнхен, сего 18/30 декабря 1839-

По случаю брака моего с баронессою Дёрнберг, урожд. Пфеффель, совершённаго в Берне в минувшем июне месяце, сообщены мне были по предписанию Департамента Хозяйственных и Счётных дел два Указа о запрещении дипломатическим чинам приобретать в чужих краях недвижимое имение, и я, получив сведение о содержании оных Указов, обязался исполнением.

Ф. Тютчев».

Дипломаты, состоявшие при загранучреждениях России, начиная от советника и ниже по званию, не могли заключить брак, если не представили удостоверение в том, что создаваемая семья будет материально обеспечена и что супруги в состоянии содержать и воспитывать детей. От невесты требовался так называемый приданный лист, то есть список приданого.

Типичное брачное дело дипломата выглядело примерно следующим образом.

Сначала дипломат должен был подать прошение в ДЛСиХД — непосредственно в департамент или через начальство (генконсул, посланник, посол) о своём желании вступить в брак. Коллежский регистратор Н. К Арбузов, «состоявший в ведомстве при Азиатском департаменте», то есть сотрудник центрального аппарата Министерства иностранных дел, 28 сентября 1879 года заявил следующее: «Желая вступить в первый законный брак с дочерью умершаго майора Евгения Павловича Хмырова, девицею Софиею Хмыровой, имею честь покорнейше просить Департамент Личного состава выдать мне на сей предмет установленное свидетельство. Дворянин Николай Арбузов».

Департамент уже на другой день изготовил брачующемуся коллежскому асессору следующий документ:

«Свидетельство

Предъявитель сего, состоящий в МИД и прикомандированный для занятий по Азиатскому департаменту дворянин Николай Кирович Арбузов изъявил желание вступить в брак с дочерью умершаго майора Хмырова, Софьею Евгеньевною. Вследствие сего Департамент личного состава и хозяйственных дел сим удостоверяет с приложением печати:

а) что г. Арбузов по формулярному о службе списку значится холостым, имеющим от роду 26-й год, вероисповедания православнаго и

б) что со стороны МИД не имеется препятствий ко вступлению его в брак.

Управляющий Департаментом: статс-секретарь X. Гамбургер

Делопроизводитель: М. Никонов».

Довольный Николай Кирович, получив это удостоверение, расписался: «Свидетельство получил 29 сентября 1879 года. Дворянин Николай Арбузов» и пошёл под венец.

Шестого ноября он радостно доложил: «Донесение. Честь имею представить при сем свидетельство о вступлении в первый законный брак, покорнейше прося Департамент о внесении имени моей жены в мой формулярный список». И приложил копию брачного свидетельства.

ДЛСиХД внёс данные на жену Арбузова в формулярный список мужа, и на этом брачное дело дипломата пока закончилось.

Вступая каждый раз в законный брак, дипломат должен был указать, какой это был брак по счёту. Старший советник и вдовец Валериан Владимирович Безобразов, к примеру, указал, что он хотел бы вступить во второй законный брак.

Вошедший в историю Николай Генрихович Гартвиг, будущий директор Азиатского департамента и посланник в Белграде в роковом 1914 году, летом 1879 года так «скоропостижно» решил связать себя узами Гименея с дочерью полковника Киленина, Надеждой Петровной, что, будучи вице-консулом в Бургасе, успел послать в МВД лишь короткую телеграмму, в котором «рубленым» текстом просил на это разрешение начальства. Начальство проявило о вице-консуле заботу и внимание, немедленно дало требуемое разрешение, а в служебной телеграмме даже не поскупилось на слова: «Товарищи поздравляют». На копии телеграммы, тем не менее, осталась резолюция некоего чина Департамента личного состава и хозяйственных дел Алферьева: «Форму прошения завтра прислать почтой». Ordnung muss sein![41]

Никакой формы (анкеты) прошения на вступление в брак не существовало, заявления писались в произвольной форме, и что имел в виду сердитый Алферьев, нам не понятно. Возможно также, что Гартвиг, человек горячий и эмоциональный, не знал, как составить прошение на вступление в брак, и Алферьев, соблюдая букву инструкции, истребовал-таки от него этот документ задним числом.

«Богатая» невеста из числа местных болгарских девиц досталась драгоману и секретарю дипломатического агентства в Тырнове, о чём генконсул и дипагент Давыдов уведомил высокое начальство в Петербурге. Особый интерес в данном деле представляет так называемый приданный лист. Мы приводим этот любопытный документ с некоторыми сокращениями и в переводе с болгарского, сделанном переводчиком ДПСиХД:

«Нижеподписавшиеся заявляем и свидетельствуем, что девица Мария Николаева Пенчева, согласно завещанию ея покойнаго родителя Хаджи Николая Кынчу Пенчева от 1 марта 1862 года и нашей доброй воли и согласия имеет получить от родительскаго имущества по наследию в приданое при вступлении своём в замужество:

1. Сто полуимпериалов или 2000 франков.

2. Один магазин каменного здания (даются его описание и расположение), …который магазин даёт ежегодный приход 118 полуимпериалов.

3. Половина виноградного сада с домом (даются размеры виноградника).

4. И необходимое другое приданое, как то: золотые и серебряные вещи, ковры… посуда, бельё и пр. соответственно принятому обычаю, почему и подписываем сей акт.

Тырново, 27 августа 1878 года». Далее следуют подписи двух почтенных болгар и заверительные подписи консульского чиновника.

43-летнему генконсулу на Корфу Валериану Всеволодовичу Жадовскому разрешение на брак давал сам министр Н. К. Гирс, а 52-летнему посланнику в Бразилии графу И. Ф. Коскулю на вступление в брак с «французскою девицею Шаравель Францискою» потребовалось наивысочайшее соизволение Александра III.

Из брачных дел Министерства иностранных дел явствует, что известный профессор и эксперт международного права Ф. Ф. Мартенс, лютеранского вероисповедания, вступил в брак 25 сентября 1879 года с православной девицей Екатериной Николаевной Тур, дочерью действительного статского советника.

Браки между лицами разных вероисповеданий в известной степени представляли проблему, потому что официальная линия царского правительства — крестить детей от таких смешанных браков в православной вере, если хотя бы одна сторона исповедует православие, — сталкивалась с аналогичной линией другой брачующейся стороны. Впрочем, вопрос решался мирно: в большинстве своём дети следовали за религией отца. Именно таким образом определилась судьба детей Ф. И. Тютчева, дважды женатого на католичках.

В 1889 году камергер высочайшего двора и генконсул в Данциге барон Александр Егорович Врангель сообщил о выходе замуж своей дочери Ольги за прусского ротмистра фон Ланге и попросил освободить её от обязательства крестить детей в этом браке в православной вере, поскольку фон Ланге желал бы иметь наследников-лютеран. Товарищ министра иностранных дел А. Е. Влангали обратился за разрешением проблемы к председателю Святейшего синода К П. Победоносцеву (1827–1907), а Константин Петрович, в свою очередь, получил на это высочайшее соизволение Александра III.

В 1881 году женился находившийся в загранкомандировке сын статс-секретаря Министерства иностранных дел Н. К. Гирса, и на архивном документе брачного дела Михаила Николаевича Гирса осталась резолюция отца с просьбой немедленно передать метрическое свидетельство о браке лично ему.

Особой главой в личной жизни дипломата являлись бракоразводные дела. Для дипломатов они были особенно болезненными, потому что начальство неукоснительно следило за моральным обликом своих подчинённых и не упускало случая вынести своё суровое суждение то по одному, то по другому случаю. Разводы, в которых дипломат вёл себя неподобающим образом или нёс вину за развал семьи, не поощрялись, а это самым чувствительным образом сказывалось на служебной карьере разведённого.

Перед нами документы о разводе упомянутого выше графа Артура Павловича Кассини.

Лютеранская консистория Министерства внутренних дел 17 июля 1869 года уведомляет МИД о том, что «Санкт-Петербургская Православная Консистория сообщила сей Лютеранско-Евангелической Консистории 24 июня за № 4785, что брак состоящаго на службе в Императорской Российской Миссии при Баденском Дворе коллежскаго советника графа Артура Кассини, лютеранского вероисповедания, с женою Юлиею Александровною, урождённой Ниротморцовою, расторгнут по причине доказанной виновности графа Кассини в нарушении им супружеской верности, с воспрепятствием ему навсегда вступать в новое супружество с лицом Православным.

Вследствие сего Лютеранская Консистория постановила: воспретить графу Артуру Кассини вступление в новый брак… и подвергнуть его за доказанное нарушение супружеской верности церковному покаянию третьей степени».

Консистория просит МИД объявить графу сие решение под подписку с обязательством «явиться в сию Консисторию для приведения над ним в исполнение церковного покаяния».

Не правда ли, читатель, повеяло чем-то очень хорошо знакомым и не совсем ещё забытым? Например, партийным собранием с повесткой дня: «Персональное дело графа Кассини». Изменил жене и развалил ячейку общества — отвечай, подлец! На ковёр, в партком, немедленно! Оказывается, коммунисты в своё время не придумали ничего нового, а снова, в который раз, позаимствовали идею у ниспровергнутых ими царских «сатрапов» — в данном случае у незабвенного Константина Петровича Победоносцева.

Бедный униженный граф Кассини, будущий посланник в Пекине и Вашингтоне, пишет в Центр записку, в которой обязуется в первый же отпуск в России явиться в лютеранскую консисторию и покаяться в грехах. И как спелось православное и лютеранское начальство! Они по очереди лишили его права вступать во второй «законный брак» и с православной женщиной, и с лютеранкой. (В отношении католических девиц, мусульманок и иудеек Синод почему-то упомянуть забыл. Вероятно, такая возможность Победоносцеву не представлялась даже в теории.)

Граф, по всей видимости, сии «зверства» Синода близко к сердцу не принял. Позже, уже на посту посланника русской миссии в Пекине, мы увидим его сожительствующим с гувернанткой своих детей, с которой он оформит свой второй законный брак.

Надворный советник М. Н. Огарёв, консул в Ростоке, развод с супругой оформил заочно, поручив своему знакомому представлять его интересы в Духовной консистории, разбиравшей его дело. Коллежский советник Митусов мирно разошёлся со своей женой Евдокией Голенищевой-Кутузовой в православно-восточном протоиерейском суде Темесваре (Тимишоара, Румыния), и им обоим было великодушно позволено вступать в повторные браки. Потому что не нарушали обета верности и разошлись по обоюдному согласию.

Заметим, что если граф Артур Павлович, человек «широких» взглядов, отнёсся к разводу с присущим ему итальянским легкомыслием, то его коллега вице-консул в Варне О. К. Лисевич принял развод с женой слишком близко к сердцу и на долгое время лишился душевного равновесия. Поскольку дело о разводе слушалось в 1884–1885 годах в Варне, то вице-консул нашёл необходимым детально проинформировать об обстоятельствах дела директора Департамента личного состава и хозяйственных дел М. Н. Никонова: «В пояснение этого дела честь имею чистосердечно донести Вашему Превосходительству, что лишь самыя тяжкия постоянныя оскорбления со стороны моей жены, истощение средств к направлению ея отношения и поведения дома и вне дома и повторяющиеся признаки ея безумия принудили меня, наконец, искать развода, — пишет он и продолжает: — Излишне было бы сказать, что личность эта отравила мне жизнь, а ныне, всевозможными несправедливыми жалобами и крайне обидными нареканиями на меня, стремится очернить такую ничем не запятнанную доселе службу мою».

Святейший синод утвердил решение о разводе, о чём Лисевич был своевременно уведомлен, но он продолжает беспокоиться и пишет своему знакомому Владимиру Алексеевичу о том, чтобы тот держал его в курсе «выступлений» своей бывшей «непутёвой» супруги: «Неизвестность принятых ею против меня мер в высшей степени меня беспокоит, так как я могу ещё и пострадать из-за ея глупостей и клеветы. Я уже понёс первую кару в отказе Св. Синода по вопросу о назначении меня в Иерусалим…»

Разведённого волнует также судьба сына, оставшегося с матерью. Лисевич пишет Владимиру Алексеевичу, что готов взять его к себе и воспитывать его сам, «так как иначе он пропадёт при такой матери, как Marie».

Советнику миссии в Бухаресте А. К. Базили при разводе с супругой пришлось пройти через все необходимые формальности и вкусить все плоды горечи и унижения, связанные с этими формальностями. Развод строился на супружеской неверности жены Евы Николаевны, урождённой Каллимаки-Катарджи, а для этого нужны были неопровержимые доказательства. Их добывал местный румынский суд, опросив горничную и владельца гостиницы в городе Синае, где остановилась супруга Базили и где она неосмотрительно принимала своего любовника. Решающее свидетельство представил владелец гостиницы Янко Козлевич, «нечаянно» подглядевший акт совокупления Евы Николаевны со своим любовником. Решение суда утверждала Петербургская духовная консистория Святейшего синода, к делу подключались также Министерство иностранных дел Румынии, посланник Фонтон Николай Карлович и многие другие посторонние лица. Как понимает читатель, процедура, через которую пришлось пройти обманутому Александру Константиновичу, была не из самых приятных. Хорошо, что вся переписка МИД с миссией, ввиду солидного положения А. К. Базили, шла под грифом «секретно».

Из материалов архивных дел видно, что разводы часто негативно влияли и на судьбу, и на карьеру дипломатов. Разведённый чиновник уже не внушал начальству такого доверия, как прежде, и, естественно, это негативно сказывалось на настроении и поведении дипломата.

Что ж, как-то легче становится на душе оттого, что и наши предки страдали тем же самым недугом, что и советские чиновники.

 

 

Глава одиннадцатая. Поощрения и наказания

 

За признание — прощение, за утайку — нет помилования.

Пётр I

 

В системе Министерства иностранных дел, как и во всей чиновничьей России, действовали правила поощрения и наказания своих сотрудников. Особое внимание было, естественно, заострено на запретах. Например, всем дипломатам категорически запрещалось приобретать за границей недвижимость как на своё имя, так и на имя жены или детей. Ни один консул Российской империи не вправе был принимать звание консула иностранной державы, не получив на то согласие своего правительства. Аналогичное положение неукоснительно действовало и в отношении иностранных орденов и прочих наград. Царское правительство благоразумно страховалось от ненужных и дорогостоящих эксцессов, возникавших на почве злоупотреблений чиновников своим служебным положением.

В 1900 году турецкий султан наградил несколько русских дипломатов, включая посла в Константинополе И. А. Зиновьева и министра В. Н. Ламздорфа, османскими орденами. Владимир Николаевич, также получивший от султана орден «Османис» 1-й степени с бриллиантами, запросил разрешение государя на принятие ордена Зиновьевым: «Приемлю смелость всеподданнейше испрашивать Всемилостивейшаго Вашего Императорскаго Величества соизволение на принятие и ношение послом в Константинополе, действительным статским советником Зиновьевым пожалованного ему Султаном турецкаго ордена Нишани-Ифтикара. Граф Ламздорф, Ялта, 18 октября 1900 года».

На копии прошения, хранящейся в архиве, пометка:

«На подлинном Собственною Его Императорскаго Величества Рукою начертано: «Съ. Ливадия, 18 октября 1900 года»».

«Съ» означало «Согласенъ».

Такой порядок распространялся на все награждения иностранными орденами. О своих наградах чиновник должен был донести в кадровую службу, чтобы там в формулярном списке сделали соответствующую отметку.

В 1893 году председательствующий во 2-м отделении Императорской Академии наук Я. Грот известил старшего делопроизводителя Санкт-Петербургского Главного архива Н. А. Гюббенета о том, что решением академии ему будет вручена золотая медаль им. А. С. Пушкина (так называемого большого калибра). Старший делопроизводитель заслужил её за активное содействие научным изысканиям учёных, работавших в архиве. Николай Александрович тут же поставил в известность о сём радостном событии Департамент личного состава и хозяйственных дел и попросил внести соответствующие изменения в свой послужной список.

Перед каждым награждением дипломата, включая награждения иностранными орденами, проходила сверка сведений, содержащихся в их формулярных (послужных) списках. Когда в марте 1900 года 2-й департамент получил от баварского посланника список русских дипломатов, награждённых баварскими орденами, директор департамента Н. Малевский-Малевич обратился в ДЛСиХД с покорнейшей просьбой «проверить в нём сведения о русских подданных, чинах Министерства иностранных дел, и затем вернуть».

Нельзя было сказать, что награды буквально сыпались на рядовых дипломатов, но также нельзя было утверждать, что они их миновали. В положенное время, в зависимости от выслуги лет, каждый дипломат мог рассчитывать на «Анну» или «Владимира», хоть и не самой высокой степени. Но нередко руководство министерства возражало против незаслуженных наград. В 1887 году министру Н. К. Гирсу пришлось идти со специальным докладом к Александру III, чтобы уведомить государя о несостоятельности жалобы генконсула в Лиссабоне Лаксмана о том, что за 30 лет службы его так и не представили к ордену Н. К. Гирc сказал царю, что «долголетняя служба г. Лаксмана не была ознаменована ничем, дающим ему право быть представленным к награде за отличие», и царь, который тоже не любил раздавать награды, проявил солидарность со своим министром. (К другим «странностям» Лаксмана мы ещё вернёмся.)

В 1901 году Министерство иностранных дел пышно отпраздновало 50-летие дипломатической службы посла в Константинополе И. А. Зиновьева. Департамент личного состава и хозяйственных дел составил на него подробную справку, перечислив все его должности, командировки и награждения, а Ламздорф вышел с предложением к императору и получил от него высочайшее соизволение наградить юбиляра орденом Святого Владимира 1-й степени.

А вот ходатайство посланника в Риме Нелидова о том, чтобы отметить аналогичный юбилей генконсула в Неаполе Сержпутинского выдачей ему единовременного пособия в размере годового оклада, натолкнулось на непредвиденное препятствие. Выяснилось, что до 50-летнего стажа генконсулу не хватило целого года, и ДПСиХД порекомендовал Нелидову вернуться к этому вопросу в следующем, 1902 году. Во всём должен был соблюдаться порядок.

Секретарей российской делегации на Гаагской мирной конференции 1899 года скромно отметили «благодарностью», на что один из отмеченных, барон М. Ф. Шиллинг, возмутился: обычно участие в международных конференциях отмечали «именной благодарностью».

Выработав систему сдерживания и противовесов, огородившись строгими инструкциями и применяя политику кнута и пряника, министерство настоящим воспитанием молодых кадров всё-таки никогда не занималось. Лишь после реформы МИД, осуществлённой Извольским, Департамент личного состава и хозяйственных дел стал требовать от руководителей загранучреждений и департаментов характеристики на своих сотрудников. Нередко эти характеристики носили довольно нелицеприятный характер. Например, известный уже своей принципиальностью посланник в Копенгагене барон Карл Карлович Буксгевден, давая оценку деятельности и качествам первого секретаря миссии барона М. Ф. Мейендорфа (не путать с Э. П. Мейендорфом. — Б. Г.), отмечал, что этот чиновник, «обладая тактом и дарованиями утончённого светского человека, олицетворяет несколько устаревший тип салонного дипломата. Будучи по природе очень рассеянным и не умея сосредоточиваться, он, при отсутствии у него необходимой служебной рутины, малопригоден для обыкновенной канцелярской работы. Привыкшие к светской жизни в больших центрах, барон Мейендорф, равно как и его жена, очень скучают в Копенгагене… В поисках развлечений барон предаётся довольно рассеянному образу жизни, не вполне соответствующему ни его возрасту (ему теперь 51 год), ни семейному его положению. К сожалению, некоторые смешные подробности этих развлечений сделались известными датчанам, несмотря на меры, принятые для сохранения тайны, и создали ещё до моего прибытия сюда несколько насмешливое отношение к нему со стороны местного общества…».

Написанная в мягких, снисходительных тонах, характеристика, казалось, подводила жирную черту под всей карьерой Мейендорфа как человека совершенно непригодного к дипломатической работе. Нисколько! Мейендорфа мы встретили на посту советника посольства в Риме.

Итак, какие же всё-таки наказания применялись в отношении дипломатов?

Перечень наказаний для дипломатов включал в себя: а) увольнение со службы, б) отрешение от должности, в) вычет трёх месяцев из стажа работы, г) удаление (временное) от должности, д) перемещение на низшую должность, е) выговор, в том числе выговор с внесением в послужной список (то есть с занесением в личное дело), ж) вычет из жалованья, з) выговор без внесения в послужной список, и) замечание.

Первые два вида наказаний осуществлялись исключительно по суду, а остальные назначались в административном порядке. Примером применения к дипломату самого строгого наказания является дело Г. В. Чичерина, будущего наркома иностранных дел Советской России. После получения историко-филологического образования Чичерин в 1897 году поступил в Министерство иностранных дел и скоро был направлен служить секретарём в посольство в Берлине. Там он, как пишет историк-эмигрант А. Ростов, «попал в грязный скандал на сексуальной почве», в связи с чем был вынужден покинуть службу. Возвращаться в Россию Георгий Васильевич не захотел — было стыдно, и он остался за границей, где в 1905 году вступил в партию меньшевиков, а уже позже сблизился с В. И. Лениным.

Служебные проступки дипломатов не оставались без наказаний.

Наш знаменитый поэт Ф. И. Тютчев после возвращения из командировки в Турин осенью 1839 года был оставлен «до новаго назначения в ведомстве Министерства Иностранных дел», то есть выведен в резерв. «За долговременным неприбытием из отпуска, — читаем мы дальше в его формулярном списке, — предписано несчитать (так написал чиновник Департамента личного состава и хозяйственных дел) его более в должности Министерства иностранных дел, июня 30, 1841». Наш поэт замешкался где-то в отпуске, к месту службы вовремя не явился и немедленно был отправлен в отставку. Впрочем, в марте 1845 года с высочайшего разрешения Фёдор Иванович был восстановлен на дипломатической службе, а ещё через месяц ему вернули пожалованное прежде звание камергера высочайшего двора.

В марте 1904 года ДЛСиХД занялся расследованием проступка секретаря-драгомана консульства в Пирее коллежского секретаря Г. А. Протопопова. В центре внимания Министерства иностранных дел оказалась жалоба Протопопова на неправомерные действия жандармского офицера Северинского, совершённые им на борту парохода «Император Николай Второй» летом предыдущего года во время следования дипломата из Одессы к месту службы в Грецию. В результате расследования выяснилось, что прав был жандарм, а не дипломат: Протопопов якобы вёл себя неподобающим образом, сделав Северинскому замечания в присутствии его подчинённых, членов экипажа и пассажиров парохода. Товарищ министра князь Оболенский просил посланника Г. Н. Щербачёва поставить дипломату на вид.

Но когда посланник поговорил с Протопоповым, то выяснилось, что никакой жалобы на действия Северинского тот не подавал, и откуда она появилась в МИД, было не понятно. Что касается самого происшествия, то он рассказал следующее: во время своего путешествия из Одессы в Пирей жандармы несколько раз отбирали у него для просмотра паспорт, и когда в очередной раз потребовал документ лично Северинский, дипломат выразил естественное удивление — ведь он уже объяснял, что он — дипломат, следующий к месту службы в Грецию и т. п. Жандарму это не понравилось, и он в довольно грубой форме посоветовал Протопопову оставить своё недовольство при себе. Дипломат с этим не согласился и выразил на этот счёт своё мнение. Впрочем, объяснение, по его словам, проходило вполне мирно и закончилось без всяких эксцессов.

Кажется, Щербачёву удалось «отстоять» Протопопова, потому что к Пасхе драгоман как ни в чём не бывало за примерную службу получил наградные в сумме 800 рублей.

Генеральному консулу в Харбине статскому советнику В. Ф. Люба пришлось пройти через уголовное судопроизводство. Суть дела такова: в 1909 году штаб-ротмистр Заамурской пограничной стражи Чернивецкий, выполняя поручение генконсула, допустил растрату средств. Жандарма, по-видимому, простили, а скромного и честного служаку-генконсула отстранили от должности и отозвали домой. Казалось, что наказание уже было назначено, но этого показалось мало Министерству финансов. Оно затеяло против Люба судебное дело по статье «растрата казённых денег» и внесло свой иск в Правительствующий сенат. Сенат, слава богу, в иске отказал и в 1911 году определил решить дело обычным судебным порядком. Дело Люаб рассматривала прокуратура Иркутской судебной палаты, она однозначно высказалась в пользу прекращения дела и освобождения Люба от всяких преследований. Два года над статским советником висел дамоклов меч царского правосудия за поступок, в котором он был совершенно не виноват.

В 1912 году мы видим Люба уже «поощрённым» министерством должностью… консула в Урге (Улан-Батор), куда для ведения переговоров с местными князьями о признании отделившейся от Китая Монголии приехал в качестве чрезвычайного посланника И. Я. Коростовец. Иван Яковлевич характеризует Люба как милого человека и остроумного собеседника, но не без странностей. Вряд ли человек без странностей после всех несправедливостей согласился бы ехать в средневековые условия в Ургу с понижением в должности, а Люби поехал — ему нужно было содержать семью[42].

А. И. Кузнецов упоминает ещё об одном уголовном деле, заведённом в отношении дипломата Ладыженского, первого секретаря миссии в Бухаресте в 1888–1892 годах. В докладе императору министр Н. К. Гирс охарактеризовал его как «небывалый случай бесчестного обращения дипломата с вверенными ему по службе деньгами».

Вообще же уголовных проступков, связанных с нарушением дисциплины или превышением служебных полномочий, среди дипломатов было не так уж и много. В своё время нашумел процесс Долматова (кажется, сына статского советника А. А. Долматова, чиновника шифровального отдела МИД), как выразился его коллега Г. Н. Михайловский, «блестящего члена петербургского общества», который попал на скамью подсудимых за… убийство с целью грабежа. Долматов был обвинён и в воровстве, подлогах и других преступлениях, но это был единичный случай.

Конечно, ничто человеческое дипломатам царской России было не чуждо. Они, как и все подданные своего царя, любили, ненавидели, спорили, горячились, стрелялись на дуэлях. Нижеописываемый случай произошёл в 1906 году, когда 49-летний камергер высочайшего двора и действительный статский советник Андрей Николаевич Щеглов дрался на дуэли с 38-летним коллежским советником, делопроизводителем VII класса 1-го Департамента Алексеем Фёдоровичем Шебуниным. В архивном деле на этот счёт ничего не говорится о самом предмете спора, но совершенно очевидно, что это была супруга Шебунина, за которой, по всей видимости, и приволочился любвеобильный камергер и посланник.

Дело о поединке слушалось в Петербургском окружном суде и имело большой общественный резонанс. Шебунина приговорили к восьми, а Щеглова — к трём месяцам заключения в крепость. Но уже через три дня после суда, 7 декабря 1906 года, министр А. П. Извольский обратился к министру юстиции И. Г. Щегловитову (1861–1918) с просьбой исходатайствовать для осуждённых помилование. Министр иностранных дел довольно искусно и оригинально изложил суть разногласий, возникших у дипломатов, показав благородство одного и безупречное поведение другого, и преподнёс вульгарный адюльтер в виде такого непреодолимого обстоятельства, при котором у дипломатов, чтобы разрубить «гордиев узел» и защитить свою дворянскую честь, просто не было иного средства, кроме дуэли.

Щегловитов живо взялся за дело и уже через 10 дней сообщал Извольскому: «Государь Император, по всеподданнейшему докладу моему, в 17-й день января сего года Всемилостивейшее повелеть соизволил: даровать в звании камергера Высшего двора, действительного статского советника Андрею Николаеву Щеглову и коллежскому советнику Алексею Фёдорову Шебунину помилование». После такого участия самого государя-императора в судьбе дуэлянтов Правительствующему сенату оставалось лишь «проштемпелевать» соответствующее решение и выпустить узников Петропавловки на свободу.

Конечно, ни административные, ни уголовные наказания не исчерпывали всех нюансов повседневной жизни дипломатов. За их рамками скрывалось широкое поле морально-этических проступков, остававшихся без всяких последствий. Не случайно, что в 1913 году по инициативе С. Д. Сазонова в Министерстве иностранных дел по аналогии с армией был создан «суд чести», призванный разбирать проступки чиновников, «несовместные с понятиями о чести, служебном достоинстве, нравственности и благородстве». «Традиционный дворянский кодекс чести, — пишет А. Кузнецов, — уже не вполне удовлетворял интересам… ведомства как корпоративного института. В новых условиях оно нуждалось в дополнительных механизмах морального самоочищения». Дело понятное: среди дипломатов теперь были не только дворяне, но и представители купеческого, мещанского и даже крестьянского сословий.

Выборы членов «суда чести» были намечены на 13 апреля 1913 года — сразу после Пасхи. Правом участия в выборах наделили всех штатных чинов Министерства иностранных дел и нештатных сотрудников, имевших ранг не ниже коллежского советника. Кандидатами в судьи было выдвинуто 63 человека из всех подразделений министерства — в основном солидные и уважаемые чиновники рангом не ниже VI класса. В состав суда избирались 9 членов и 9 кандидатов, выборы в него проводились под контролем товарища министра или старшего советника. Отпечатанный на гектографе бюллетень содержал 18 пустых строчек, в которые следовало вписать 18 фамилий кандидатов с указанием их имён и отчеств. В пояснениях к бюллетеню говорилось, что первыми нужно вписать фамилии членов, а потом уже кандидатов в члены суда, и что бюллетени должны сдаваться без подписи в запечатанных конвертах.

В первый состав «суда чести» вошли самые авторитетные и уважаемые дипломаты: И. А. Зиновьев, А. И. Нелидов, Б. Э. Нольде и др. К сожалению, суд так и не заработал в полную силу: скоро началась война, и дипломатам стало не до этого. В архиве сохранилось одно дело, рассмотренное в июне 1913 года, которое касалось титулярного советника и секретаря консульства в Кашгаре Э. Л. Беренса, распространявшего клеветнические сведения о своём начальнике консуле Соколове. Суд, как пишет Кузнецов, запутался в анонимных обвинениях и дело кажется, так и не довёл до конца.

Очень интересным показался нам следующий документ.

В феврале 1890 года в Департамент личного состава и хозяйственных дел от новгородского губернатора поступило письмо, в котором губернатор сообщил о том что бывший консул и действительный статский советник Н. Г. Иванов тяжело заболел, брошен своими домашними и находится «в совершенном одиночестве и при ненадёжной прислуге». Губернатор просит дать знать об этом жене и детям Иванова. По всей видимости, департамент принял близко к сердцу судьбу своего пенсионера и попенял семье Иванова за упущение, потому что сразу после переписки с губернатором в архивном деле подшита записка супруги консула, в которой она лаконично сообщает, что «сын Георгий выехал к отцу в Новгород». Признаться, такое живое участие министерства в судьбе своего бывшего сотрудника было для автора довольно неожиданным.

 

 

Глава двенадцатая. Финансы поют романсы

 

… Душевного почтения достоин только тот, кто в чинах не по деньгам, а в знати не по чинам.

Д. И. Фонвизин

 

Много ли платили государевым дипломатам? Перед нами лежит прошение консула в Рущуке статского советника Николая Налётова, дипломата с 30-летним стажем, на имя министра иностранных дел графа Михаила Николаевича Муравьёва от 10 марта 1897 года, в котором он позволил «себе дерзость великую прямо обратиться к состраданию Вашего Сиятельства и почтительнейше умолять высокаго и влиятельнейшаго Вашего ходатайства о принятии моих детей на казенный счёт в учебные заведения». Он всю жизнь провёл за границей, является отцом восьмерых детей, из которых старшей дочери 15, а младшей — всего 3 года, с трудом сводит концы с концами и может позволить себе нанять лишь одну гувернантку, но дать образование детям за границей они с женой не в состоянии. При этом он от министерства уже получает пособие в размере 200 рублей в год на двух старших дочерей и с ужасом ожидает приближение старости.

На ходатайстве консула простым карандашом в столбик перечислены его дети, а рядом чья-то резолюция синим карандашом: «Максимум 300 рублей на старших дочерей». В ответном письме Департамент личного состава и хозяйственных дел сообщил Налётову: «Что касается остальных детей Ваших, то Министерство не имеет возможности принять на свой счёт их воспитание».

Винить в чёрствости руководство министерства у дипломатов особых оснований вроде не было — оно в меру своих возможностей помогало материально нуждающимся, их вдовам и детям. Архивные дела Департамента личного состава и хозяйственных дел МИД России содержат большое количество обращений дипломатов к директору департамента с просьбами материального характера. Другое дело, что государство держало министерство на полуголодном пайке, и денег на все протянутые руки просто не хватало.

Среди документов мы находим ходатайство чрезвычайного посланника и полномочного министра в Берне Жадовского от 3/16 августа 1904 года. Он просит об «исходатайствовании аренды» из средств Министерства земледелия и государственных имуществ. Как пишет чиновник этого министерства, «означенное письмо было повергнуто… на Высочайшее благовоззрение, и Его Императорскому Величеству в 7-й день сего августа благоугодно было Всемилостивейшее на оном начертать «Можно удовлетворить»». Министерство земледелия и государственных имуществ определило выплачивать посланнику пособие в размере двух тысяч рублей в год сроком на три года.

Ну что ж, и на этом спасибо. Две тысячи рублей — не такие уж большие деньги, но, видно, Жадовский совсем «обездюжел» в дорогой Швейцарии.

А вот прошение товарища министра, графа Ламздорфа, на высочайшее имя от 27 января 1897 года о том, чтобы вдова бывшего консульского чиновника Иоанна Фёдоровна Кумберг получила пособие и смогла выехать в Россию. После смерти супруга у Иоанны Фёдоровны не оказалось даже денег на то, чтобы вернуться на родину. Император внял просьбе графа и назначил вдове Кумберг пособие на воспитание, то есть образование её детей. Детишки Кумберг были не единственные, которых подняло на ноги государство. Сколько мальчиков и девочек получили образование за казённый счёт только через одно Министерство иностранных дел!

Ещё один документ Департамента личного состава и хозяйственных дел — уведомление консулу П. А. Мельникову, подписанное директором департамента К. Букс-гевденом:

«Милостивый государь, Павел Алексеевич,

Господин Товарищ Министра Иностранных Дел по докладу моему ходатайства Вашего об ассигновании ежегоднаго пособия на воспитание детей Ваших признал возможным согласиться на назначение Вам, начиная с сего 1897 года, впредь до выхода дочерей Ваших Варвары и Зои из Патриотического института, ежегоднаго пособия на воспитание их по 100 рублей на каждую…»

Растроганный Мельников пишет умилительные письма со словами благодарности Его Превосходительству барону Буксгевдену и Его Сиятельству графу Ламздорфу за удовлетворение его прошения. А ДЛСиХД, назначив содержание на обучение дочерям Мельникова, проверяет в июле 1897 года, как регулярно поступают деньги в Патриотический институт и в каком размере.

Канцелярия Патриотического института на обратной стороне запроса уведомляет МИД: «За Варвару Мельникову вносится ежегодно 400 рублей, так как она музыке не обучается; за Зою Мельникову — 500 рублей, из коих 100 рублей за два урока музыки в неделю. Плата поступает за полгода вперёд к 1 февраля и к 1 августа, внесена же в настоящее время по 1 августа 1897 года».

Департамент доволен — всё идёт, как надо.

Вот ещё один типичный документ объёмистого документообращения Министерства иностранных дел того времени:

«Талон к ассигновке № 367 от 27 января 1897 года,

Департамент личного состава и хозяйственных делМинистерства иностранных дел

Смета 1897 года, § 5, ст. 8

Вдова действительного статского советника Александра Касторская имеет получить из Главнаго Казначейства тридцать рублей.

Вице-директор: К Буксгевден

Делопроизводитель: Панаев».

Графине Грабовской, супруге бывшего секретаря миссии в Дармштадте камер-юнкера Храповицкого, по болезни была выдана ссуда в размере 6480 рублей, которую она должна была погашать из своей пенсии, составлявшей 810 рублей в год, и каждый год ДПСиХД осведомлялся у генерального консула в Париже, где жили супруги Храповицкие, находилась ли в живых мадам Храповицкая, и если да, то просил прислать об этом соответствующую справку типа: «Дано сие из Российскаго Императорскаго Генеральнаго Консульства в том, что супруга губернскаго секретаря в звании камер-юнкера Михелина Храповицкая в живых находится и пребывание своё в сей столице имеет. В Париже, 4/16 августа 1872 года, генеральный консул 3. Донауров».

Случалось, Храповицкие уезжали на какое-то время из Франции и исчезали из поля зрения Донаурова, и тогда генконсул об этом докладывал в Центр и обещал-таки разузнать, где «ныне обретались искомые персоны». И так продолжалось на протяжении многих лет (1862–1877), а что было после этого, одному Богу известно, поскольку в архивном деле указаний на этот счёт нет. Думается, неусыпный «мониторинг» бедняжки графини продолжался до конца её дней. Министерство считать деньги умело.

Даже действительный статский советник Н. А. Гюббенет тоже был не в состоянии обеспечить учёбу своих двух сыновей Александра и Владимира и тоже просил ему помочь. Совершенно очевидно, что если не половина, то очень большая часть чиновников получала так называемую социальную адресную помощь министерства, поскольку жалованья просто не хватало.

Да что там рядовые чиновники: министр Гирс в 1888 году серьёзно взвешивал возможность выхода в отставку по финансовым соображениям. На посту министра иностранных дел он успел прожить состояние жены и деньги в сумме 250 тысяч рублей, вырученные от продажи земли в Херсонской губернии, пожалованной Александром II. Слишком обременительными для него оказались представительские расходы. И это при его месячном жалованье в размере 35 тысяч рублей!

Штатное расписание Министерства иностранных дел зиждилось на знаменитых петровских чиновничьих классах и время от времени, с учётом финансового положения страны и государства, корректировалось. Император Павел I, так любивший во всём порядок, ввёл в своё время строгую систему для обеспечения жалованьем сотрудников Коллегии иностранных дел. Согласно «Примерному штату», годовое жалованье дипломатов в центральном аппарате коллегии выглядело в начале XIX столетия следующим образом (в рублях):

канцлер и президент 1-го класса получал 7000, действительный статский советник и управляющий перепиской на французском языке — 3000, советник — 1500, надворный советник — 1000, 1-й драгоман — 2400, 2-й драгоман и 1-й переводчик — 1500, 2-й переводчик — 750 и 3-й переводчик — 500 рублей.

В соответствии с «Примерным штатом постам министерским», распространявшимся на сотрудников посольств и миссий, жалованье глав загранучреждений колебалось в зависимости от ранга и дифференцировалось по странам. Посол в Вене, к примеру, «ценился» в 30 000 рублей, а в Стокгольме — на 5000 рублей меньше; посланник в Лондоне получал 16 000, в Константинополе — 15 000, в Лиссабоне — 12 000, а в Берлине — всего 1500 рублей. Впрочем, советники посольств в Вене и Стокгольме получали одинаковое жалованье — по 2500 рублей. Канцелярские служащие, независимо от стран, получали по 800 рублей, драгоман в Константинополе жил на 500, а переводчик в Грузии — на 600 рублей в год.

Зарплату консульских чинов регулировал «Примерный штат постам консульским». С ними дело обстояло следующим образом: генконсул в Лиссабоне получал 1200, в Лондоне — 1800, а в турецкой Смирне — 2000 рублей в год. Консул в Лейпциге «стоил» 1000, а вице-консул в Хио — всего 600 рублей.

Дипломаты при Павле, конечно, не бедствовали, потому что в те времена это были большие и даже очень большие деньги. Обращает на себя внимание, что оклады в Центре уже тогда были меньше окладов заграничных. Так, первое лицо в российской дипломатии — канцлер или министр — получал в четыре с лишним раза меньше денег, чем посол в Вене, и такие пропорции сохранялись вплоть до 1917 года. По всей видимости, Павел I исходил из того, что у себя дома у чиновника было больше возможностей для «кормления», нежели у посла в чужой стране. Император понимал и то, что дипломат должен быть материально обеспечен за границей так, чтобы у него меньше возникало соблазнов на всякого рода подкупы и посулы. Не следует также забывать, что посол должен был соблюдать декорум и достойно представлять Россию, а для этого ему надо располагать крупными средствами для представительских расходов.

«Штат центральных установлений», регламентирующий оклады чиновников центрального аппарата Министерства иностранных дел в 1869 году, выглядел примерно следующим образом: старшие советники получали по 3200 рублей жалованья и 1800 рублей так называемых «столовых» в год; соответствующие оклады для младших советников были 2000 и 1000 рублей, директора канцелярии — 3200 и 1800 рублей, управляющего 1-й экспедицией — 1800 и 1000 рублей, делопроизводителя — 800 и 400 рублей, управляющего Азиатским департаментом — 3200 и 1800 рублей, делопроизводителя V класса — 1800 и 1000 рублей, а VIII класса — 800 и 400 рублей в год.

Штатное расписание загранучреждений МИД утверждалось на самом верху, включая прохождение Государственного совета (во времена, предшествовавшие появлению Государственной думы) и одобрение государя. Так, для учреждения должности советника посольства в Риме для барона Э. П. Мейендорфа товарищ министра А. Г. Влангали по старой дружбе вентилировал вопрос у государственного секретаря Госсовета А. А. Половцова (1832–1909).

Положение с дипломатическими окладами к XX веку изменилось мало, хотя жалованье стало теперь для многих дипломатов единственным источником доходов. В 1904 году большинство служащих Министерства иностранных дел не имели никакого состояния, то есть недвижимости. Дипломатам конечно же платили больше, чем в среднем по России, но, тем не менее, даже дипломаты уровня посланника, не имея иных, кроме жалованья, источников дохода, нередко не располагали достаточными средствами для обеспечения старости, а в случае их смерти министерство хлопотало о пенсии их вдовам и детям. Всё это и объясняет отсутствие при приёме на работу в МИД имущественного ценза.

«Табель окладов по заграничным постам», введенный в употребление в начале XX века, по-прежнему был дифференцирован по странам: жалованье посланника в Австрии составляло 39 200 рублей плюс добавка на почтовые расходы 1016 рублей в год, в то время как его старшие секретари получали 2940 рублей в год, а консул в Триесте — I960 и 350 рублей в год на почтовые и канцелярские расходы. В Лондоне посол получал соответственно 49 000 и 2540 рублей, его советник — 6233, а младший секретарь — 3733 рубля, консул на Мальте — I960 рублей в год; в Копенгагене оклад посланника составлял 18 669 и почтовые — 635 рублей, в Пекине (министр-резидент) — 14 700, а в Берлине (посланник) — 31 115 и 1905 рублей в год.

При многих посольствах и миссиях, в зависимости от наличия в стране значительной колонии подданных Российской империи, учреждались церкви, которые содержались на казённый счёт. Так, в Вене находился протоиерей с жалованьем в 2524 рубля, ему помогали дьякон, который получал 1000 рублей, причетник с окладом в 635 рублей и двое певчих, тоже получавших по 635 рублей в год. В Копенгагенской и Стокгольмской церквях было по одному священнику с окладами по 2000 рублей каждый и по два причетника, получавших по 635 рублей в год. В Риме службы справлял архимандрит (2000 рублей), дьякон (1000 рублей) и два причетника (по 635 рублей), а при консульстве в Харбине достаточно было содержать священника за 2000 рублей и причетника за 800 рублей в год.

Кроме сметы на содержание посольства правительство России выделяло средства на так называемыечрезвычайные расходы, куда входили издержки на переезды курьеров и командировки дипломатов, банковские, почтовые и телеграфные расходы, наём и ремонт служебных зданий и прочие непредвиденные траты. Отчёты о чрезвычайных расходах представлялись в Центр трижды в год: в январе, мае и сентябре — и назывались январской, майской и сентябрьской третью.

Из финансовых отчётов посла в Париже барона А. П. Моренгойма (Моренгейма) явствует, например, что чрезвычайные расходы посольства, согласно январской трети, составили 40 408 франков 55 сантимов, из которых 1901 франк 85 сантимов подлежали возврату в МИД из других ведомств. Интересно отметить, что в отчёте проходит выдача денег «Мануйлову на известное Императорскому Министерству употребление» в размере I860 франков. Получатель денег — И. Ф. Манасевич-Мануйлов (1869–1918), журналист, авантюрист и аферист, втёршийся в доверие к министру внутренних дел В. К. Плеве и устроивший себе как чиновник департамента полиции командировку в Париж для борьбы с революционерами. Всего на чрезвычайные расходы императорскому посольству в Париже было выделено около 100 тысяч франков.

Особой — секретной — статьёй проходили деньги «для выдачи на известное Его Императорскому Величеству употребление», то есть либо на выдачу вознаграждения тайным агентам и информаторам, либо на так называемые «цифирные», то есть шифровальные дела и на содержание «чёрного кабинета». Что касается последних, то для этого в Департаменте личного состава и хозяйственных дел был заведен специальный журнал, в котором аккуратно регистрировались все ежемесячные выдачи сотрудникам шифровального отдела определённой суммы денег. На каждого чиновника заводилась своя страница, на которой против записи типа: «Январь 1902 года коллежскому асессору Веретенникову 50 рублей» или «Март 1903 года коллежскому советнику А. Долматову 25 рублей» каждый из них оставлял свою подпись.

Для сравнения мы приводим курс тогдашних ходовых валют, взятый из ежегодника Министерства иностранных дел и имевший громоздкое название «Паритет общеупотребительных монет по законному весу чистого золота, в них содержащегося»:

1. Великобритания — 1£ = 9,45758222 рубля.

2. Франция, Бельгия, Швейцария — 1 франк = 0,37498022 рубля.

3. Германия — 1 марка = 0,43855629 рубля.

4. Австро-Венгрия — 1 крона = 0, 39377998 рубля.

5. Дания, Швеция, Норвегия — 1 крона = 0,5208806 рубля.

6. Северо-Американские Соединённые Штаты — 1 доллар = 1,94337999 рубля.

Вообще же финансирование министерства было явно недостаточным, о чём свидетельствует один весьма показательный случай. Директор Московского главного архива (МГА) князь П. А. Голицын обратился к руководству с предложением сдать угловую башню ограды архива под книжную лавку книгоиздателю Снегирёву, аргументируя эту выгодную сделку следующими соображениями: МГА мог бы через эту лавку реализовывать свои печатные издания, передать в лавку часть библиотечного массива и тем самым освободить помещения для более важных материалов и, главное, «усилить бы столь недостаточныя материальные средства Архива». (Как видим, идея сдавать в поднаём помещения возникла не в постперестроечные времена, а значительно раньше.) Руководство МВД отказало в этом ходатайстве, мотивируя свою позицию малыми размерами арендной платы за башню, которую к тому же было трудно оприходовать в пользу казны. Здравое по своей сути предложение князя натолкнулось на стену бюрократической косности.

Не то чтобы рубль — каждая копейка была на учёте в министерстве. Например, в середине XIX века с сотрудников брали деньги за повышение в чинах и связанное с этим оформление документов, которые приходовались и поступали в казну государства. Департамент хозяйственных и счётных дел (предшественник ДЛСиХД) давал на этот счёт строгое указание «господину Казначею Министерства Иностранных Дел»: «Удержанные в сентябрьской 1853 года трети с чиновников Министерства Иностранных Дел за повышение их чинами девятьсот шестьдесят шесть рублей девяносто две копейки серебром, и за напечатание патентов и пергамент двадцать девять рублей двадцать пять копеек серебром Департамент Хозяйственных и Счётных Дел предписывает Вашему Благородию записать каждую из этих сумм по книге о пошлинном сборе особою статьёю, в расход сдать: первую в Санкт-Петербургское Уездное Казначейство, а последнюю — в казначейство Правительствующего Сената…»

Архивы МИД сохранили интересный документ 1899 года. Посланник в Гааге К В. Струве сообщает графу В. Н. Ламздорфу о том, что «5/17 апреля сего года Королева и Королева-Мать, следуя давнему обычаю, впервые посетила домик Петра Великаго в Заандаме… По примеру прежних лет мне кажется необходимым ознаменовать это посещение Королевы Вильгельмины… вследствие чего имею честь покорнейше просить Ваше Сиятельство, не найдёте ли Вы возможным разрешить мне вставить в одну из стен домика небольшую мраморную доску, наподобие уже находящейся там, с соответствующей надписью».

Министр, кажется, «нашёл возможным», и деньги на памятную доску выделили. А вот когда встал вопрос об увеличении числа консульских представительств, то Александр III решил его по принципу тришкина кафтана: деньги на финансирование консульских чиновников он приказал найти за счёт сокращения должностей вторых секретарей в миссиях и посольствах. Послу в Вене А. Б. Лобанову-Ростовскому (1882–1895) пришлось буквально припасть к стопам Александра III, чтобы «выбить» из министра финансов И. А. Вышнеградского (1831–1895) один миллион гульденов на покупку у герцога Нассауского здания для российского посольства. Робкий и скромный Гирс боялся даже заикаться об этом перед царём.

Особо также выделялись деньги на пособия и награды дипломатам. В 1903 году наградной фонд МИД был по ходатайству министерства увеличен и составил на несколько лет вперёд 28 тысяч рублей в год. За вспомоществование малоимущим членам семей дипломатов отвечали сами дипломаты. Согласно Положению «Вычеты в казну из окладов» из жалованья всех дипломатов и технических сотрудников Министерства иностранных дел изымались деньги в пользу вдов и сирот: при месячном окладе до 142 рублей 95 копеек — по 1 копейке с рубля, свыше 142 рублей 95 копеек — по 2 копейки.

Министр финансов С. Ю. Витте, восстанавливая «давно утраченную во внутренней нашей торговле привычку рассчитываться золотом», в феврале 1896 года обратился к министру князю А. Б. Лобанову-Ростовскому с оригинальной идеей начать выдачу частичного жалованья сотрудникам МИД, наряду с ассигнациями, золотыми монетами. Витте рассчитывал, что дипломаты, как наиболее просвещённая часть русского общества, быстро воспримут его нововведение и дадут пример другим. И правда: на Певческом Мосту живо откликнулись на инициативу министра финансов и немедленно ознакомили своих сотрудников с его письмом. В архивах сохранился большой список всех чиновников Министерства иностранных дел, «читавших» предложение Витте и оставивших на нём собственноручные подписи.

На 1869 год существовало следующее обеспечение дипломатов и членов их семей пенсиями.

Иностранцы, прослужившие в системе МВД, могли рассчитывать на пенсию наряду с российскими подданными. Однако вольнонаёмным лицам (выполнявшим, например, функции курьера), сторожам, счётчикам и т. п. пенсия не полагалась вовсе.

Пенсии выплачивались по девяти разрядам, а в некоторых разрядах существовали ещё и степени. Кроме того, в зависимости от выслуги лет, пенсии были полными, двухтретейные, половинные и однотретейные.

Пенсионеры I разряда (товарищи министра) получали полную пенсию в размере 1143 рублей в месяц. Полная пенсия пенсионера II разряда (члены Совета министерства, директора департаментов, старшие советники) составляла 857 рублей, пенсионера III разряда 1-й степени (вице-директора департаментов, младшие советники, чиновники по особым поручениям V класса) — 571 рубль, 2-й степени (первые секретари) — 428 рублей, IV разряда (вторые секретари) — 343 рубля в месяц и т. д. Пенсия канцелярских служащих — писарей (IX разряд) составляла 85 рублей 80 копеек в месяц.

При переездах к должности, то есть к месту исполнения обязанностей, дипломату и курьеру полагались прогонные деньги (не путать с подъёмными, которые выдавались при первичном назначении в командировку). Например, между Кяхтой и Пекином платили 600 рублей, между Кяхтой и Ургой (Улан-Батором) — 100, а между Пекином и Ургой — 500 рублей прогонных. Первому секретарю миссии в Мехико Ф. К. Ганзену при переводе в посольство в Вашингтоне выплатили подъёмные в сумме 1800 рублей.

За ордена, как и в прочих гражданских учреждениях, в Министерстве иностранных дел выплачивались пособия в следующих размерах (в зависимости от степени ордена):

за орден Святого апостола Андрея Первозванного — от 800 до 1000 рублей, Святой Екатерины — от 350 до 460 рублей, Святого Александра Невского — от 500 до 700 рублей, Святого Георгия — от 150 до 1000 рублей, Святого Владимира — от 100 до 600 рублей, Святой Анны — от 40 до 350 рублей, а Святого Станислава — от 86 до 143 рублей в год.

К концу XIX столетия в системе МВД появилась эмеритура[43] — специальная, добавочная пенсия уволенным в отставку дипломатам или пособия их вдовам и сиротам из сумм эмеритальных касс. Каждый дипломат, желающий, чтобы он сам или члены его семьи после его смерти получали пособие, мог стать членом такой кассы, и из его жалованья в пользу кассы каждый месяц делались вычеты.

У военных эмеритальных касс не было, и потому Военное министерство, принимая обратно из загранкомандировок офицеров Генштаба, работавших в посольствах и миссиях военными агентами (атташе), делало запросы в МВД о том, состояли ли они членами эмеритуры. В положительном случае Военное министерство компенсировало таким офицерам вычеты из их жалованья, которые были сделаны ими во время службы по Министерству иностранных дел.

Жалованья рядовому дипломату на жизнь в целом, конечно, хватало, но только на жизнь скромную. А дипломат, между прочим, должен был вести так называемую представительскую жизнь, которая непременно предполагала приём у себя гостей как из числа местных жителей, так и коллег-дипломатов, а также участие во всевозможных увеселительных и благотворительных мероприятиях. Для этого нужны были дополнительные средства и источники финансирования, никакого отношения к фондам МВД России не имевшие. В дело пускались деньги родителей, если они у них были, или употреблялись доходы с собственных имений и недвижимости. К примеру, знакомый уже нам Соловьёв пользовался средствами своего майората[44] в Польше.

 

Продолжение I

Продолжение II

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.