Брюнель-Лобришон Женевьева, Дюамель-Амадо Клоди. Повседневная жизнь во времена трубадуров XII—XIII веков. (Продолжение II).

Приложение

ПЕСНИ ТРУБАДУРОВ И СОЧИНЕНИЯ ИХ СОВРЕМЕННИКОВ

ПОЭЗИЯ ТРУБАДУРОВ

Безымянные песни

* * *

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

Не слишком ли судьба ко мне сурова?

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

Свою мечту я вам открыть готова.

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

Хочу любить я друга молодого!

Я так бы с ним резвилась и шутила!

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

Наскучил муж! Ну как любить такого?

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

Сколь мерзок он, не передаст и слово.

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

И от него не надо мне иного,

Как только бы взяла его могила.

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

Довольно ждать! Давно решиться надо.

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

В любви дружка — одна моя отрада.

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

Без милого мне горькая досада.

Зачем страдать, коль счастье поманило?

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

И про дружка я всем поведать рада.

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

Мне верен друг, и ждет его награда.

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

В любви к дружку с собой не знаю слада,

Так сердце мне она заполонила!

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

Неплох напев, и хороша баллада.

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

За песню мне нужна теперь награда.

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

Пускай везде, не нарушая лада,

Поют о том, кого я полюбила!

Я хороша, а жизнь моя уныла:

Мне муж не мил, его любовь постыла.

БВЛ, с. 32–33

* * *

Отогнал он сон ленивый,

Забытье любви счастливой,

Стал он сетовать тоскливо:

— Дорогая, в небесах

Рдеет свет на облаках.

Ах!

Страж кричит нетерпеливо:

«Живо!

Уходите! Настает

Час рассвета!»

— Дорогая! Вот бы диво,

Если день бы суетливый

Не грозил любви пугливой

И она, царя в сердцах,

Позабыла вечный страх!

Ах!

Страж кричит нетерпеливо:

«Живо!

Уходите! Настает

Час рассвета!»

— Дорогая! Сколь правдиво

То, что счастье прихотливо!

Вот и мы — тоски пожива!

Ночь промчалась в легких снах,

День мы встретили в слезах!

Ах!

Страж кричит нетерпеливо:

«Живо!

Уходите! Настает

Час рассвета!»

— Дорогая! Сиротливо

Я уйду, храня ревниво

В сердце образ горделивый,

Вкус лобзаний на устах, —

С вами вечно я в мечтах!

Ах!

Страж кричит нетерпеливо:

«Живо!

Уходите! Настает

Час рассвета!»

— Дорогая! Сердце живо —

В муке страстного порыва —

Тем, что свет любви нелживой

Вижу я у вас в очах.

А без вас я — жалкий прах!

Ах!

Страж кричит нетерпеливо:

«Живо!

Уходите! Настает

Час рассвета!»

БВЛ, с. 33–34

* * *

Боярышник листвой в саду поник,

Где донна с другом ловят каждый миг:

Вот-вот рожка раздастся первый клик!

Увы, рассвет, ты слишком поспешил…

— Ах, если б ночь господь навеки дал,

И милый мой меня не покидал,

И страж забыл свой утренний сигнал.

Увы, рассвет, ты слишком поспешил…

Под пенье птиц сойдем на этот луг.

Целуй меня покрепче, милый друг,

— Не страшен мне ревнивый мой супруг!

Увы, рассвет, ты слишком поспешил…

Продолжим здесь свою игру, дружок,

Покуда с башни не запел рожок:

Ведь расставаться наступает срок.

Увы, рассвет, ты слишком поспешил…

Как сладко с дуновеньем ветерка,

Струящимся сюда издалека,

Впивать дыханье милого дружка.

Увы, рассвет, ты слишком поспешил!

Красавица прелестна и мила

И нежною любовью расцвела,

Но, бедная, она невесела, —

Увы, рассвет, ты слишком поспешил!

БВЛ, с. 35

Гильем IX Аквитанский, граф де Пуатье

* * *

Желаньем петь я вдохновен

О том, как горем я согбен:

Не к милым доннам в Лимузен —

В изгнанье мне пора уйти!

Уйду, а сыну суждена —

Как знать! — с соседями война.

Рука уже занесена,

Неотвратимая почти…

Феод свой вновь не обрету,

Но родичем тебя я чту,

Фолькон Анжерский, — Пуату,

А с ним и сына защити!

Коли Фолькон не защитит

Или король не охранит, —

Анжу с Гасконью налетит,

У этих верность не в чести!

Тогда от сына самого —

Ума и доблести его —

Зависеть будет, кто — кого!

Мужай, дитя мое, расти!

А я в содеянных грехах

Пред всеми каюсь. Жалкий прах,

В молитвах и в простых словах

Взываю ко Христу: прости!

Я ради наслаждений жил,

Но Бог предел мне положил,

А груз грехов, что я свершил,

Мне тяжек стал к концу пути.

Забыв и рыцарство, и власть —

Все, что вкушал я прежде всласть, —

Готов к стопам творца припасть:

Лица, Господь, не отврати!

Прошу я каждого из тех,

Кто помнит мой веселый смех,

Роскошества моих утех:

Когда умру, мой прах почти!

Отныне мне не даст утех

Ни беличий, ни куний мех.

Мой графский горностай, прости!

БВЛ, с. 38–39

* * *

Сложу стихи я ни о чем,

Ни о себе, ни о другом,

Ни об учтивом, ни о том,

На что все падки:

Я их начну сквозь сон, верхом,

Взяв ритм лошадки.

Не знаю, под какой звездой

Рожден: ни добрый я, ни злой,

Ни всех любимец, ни изгой,

Но все в зачатке;

Я феей одарен ночной

В глухом распадке.

Не знаю, бодрствовал иль спал

Сейчас я, — кто бы мне сказал?

А что припадочным не стал,

Так все припадки

Смешней — свидетель Марциал! —

С мышонком схватки.

Я болен, чую смертный хлад,

Чем болен, мне не говорят,

Врача ищу я наугад,

Все их ухватки —

Вздор, коль меня не защитят

От лихорадки.

С подругой крепок наш союз,

Хоть я ее не видел, плюс

У нас с ней, в общем, разный вкус;

Я не в упадке:

Бегут нормандец и француз

Во все лопатки.

Ее не видел я в глаза

И хоть не против, но не за,

Пусть я не смыслю ни аза,

Но все в порядке

У той лишь, чья нежна краса

И речи сладки.

Стихи готовы — спрохвала

Другому сдам свои дела:

В Анжу пусть мчится как стрела

Он без оглядки,

Но прежде вынет из чехла

Ключ для разгадки.

* * *

Нежен новый сезон: кругом

Зеленеет лес, на своем

Языке слагает стихи

Всяк певец в листве, как ни мал;

Все проводят в веселье дни,

Человек же — всех больше шал.

Но оттуда, куда влеком,

Нет посланца с тайным письмом —

Ни взыграй душой, ни усни;

Та ль она, какую желал,

Не узнав, останусь в тени;

Прав ли я, пусть решит финал.

Беспокойной нашей любви

Ветвь боярышника сродни;

Нет листочка, чтоб не дрожал

Под холодным ночным дождем,

Но рассвет разольется ал —

И вся зелень вспыхнет огнем.

Так, однажды, в лучах зари

Мы закончить войну смогли,

И великий дар меня ждал:

Дав кольцо, пустила в свой дом;

Жизнь продли мне Бог, я б держал

Руки лишь под ее плащом.

Мы с Соседом Милым близки,

А что разные языки —

Ничего: я такой избрал,

Что на нем речь льется ручьем;

О любви пусть кричит бахвал,

Мы ж разрежем кусок ножом.

ПТ, с. 26–29

Маркабрюн

Встретил пастушку вчера я,

Здесь, у ограды блуждая.

Бойкая, хоть и простая,

Мне повстречалась девица.

Шубка на ней меховая

И кацавейка цветная,

Чепчик — от ветра прикрыться.

К ней обратился тогда я:

— Милочка! Буря какая

Нынче взметается злая!

— Дон! — отвечала девица. —

Право, здорова всегда я,

Сроду простуды не зная, —

Буря пускай себе злится!

— Милочка! Лишь за цветами

Шел я, но вдруг, будто в раме,

Вижу вас между кустами.

Как хороши вы, девица!

Скучно одной тут часами,

Да и не справитесь сами —

Стадо у вас разбежится!

— Дон! Не одними словами,

Надо служить и делами

Донне, восславленной вами.

Право, — сказала девица, —

Столько забот со стадами!

С вами пустыми речами

Тешиться мне не годится.

— Милочка, честное слово,

Не от виллана простого,

А от сеньора младого

Мать родила вас, девица!

Сердце любить вас готово,

Око все снова и снова

Смотрит — и не наглядится.

— Дон! Нет селенья такого,

Где б не трудились сурово

Ради куска трудового.

Право, — сказала девица, —

Всякий день, кроме седьмого —

Дня воскресенья святого,

Должен и рыцарь трудиться.

— Милочка, феи успели

Вас одарить с колыбели, —

Но непонятно ужели

Вам, дорогая девица,

Как бы вы похорошели,

Если б с собою велели

Рядышком мне приютиться!

— Дон! Те хвалы, что вы пели,

Слушала я еле-еле, —

Так они мне надоели!

Право, — сказала девица, —

Что бы вам там ни хотели,

Видно, судьба пустомеле

В замок ни с чем воротиться!

— Милочка, самой пугливой,

Даже и самой строптивой

Можно привыкнуть на диво

К ласкам любовным, девица;

Судя по речи игривой,

Мы бы любовью счастливой

С вами могли насладиться.

— Дон! Говорите вы льстиво,

Как я мила и красива,

Что же, я буду правдива:

Право, — сказала девица, —

Честь берегу я стыдливо,

Чтоб из-за радости лживой

Вечным стыдом не покрыться.

— Милочка! Божье творенье

Ищет везде наслажденья,

И рождены, без сомненья,

Мы друг для друга, девица!

Вас призываю под сень я, —

Дайте же без промедленья

Сладкому делу свершиться!

— Дон! Лишь дурак от рожденья

Легкой любви развлеченья

Ищет у всех в нетерпенье.

Ровню пусть любит девица.

Исстари общее мненье:

Если душа в запустенье,

В ней лишь безумье плодится.

— Милочка! Вы загляденье!

Полно же без сожаленья

Так над любовью глумиться.

— Дон! Нам велит Провиденье:

Глупым — ловить наслажденье,

Мудрым — к блаженству стремиться!

БВЛ, с. 42–44

Серкамон

* * *

Ненастью наступил черед,

Нагих садов печален вид,

И редко птица запоет,

И стих мой жалобно звенит.

Да, в плен любовь меня взяла,

Но счастье не дала познать.

Любви напрасно сердце ждет,

И грудь мою тоска щемит!

Что более всего влечет,

То менее всего сулит, —

А мы за ним, не помня зла,

Опять стремимся и опять.

Затмила мне весь женский род

Та, что в душе моей царит.

При ней и слово с уст нейдет,

Меня смущенье цепенит,

А без нее на сердце мгла.

Безумец я, ни дать ни взять!

Всей прелестью своих красот

Меня другая не пленит, —

И если тьма на мир падет,

Его мне Донна осветит.

Дай бог дожить, чтоб снизошла

Она моей утехой стать!

Ни жив ни мертв я. Не грызет

Меня болезнь, а грудь болит.

Любовь — единый мой оплот,

Но от меня мой жребий скрыт, —

Лишь Донна бы сказать могла,

В нем гибель или благодать.

Наступит ночь, иль день придет,

Дрожу я, все во мне горит.

Страшусь открыться ей: вот-вот

Отказом буду я убит.

Чтоб все не разорить дотла,

Одно мне остается — ждать.

Мне б лучше сгинуть наперед,

Пока я не был с толку сбит.

Как улыбался нежный рот!

Как был заманчив Донны вид!

Затем ли стала мне мила,

Чтоб смертью за любовь воздать?

Томленье и мечты полет

Меня, безумца, веселит,

А Донна пусть меня клянет,

В глаза и за глаза бранит, —

За мукой радость бы пришла,

Лишь стоит Донне пожелать.

Я счастлив и среди невзгод,

Разлука ль, встреча ль предстоит.

Всё от нее: велит — и вот

Уже я прост иль сановит,

Речь холодна или тепла,

Готов я ждать иль прочь бежать.

Увы! А ведь она могла

Меня давно своим назвать!

Да, Серкамон, хоть доля зла,

Но долг твой — Донну прославлять.

БВЛ, с. 40–41

Джауфре Рюдель

* * *

Мне в пору долгих майских дней

Мил щебет птиц издалека,

Зато и мучает сильней

Моя любовь издалека.

И вот уже отрады нет,

И дикой розы белый цвет,

Как стужа зимняя, не мил.

Мне счастье, верю, царь царей

Пошлет в любви издалека,

Но тем моей душе больней

В мечтах о ней — издалека!

Ах, пилигримам бы вослед,

Чтоб посох страннических лет

Прекрасною замечен был!

Что счастья этого полней —

Помчаться к ней издалека,

Усесться рядом, потесней,

Чтоб тут же, не издалека,

Я в сладкой близости бесед —

И друг далекий, и сосед —

Прекрасной голос жадно пил!

Надежду в горести моей

Дарит любовь издалека,

Но грезу, сердце, не лелей —

К ней поспешить издалека.

Длинна дорога — целый свет,

Не предсказать удач иль бед,

Но будь как Бог определил!

Всей жизни счастье — только с ней,

С любимою издалека.

Прекраснее найти сумей

Вблизи или издалека!

Я бы, огнем любви согрет,

В отрепья нищего одет,

По царству сарацин бродил.

Молю, о тот, по воле чьей

Живет любовь издалека,

Пошли мне утолить скорей

Мою любовь издалека.

О, как мне мил мой сладкий бред:

Светлицы, сада больше нет —

Всё замок Донны заменил!

Слывет сильнейшей из страстей

Моя любовь издалека,

Да, наслаждений нет хмельней,

Чем от любви издалека!

Одно молчанье — мне в ответ,

Святой мой строг, он дал завет,

Чтоб безответно я любил.

Одно молчанье — мне в ответ.

Будь проклят он за свой завет,

Чтоб безответно я любил!

БВЛ, с. 47–48

Клара Андузская

* * *

Заботами наветчиков моих,

Гонителей всей прелести земной,

Гнев и тоска владеют нынче мной

Взамен надежд и радостей былых.

Жестокие и низкие созданья

Вас отдалить успели от меня,

И я томлюсь, в груди своей храня

Боль смертных мук, огонь негодованья.

Но толков я не побоюсь людских.

Моя любовь — вот гордый вызов мой.

Вы жизнь моя, мне жизни нет иной, —

Возможно ли, чтоб голос сердца стих?

Кто хвалит вас, тому почета дань я

Спешу воздать, превыше всех ценя.

Зато вскиплю, зато невзвижу дня,

Промолви кто словечко в порицанье.

Пусть тяжко мне, пускай удел мой лих,

Но сердце чтит закон любви одной, —

Поверьте же, я никакой ценой

Не повторю другому слов таких.

Есть у меня заветное желанье:

Счастливого хочу дождаться дня, —

Постылых ласк угрозу отстраня,

Себя навек отдать вам в обладанье.

Вот, милый друг, и все мои писанья,

Примите их, за краткость не браня:

Любви тесна литых стихов броня,

И под напев не подогнать рыданье.

БВЛ, с. 179

Бернарт де Вентадорн

Коль не от сердца песнь идет,

Она не стоит ни гроша,

А сердце песни не споет,

Любви не зная совершенной.

Мои кансоны вдохновенны —

Любовью у меня горят

И сердце, и уста, и взгляд.

Готов ручаться наперед:

Не буду, пыл свой заглуша,

Забыв, куда мечта зовет,

Стремиться лишь к награде бренной!

Любви взыскую неизменной,

Любовь страданья укрепят,

Я им, как наслажденью, рад.

Иной такое наплетет,

Во всем любовь винить спеша!

Знать, никогда ее высот

Не достигал глупец презренный.

Коль любят не самозабвенно,

А ради ласки иль наград,

То сами лжелюбви хотят.

Сказать ли правду вам? Так вот:

Искательница барыша,

Что наслажденья продает, —

Уж та обманет непременно.

Увы, вздыхаю откровенно,

Мой суд пускай и грубоват,

Во лжи меня не обвинят.

Любовь преграды все сметет,

Коль у двоих — одна душа.

Взаимностью любовь живет,

Не может тут служить заменой

Подарок самый драгоценный!

Ведь глупо же искать услад

У той, кому они претят!

С надеждой я гляжу вперед,

Любовью нежной к той дыша,

Кто чистою красой цветет,

К той, благородной, ненадменной,

Кем взят из участи смиренной,

Чье совершенство, говорят,

И короли повсюду чтят.

Ничто сильнее не влечет

Меня, певца и голыша,

Как ожиданье, что пошлет

Она мне взгляд проникновенный.

Жду этой радости священной,

Но промедленья так томят,

Как будто дни длинней стократ.

Лишь у того стихи отменны,

Кто тонким мастерством богат,

Взыскует и любви отрад,

Бернарт и мастерством богат,

Взыскует и любви отрад.

БВЛ, с. 51

* * *

Люблю на жаворонка взлет

В лучах полуденных глядеть:

Все ввысь и ввысь — и вдруг падет,

Не в силах свой восторг стерпеть.

Ах, как завидую ему,

Когда гляжу под облака!

Как тесно сердцу моему,

Как эта грудь ему узка!

Любовь меня к себе зовет,

Но за мечтами не поспеть.

Я не познал любви щедрот,

Познать и не придется впредь.

У Донны навсегда в дому

Весь мир, все думы чудака, —

Ему ж остались самому

Лишь боль желаний да тоска.

Я сам виновен, сумасброд,

Что мне скорбей не одолеть, —

В глаза ей заглянул и вот

Не мог я не оторопеть;

Таит в себе и свет, и тьму

И тянет вглубь игра зрачка!

Нарцисса гибель я пойму:

Манит зеркальная река.

Прекрасных донн неверный род

С тех пор не буду больше петь:

Я чтил их, но, наоборот,

Теперь всех донн готов презреть.

И я открою, почему:

Их воспевал я, лишь пока

Обманут не был той, к кому

Моя любовь так велика.

Коварных не хочу тенёт,

Довольно Донну лицезреть,

Терпеть томленья: тяжкий гнет,

Безжалостных запретов плеть.

Ужели — в толк я не возьму —

Разлука будет ей легка?

А каково теперь тому,

Кто был отвергнут свысока!

Надежда больше не блеснет, —

Да, впрочем, и о чем жалеть!

Ведь Донна холодна как лед —

Не может сердце мне согреть.

Зачем узнал ее? К чему?

Одно скажу наверняка:

Теперь легко и смерть приму,

Коль так судьба моя тяжка!

Для Донны, знаю, все не в счёт,

Сколь к ней любовью ни гореть.

Что ж, значит, время настает

В груди мне чувства запереть!

Холодность Донны перейму —

Лишь поклонюсь я ей слегка.

Пожитки уложу в суму —

И в путь! Дорога далека.

Понять Тристану одному,

Сколь та дорога далека.

Конец любви, мечте — всему!

Прощай, певучая строка!

БВЛ, с. 51–54

* * *

Цветут сады, луга зазеленели,

И птичий свист, и гомон меж листвою.

Цвету и я — ответною весною:

В душе моей напевы зазвенели.

Как жалки те, что дара лишены

Почувствовать дыхание весны

И расцвести любви красой весенней!

Немало слез, обид и злых мучений —

Мои мечты всё превозмочь успели,

И до сих пор они не охладели,

Я полюбил еще самозабвенней.

Всевластию любви подчинены

Все дни мои, желания и сны —

Я, как вассал, у Донны под пятою.

Недаром чту я истиной святою:

В делах любви язык мольбы и пеней

Пристойнее сеньора повелений, —

Иначе я самой любви не стою!

Богач, бедняк — все перед ней равны.

Надменные посрамлены, смешны,

Смиренный же достиг заветной цели.

Да, для другой, ее узнавши еле,

Я кинул ту, что столь нежна со мною, —

Ни с песнею, ни с весточкой иною

Мои гонцы давно к ней не летели,

И впредь меня оттуда гнать вольны.

Да, отрицать не вправе я вины,

Но одолеть не мог я искушений.

От всех безумств и головокружений

Я лишь тогда б очнулся в самом деле,

Когда б глаза той, нежной, поглядели

В мои глаза хоть несколько мгновений,

И, кротостью ее укрощены,

Все думы будут ей посвящены, —

В том поклянусь я с поднятой рукою.

Себе тогда я сердце успокою

В раскаянье, средь горьких сожалений,

Когда та, кого нет в мире совершенней,

Пренебрежет своей обидой злою.

Пред ней с мольбой ладони сложены:

Лишь только бы взглянуть со стороны,

Как милая готовится к постели!

Но трепещу от страха: неужели

Себя окажет кроткая крутою —

Сочтет меня утратою пустою?

Князья, меж тем, вассалов не имели,

Чтоб были так покорны и скромны,

Как я пред ней, — решимости полны

Ждать милости и не вставать с коленей.

К покинутой стихи обращены,

Но Глаз Отраде преподнесены,

Дабы ни в ком не вызвать подозрений.

Будь мы, Тристан, вовек разлучены,

О вас вовек не прекращу молений!

БВ, с. 67–68

Пейре Овернский

* * *

Трубадуров прославить я рад,

Что поют и не в склад и не в лад,

Каждый пеньем своим опьянен,

Будто сто свинопасов галдят:

Самый лучший ответит навряд,

Взят высокий иль низкий им тон.

О любви своей песню Роджьер

На ужасный заводит манер —

Первым будет он мной обвинен;

В церковь лучше б ходил, маловер,

И тянул бы псалмы, например,

И таращил глаза на амвон.

И похож Гираут, его друг,

На иссушенный солнцем бурдюк,

Вместо пенья — бурчанье и стон,

Дребезжание, скрежет и стук;

Кто за самый пленительный звук

Грош заплатит — потерпит урон.

Третий — де Вентадорн, старый шут,

Втрое тоньше он, чем Гираут,

И отец его вооружен

Саблей крепкой, как ивовый прут,

Мать же чистит овечий закут

И за хворостом ходит на склон.

Лимузенец из Бривы — жонглер,

Попрошайка, зато хоть не вор,

К итальянцам ходил на поклон;

Пой, паломник, тяни до тех пор

И так жалобно, будто ты хвор,

Пока слух мой не станет смягчен.

Пятый — достопочтенный Гильем,

Так ли, сяк ли судить — плох совсем,

Он поет, а меня клонит в сон,

Лучше, если б родился он нем,

У дворняги — и то больше тем,

А глаза взял у статуи он.

И шестой — Гриомар Гаузмар,

Рыцарь умер в нем, жив лишь фигляр;

Благодетель не больно умен:

Эти платья отдав ему в дар,

Все равно что их бросил в пожар,

Ведь фигляров таких миллион.

Обокраден Мондзовец Пейре,

Приживал при тулузском дворе, —

В этом есть куртуазный резон;

Но помог бы стихам и игре,

Срежь ловкач не кошель на шнуре,

А другой — что меж ног прикреплен.

Украшает восьмерку бродяг

Вымогатель Бернарт де Сайссак,

Вновь в дверях он, а выгнан был вон;

В ту минуту, как де Кардальяк

Старый плащ ему отдал за так,

Де Сайссак мной на свалку снесен.

А девятый — хвастун Раймбаут

С важным видом уже тут как тут,

А по мне, этот мэтр — пустозвон,

Жжет его сочинительства зуд,

С жаром точно таким же поют

Те, что наняты для похорон.

И десятый — Эбле де Санья,

Он скулит, словно пес от битья,

Женолюб, пострадавший от жен;

Груб, напыщен, и слыхивал я,

Что, где больше еды и питья,

Предается он той из сторон.

Ратным подвигам храбрый Руис,

С давних пор предпочтя вокализ,

Ждет для рыцарства лучших времен;

Погнут шлем, меч без дела повис —

Мог тогда только выиграть приз,

Когда в бегство бывал обращен.

И последний — Ломбардец-старик,

Только в трусости он и велик;

Применять заграничный фасон

В сочинении песен привык,

И хоть люди ломают язык,

Сладкопевцем он был наречен.

А про Пейре Овернца молва,

Что он всех трубадуров глава

И слагатель сладчайших кансон;

Что ж, молва абсолютно права,

Разве что должен быть лишь едва

Смысл его темных строк прояснен.

Пел со смехом я эти слова,

Под волынку мотив сочинен.

ПТ, с. 47–49

Графиня де Диа

* * *

Мне любовь дарит отраду,

Чтобы звонче пела я.

Я заботу и досаду

Прочь гоню, мои друзья.

И от всех наветов злых

Ненавистников моих

Становлюсь еще смелее —

Вдесятеро веселее!

Строит мне во всем преграду

Их лукавая семья —

Добиваться с ними ладу

Не позволит честь моя!

Я сравню людей таких

С пеленою туч густых,

От которых день темнее, —

Я лукавить не умею.

Злобный ропот ваш не стих.

Но глушить мой смелый стих

Лишь напрасная затея:

О своей пою весне я!

БВЛ, с. 73

* * *

Полна я любви молодой,

Радостна и молода я,

И счастлив мой друг дорогой,

Сердцу его дорога я —

Я, никакая другая!

Мне тоже не нужен другой,

И мне этой страсти живой

Хватит, покуда жива я.

Да что пред ним рыцарь любой?

Лучшему в мире люба я.

Кто свел нас, тем, Господи мой,

Даруй все радости мая!

Речь ли чернит меня злая,

Друг, верьте лишь доброй, не злой,

Изведав любви моей зной,

Сердце правдивое зная.

Чтоб донне о чести радеть,

Нужно о друге раденье.

Не к трусу попала я в сеть —

Выбрала славную сень я!

Друг мой превыше презренья,

Так кто ж меня смеет презреть?

Всем любо на нас поглядеть,

Я не боюсь погляденья.

Привык он отвагой гореть,

И его сердца горенье

В других заставляет истлеть

Все, что достойно истленья.

Будет про нрав мой шипенье, —

Мой друг, не давайте шипеть:

Моих вам измен не терпеть,

С вами нужней бы терпенье!

Доблести вашей горенье

Зовет меня страстью гореть.

С вами душой ночь и день я —

Куда же еще себя деть!

БВЛ, с. 74

* * *

Повеселей бы песню я запела,

Да не могу — на сердце накипело!

Я ничего для друга не жалела,

Но что ему душа моя и тело,

И жалость, и любви закон святой!

Покинутая, я осиротела,

И он меня обходит стороной.

Мой друг, всегда лишь тем была горда я,

Что вас не огорчала никогда я,

Что нежностью Сегвина превзошла я,

В отваге вам, быть может, уступая,

Но не в любви, и верной и простой.

Так что же, всех приветом награждая,

Суровы и надменны вы со мной?

Я не пойму, как можно столь жестоко

Меня предать печали одинокой.

А может быть, я стала вам далекой

Из-за другой? Но вам не шлю упрека,

Лишь о любви напомню молодой.

Да охранит меня Господне око:

Не мне, мой друг, разрыва быть виной.

Вам все дано — удача, слава, сила,

И ваше обхождение так мило!

Вам не одна бы сердце подарила

И знатный род свой тем не посрамила, —

Но позабыть вы не должны о той,

Что вас, мой друг, нежнее всех любила,

О клятвах и о радости былой!

Моя краса, мое происхожденье,

Но больше — сердца верного влеченье

Дают мне право все свои сомненья

Вам выразить в печальных звуках пенья.

Я знать хочу, о друг мой дорогой,

Откуда это гордое забвенье:

Что это — гнев? Или любовь к другой?

Прибавь, гонец мой, завершая пенье,

Что нет добра в надменности такой!

БВЛ, с. 75

* * *

Я горестной тоски полна

О рыцаре, что был моим,

И весть о том, как он любим,

Пусть сохраняют времена.

Мол, холодны мои объятья —

Неверный друг мне шлет укор,

Забыв безумств моих задор

На ложе и в парадном платье.

Напомнить бы ему сполна

Прикосновением нагим,

Как ласково играла с ним

Груди пуховая волна!

О нем нежней могу мечтать я,

Чем встарь о Бланкафлоре Флор, —

Ведь помнят сердце, тело, взор

О нем все время, без изъятья.

Вернитесь, мой прекрасный друг!

Мне тяжко ночь за ночью ждать,

Чтобы в лобзанье передать

Вам всю тоску любовных мук,

Чтоб истинным, любимым мужем

На ложе вы взошли со мной, —

Пошлет нам радость мрак ночной,

Коль мы свои желанья сдружим!

БВЛ, с. 76

* * *

— Друг мой! Я еле жива, —

Все из-за вас эта мука.

Вам же дурная молва

Не любопытна нимало,

Вы — как ни в чем не бывало!

Любовь вам приносит покой,

Меня ж награждает тоской.

— Донна! Любовь такова,

Словно двойная порука

Разные два существа

Общей судьбою связала:

Что бы нас ни разлучало,

Но вы неотлучно со мной, —

Мы мучимся мукой одной.

— Друг мой, но сердца-то — два!

А без ответного стука

Нет и любви торжества.

Если б тоски моей жало

Вас хоть чуть-чуть уязвляло,

Удел мой, и добрый и злой,

Вам не был бы долей чужой!

— Донна! Увы, не нова

Злых пересудов наука!

Крýгом пошла голова,

Слишком злоречье пугало!

Встречам оно помешало, —

Зато улюлюканья вой

Затихнет такою ценой.

— Друг мой, цена дешева,

Если не станет разлука

Мучить хотя бы едва.

Я ведь ее не желала, —

Что же вдали вас держало?

Предлог поищите другой,

Мой рыцарь-монах дорогой.

— Донна! В любви вы — глава,

Не возражаю ни звука.

Мне же в защите права

Бóльшие дать надлежало, —

Большее мне угрожало:

Я слиток терял золотой,

А вы — лишь песчаник простой.

— Друг мой! В делах плутовства

Речь ваша — тонкая штука,

Ловко плетет кружева!

Рыцарю все ж не пристало

Лгать и хитрить, как меняла.

Ведь правду увидит любой:

Любовь вы дарите другой.

— Донна! Внемлите сперва:

Пусть у заветного лука

Ввек не гудит тетива,

Коль не о вас тосковало

Сердце мое, как бывало!

Пусть сокол послушливый мой

Не взмоет под свод голубой!

— Мой друг, после клятвы такой

Я вновь обретаю покой!

— Да, Донна, храните покой:

Одна вы даны мне судьбой.

БВЛ, с. 76–78

* * *

Печалью стала песня перевита:

О том томлюсь и на того сердита,

Пред кем в любви душа была раскрыта;

Ни вежество мне больше не защита,

Ни красота, ни духа глубина,

Я предана, обманута, забыта,

Впрямь, видно, стала другу не нужна.

Я утешаюсь тем, что проявила

К вам, друг, довольно нежности и пыла,

Как Сегуин Валенсию, любила;

Но хоть моя и побеждала сила,

Столь, друг мой, ваша высока цена,

Что вам в конце концов и я постыла,

Теперь с другими ваша речь нежна.

Как быстро вы со мной надменны стали!

Не правда ль, друг, могу я быть в печали,

Когда вас грубо у меня отняли,

Хоть мне и безразлично, эта, та ли,

И что пообещала вам она?

А вспомните, как было все вначале!

Разлука наша — не моя вина.

Забвенье клятв взаимных душу ранит,

Но влечься к вам она не перестанет,

Ибо, как прежде, ваша доблесть манит,

И здешняя ль, чужая ль — им числа нет! —

Любить желая, в вас лишь влюблена;

Надеюсь, друг, вам тонкости достанет

Ту отличить, что вам навек верна.

Мне славы хватит отразить упреки:

Род стар, нрав легок, чувства же глубоки

И не присущи внешности пороки;

Как вестника, я шлю вам эти строки,

Прекрасный друг мой, ибо знать должна,

Из гордости ли вы ко мне жестоки,

Иль это злонамеренность одна.

Понятны ль вам в посланье сем намеки

На то, сколь гордость для людей вредна?

ПТ, с. 140–141

Раймбаут Оранский

* * *

Я совет влюбленным подам,

Но забочусь не о своем,

Ибо к лести глух и хвалам,

Касательно ж собственных драм

Не обмолвлюсь сам ни словцом;

И солгать не даст мне Амор,

Что слугою был верным самым

Я ему, услужая дамам.

Воздыхателям-простакам

Сложный курс науки о том,

Как любимым стать, преподам,

Чтоб, внимая моим словам,

К цели шли они прямиком;

Вздернут будь или брошен в костер

Тот, кто речь мою глушит гамом!

Всяк учись по моим программам!

Те владеют сердцами дам,

Тех любезный встретит прием,

Кто сумеет дерзким речам

Дать отпор, то бишь по зубам

Дать как следует кулаком;

Угрожая, не бойтесь ссор!

С несговорчивой — будьте хамом!

Благо кроется в зле упрямом.

Чтобы путь проложить к сердцам

Лучших, действуйте только злом:

Дайте волю дурным словам,

Грубым песням и похвальбам;

Чтите худших; вводите в дом

Тех, чей всем известен позор, —

Словом, дом свой покройте срамом,

Чтоб не стал кораблем иль храмом.

Этим следуя образцам,

Преуспеете! Я ж в другом

Плане действую, ибо там,

Где лукавите вы, я прям,

Мягок, верен, честью ведом,

Вижу в женщинах лишь сестер —

И… подобным увлекшись хламом,

Я приблизился к страшным ямам.

Вы избегнете этих ям,

Но, поняв, что я стал глупцом,

По моим нейдите следам,

Поступайте же, как я вам

Заповедал, не то потом

Чувство вас возьмет на измор;

Да и я наглецом упрямым

В дом приду к самым милым дамам.

Выдам всем сестрам по серьгам,

Ибо я с тех пор не влеком

Ни к которой, увы, из дам,

Как Мой Перстень наделся сам

Мне на палец… Молчи о том,

Мой язык! Не суйся! Позер

Жизнь кончает, увенчан срамом!

Нет во мне пристрастья к рекламам.

Это знает Милый Жонглер —

Та, что мне не пометит шрамом

Сердца, ибо не склонна к драмам.

Ей пошлю стихи — курс тем самым

На родной мой Родес задам им.

ПТ, с. 51–52

* * *

Сеньоры, вряд ли кто поймет

То, что сейчас я петь начну,

Не сирвентес, не эстрибот,

Не то, что пели в старину,

И мне неведом поворот,

В который под конец сверну,

чтобы сочинить то, чего никто никогда не видел сочиненным ни мужчиной, ни женщиной, ни в этом веке, ни в каком прошедшем.

Безумным всяк меня зовет,

Но, петь начав, не премину

В своих желаньях дать отчет,

Не ставьте это мне в вину;

Ценней всех песенных красот —

Хоть мельком видеть ту одну.

И могу сказать почему: потому что, начни я для вас это и не доведи дело до конца, вы решили бы, что я безумен: ибо я предпочту один сол в кулаке, чем тысячу солнц в небе.

Я не боюсь теперь невзгод,

Мой друг, и рока не кляну,

И, если помощь не придет,

На друга косо не взгляну.

Тем никакой не страшен гнет,

Кто проиграл, как я, войну.

Все это я говорю из-за Дамы, которая прекрасными речами и долгими проволочками заставила меня тосковать, не знаю зачем. Может ли быть мне хорошо, сеньоры?

Века минули, а не год

С тех пор, как я пошел ко дну,

Узнав, что то она дает,

За что я всю отдам казну.

Я жду обещанных щедрот,

Вы ж сердце держите в плену.

Господи, помилуй! In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti! Дама, да что же это получается?

Вы — бед и радостей оплот,

Я песню ради вас тяну;

Еще с тремя мне не везет —

Вас четверо на всю страну;

Я — спятивший жонглер, я — тот,

Кем трогаете вы струну.

Дама, можете поступать как вам угодно, хоть как госпожа Айма со своей рукой, которую она кладет, куда ей нравится.

«Не-знамо-что» к концу идет —

Так это окрестить рискну;

Не знаю, точен ли расчет

И верно ль выбрал я длину;

Мне вторящий — пускай найдет

Здесь сладостную новизну;

если же его спросят, кто это сочинил, он может сказать, что тот, кто способен все делать хорошо, когда захочет.

ПТ, с. 53–54

Гираут де Борнель

* * *

«Благому Свету, славному Царю,

Тебе, Господь, молитву я творю,

Чтоб друга моего ты не отринул

За то, что на ночь он меня покинул;

Заря вот-вот займется».

«Прелестный друг, сном долгим вас корю,

Проснитесь — иль проспите вы зарю,

Я вижу, свет звезды с востока хлынул,

Уж близок день, час предрассветный минул,

Заря вот-вот займется».

«Прелестный друг, я песней вас зову,

Проснитесь — ибо, спрятавшись в листву,

Приветствует зарю певец пернатый:

Ревнивца месть за сон вам будет платой —

Заря вот-вот займется».

«Прелестный друг, увидьте наяву

Бледнеющую в окнах синеву

И верный ли, решите, я глашатай;

Проснитесь — или я ваш враг заклятый!

Заря вот-вот займется».

«Прелестный друг, я не встаю с колен

С тех пор, как вы ушли: всю ночь согбен,

К Спасителю взываю многократно,

Чтоб невредимо вы прошли обратно:

Заря вот-вот займется».

«Прелестный друг, когда у этих стен

Меня просили бодрствовать, взамен

Вы обещали дружбу — непонятно,

Я ль стал немил, иль пенье неприятно?

Заря вот-вот займется».

ПТ, с. 66

Арнаут Даниэль

* * *

Гну я слово и строгаю

Ради звучности и лада,

Вдоль скоблю и поперек

Прежде, чем ему стать песней,

Позолоченной Амором,

Вдохновленной тою, в ком

Честь — мерило поведенья.

С каждым днем я ближе к раю

И достоин сей награды:

Весь я с головы до ног

Предан той, что всех прелестней;

Хоть поют метели хором,

В сердце тает снежный ком,

Жар любви — мое спасенье.

Сотнями я возжигаю

В церкви свечи и лампады,

Чтоб послал удачу Бог:

Получить куда чудесней

Право хоть следить за взором

Иль за светлым волоском,

Чем Люцерну во владенье.

Так я сердце распаляю,

Что, боюсь, лишусь отрады,

Коль закон любви жесток.

Нет объятий бестелесней,

Чем у пут любви, которым

Отданы ростовщиком

И должник, и заведенье.

Царством я пренебрегаю,

И тиары мне не надо,

Ведь она — мой свет, мой рок,

Как ни было б чудно мне с ней,

Смерть поселит в сердце хвором,

Если поцелуй тайком

Не подарит до Крещенья.

От любви я погибаю,

Но не попрошу пощады;

Одинок слагатель строк;

Груз любви тяжеловесней

Всех ярем; и к разговорам:

Так, мол, к Даме был влеком

Тот из Монкли — нет почтенья.

Стал Арнаут ветробором,

Травит он борзых быком

И плывет против теченья.

ПТ, с. 73–74

* * *

Слепую страсть, что в сердце входит,

Не вырвет коготь, не отхватит бритва

Льстеца, который ложью губит душу;

Такого вздуть бы суковатой веткой,

Но, прячась даже от родного брата,

Я счастлив, в сад сбежав или под крышу.

Спешу я мыслью к ней под крышу,

Куда, мне на беду, никто не входит,

Где в каждом я найду врага — не брата;

Я трепещу, словно у горла бритва,

Дрожу, как школьник, ждущий порки веткой,

Так я боюсь, что отравлю ей душу.

Пускай она лишь плоть — не душу

Отдаст, меня пустив к себе под крышу!

Она сечет меня больней, чем веткой,

Я раб ее, который к ней не входит.

Как телу — омовение и бритва,

Я стану нужен ей. Что мне до брата!

Так даже мать родного брата

Я не любил, могу открыть вам душу!

Пусть будет щель меж нас не толще бритвы,

Когда она уйдет к себе под крышу.

И пусть со мной любовь, что в сердце входит,

Играет, как рука со слабой веткой.

С тех пор как палка стала веткой

И дал Адам впервые брату брата,

Любовь, которая мне в сердце входит,

Нежней не жгла ничью ни плоть, ни душу.

Вхожу на площадь иль к себе под крышу,

К ней сердцем близок я, как к коже бритва.

Тупа, хоть чисто бреет, бритва;

Я сросся сердцем с ней, как лыко с веткой;

Она подводит замок мой под крышу,

Так ни отца я не любил, ни брата.

Двойным блаженством рай наполнит душу

Любившему, как я, — коль в рай он входит.

Тому шлю песнь про бритву и про брата

(В честь той, что погоняет душу веткой),

Чья слава под любую крышу входит.

ПТ, с. 74–75

Бертран де Борн

* * *

Наш век исполнен горя и тоски,

Не сосчитать утрат и грозных бед.

Но все они ничтожны и легки

Перед бедой, которой горше нет, —

То гибель Молодого Короля.

Скорбит душа у всех, кто юн и смел,

И ясный день как будто потемнел,

И мрачен мир, исполненный печали.

Не одолеть бойцам своей тоски,

Грустит о нем задумчивый поэт,

Жонглер забыл веселые прыжки, —

Узнала смерть победу из побед,

Похитив Молодого Короля.

Как щедр он был! Как обласкать умел!

Нет, никогда столь тяжко не скорбел

Наш бедный век, исполненный печали.

Так радуйся, виновница тоски,

Ты, смерть несытая! Еще не видел свет

Столь славной жертвы злой твоей руки, —

Все доблести людские с юных лет

Венчали Молодого Короля.

И жил бы он, когда б Господь велел, —

Живут же те, кто жалок и несмел,

Кто предал храбрых гневу и печали.

Нам не избыть унынья и тоски,

Ушла любовь — и радость ей вослед,

И люди стали лживы и мелки,

И каждый день наносит новый вред.

И нет уж Молодого Короля…

Неслыханной отвагой он горел,

Но нет его — и мир осиротел,

Вместилище страданья и печали.

Кто ради нашей скорби и тоски

Сошел с небес и, благостью одет,

Сам смерть приял, чтоб, смерти вопреки,

Нам вечной жизни положить завет, —

Да снимет с Молодого Короля

Грехи и вольных и невольных дел,

Чтоб он с друзьями там покой обрел,

Где нет ни воздыханья, ни печали!

БВЛ, с. 95–96

* * *

Пенье отныне заглушено плачем,

Горе владеет душой и умом,

Лучший из смертных уходит: по нем,

По короле нашем слез мы не прячем.

Чей гибок был стан,

Чей лик был румян,

Кто бился и пел —

Лежит бездыхан.

Увы, зло из зол!

Я стал на колени:

О, пусть его тени

Приют будет дан

Средь райских полян,

Где бродит Святой Иоанн.

Тот, кто могилой до срока захвачен,

Мог куртуазности стать королем;

Юный, для юных вождем и отцом

Был он, судьбою к тому предназначен.

Сталь шпаг и байдан,

Штандарт и колчан

Нетронутых стрел,

И плащ златоткан,

И новый камзол

Теперь во владенье

Лишь жалкого тленья;

Умолк звон стремян;

Все, чем осиян

Он был, — скроет смертный курган.

Дух благородства навеки утрачен,

Голос учтивый, пожалуйте-в-дом,

Замок богатый, любезный прием,

Всякий ущерб был им щедро оплачен.

Кто, к пиршеству зван,

Свой титул и сан

Забыв, с ним сидел,

Беседою пьян

Под пенье виол —

Про мрачные сени

Не помнил: мгновенье —

И, злом обуян,

Взял век-истукан

Того, в ком немыслим изъян.

Что б ни решил он, всегда был удачен

Выбор; надежно укрытый щитом,

Он применял фехтовальный прием

Так, что противник им был озадачен;

Гремя, барабан

Будил его стан;

Роландовых дел

Преемник был рьян

В бою, как орел, —

Бесстрашен в сраженье,

Весь мир в изумленье

Поверг великан

От Нила до стран,

Где бьет в берега океан.

Траур безвременный ныне назначим;

Станет пусть песне преградою ком,

В горле стоящий; пусть взор, что на нем

Сосредоточен был, станет незрячим:

Ирландец, норманн,

Гиенна, Руан,

И Мена предел

Скорбят; горожан

И жителей сел

Разносятся пени —

В Анжу и Турени;

И плач англичан

Летит сквозь туман, —

И в скорби поник алеман.

Едва ль у датчан

Турнир будет дан:

На месте ристалищ — бурьян.

Дороже безан

Иль горстка семян

Всех царств, если царский чекан.

Страшнейшей из ран

На части раздран —

Скончался король христиан.

ПТ, с. 82–84

* * *

Споемте о пожаре и раздоре,

Ведь Да-и-Нет свой обагрил кинжал;

С войной щедрей становится сеньор:

О роскоши забыв, король бездомный

Не предпочтет тарану пышный трон,

В палатках станет чище жизнь вельмож,

И тем хвалу потомки воспоют,

Кто воевал бесстрашно и безгрешно.

По мне, звон сабель — веский довод в споре,

Знамена ярче, если цвет их ал,

Но сторонюсь я ссор, коль на ковер

Кость со свинцом кидает вероломный.

О, где мой Лузиньян и мой Ранкон?

Истрачен на войну последний грош,

И латы стали тяжелее пут,

И о друзьях я плачу безутешно.

Когда б Филипп спалил корабль на море

И там, где ныне пруд, насыпал вал,

И взял Руанский лес, спустившись с гор,

И выбрал для засады дол укромный,

Чтоб знал, где он, лишь голубь-почтальон, —

На предка Карла стал бы он похож,

Что с басками и саксами был крут,

И те ему сдавались неизбежно.

Война заставит дни влачить в позоре

Того, кто честь до боя потерял,

Едва ль мой Да-и-Нет решит Каор

Оставить — он в игре замешан темной

И ждет, когда король отдаст Шинон:

Чтобы начать войну, момент хорош,

Ему по сердцу время трат и смут,

Страну он разоряет безмятежно.

Когда корабль, затерянный в просторе,

Сквозь шквал, на скалы, потеряв штурвал,

Несется по волнам во весь опор,

Чтоб жертвой стать стихии неуемной, —

Моим подобных бедствий даже он

Не терпит: что ж! мне больше невтерпеж

Ложь, и небрежность, и неправый суд

Той, на кого молюсь я безуспешно.

В Трайнаке быть, когда там пир начнут,

Ты должен, Папиоль, собравшись спешно.

Роджьеру спой, что мой окончен труд:

Нет больше рифм на «омный», «он» и «ежно».

ПТ, с. 90–91

* * *

Если б трактир, полный вин и ветчин,

Вдруг показался в виду,

Буковых чурок подбросив в камин,

Мы б налегли на еду,

Ибо для завтрака вовсе не рано;

День стал бы лучшим в году,

Будь ко мне так же добра дона Лана,

Как и сеньор Пуату.

С теми, кто славой твоей, Лимузен,

Стал, я проститься хочу;

Пусть от других Бель-Сеньор с Цимбелин

Слышат отныне хвалу,

Ибо я Даму нашел без изъяна

И на других не гляжу —

Так одичал от любви; из капкана

Выхода не нахожу.

Юная, чуждая поз и личин,

Герб королевский в роду,

Лишь ради вас от родимых долин

Я удаляюсь в Анжу.

Так как достойны вы славного сана,

Вряд ли украсит главу,

Будь она римской короной венчана, —

Больше уж чести верну.

Взор ее трепетный — мой властелин;

На королевском пиру

Возле нее, как велит господин,

Я на подушке сижу.

Нет ни в словах, ни в манерах обмана:

В речи ее нахожу

Тонкость бесед каталонского плана,

Стиль — как у дам из Фанжу.

Зубы — подобие маленьких льдин —

Блещут в смеющемся рту,

Стан виден гибкий сквозь ткань пелерин,

Кои всегда ей к лицу,

Кожа ланит и свежа и румяна —

Дух мой томится в плену:

Я откажусь от богатств Хорасана,

Дали б ее мне одну.

Дамы такой и в дали океана,

Как Маиэр, не найду.

ПТ, с. 100–101

* * *

Люблю я дыханье прекрасной весны

И яркость цветов и дерев;

Я слушать люблю средь лесной тишины

Пернатых согласный напев

В сплетенье зеленых ветвей;

Люблю я палаток белеющий ряд,

Там копья и шлемы на солнце горят,

Разносится ржанье коней,

Сердца крестоносцев под тяжестью лат

Без устали бьются и боем горят.

Люблю я гонцов неизбежной войны,

О, как веселится мой взор!

Стада с пастухами бегут, смятены,

И трубный разносится хор

Сквозь топот тяжелых коней!

На замок свой дружный напор устремят,

И рушатся башни, и стены трещат,

И вот — на просторе полей —

Могил одиноких задумчивый ряд,

Цветы полевые над ними горят.

Люблю, как вассалы, отваги полны,

Сойдутся друг с другом в упор!

Их шлемы разбиты, мечи их красны,

И мчится на вольный простор

Табун одичалых коней!

Героем умрет, кто героем зачат!

О, как веселится мой дух и мой взгляд!

Пусть в звоне щитов и мечей

Все славною кровью цветы обагрят,

Никто пред врагом не отступит назад!

Блок, с.727–728

Ричард Львиное Сердце

* * *

Дофин, как и графу Ги,

Вам — чтоб от схватки сторон

Вы меньший несли урон —

Хочу я вправить мозги:

Нас связывал договор,

Однако с недавних пор

Ваш образец — Изенгрин

Не только в смысле седин.

Пустились со мной в торги,

Едва лишь узнав, что звон

Монет не проник в Шинон

И влезла казна в долги;

Используете раздор,

Чтоб сделать новый побор:

По-вашему, ваш господин —

Скупец и маменькин сын.

Предпримете ль вы шаги,

Чтоб был Иссуар отмщен?

Собран ли ваш батальон?

Пускай мы ныне враги,

Прощаю вам ваш позор, —

Ведь Ричард не любит ссор

И в бой во главе дружин

Пойдет, коль надо, один.

Я лучше, чем вы, слуги

Не знал, но лишь бастион

Над замком был возведен,

Вы стали делать круги:

Покинули дам и двор,

Любовь и турнирный спор.

Так выбейте клином клин —

Ведь нет средь ломбардцев мужчин.

Сирвента, во весь опор

Скачи в Овернь! Приговор

Мой объяви, чтоб един

Стал круг из двух половин.

Ребенку ложь не в укор,

И пренье с конюшим — вздор:

Не было б худших причин,

Чтоб гневался властелин.

ПТ, с. 102–103

Дофин Овернский

* * *

Король, из меня певца

На свой вы сделали вкус;

Но столь коварен искус,

Что не могу ни словца

С вами пропеть в унисон:

Чем мой объявлять урон,

Свой сосчитайте сперва,

А то вам все трын-трава.

Ведь я не ношу венца

И не могу, хоть не трус,

Избавить от вражьих уз

То, что имел от отца;

Но вы-то взошли на трон;

Зачем же в Жизоре — он?

Ведь турки, идет молва,

Бегут от вас, как от льва.

Я выбрал бы путь глупца,

Взяв бремя ваших обуз;

Легок был стерлингов груз

Кузену Ги, и рысца

Нескольких кляч — не резон

Слушать стремян ваших звон:

Хотите вы торжества,

А щедры лишь на слова.

Пока во мне храбреца

Вы славите, я на ус

Мотаю, что предан — плюс

Что нет и на вас лица;

Но Богом мне сохранен

Пюи и с ним Обюссон:

Там чтутся мои права —

Вера моя не мертва.

Сеньор, то речь не льстеца,

Мне по сердцу наш союз;

Не будь столь лют тот укус,

Я был бы у стен дворца

Теперь же, но возвращен

Мне Иссуар и Юссон —

Я вновь над ними глава,

Вновь радость во мне жива.

Слились бы наши сердца,

Когда б не новый конфуз:

За ангулемский-то кус

Плачено не до конца,

Тольверу же дар вдогон

Шлете, как щедрый барон,

Вы там всему голова —

История не нова.

Король, мой дух возбужден

Тою, чье слово — закон,

Ибо любовь такова,

Что Дама всегда права.

ПТ, с. 104–106

Фолькет Марсельский

* * *

Как те, кто горем сражен,

К жестокой боли хранят

Бесчувствие, рот их сжат,

Исторгнуть не в силах стон, —

Так я безгласен стою,

Хоть слезы мне сердце жгут,

И скорби этих минут

Еще не осознаю:

Эн Барраль мой могилой взят!

Что ни сделай, все невпопад

Будет — слез потому не лью.

Рассудок ли поврежден,

Чары ли сердце томят,

Но только найду навряд

Равных ему, ибо он

Втягивал в сферу свою

Честь, спрятанную под спуд,

Словно магнит — сталь из груд

Хлама: и вот вопию

Я о том, что похищен клад

Доблести той, с коею в ряд

Мы ставить не смеем ничью.

Тот нищ, кто до сих времен

В любви его был богат;

Всех смертных овеял хлад,

Когда он был погребен:

О, скольких я отпою —

Весь, весь с ним погибший люд!

Многие ныне соткут

Траурную кисею.

Взял верх над великим и над

Малым он, в сонм благих прият,

Величье придав бытию.

Как верный найти мне тон,

Сеньор, коль в сердце разлад?

В вас был источник отрад,

Свой восполнявший урон

Тотчас, подобно ручью,

Чьи тем обильней текут

Воды, чем больше их пьют;

Кто вашу не пил струю!

Но Бог вас берег от утрат,

Так что всякий ваш дар — назад

Возвращаем был десятью.

Того, кто ввысь вознесен,

Здесь ждет, о горе, распад:

Цветок, лия аромат

Сладчайший, был обречен

Смертельному лезвею;

Пусть видят в том Божий суд

Все, что по миру бредут,

Как странник в чужом краю;

Позор и забвенье грозят

Тем, кто путь свершал наугад,

Не ища Его колею.

Господь, чтобы был лишен

Навеки победы ад,

Ты сам на кресте распят,

Зато грешный род спасен;

Яви же милость твою

Ему, как являл и тут,

И дай средь святых приют;

О Дева, молитву чью

Как высшей мы ждем из наград,

Попроси за достойных чад

У Сына, чтоб быть им в раю.

Сеньор, пусть я и пою,

Когда грудь слезы мне жгут,

Но скорби прилив так лют,

Что первенство отдаю

Трубадурам, чей выше лад,

Хоть в сердце хвалу вам, стократ

Высшую, чем они, таю.

ПТ, с. 114–115

* * *

Отныне не вижу, что

Могло помешать бы нам

Прийти с мольбой в Божий храм,

Прося нам помочь того,

Кто ныне поруган сам:

Враг его Гроба Святого лишил,

Стала Испания долом могил

Время пустых отговорок прошло:

Здесь никого еще шквал не топил.

Чем еще может он нас упрекнуть?

Разве что снова свершит крестный путь.

Отдав нам себя всего,

Он принял муки и срам,

И было нашим грехам

Так искупленье дано;

Кто жизни желает там,

Пусть не жалеет для Господа сил

Здесь, ибо смертью он жизнь возвратил;

Смерти из нас не избегнет никто —

Горе тому, кто страх Божий забыл!

В жизни едва мы успеем мелькнуть,

Как предстоит нам навеки уснуть.

Люди о том, что темно,

Судят, подобно слепцам:

Хоть тело — лишь смертный хлам,

Всю жизнь они все равно

Хотят угодить телам,

Души же губят; спасительный пыл,

Их охранявший от смерти, остыл;

Был бы я горд, если б хоть одного

К действию словом своим побудил:

Хватит про бедность волынку тянуть,

Каждый оденет пусть панцирем грудь!

Пусть будет сердце его

Годно к великим делам!

Король Арагонский, вам

Бог вверил заботу о

Том, чтоб внушить храбрецам,

Что вы — их броня, что крепок их тыл;

Если бы делу король изменил,

Он причинил бы и Господу зло;

Тем же, кто верно ему послужил,

Здесь иль на небе сторицей вернуть

Может он все — воздаянья в том суть.

Король Кастильский давно

Не должен верить глупцам,

Его хранящим от ям,

Ибо идти нелегко

Всем по Господним путям:

Кто с ним заодно, кто Богу вручил

Жизнь беззаветно, лишь тот ему мил,

Всякое дело без Бога — ничто,

Любит он тех, кто его возлюбил,

Спесь перед Богом не знатна ничуть,

К славе ведет не гордыня отнюдь.

Жизни высокой не знав, не добыл

Чести безумец, поскольку мостил

Тленом дорогу: чтоб нам повезло,

Строить прочнее должны мы настил;

Блага добившись, никто не забудь

Благодареньем Творца помянуть.

Славный Магнит, вас Господь отличил —

Срок, чтоб к нему вы пришли, он продлил:

Ваше спасенье — его торжество;

Гибельно плыть без руля и ветрил,

Богу легко нас заставить свернуть:

Ждет он, чтоб сами мы выбрали путь.

ПТ, с. 116–117

Раймбаут де Вакейрас

* * *

Начало мая,

Певуний стая,

Зеленый бук,

Лист иван-чая —

Но, увядая,

Цветенью края

Ваш, Дама, друг

Не рад, мечтая

Спастись от мук,

Услышав, злая,

От вас хоть звук,

Вы ж — как немая.

Как рая,

Желая

Близ вас

Быть, о благая, —

Лжеца я,

Ристая,

Сбил в грязь

Как негодяя.

Пред Богом стоя,

Молю его я,

Любовь чтоб спас

Он от разбоя,

Ревнивца злое

Дело расстроя.

Нет вовсе нас,

Коль нас не двое,

Ибо без вас

Ни то ни се я;

Сияньем глаз

Не удостоя,

Какое

Былое

Мне вы

Вручили б! Но и

Средь боя

Пустое —

В любви

Искать покоя.

Как получу я

Ту, в ком впустую

До этих пор

Счастья взыскую?

Ведь вхолостую

О поцелуе

Грезить — позор!

Напропалую,

С бою ваш двор

Все ж не возьму я:

Губит ваш взор

Все подчистую.

Не всуе

Нагую

Вас зреть

Я б стал, ликуя;

Другую,

Не лгу я,

Иметь

И не могу я.

Вместо привета —

Горечь запрета.

Бель-Кавальер,

Прошу ответа:

Чистая это

Разве монета,

Коль лицемер,

Щеголей света

Ставя в пример,

Множит клеветы,

Взяв столько мер

Скрыть суть предмета?

О, где-то

Те лета!

Жду я,

Жертва навета,

Совета;

Без света

Жизнь вся

В траур одета.

Сравнить бы надо

Сверканье взгляда

На Беатрис

С цветеньем сада!

Мне мука ада —

Ваша досада.

В вас все сюрприз

И все отрада,

Любой каприз —

Мне лишь привада,

Когда я близ

Такого клада.

Награда

Вне ряда —

Сердца

Вашего склада.

Измлада

Услада

Певца —

Поиски лада.

Кто, к вам лишь идя,

Близ вас лишь сидя,

Мог в смертный грех

Не впасть при виде

Вас — тот в Аиде,

Вас ненавидя,

Сгинет. В успех

Верю я, видя

Радость утех

В каждом флюиде:

Вы лучше всех —

Я рад планиде!

Предвидя

Бесстыдье,

Служу,

Как тот Эниде,

Но, выйдя

В обиде,

Скажу

Стоп эстампиде.

ПТ, с. 147–149

Пейре Видаль

Мне петь от тоски невмочь,

Ибо недужен мой граф.

Король зато жив и здрав

И столь до лесея охоч,

Что новую я сложу:

С ней в Арагон отряжу

Гильема, и Бласко тоже,

Их вкусы в музыке схожи.

Никто певца не порочь

За то, что, все потеряв,

Желает он не забав,

Но песней скорбь оболочь;

Признаньем я дорожу

Той, по которой тужу,

Она же со мной все строже,

Как тяжки разлуки, Боже!

Ею забыт, я точь-в-точь

Как тот, кого оболгав,

Лишили чести и прав;

Что толку в ступе толочь

Воду, — позор заслужу

Покорством, но так скажу:

Почтенней еврей, похоже,

Чем тот, кто проник к ней все же.

Мне страсть не может помочь:

Там чист золотой расплав,

Где жарки угли, — но нрав

Той, что меня гонит прочь,

Чем я верней ей служу,

Тем тверже, — и вот хожу

К другой, чей прием дороже

Мне поклоненья вельможи.

Трон радости я не прочь

Принять: я стал величав,

Как император, начав

Любить комторову дочь;

Снурки Раймбауды свяжу

В один: в Пуатье и Анжу

Властвовал Ричард, и что же —

С ним были дамы построже.

Готов я, таясь обочь

Дорог, быть целью облав,

Чтоб пастухи, закричав:

«Волк!» — стали гнать меня в ночь;

Я счастлив, когда брожу

По лесу и нахожу

В траве, а не в замке ложе

И снег примерзает к коже.

Кой с кем, Цимбелин, дружу

Я ради вас, но скажу:

Дружить — не одно и то же,

Что стынуть в любовной дрожи.

Волчице принадлежу,

И если еще кружу,

То знаю: раньше иль позже —

Натянуты будут вожжи.

ПТ, с. 157–158

Кастеллоза

* * *

Зачем пою? Встает за песней вслед

Любовный бред,

Томит бесплодный зной

Мечты больной,

Лишь муки умножая.

Удел и так мой зол,

Судьбины произвол

Меня и так извел…

Нет! Извелась сама я.

А вы, мой друг, плохой вы сердцевед,

Любви примет,

Сдружившейся со мной

Тоски немой

Во мне не замечая.

Всеобщий же глагол

Вас бессердечным счел:

Хоть бы приветил, мол,

Несчастной сострадая.

Но я верна вам до скончанья лет

И чту обет

(Хоть данный мной одной!),

Свой долг святой

Безропотно свершая.

Вас древний род возвел

На знатности престол,

Мою ж любовь отмел, —

Для вас не столь знатна я.

Вы для меня затмили целый свет, —

Отказа нет

Для вас ни в чем от той,

Кто день-деньской

Все ждет, изнемогая,

Чтоб ожил тихий дол

И вестник ваш прибрел

Иль пыль клубами взмел

Скакун ваш, подлетая.

Украв перчатку, милый мне предмет,

У вас, мой свет,

Но потеряв покой,

Своей рукой

Ее вам отдала я, —

Хоть грех мой не тяжел,

Но он бы вас подвел,

Коль ревности укол

Не стерпит… та, другая…

Гласят замёты стольких зим и лет:

Совсем не след,

Чтоб к донне сам герой

Ходил с мольбой.

Коль, время выжидая,

Сперва бы сети сплел,

С ума бы донну свел,

То в плен не он бы шел —

Спесивица младая!

Ты б к Самой Лучшей шел

И песню спел, посол,

Как некто предпочел

Мне ту, с кем не чета я.

Друг Славы! Мир не гол

Для тех, кто зло из зол —

В вас холодность обрел,

Но страстью расцветая!

БВЛ, с. 115–116

Аймерик де Пегильян

* * *

В моей любви — поэзии исток,

Чтоб песни петь, любовь важнее знанья, —

Через любовь я все постигнуть мог,

Но дорогой ценой — ценой страданья.

Предательски улыбкой растревожа,

Влекла меня любовь, лишь муки множа.

Сулили мне уста свое тепло,

Что на сердце мне холодом легло.

Хоть жалость и не ставится в упрек,

Но не могу сдержать свое роптанье:

Ведь не любя жалеть — какой тут прок?

Чем медленней, тем горше расставанье.

Нет, в жалости искать утех негоже,

Когда любовь готовит смерти ложе.

Так убивай, любовь, куда ни шло,

Но не тяни — уж это слишком зло!

Смерть жестокá, но более жесток

Удел того, кто жив без упованья.

Как грустно брать воздержности урок

Из милых уст, расцветших для лобзанья!

За счастья миг я все бы отдал, боже, —

Чтоб жизнь опять на жизнь была похожа

(Лишь сердце бы сомнение не жгло,

Что пошутить ей в голову пришло).

Меня в беду не Донны нрав вовлек, —

Сам виноват! Я сам храню молчанье,

Как будто бы, дав гордости зарок,

О днях былых прогнал воспоминанье.

Меж тем любовь одна мне в сердце вхожа,

В нем помыслы другие уничтожа.

Безумен я — немею, как назло,

Когда молчать до боли тяжело!

Она добра, и дух ее высок,

Я не видал прекраснее созданья,

И прочих донн блистательный кружок

С ней выдержать не в силах состязанья.

Она умна не меньше, чем пригожа,

Но не поймет меня по вздохам все же, —

Так что ж тогда узнать бы помогло,

Как властно к ней мне душу повлекло?

Но я судьбой еще наказан строже,

С той разлучен, что мне всего дороже.

Ах, и в тоске мне стало бы светло,

Лишь бы взглянуть на светлое чело!

И в Арагон шлю эту песню тоже.

Король, вы мне опора и надежа,

Да ваших дел столь выросло число,

Что в песню бы вместиться не могло!

БВЛ, с. 148–149

* * *

— Дама, зачем эта пытка так зла?

— Сеньор, речь безумца мне не мила.

— Дама, молю хоть о капле тепла.

— Сеньор, бесплодным мольбам нет числа.

— Дама, немолчна моя вам хвала.

— Сеньор, я желаю вам только зла.

— Дама, тоскою душа изошла.

— Сеньор, а моя зато весела.

— Дама, утешьте последний мой час.

— Сеньор, долго ждать вам, вот весь мой сказ.

— Дама, сиявший мне светоч угас.

— Сеньор, это нравится мне как раз.

— Дама, скорбями чреват ваш отказ.

— Сеньор, разве есть любовь на заказ?

— Дама, единый ваш взор меня б спас.

— Сеньор, не должно быть надежд у вас.

— Дама, я прав не повсюду лишен.

— Сеньор, в добрый путь! Иль ждете препон?

— Дама, любовь к вам мне ставит заслон.

— Сеньор, я не знаю, зачем ей он.

— Дама, со мной слишком резок ваш тон.

— Сеньор, он для вас и изобретен.

— Знать, Дама, непоправим мой урон.

— Сеньор, для меня ваша речь — закон.

— Амор, к равнодушью привел ваш путь.

— Друг, выбрав цель, я не вправе свернуть.

— Амор, зло сразит вас когда-нибудь.

— Друг, вам жалеть не придется отнюдь.

— Амор, не любим я Дамой ничуть.

— Друг, я хотел бы вас с лучшей столкнуть.

— Амор, но боль разрывает мне грудь.

— Друг, я найду, как убытки вернуть.

— Амор, вас к краху ведет ваша прыть.

— Друг, нет причин так меня честить.

— Амор, вы хотите нас разлучить.

— Друг, жить в разлуке милей, чем не жить.

— Амор, я не в силах Даму сменить.

— Друг, вам придется желанья смирить.

— Амор, впредь могу ль я радость вкусить?

— Друг, для того надо ждать и служить.

ПТ, с. 167–168

Пистолета

* * *

Мне б тыщу марок звонким серебром,

Да и червонцев, столько — не беда,

Амбары бы с пшеницей и овсом,

Коров, баранов и быков стада,

В день — по сту ливров, чтобы жить широко,

Да замок бы, воздвигнутый высоко,

Да порт — такой, как любят моряки,

В заливе, при впадении реки.

Но мудрость Соломонову притом

И здравый смысл мне б сохранять всегда,

А давши слово, вспоминать о нем,

Когда придет для дела череда;

Вовек не ведать скупости порока,

Чтоб рыцари не слали мне упрека,

Не пели бы жонглеры-шутники,

Что не видать щедрот моей руки.

Вот стать бы мне красавицы дружком, —

Да чтоб была мила и не горда!

Мне б сотню рыцарей, они б верхом

За мною вскачь неслись туда-сюда,

Блестя бронею и с мечом у бока —

В вооруженье я, признаться, дока!

Да и купцы б везли ко мне тюки —

Тюки бы скоро делались легки!

Кто пропитанья ищет день за днем,

Униженно, сгорая со стыда,

Тех бы созвать к себе в богатый дом —

Пусть не гнетет их горькая нужда, —

Кормить их сытно до любого срока,

А платы с них не требовать жестоко.

Одна помеха — грезам вопреки,

Доходишки мои невелики!

Зато уж вам, любовию влеком,

Я, Донна, отдал сердце навсегда,

А будь я всемогущим королем,

Весь мир принадлежал бы вам тогда.

Но я и так прославлю вас далёко,

При всех дворах, до самого Востока.

Вам посвящу все песни, до строки,

О мой источник счастья и тоски!

БВЛ, с. 153–154

Пейре Карденаль

* * *

Хоть клирик ядовит

И злобою смердит,

А в пастыри глядит, —

Он за одежды чтим.

Смекнул же Изенгрим:

Овечью шкуру надо —

И псам сторожевым

Не уберечь их стада.

В овцу преображен,

В овечий влез загон

И всласть наелся он, —

Вот тем и поп силен!

Наш император мнит,

Что всюду он царит,

Король свой трон хранит,

А граф владычит с ним

И с рыцарством своим, —

Поп правит без парада,

Но поп неодолим,

Нет с этим вором слада.

Поповский трон — амвон,

И под церковный звон

Даятель обольщен,

А поп обогащен.

Тем выше он сидит,

Чем меньше башковит,

Тем больше лжет и мстит,

Тем меньше укротим,

Тем больше риска с ним.

Попы — не Церкви чада:

Враги один с другим,

Они — исчадье ада.

Попами осквернен

Всевышнего закон, —

Так не был испокон

Господь наш оскорблен.

Поп за столом сопит, —

Уже настолько сыт! —

А сам на стол косит,

В жратве неудержим,

Тревогой одержим,

Что жирная услада

Сжуется ртом чужим.

Да для какого ляда,

Не зван, не приглашен,

За стол к нам лезет он?!

Для нищих есть канон,

Вот, получай — и вон!

Арабов защитит

Их мусульманства щит,

Арабам не грозит,

Что поп вотрется к ним,

Смирен, как пилигрим.

А где у нас ограда,

Коль так попов мы чтим

Лишь из-за их наряда?

Но нынче посрамлен

Их черный легион:

Был Фридрих принужден

Поставить им заслон.

Кто ими охмурен,

Да будет упрежден:

Мерзавцев всех времен

Сей сброд затмить рожден!

БВЛ, с. 140–141

* * *

Всем суждено предстать на Страшный суд, —

И сирвентес тому хочу сложить,

Кем был я сотворен и пущен жить, —

Пускай мои стихи меня спасут

И от кромешного избавят ада!

Я Господу скажу: «Ужели надо,

Перетерпев при жизни столько бед,

В мучениях держать за все ответ?»

Блаженных сонмы дерзостью сочтут

О воле всемогущего судить,

Но я, речей не обрывая нить,

Все выскажу, уста мне не замкнут!

Какая вседержителю отрада

Прочь от себя гнать собственное стадо?

Пускай и грешник по скончанье лет

Увидит Божьей благодати свет.

Пусть от усопших рай не стерегут —

Ворота настежь надо бы открыть,

Пришельцев же улыбкою дарить.

Апостол Петр хоть свят, да слишком крут!

К чему красоты царственного града,

Коль кара ждет одних, других — награда?

Хоть царь царей и славою одет,

На ропот мой молчать ему не след.

Ад сатанинский несказанно лют,

Его давно бы надо упразднить,

И ты, владыка, властен так решить —

Освободи ж туда попавший люд!

Тогда чертей бессильная досада

Заставит нас смеяться до упада.

Пусть Сатана не ведает побед

И дел его исчезнет самый след.

Вот я стою, земной окончив труд.

На Господа привык я уповать:

Пускай земные муки мне дадут

Хоть адских мук за гробом не узнать!

А коль не так, зачем же вся надсада

Работнику земного вертограда?

Нет, поверни мне вспять теченье лет,

Чтоб вовсе не рождался я на свет.

В ад низвергать — ни смысла в том, ни лада,

То грех, Господь, то дьявола привада.

На грозный приговор скажу в ответ:

Знать, и в суде Господнем правды нет!

Ты, Приснодева, нам во всем ограда,

И сына умолить ты будешь рада:

Да обретают рай и внук, и дед, —

Сам Иоанн да будет им сосед!

БВЛ, с. 144–145

* * *

Я ненавижу лживость и обман,

Путь к истине единственно мне гож,

И, ясно впереди или туман,

Я нахожу, что он равно хорош;

Пусть сплошь и рядом праведник бедней

Возвышенных неверьем богачей,

Я знаю: тех, кто ложью вознесен,

Стремительнее тянет под уклон.

Любить, как Каин Авеля, крестьян

В самой природе у больших вельмож, —

Бордельным девкам мил чужой карман

Не столь, сколь этим хищникам грабеж;

Будь дырка в теле у таких людей,

Не правду обнаружили б мы в ней,

Но фальшь, ибо в сердцах их заключен

Источник лжи, не знающей препон.

Известен мне баронов целый клан

Цены такой, как со стекляшкой брошь:

Сказать, что это малый лишь изъян,

Не то же ли, что волк с ягненком схож?

Людей пустейших все они пустей

Душой, денье фальшивый их ценней:

Крест, и цветок, и сверху посребрен,

А переплавь — дешевле меди он.

Свой новый изложу Востоку план

И Западу, ждать дольше невтерпеж:

Дать честному согласен я безан,

Коль мне бесчестный — гвоздь ценою в грош;

Дам щедрым марку золота быстрей,

Чем мне су турское — союз рвачей;

Правдивым будет слиток мной вручен,

Будь лживыми яйцом я награжден.

Пергамента клочок и мал, и рван,

Перчатки палец невелик — и все ж

Я напишу на них закон всех стран,

Ибо не труден пирога дележ

Меж честными — их мало: кто щедрей,

Зовет к столу достойных, а гостей

Стекается толпа со всех сторон —

Считает всяк, что он был приглашен.

Нельзя, чтоб урожай похвал с полян

Добра — тот собирал, кто сеет ложь,

Недаром говорят, что коль баран

Ободран, то его не пострижешь;

Нельзя, чтоб где-то трус иль дуралей

Был храброго иль мудреца знатней,

Чтоб праведный был правдой уличен

И мог законник уличать закон.

Хочу сказать сирвентою моей,

Что правды избегающий злодей

Ни здесь, ни там, как ни старайся он,

Не будет к лику славных сопричтен.

Файдит, ступай с сирвентою моей

В Торнель немедля: эн Гигон славней

Всех был бы в мире, но такой, как он,

И мой сеньор эн Эбле де Клермон.

В путь, Раймондет! Сирвенты суть моей

Узнают лишь храбрец и книгочей;

Не пой ее мужлану, ибо он

И слыша не поймет, откуда звон.

ПТ, с. 194–195

* * *

Любовь я ныне славлю всласть:

Она дает мне спать и есть,

Меня не жжет, не студит страсть,

Я не блуждаю где-невесть,

Вдаль не гляжу, зареван,

Не мучит душу мне разлад,

Я не унижен, не распят,

К посланцу не прикован,

Предать меня не норовят,

Дела мои идут на лад.

Против меня не ставят снасть,

Не страшно мимо стула сесть,

Не надо ни изменниц клясть,

Ни грубого ревнивца месть,

Никем не атакован,

Ничьей внезапностью не смят,

Не гнусь под грузом глупых лат,

Не гол, не обворован,

Не говорю, что я объят

Любовью, ни что в сердце ад.

Не говорю, что должен пасть,

Что мук любви не перенесть,

Встреч не ищу, не славлю власть

Той, что могла мне предпочесть

Любого, будь готов он;

Нет дела до ее наград,

До сердца, сданного в заклад;

Не бит, не ошельмован,

Любовью в кандалы не взят,

Напротив, ускользнул и рад.

Благую победитель часть

Избрал: его венчает честь,

А побежденного ждет пасть

Могилы, страшно произнесть,

Но высший тем дарован

Удел, кто из души разврат

Изгнал, кто армией услад

Не мог быть завоеван;

Победа эта им стократ

Важней, чем городов захват.

Хочу на тех охулки класть,

Чья речь — ручей, чьих чар не счесть,

Кто скор корысть красавиц красть,

Вливая ловко в ласку лесть;

Их раж и жар рискован,

Они о нас надменно мнят;

Визг розг и грязь грызне грозят,

Но зря тот арестован,

Чья явь — любовь, а яства — яд;

Плачь, коль оплачен оптом клад.

Курс волей облюбован

Такой, что чувства наугад,

Но не куда хочу летят.

ПТ, с. 196–197

Сордель

* * *

Не мудрено, что бедные мужья

Меня клянут. Признать я принужден:

Не получал еще отказов я

От самых добродетельных из донн.

Ревнивца склонен пожалеть я вчуже:

Женой с другим делиться каково!

Но стоит мне раздеть жену его —

И сто обид я наношу ему же.

Муж разъярен. Да что поделать, друже!

По нраву мне такое баловство —

Не упущу я с донной своего,

А та позор пусть выместит на муже!

Сордель и Пейре Гильем

* * *

— Сеньор Сордель! Так вы опять

Графиню стали осаждать?

С Блакацем вместе вам страдать!

Ведь он, я слышал, ей одной,

Прием встречая ледяной,

Обязан ранней сединой.

— Пейре Гильем! Всевышний, знать,

Чтоб горестям меня предать,

Задумал ей красу придать

Превыше всей красы земной!

Коль умысел таю дурной —

Болтаться мне в петле тугой!

— Сеньор Сордель, как странны вы!

Досель не слышал я, увы,

Чтоб были чувства таковы.

Молва гласит: кто полюбил,

Тот счастья с донной не вкусил,

Коль с нею ложе не делил.

— Пейре Гильем, что суд молвы!

Нет, без мечты сердца мертвы.

Я счастлив выше головы,

Что в ней доверье пробудил,

А взгляд ее мне все б затмил,

Когда бы лаской подарил.

— Сеньор Сордель, в ваш скромный нрав,

Быть может, и поверит граф,

Но, осторожность потеряв,

Как бы не каялся затем!

У вас, простите, кое с кем

Уже так вышло между тем!

— Пейре Гильем, как был я прав,

Врага любви в вас угадав!

Ведь, помня вежества устав,

Граф должен быть и глух, и нем

И мирно спать. Да и зачем

То, что сокрыто, видеть всем!

— Насчет супруга буду нем,

Но все ж готовьте щит и шлем!

— Любовь чревата тем да сем,

Но я не отступлю, Гильем!

БВЛ, с. 155–157

* * *

По эн Блакацу плач я на простой мотив

Начну скорбя; увы, оправдан мой порыв:

Он добрым другом был моим, пока был жив;

Рок злобно поступил, сеньора нас лишив

И в землю вместе с ним все доблести зарыв, —

Ущерб смертельный! Тем спасительней призыв

Взять сердце у него и всем, кто сердцем лжив

Иль боязлив, отдать, их вдосталь накормив.

Пусть первым съест его тот, чья держава — Рим,

Коль местью праведной к миланцам одержим,

Поскольку не они ему — он сдался им

И обездолен, хоть германцами и чтим.

Король французский пусть откусит вслед за ним,

Чтоб вновь Кастилию владением своим

Считать; но матери его силен нажим,

Он не рискнет, им пуще чести мир ценим.

Стою с мольбою пред английским королем,

Пусть сколько может съест и станет храбрецом

И разоренный им самим по лени дом

Возвысит, славою покрыв, а не стыдом.

И должен за двоих Кастилец съесть потом;

Два королевства — не король он ни в одном.

Но и решась, пусть это сделает тайком,

А то узнает мать — побьет его дрючком.

И Арагонец, съев, воинственную дрожь

Почувствует, а то его все стяги сплошь

Покрыл позор, а он бездействует — хорош!

Или Марсель с Милло не ценятся ни в грош?

От сердца пусть вкусит король наваррский тож,

Он не на короля — на графа тянет; что ж,

Из тех, кто и труслив, и ни на что не гож,

Бывает, иногда Бог делает вельмож.

Побольше должен граф Тулузский сердца съесть,

Чтоб земли бывшие и нынешние счесть:

Коль в нем не пробудит другое сердце месть, —

Тем менее у нас надежд на то, что есть.

И граф Прованский съест, чтоб знать, что предпочесть

Чему: жить в бедности иль в гущу боя лезть?

Лишь съев, утраченное мог бы он обресть,

Иначе бремени утрат ему не снесть.

Вельможи не простят мне то, что произнесть

Решился я, хоть им, как мне, противна лесть.

Подай о милости, Утешник Милый, весть —

Ничей отказ мою не уязвил бы честь.

ПТ, с. 188–189

Гираут Рикьер

* * *

Дама к другу не была

Столь строга на этот раз:

Слово встретиться дала

С ним на днях, в вечерний час.

Срок желанный наступил, —

Истерзался друг тоской:

«Ох, томиться день-деньской!

Нет, видать,

Нынче вечера не ждать!»

Страсть жестоко сердце жгла,

Нестерпимая подчас.

День сиял, и ночь не шла.

Бедный друг совсем угас, —

Ждать недоставало сил!

Истерзался друг тоской:

«Ох, томиться день-деньской!

Нет, видать,

Нынче вечера не ждать!»

И любовь его могла

Всем открыться напоказ:

За слезой слеза текла

У несчастного из глаз.

Ясный день не уходил,

Истерзался друг тоской:

«Ох, томиться день-деньской!

Нет, видать,

Нынче вечера не ждать!»

Если встреча нам мила,

Ожиданье мучит нас, —

От него так тяжела

Даже и любовь подчас.

День лишь душу бередил.

Истерзался друг тоской:

«Ох, томиться день-деньской?!

Нет, видать,

Нынче вечера не ждать!»

БВЛ, с. 180–181

* * *

Пора мне с песнями кончать!

Без радости и песни нет.

А радоваться мне не след, —

Чего от жизни ожидать?

В былом не помню светлых дней,

Но нынче дни еще темней.

Ничто надеждой не манит,

Лишь плакать хочется навзрыд.

Нет, песня мне и не сулит,

Что обрету отраду в ней.

Хотя по благости своей

Господь уменье мне дарит

Все в звуках мерных воссоздать:

Веселья хмель, тоски печать,

Скорбь неудач, восторг побед, —

Но поздно я рожден на свет!

На песни — чуть ли не запрет,

Презренью стали подвергать

Высокий дар стихи слагать.

Мил при дворах фиглярский бред,

Нестройный крик и гнусный вид,

А трубадур везде забыт.

Что в век разнузданных вралей

Его удела тяжелей!

Лжехристиане всё наглей, —

Ужель злодейством мир не сыт?

На них одних вина лежит,

Что в правом гневе на людей

Господь послал нам столько бед

И счастью ратному вослед

Нам час пришел — за ратью рать

Святую землю покидать.

Вдвойне нам надо трепетать:

И мавра грозного побед,

И ада — по скончанье лет

Там нашим душам пребывать.

На свете нет греха лютей,

Чем распри меж земных властей,

И дух вражды столь ядовит,

Что вскоре всех нас изъязвит.

Великий Боже, царь царей!

Свои творенья пожалей

И ниспошли безумцам стыд —

Их от греха да отвратит.

О Богоматерь! Поскорей

Сердца надеждой отогрей,

Что сын твой с высоты воззрит —

И мир любовью озарит.

XXVII верс сеньора Гираута Рикьера, год 1292

БВЛ, с. 181–182

* * *

Однажды лугами

К реке в полдень знойный

Я брел наугад,

Настроен дарами

Любви беспокойной

На песенный лад,

И встрече со стройной

Пастушкой, достойной

Беседы, был рад:

Веселый, спокойный,

В манере пристойной

Мне бросила взгляд

Склоненная над

Одним из ягнят.

Спросил я у девы:

«Искусны ль в любви вы?

Любили ли вас?»

Ответила: «Все вы,

Сеньор, столь учтивы,

Что труден отказ».

«Вы, дева, красивы,

И, коль не гневливы,

Тогда всё за нас!»

«Сеньор, те порывы

Безумны и лживы,

Где пыл напоказ».

«Страсть видно на глаз».

«Слепа я как раз».

«О дева, упрямы

Вы стали и строги,

Влюбленность гоня».

«Но вы — данник Дамы,

И ждет на пороге

Друг нежный меня».

«Все это — предлоги;

Без вашей подмоги

Не жить мне и дня».

«По старой, в итоге,

Пойдете дороге,

Ей верность храня».

«Вы тверже кремня».

«Ваш стиль — болтовня».

«О дева, нет сладу

Мне с чувством, чьи новы

И жар, и задор».

«Сеньор, так осаду

Ведут празднословы —

Окончим наш спор».

«Прелестница, что вы!

Хоть вы и суровы,

Я — ваш с этих пор!»

«Сеньор, вы готовы

На все: ваши ковы

Сулят лишь позор».

«Я, дева, хитер».

«Претит мне напор».

«О дева, напротив,

Причина не вы ли,

Что здесь я простерт?»

«Себя озаботив,

Вы лишь углубили

Душевный комфорт».

«Пленять в этом стиле

Меня научили

Уста Бель-Депорт».

«Что ж, вы победили,

По-прежнему в силе

Бесед этих сорт».

«Победой я горд».

«Мой голос нетверд».

«Что было примером

Вам в выборе тона,

Которым я пьян?»

«Сеньор, эн Рикьером

Пропета кансона,

Чей сладок дурман».

«Речь ваша мудрена,

А робость — препона

Исполнить весь план».

«Но Бель-Депорт с трона

Свергать — нет закона,

Вот плана изъян».

«Я ею не зван».

«Захлопнут капкан!»

«Не жду я урона,

Коль в роли патрона

Бертран д’Опиан».

«Сеньор, я от гона

Устала, и стона

Причина — обман!»

«Отныне мой стан —

Средь этих полян».

ПТ, с. 200–202

Жизнеописания трубадуров

Монах Монтаудонский

Монах Монтаудонский родом был овернский дворянин из замка под названием Вик, что близ Орлака, и был отдан в монахи в аббатство Орлакское. И поручил ему аббат приорат Монтаудонский, о каковом он весьма радел. Еще в монастыре стал он стихи слагать и сирвенты на злобы дня, и рыцари, и сеньоры округи той, забрав из монастыря его, стали ему оказывать всяческие почести, все ему даря, что ему ни понравится и чего он ни попросит; он же все это нес в Монтаудонский свой приорат. Не снимая одеяния, он между тем отстроил и весьма украсил свою церковь. После того возвратился он в Орлак к аббату своему и, доложив, как он украсил Монтаудонский приорат, благословения просил поступить в распоряжение эн Альфонса, короля Арагонского, и благословил его аббат. Король же потребовал, чтобы он мясо ел, ухаживал за дамами, кансоны слагал и пел, и так он и стал делать; и назначили его в Пюи Санта-Мария главой всего двора и распорядителем соколиного приза.

Долгое время правил он двором Пюи, пока сам двор сей не угас. Тогда отправился он в Испанию, где все короли и сеньоры превеликие ему оказали почести. И прибыл он там в приорат под названием Вилафранка, что в ведении аббатства Орлакского, и аббат приорат передал ему сей, он же, весьма его обогатив и украсив, дни свои там скончал и умер. Множество сложил он прекрасных кансон, из которых некоторые здесь написаны, как вы сейчас услышите:

Гостил я в раю на днях

И до сих пор восхищен

Приемом того, чей трон

Встал на горах и морях,

Кто свет отделил от теми;

И он мне сказал: «Монах,

Ну как там Монтаудон,

Где больше душ, чем в Эдеме?»

* * *

«Господь, в четырех стенах

Келейных я заточен;

Порвал не один барон

Со мной, пока я здесь чах,

Неся служенья Вам бремя;

Мне в милостях и благах

Не отказал лишь Рандон

Парижский вместе со всеми».

* * *

«Монах, ходить в чернецах

Не мною ты умудрен,

А также нести урон

В честолюбивых боях

Иль сеять раздоров семя;

Ты лучше шути в стихах,

А братией будет учтен

Барыш на каждой поэме».

* * *

«Господь, звучащий в строках

Песенных суетный тон —

Грех, а гласит Ваш закон,

Что мертв погрязший в грехах;

Я ключ не нашел к проблеме,

Лишь чувствую Божий страх

И, путь забыв в Арагон,

Об пол разбиваю темя».

* * *

«Монах, потерпел ты крах,

Когда не пошел вдогон

За тем, чей лен — Олерон;

Так вот: кто был с ним в друзьях,

Кого он спас в свое время,

Кто знал, что в его дарах

Вес стерлингов не сочтен, —

И предал! — король не с теми».

* * *

«Господь, это Вашей взмах

Десницы к тому, что он

Не встречен, ибо пленен,

Привел — все в Ваших руках;

Плывет сарацинов племя

К Акре на всех парусах,

И, значит, тот обречен,

Кто вдел для Вас ногу в стремя».

* * *

Хоть это и звучит не внове,

Претит мне поза в пустослове,

Спесь тех, кто как бы жаждет крови,

И кляча об одной подкове;

И, Бог свидетель, мне претит

Восторженность юнца, чей щит

Нетронут, девственно блестит,

И то, что капеллан небрит,

И тот, кто, злобствуя, острит.

Претит мне гонор бабы скверной

И нищей, а высокомерной;

И раб, тулузской даме верный

И потому ей муж примерный;

И рыцарь, о боях и проч.

И как до рубки он охоч,

Гостям толкующий всю ночь,

А сам бифштекс рубить не прочь

И перец в ступке натолочь.

Претит — и вы меня поймете —

Трус, ставший знаменосцем в роте,

И ястреб, робкий на охоте,

И если гущи нет в компоте;

Клянусь святым Мартином, не

Терплю я вкус воды в вине,

Как и участье в толкотне

Калек, ибо приятней мне

Быть одному и в тишине.

Претит мне долгая настройка

Виол, и краткая попойка,

И поп, кощунствующий бойко,

И шлюхи одряхлевшей стойка;

Как свят Далмаций, гнусен тот,

По мне, кто вздор в гостях несет;

Претит мне спешка в гололед,

Конь в латах, пущенный в намет,

И в кости игроков расчет.

Претит мне средь зимы деревней

Плестись, коль нет приюта мне в ней,

И лечь в постель с вонючкой древней,

Чтоб в нос всю ночь несло харчевней;

Претит — и даже мысль мерзка! —

Ждать ночью мойщицу горшка;

И, видя в лапах мужика

Красотку, к ней исподтишка

Взывать и тщетно ждать кивка.

Претят наследников уловки,

Клянусь Творцом, и без сноровки

Кикс, сделанный в инструментовке,

И ростовщик, что ждет поклевки;

Как свят Марсель, осточертел

Мне плащ в два меха, и прицел

Трех братьев на один надел,

Четырехгранность пик и стрел,

И кто богат, а не у дел.

И не терплю я, Боже правый,

Чтоб резал мясо мне лишавый,

И стол под скатертью дырявой,

И тяжкий груз кольчуги ржавой;

Мне тошно высадки в порту

Ждать в ливень на сквозном ветру,

И наблюдать друзей войну,

И, чуя в сердце маету,

Зреть в каждом равную вину.

Прибавлю, что мне также тяжки

Девицы уличной замашки,

Курв старых крашеные ряшки

И фат, в свои влюбленный ляжки;

Претит мне — о святой Авон! —

У тучных женщин узость лон,

Под ноль стригущий слуг барон;

И бденье, если клонит в сон, —

Вот худший для меня урон.

Но тем я полностью задрочен,

Что, в дом войдя, насквозь промочен

Дождем, узнал, что корм был сочен

Коню, но весь свиньей проглочен;

Вконец же душу извело

С ослабшим ленчиком седло,

Без дырки пряжка и трепло,

Чьи речи сеют только зло,

Чьим гостем быть мне повезло.

Жизнеописания, с. 153–156

Гильем де Кабестань

Эн Раймон де Кастель Руссильон был, как вы знаете, сеньор доблестный. Имел он женою мадонну Маргариту, прекраснейшую из дам, каких только знавали в те времена, одаренную всеми прекрасными свойствами, добродетелями и учтивостью. И вот случилось, что Гильем де Кабестань, сын бедного рыцаря из замка Кабестань, прибыл ко двору эн Раймона Руссильонского, предстал перед ним и спросил, не угодно ли тому, чтоб он поступил к нему на службу. Эн Раймон, видя, что Гильем красив и пригож, сказал ему, что тот будет желанным гостем и предложил остаться при дворе. Итак, Гильем остался и вел себя столь учтиво, что все, от мала до велика, его полюбили; и так он сумел отличиться, что Раймон пожелал, чтобы он стал пажом мадонны Маргариты, жены его, и так и было сделано. После того постарался Гильем отличиться еще больше и словом, и делом. Но, как обычно бывает в делах любовных, случилось, что Амор пожелал овладеть мадонной Маргаритой и воспламенил ее мысли. И так угодны стали ей поступки Гильема, слова его и повадка, что однажды она не смогла удержаться и спросила: «Гильем, если бы какая-нибудь дама сделала вид, что любит Вас, осмелились бы Вы полюбить ее?» Гильем же, догадавшись, в чем дело, отвечал ей, не таясь: «Да, конечно, сеньора моя, лишь бы видимость эта была правдивой». И сказала дама: «Клянусь святым Иоанном, Вы добрый дали ответ, как и подобает отважному мужу; но теперь я хочу Вас испытать, сможете ли Вы познать и уразуметь на деле, какая видимость бывает правдива, а какая нет». Гильем же, когда услыхал эти слова, ответил: «Госпожа моя, пусть будет так, как Вам угодно».

И вот, меж тем как он пребывал после этого в задумчивости, Амор тотчас же повел против него войну. И мысли, какие Амор посылает слугам своим, проникли в самую глубину его сердца, и с того времени сделался он слугою Амора и стал слагать строфы, приятные и веселые, и дансы, и кансоны на приятный напев, что всем нравилось, а больше всего той, для кого он пел. И вот Амор, который дарит слугам своим, когда ему заблагорассудится, должную награду, пожелал наградить Гильема: и начал он, Амор, донимать даму любовными мечтаниями и размышлениями столь сильно, что та ни днем, ни ночью не знала отдыха, все время думая о доблести и достоинствах, которые столь обильно находились и обитали в Гильеме.

Однажды случилось так, что дама позвала к себе Гильема и сказала ему: «Гильем, скажите мне, как Вы полагаете, — вид мой правдив или обманчив?» Гильем же ответил: «Мадонна, Бог мне свидетель, с того мгновения, как я стал Вашим слугою, в сердце мое ни разу не проникла мысль, что Вы не лучшая из всех дам, когда-либо живших, и не самая правдивая на словах и в обхождении. Этому я верю и буду верить всю жизнь». И дама ответила: «Гильем, говорю Вам, если Бог мне поможет, Вы никогда не будете мною обмануты, и Ваши мысли обо мне не будут тщетны или потрачены напрасно». И она протянула руку и ласково обняла его в горнице, где оба они сидели, и предались они утехам любви. Но вскоре наветчики, — да поразит их Бог своим гневом, — начали говорить и толковать об их любви, по поводу песен, которые слагал Гильем, утверждая, что он полюбил госпожу Маргариту, и до тех пор болтали об этом вкривь и вкось, покуда дело не дошло до ушей эн Раймона. Тот был этим весьма удручен и сильно опечалился, ибо ему предстояло потерять оруженосца, коего он любил, а еще больше из-за бесчестия своей жены.

Случилось однажды, что Гильем отправился на соколиную охоту с одним лишь стремянным; и эн Раймон велел спросить, где он; и слуга ответил, что на соколиной охоте, а другой, знавший где он, сказал, что в таком-то месте. Тотчас эн Раймон спрятал под платье оружие, велел привести коня и направился совсем один к тому месту, где был Гильем, и скакал до тех пор, пока его не отыскал. Когда же Гильем его увидел, то сильно удивился, и тотчас пришли ему на ум зловещие мысли, и он отправился к нему навстречу и сказал:

«Сеньор, добро пожаловать. Почему это Вы совсем один?» И эн Раймон ему ответил: «Гильем, для того ищу я Вас, чтобы развлечься с Вами вместе. Вы ничего не поймали?» — «Я ничего не поймал, сеньор, ибо ничего не нашел; а кто мало находит, ничего и не ловит, говорит пословица». И сказал тогда эн Раймон: «Ну, так оставим эту беседу, и, помня о той верности, которою Вы мне обязаны, ответьте правдиво о тех вещах, о которых я хочу спросить Вас». И Гильем ему ответил: «Клянусь Богом, сеньор, если это такая вещь, какую можно сказать, я скажу Вам ее». И сказал эн Раймон: «Я хочу, чтобы полностью и без всяких уловок ответили Вы на то, о чем я спрошу Вас». И сказал Гильем: «Сеньор, о чем бы Вы ни пожелали спросить меня, я на все правдиво Вам отвечу». Тогда эн Раймон спросил: «Гильем, если дороги Вам Бог и святая вера, скажите: есть ли у Вас возлюбленная, ради которой Вы поете и к которой Вы охвачены любовью?» И ответил Гильем: «Сеньор, как бы мог я петь, если бы не нудил меня Амор? Узнайте же, сеньор, истину: Амор всего меня держит в своей власти». И эн Раймон ему ответил: «Охотно верю, ибо иначе как могли бы Вы так хорошо петь? Но я хочу знать, кто Ваша дама». И сказал Гильем:

«Ах, сеньор, ради Господа Бога, подумайте сами, чего Вы от меня требуете. Ведь Вы хорошо знаете, что негоже называть имя своей дамы и что Бернарт де Вентадорн сказал:

Чутье дает прямой совет:

Кто ни спросил бы об удаче,

Лги без зазренья, все иначе

Представь, запутывая след.

Ведь иногда хранитель тайн

И ненадежен, и случаен.

Ты лишь тому секреты объяви,

Кто сможет послужить твоей любви».

И эн Раймон ответил: «Даю Вам слово, что буду служить Вам, поскольку это в моей власти». И так он настаивал, что Гильем ему сказал:

«Сеньор, знайте, что я люблю сестру мадонны Маргариты, Вашей жены, и думаю, что она меня тоже любит. Теперь, когда Вы это знаете, прошу Вас помочь мне или, по крайней мере, не чинить мне помехи». — «Вот моя рука и слово, — сказал эн Раймон, — я клянусь Вам и обещаю всю мою власть употребить в Вашу пользу». Тут он поклялся ему и, поклявшись, сказал: «Я хочу отправиться вместе с Вами в ее замок, ибо он отсюда близко». — «И я Вас очень прошу об этом», — отвечал Гильем. Итак, они направились к замку Льет. И когда прибыли они в замок, их очень хорошо приняли там эн Роберт Тарасконский, который был мужем мадонны Агнес, сестры госпожи Маргариты, и сама мадонна Агнес. И эн Раймон взял мадонну Агнес за руку, отвел ее в опочивальню и усадил рядом с собой на ложе. И сказал эн Раймон: «Теперь поведайте мне, свояченица, со всею правдивостью, которою Вы мне обязаны, любите ли Вы кого-нибудь любовью?» И она сказала: «Да, сеньор». — «А кого?» — спросил он. «О, этого я Вам не скажу, — ответила она. — О чем это Вы толкуете со мной?»

Но он так ее упрашивал, что она сказала, что любит Гильема де Кабестаня. Сказала же она это потому, что видела Гильема задумчивым и печальным и хорошо знала, что он любит ее сестру, и потому боялась, что эн Раймон замыслит злое против Гильема. Такой ответ доставил эн Раймону большую радость. Мадонна же Агнес все рассказала своему мужу, и тот сказал, что она очень хорошо сделала, и обещал предоставить ей свободу делать и говорить все, что только может спасти Гильема, и мадонна Агнес не преминула так и поступить. Она позвала Гильема к себе в опочивальню и оставалась с ним наедине столько времени, что эн Раймон подумал, что они предаются любовным утехам; и все это было ему приятно, и он начал уже думать, что все, что наговорили ему, было неправдой и что люди болтали это на ветер. Мадонна же Агнес и Гильем вышли из опочивальни, и тут подали ужинать, и все поужинали в большом веселье. А после ужина мадонна Агнес велела поставить кровати их обоих около самой ее двери, и Гильем и дама притворялись столь искусно, что Раймон поверил, что Гильем спит с нею.

И вот, на другой день пообедали они весьма весело в замке и после обеда уехали, отпущенные с пышностью и почетом, и вернулись в Руссильон. И эн Раймон, как можно скорее попрощавшись с Гильемом, пошел к своей жене и рассказал обо всем, что видел, о Гильеме и о сестре ее, от чего жена его всю ночь провела в большой печали. А на другое утро она велела позвать Гильема, обошлась с ним плохо и назвала его неверным другом и изменником. А Гильем попросил у нее пощады, как человек, который совсем неповинен в том, в чем его обвиняют, и рассказал обо всем, что произошло, слово в слово. И дама призвала к себе сестру и от нее узнала, что Гильем невиновен.

И вот, приказала она по этому случаю, чтобы он сочинил песню, в каковой высказал бы, что никогда, кроме нее, ни одной женщины не любил, и тогда он сложил кансону, в коей говорится:

Сладостно-злая

Грусть, что Амор мне дал,

Жжет, заставляя

Песней унять накал

Страсти: пылая,

Я б Вас в объятьях сжал,

Но, столь желая,

Я Вас лишь созерцал.

Что ж, я в Ваших руках;

Видя гневный их взмах,

Превращаюсь я в прах,

Так как верен обету;

К Вам стремлюсь, будто к свету,

Я, блуждая впотьмах;

Вас я славлю в стихах.

* * *

Пусть, гнев являя,

Амор Вас охранял,

Премного зла я

Из-за него приял,

Радость былая

Ушла, я грустен, шал:

Любви желая,

От ее плачу жал.

От любви я исчах,

С Вами я нежен в снах,

Наяву ж — не в ладах,

Напоказ всему свету,

За какую монету

Вы мой примете страх?

Ибо я вновь в бегах.

* * *

Эскиз к портрету

Я набросать хотел:

Улыбку эту,

Стан, что строен и бел.

Когда б воспету

Мной, как воспеть я смел

Вас, быть завету

С Богом — в Раю б я пел!

Вам я служить готов

Ради десятка слов;

Мне дарёных платков

Не храню, не ищите!

Нет во мне прежней прыти,

Нежных дам тщетен зов.

Мой алтарь — Ваш альков.

* * *

Я рад рассвету:

Едва он заалел,

Любви примету

Я в нем найти успел;

Не вняв запрету,

Я пал, лишь Вас узрел;

Увы, поэту

Любить — один удел.

Неприветлив Ваш кров,

Нрав Ваш тверд и суров.

Я лишен всех даров:

Что ж, кто может — берите!

Только мне разрешите

Ждать, что дрогнет засов,

Коль мой жребий таков.

* * *

Тоскою рвите

Сердце мне пополам,

Но в дом впустите

Амора — пусть он сам

В тайном укрытье

Возведет себе храм;

Слух свой склоните

К слезным моим мольбам.

Причиняя мне вред,

Злом Вы полните свет;

Коль одну из бесед

Вы б вели с прямотою,

Сказав, чего я стою,

Любите Вы иль нет,

Я б не ждал столько лет.

* * *

Я слаб в защите —

Крепость без боя сдам;

Милость явите —

Честь будет призом Вам;

Знать не велите

Зависти к королям:

Быть в Вашей свите

Мне приятней, чем там.

Коль пошлете мне вслед

Лишь прохладный привет,

Им я буду согрет.

Ах, любви полнотою

Душу мою — пустою

Оставлять Вам не след.

Что ни жест, то запрет!

* * *

Пусть Ваш ответ — запрет,

Вас считаю святою

И стремлюсь со тщетою

Свой исполнить обет,

Худших не чая бед.

* * *

Эн Раймон, красотою

В рабство взят Ваш сосед,

Жертва ее побед.

И когда эн Раймон де Кастель Руссильон услыхал кансону, которую сложил Гильем для жены его, он призвал Гильема явиться к нему как бы для беседы довольно далеко от замка, и отрубил ему голову, и положил ее в охотничью сумку, а сердце вырезал из тела и положил вместе с головой. Вернувшись же в замок, он приказал изжарить сердце и подать его на стол жене, и заставил ее съесть его; а она не знала, что она ест. Когда же кончила она есть, встал эн Раймон и сказал жене, что съела она сердце эн Гильема де Кабестаня, и показал голову, и спросил ее, пришлось ли сердце Гильема ей по вкусу. И она как услышала, что он ей сказал, и увидела голову эн Гильема, и узнала ее, то, отвечая ему, сказала, что сердце было такое хорошее и вкусное, что никогда никакая пища и никакое питье не заглушат у нее во рту вкуса, который оставило сердце сеньора Гильема. И тогда кинулся на нее эн Раймон с мечом, она же побежала от него, бросилась с балкона и разбила себе голову.

Стало это известно по всей Каталонии и во всех землях короля Арагонского, и король Альфонс и все сеньоры тех мест погрузились в великую скорбь и великую печаль по поводу смерти эн Гильема и дамы его, которую эн Раймон столь гнусно умертвил. И собрались сородичи Гильема и дамы, и все куртуазные рыцари той округи, и все влюбленные, и объявили ему войну не на жизнь, а на смерть. И король Арагонский, узнав о смерти дамы и рыцаря, схватил Раймона, опустошив замок его и владение, а тела Гильема и дамы его положить повелел в гробницу, воздвигнутую перед входом в церковь города Перпиньяна, богатого града на равнине Руссильонской, что во владении короля Арагонского. И долгое время все куртуазные рыцари и дамы Руссильона и Серданьи, Колофена и Риполя, Пейралады и Нарбонны ежегодно устраивали им поминки, и все истинные влюбленные молили Бога о спасении их душ. А эн Раймона де Кастель Руссильона король взял в плен и лишил всего, чем он владел, замок его опустошил, а самого его держал в тюрьме, пока тот не умер, а все его имение отдал сородичам Гильема и дамы, которая из-за него умерла.

Жизнеописания, с. 240–246

Мария Вентадорнская

Вы уже слыхали о мадонне Марии Вентадорнской, как о наиславнейшей из дам, когда-либо живших в Лимузене, много творившей добра и бежавшей всякого зла. Во всех деяниях своих она руководствовалась законами вежества, и никакое бездумие не подбивало ее на необдуманные поступки. Одарил ее Господь прелестью лица и изяществом, коим не требовалось никаких прикрас.

Между тем Ги д’Юссель, как уже слыхали вы в песне «Я, злая Дама, прогнан Вами с глаз…», лишился своей дамы и пребывал в великой тоске и кручине. Долгое время не пел и не слагал он песен, отчего все достойные дамы округи той скучали, а больше всех мадонна Мария, ибо ее-то Ги д’Юссель и славил во всех своих кансонах. Графу же Марки по имени эн Уго ло Брюн, бывшему ее рыцарем, оказывала она всю любовную честь, какую может дама оказать рыцарю своему.

И вот однажды, когда граф Марки проводил с нею время в куртуазном ухаживании, вышел и у них спор. Граф утверждал, что всякий истинно влюбленный, доколе он даме своей верен, и ежели дама любовь свою ему отдала, рыцарем его избрав или другом, столько же власти имеет над дамой своей, сколько и та над ним. Мадонна же Мария отрицала, что друг может иметь над нею власть. Случилось тогда же быть при дворе мадонны Марии эн Ги д’Юсселю, и та, желая вернуть его к песням и усладам, сложила строфу, в которой вопрошала его, может ли друг дамы иметь над нею столько же власти, сколько она над ним. Так вызвала его мадонна Мария на куртуазное прение, и сложили они такую тенсону:

Ги д’Юссель, сердит мой упрек:

Почему, о пенье забыв,

Вы молчите? Талант Ваш жив,

И к тому же Вы любви знаток;

Так ответьте, должно ль даме в обмен

На страстность представленных другом сцен

С ним столь же страстный вести разговор?

С такой точкой зренья возможен спор.

На Мария, изящный слог

Позабыт мной, как и мотив

Сладостный, но на Ваш призыв

Я откликнусь десятком строк:

Итак, дать обязана Дама взамен

Любви — любовь, ту назначив из цен,

Чтоб равенство соблюдал договор

Без счетов, кто кем был до этих пор.

Ги, влюбленный, подав намек

Даме, должен быть терпелив

И благодарить, получив

Милость в должном месте в свой срок;

Пусть просит, не поднимаясь с колен:

Она — и подруга, и сюзерен

Ему; превосходство же ей не в укор,

Поскольку он друг ей, но не сеньор.

Дама, или Вам невдомек,

Что учтива, как друг учтив,

Дама быть должна: ведь порыв

Одинаковый их увлек;

Если ж попала к нему она в плен,

Пусть подчиняется, из-за измен

Не начиная с возлюбленным ссор, —

Должен быть весел всегда ее взор.

Ги д’Юссель, но свершить подлог

Может всякий, кто сердцем лжив:

Вот влюбленный, руки сложив,

Молвит Даме, упав у ног:

«Молю Вас мне выделить в сердце лен!»

Поднимут же — буркнет: «Любовь — лишь тлен!»

Кто нанят слугой, не будь столь хитер,

Чтоб хозяин с тобой делил свой двор!

Дама, Вы лишь то, сколь жесток

Нрав Ваш, явите, прав лишив

Друга, с кем — сердца ваши слив —

Одарил Вас поровну рок;

Хотите ль, чтоб он пред Дамой согбен

Стоял всю жизнь и не ждал перемен?

Признайтесь, что мысль такая — позор,

Он равен любой из ваших сестер.

Жизнеописания, с. 119–120

ФЛАМЕНКА

* * *

(Амор, посетивший Гильема, на время погрузил его в любовное забытье)

Любовь, свой нанеся визит

 2170 Гильему, возвращает телу

Рассудок; предается делу

Дневному вновь оно; светло,

Хоть веки смежены, чело

И все лицо, столь ярок пыл

Зари; когда же он открыл

Глаза, сияя, солнце встало.

Гильем прекрасен, щеки алы.

Из мест, где был, выходит он,

Как будто удовлетворен,

2180 Что отдохнул, трудом тяжелым

Измучившись, и встал веселым.

Слуга так плакал, что потоки

Слез замочили лоб и щеки

Гильемовы. «Сеньор, вы спали

Так долго, что в большой печали

Я был», — он молвил и утер

Глаза салфеткою. Сеньор

Ему в ответ: «Твоих скорбей

Источник — в радости моей».

2190 Впрямь, то, что в горе ты великом,

Напрасно выражать лишь криком,

Рубаху и штаны Гильем

Надел; на беличью затем

Накидку сел он у окна.

По руку правую стена

Той башни. Смотрит, обуваясь,

Он на нее не отрываясь;

Одет изящно: на ногах

Не башмаки, но в сапогах

2200 Любил ходить он остроносых,

Должно быть, из Дуэ привез их.

Не станет шерстяных чулок

Носить, коль не обтянут ног.

Он ахи испускал и охи

И прибавлял при каждом вздохе:

«Держать ее в плену — злой грех.

О, существо прекрасней всех,

Достоинств редких средоточье.

Не дайте умереть, воочью

2210 Узреть вас перед тем не дав!»

Велит нести кафтан. Стремглав

Бежит за ним слуга, в ком толку

Не на одну б хватило пчелку,

Кто деятельней и живей,

Чем ласочка иль муравей.

Принесен таз с водой. Сперва

Гильем умылся; рукава

Затем пришил изящным швом

Иглой серебряной; потом

2220 Накинул плащ из шерсти черной

И оглядел себя — зазорный

Не мог замечен быть изъян

В наряде тех, кто шел из ванн.

* * *

(Гильем вместе с хозяином гостиницы отправляется в церковь)

Тут входит Пейре Ги как раз:

«Сеньор, дай бог, чтоб всякий час

Дня, доброго уже вначале,

Был добр для вас. Вы рано встали!

А мессу между тем поздней

Начнут: быть пожелав на ней,

2230 Опаздывает госпожа».

Гильем ответствует, дрожа:

«Пойдемте лучше прямо в храм

И совершим молитву там,

А после воздухом подышим,

Покуда звона не услышим». —

«Не откажу, — тот молвит, — славный

Сеньор, вам в этом; в мере равной

Во всем, что вам придет на ум».

Гильем хранил в одной из сум

2240 Дорожных новый пояс: в пряжке,

Французской ковки, без натяжки

На марку серебра почти,

Коль на весы ее снести.

На славу пояс был сработан,

Хозяину его дает он.

Тот кланяется куртуазно:

«Сеньор, столь дар несообразно

Богат ваш, помоги мне Бог,

Что буду думать, чем бы мог

2250 Вас отблагодарить: роскошен

Подарок, я им огорошен.

Словно гостинец новогодний,

Он всех полней и превосходней:

С массивной пряжкой вещь из кожи

Ирландской стоит здесь дороже

Любых сокровищ; больше им

Доволен я, чем золотым».

Хозяин был отменных правил,

Женитьбой же себя избавил

2260 Удачно он от всех хлопот

О тех, кто у него живет.

Хоть в монастырь они вдвоем

Идут, но каждый о своем

Задумался: ведь у Гильема

Любовь — единственная тема,

А у другого постоянны

Две темы — прибыли и ванны,

И мысль, что гость принять захочет

Хоть завтра их, его уж точит.

2270 Встал на колени, как вошел

Во храм, Гильем и на престол

Апостола Климента строго

И пылко стал молиться Богу;

Марию-Деву помогать,

Святого Михаила рать

И всех святых усердно молит,

Три раза Отче наш глаголет,

Затем молитовку — творенье

Отшельника — перечисленье

2280 Семидесяти двух имен

Творца, в каких открылся он

Евреям, римлянам и грекам.

Молитва эта человеком

Руководит, любить творца

Настраивая и сердца

Уча добру. Кто с нею дружит,

От Бога милости заслужит;

Для тех немыслим злой конец,

Кто отдает ей пыл сердец

2290 Иль, записав, у сердца носит.

Гильем молитву произносит

И открывает наугад

Псалтырь, и попадает взгляд

На стих знакомый: Возлюбих.

«Бог знает нужды чад своих», —

Шепнув, отводит от страниц

Глаза и опускает ниц.

Затем осматривает храм;

Но он, гадая, где бы там

2300 Сидеть удобно было даме,

Не знал, что помещали в храме

Ее в курятне на запор.

* * *

(В храм приходит Фламенка в сопровождении своего ревнивого мужа эн Арчимбаута)

Гильема сердце сильно бьется,

Никак он дамы не дождется.

Он видит в каждой новой тени,

Пересекающей ступени,

Эн Арчимбаута. Люди в храме

 Выстраиваются рядами.

Но вот вся паства подошла

И третьи бьют колокола,

2440 И тут-то после всех возник

В дверях безумец, видом дик,

В щетине, ряжен как попало,

Рогатины недоставало,

Чтоб стал он чучелом вполне,

Какое ставят на холме

Крестьяне против кабанов.

И рядом с тем, чей вид таков,

Красавица Фламенка шла,

Хоть сторонилась, как могла,

2450 Настолько был ей гадок он,

Вот стала на порог — поклон

Отдать смиренный. В этот миг

Гильем Неверский к ней приник

Впервые взором — хоть плохая

Была возможность; не мигая,

В томленье, на судьбу в обиде,

Вздыхал он, черт ее не видя.

Но тут Амор шепнул: «Ее

Спасти — намеренье мое.

2460 Но покажи и ты свой норов,

Однако не бросая взоров,

Чтоб не заметил кто-нибудь.

Я научу, как обмануть

Ревнивца так, чтоб проклял он

Тот день, когда на свет рожден.

И за вуаль, и за тебя

Я отомщу». Гильем, скорбя,

Поскольку дама в то мгновенье

Зашла в закут, стал на колени.

2470 Священник начал Окропи мя,

Гильем, призвав Господне имя,

Прочел весь стих; клянусь, доселе

Здесь ни читали так, ни пели.

Священник с клироса к народу

Сошел, ему крестьянин воду

Свяченую принес, и он

Направо двинулся, в загон

Эн Арчимбаута. Пеньем всем

Вдвоем с хозяином Гильем

2480 Руководил; но были зорки

Его глаза, и вид каморки

Сквозь узкий ход ему открыт.

Иссопом капеллан кропит,

Лия подсоленную влагу

Фламенке на голову, благо

Открыла волосы сеньора,

Чтоб омочить их, до пробора;

И кожа у нее была

Нежна, ухожена, бела.

2490 Горели волосы светло,

Поскольку в этот миг взошло

Любезно солнце и по даме

Скользнуло беглыми лучами.

Гильем, хотя узрел лишь малость

Сокровища — Амора шалость, —

Возликовал в душе, столь славен

Был signum salutis[310] и явен.

Фламенка, с. 70–72,72—75,79–80

ПЕСНЬ О КРЕСТОВОМ ПОХОДЕ ПРОТИВ АЛЬБИГОЙЦЕВ

Часть первая, написанная клириком Гильемом из Туделы

* * *

(Начало Крестового похода)

ЛЕССА 2

Мои сеньоры! Эта песнь писалась для людей…

Живой александрийский стих был образцом для ней,

Чтоб мог ее пересказать сказитель-грамотей.

Начнем же. Ересь поднялась, как гад со дна морей

(Господь ее да поразит десницею своей!),

Попал весь Альбигойский край в охват ее когтей —

И Каркассонн, и Лорагэ. Легли по шири всей —

От стен Безье до стен Бордо — следы ее путей!

К неложно верящим она пристала как репей,

И были там — я не совру — все под ее пятой.

Сам папа римский сник от бед и потерял покой,

И весь его богатый клир охвачен был тоской,

Ведь ересь с каждым днем росла, являя облик свой.

Немало пастырей святых отправилось на бой

С Великой ересью! И все пошли туда толпой…

Цистерцианский орден был там первой головой.

Там проповедовал Осма (старик, прелат святой),

А супротив болгарин был, поклонник веры злой,

На каркассоннских площадях перед толпой людской.

Из Арагона сам король там был со свитой всей,

Но удалился он, едва почуял смысл речей,

И о коснеющих во лжи, узнал он гонор чей,

Послал в Ломбардию письмо — в Рим, для святых властей.

Скажу, коль Бог благословит, что эти люди злей,

Чем яблоко грызущий червь, гнилых плодов гнилей,

Ведь слышим мы уже пять лет их непотребный лай.

Совсем у Господа от рук отбился этот край!

Чем в схватке яростней глупцы, тем ближе бездны край,

Ведь им, пока идет война, не будет, так и знай,

Пощады на земле.

ЛЕССА 4

Аббат цистерцианцев (тот, кого Господь любил),

Носивший имя брат Арнаут, опорой братьям был

(Тем, что отправились пешком или на мулах пыл

Сбивать с упорствующих в лжи и с тех, кто в ересь впал).

Но хоть словами каждый брат упрямцев побивал,

Сей люд свою неправоту ни в чем не признавал!

Пейре де Кастельно тогда Господень путь привел

В Прованс, где он своим трудам последний счет расчел

С Тулузским графом и того от Церкви отлучил,

Ведь граф соседей разорял и грабежи чинил.

Но графский конюший один все в темноте бродил

И, сердцем злобу возлюбя, от графа милость ждал.

Он свой предательский кинжал прелату в бок всадил,

Убил де Кастельно, затем, дурных наделав дел,

Избрал убежищем Бокэр, лен графа и удел.

Но перед смертью к небесам всё руки возводил

Благочестивый Кастельно и Господа просил,

Чтоб неразумному слуге тот смертный грех простил;

И перед Богом и людьми убийство отпустил.

Он причастился, лишь петух вновь утро возвестил;

Его душа слетела с уст, лишь край небес зардел, —

И всемогущий наш Господь ее в раю призрел.

Над мертвым телом в Сен-Жиле всю ночь огонь горел,

И на святых похоронах весь клир молитвы пел.

ЛЕССА 5

Когда известье, что легат заколот, в Рим пришло,

То папа чуть не умер сам, узнав про это зло,

Печаль, испытанную им, представить тяжело.

К святому Якову воззвал, оставив все дела,

Святейший папа — и к Петру, чья в раке плоть была, —

И для анафемы свечу возжег, взяв со стола.

Цистерцианец брат Арнаут, чье сердце горе жгло,

Там был, а также латинист и клирик мэтр Мило,

Двенадцать кардиналов вкруг, склонив в тоске чело.

Там и подписан был указ, на деле злой зело,

По коему людей, что кур, взрезали на земле —

И знатных девушек, и дам! Уж не найти в золе

От них ни юбки, ни плаща, ни броши, ни колье

От стен далекого Бордо до башен Монпелье,

Поскольку папа приказал те земли сжечь дотла.

Вот так об этом рассказал магистр Понс де Мила,

Которого послал король, властитель Тюдела,

Сеньор Памплоны, господин и в замке Эстелла,

И лучший рыцарь среди всех, садившихся в седло.

Что знал султан Мирамелис, коли на то пошло!

Альфонс и Педро, короли, поправ врагов тела,

Сломали копий без числа, за что им и хвала;

О том еще я напишу, взяв, коль пошли дела,

Получше пергамен.

ЛЕССА 6

Когда, потупив взор, аббат Арнаут с колен

Поднялся после всех и встал возле колонн,

Он рек такую речь: «Будь благ, святой Мартин!

Живущим на земле ты, папа, господин…

Пошли скорей приказ на языке латин,

Чтоб с ним и я бы мог уйти от этих стен

В Гасконь и Перигор, Овернь и Лимузен,

И славный Иль-де-Франс, сам королевский лен,

Поскольку время мстить, поставив злу заслон.

Пускай ничьей души не тронет вражий стон

От той земли до той, где правил Константин.

А если в ратный строй не встанет паладин,

На скатерти он есть не будет и в помин,

Ни пробовать вина, ни одеваться в лён,

И гроб его вовек не будет освящен».

И согласились все с тем, что промолвил он,

Советчик умудренный.

(Штурм и взятие Безье)

ЛЕССА 18

Под праздник, что дарует нам святая Магдалина,

Войсками, что привел аббат, была полна долина

У стен Безье и вдоль реки с ее песчаным лоном.

Зашлись сердца у горожан, к тому досель не склонных,

Ведь в годы древних битв и свар, чему виной — Елена,

Такого войска Менелай не собирал в Микенах,

Столь пышной знати не могла иметь ничья корона

Кроме французской, не нашлось ни одного барона,

Кто б здесь не пробыл сорок дней (лишь кроме графа Брена).

Удар судьбы для горожан был словно в сердце рана,

Лишились разума они, столь поступая странно.

Кто им советовал? Кому вручили жизнь мужланы?

Бедняги были, видит Бог, глупы определенно

И не разумнее Кита, в чьем чреве плыл Иона,

Пошли на вылазку они, держась такого плана:

На пики вздернув белый холст, как белый флаг, смутьяны,

Горланя, мчались на войска. Так от межи овсяной

Гоняют птиц, пугая их маханьем тряпки рваной

При свете утренней зари.

ЛЕССА 19

Встав поутру, вожак всех слуг себе сказал: «Смотри!»

Как раз напали на войска, горланя, бунтари,

И в ров барона одного, обсев, как детвора,

Всем скопом сбросили с моста, отважны несдобра.

Вожак собрал своих людей, босых по той поре.

«Пойдем на штурм!» — вскричали те, собравшись на бугре.

Потом готовиться пошли подраться мастера.

Я полагаю, не имел никто и топора:

Босыми шли они сюда от своего двора,

Пятнадцать тысяч было их — и вор был на воре!

Пошла на город рать в штанах с дырою на дыре,

С собою лишь дубинки взяв да палки поострей,

Одни устроили подкоп, другие — голь храбра! —

Ворота начали ломать, затеяв бой с утра.

Всех горожан прошиб озноб, хоть и была жара.

Кричала чернь: «Идем на штурм! Оружие бери!»

Была такая кутерьма часа два или три.

Ушли защитники в собор и спрятались внутри,

Детей и женщин увели, укрыв за алтари,

И стали бить в колокола, как будто им пора

Звонить за упокой.

ЛЕССА 20

Безьерцы видели со стен весь лагерь боевой

И чернь, к воротам городским валившую толпой,

Бесстрашно прыгавшую в рвы, потом под ор и вой

Долбившую дыру в стене, рискуя головой.

Когда же зазвучал сигнал к атаке войсковой,

Заговорило сердце в них, что час настал лихой.

К собору бросились они, всех ближних взяв с собой,

Прелаты, в ризы облачась, пошли за аналой,

И звонам к мессе звонари такой придали строй,

Как будто, плача о родных, оделся в траур край,

Ведь знали все: пришла беда, ворота отворяй.

Безьерцы думали, что их укроет кров святой

От черни, грабившей дома, пустившейся в разбой,

Ведь утварью семи домов мог овладеть любой.

Но чернь, зверея от резни, кроя на свой покрой,

Без счета погубила душ, заполнив ад и рай,

Был ей доступен каждый дом, какой ни выбирай,

И стал бы Крезом каждый вор, что в драке храбр порой,

Когда в руках бы удержал все, что набрал горой.

Но все себе забрала знать, под полог тьмы ночной

Слуг выгнав из-под крыш.

ЛЕССА 21

Вся знать из Франции самой, оттуда, где Париж,

И те, кто служит королю, и те, кто к папе вхож,

Решили: каждый городок, где угнездилась Ложь,

Любой, который ни возьми, сказать короче, сплошь,

На милость должен сдаться им без промедленья; те ж

Навек закаются дерзить, чья кровь зальет мятеж.

Всех, кто услышит эту весть, тотчас охватит дрожь,

И не останется у них упорства ни на грош.

Так сдались Монреаль, Фанжо и остальные тож!

Ведь силой взять, я вам клянусь, Альби, Тулузу, Ош

Вовек французы не смогли б, когда бы на правеж

Они не отдали Безье, хоть путь сей не хорош.

Во гневе рыцари Креста велели черни: «Режь!» —

И слуг никто не удержал, ни Бог, ни веры страж.

Алтарь безьерцев уберег не больше, чем шалаш,

Ни свод церковный их не спас, ни крест, ни отче наш.

Чернь не щадила никого, в детей вонзала нож,

Да примет Бог те души в рай, коль милосерд к ним все ж!

Столь дикой бойни и резни в преданьях не найдешь,

Не ждали, думаю, того от христианских душ.

Пьяна от крови, чернь в домах устроила грабеж

И веселилась, отхватив себе изрядный куш.

Но знать воришек и бродяг изгнала вон, к тому ж

Ни с чем оставив босяков и в кровь избив невеж,

Чтоб кров добыть для лошадей и разместить фураж.

Лишь к сильным мир сей благ.

ЛЕССА 22

Сперва решили босяки, чернь и ее вожак,

Что век им горя не видать, что стал богатым всяк,

Когда ж остались без гроша, они вскричали так:

«Огня, огня!» — ведь зол на всех обманутый дурак.

Они солому принесли, сложив костры вокруг,

И разом вспыхнул город весь от этих грязных рук,

И шел огонь во все концы, сжимая страшный круг.

Вот так когда-то сам Камбрэ богатый город сжег

И хуже сделать сгоряча, я вам скажу, не мог,

За что его бранила мать, а он, себе не друг,

Ей чуть пощечину не дал, как бьют в досаде слуг.

Вся рать, спасаясь от огня, бежала в дол и лог,

Французской знати не пошла ее победа впрок,

Ведь все пришлось оставить им, а был там не пустяк.

Все, чем богат подлунный мир — и Запад, и Восток! —

Вы там смогли бы отыскать, не будь пожар жесток.

Собор, что строил мэтр Жерве, уж верно, долгий срок,

Внезапно треснул, что каштан, который жар допек,

Лишь камни собирай.

ЛЕССА 23

По мненью тех, кто там бывал, в Безье был сущий рай,

Французы всякого добра нашли там через край,

И столько взяли бы с собой, что хоть из рук бросай,

Когда б не предводитель слуг, не сброд его босой.

Но те Безье сожгли дотла, дома, собор святой,

Церковный хор, что мессы пел, и женщин, и детей,

Прелатов в ризах дорогих и остальных людей.

Часть вторая, написанная тулузским Анонимом

(Подготовка к сражению, поражение южан в битве при Мюре и гибель короля Педро II Арагонского)

ЛЕССА 139

Король встал первым, ведь с людьми он говорить умел.

«Сеньоры, — людям рек король, — граф де Монфор посмел

Наш вызов рыцарский принять, войти в Мюре рискнул.

Так примем меры, чтобы враг от нас не ускользнул!

Еще до ночи грянет бой. Мир злее сеч не знал!

Так бейте ж грозного врага, валите наповал,

Дабы в бою и ваш отряд от вас не отставал,

И час победы над врагом быстрее наставал».

И так сказал Тулузский граф, когда черед настал:

«О сир! Коль вы хотите знать, что скажет Ваш вассал,

То вот что я бы в этот час исполнить приказал.

Не нужно долго говорить, сколь враг свиреп и зол,

Давайте вкруг своих шатров поставим частокол,

Когда бы недруг одолеть преграду захотел,

То стали б воины врага добычей наших стрел

И мы бы гнали остальных по грудам мертвых тел».

«О граф! — воскликнул дон Мигель. — Да кто Вам право дал

Столь сомневаться в короле? Коль скоро миг предстал

Сойтись с врагом лицом к лицу, Господь бы не простил,

Когда б из трусости король победу упустил».

«Что я могу еще сказать? — вновь граф заговорил. —

Когда мы грянем на врага, являя ратный пыл,

Весь мир увидит, кто из нас презренным трусом был!»

«К оружью!» — тут раздался крик. И всяк свой меч схватил;

Бароны шпоры в скакунов вонзили, что есть сил,

Спеша в погоню за врагом, что в город уходил.

Сдается мне, что хитрый враг сию атаку ждал,

Войти в ворота за собой как будто приглашал.

И створ распахнутых ворот сраженью не мешал.

Тот бил противника копьем, тот тяжкий дрот метал;

И с той, и с этой стороны никто не уступал,

Покрылась кровью вся земля и створ ворот стал ал.

Но дело кончилось ничем, никто не победил.

Тулузцы в лагерь отошли. Враг в город отступил.

Настало время отдыхать, баронов зной томил,

Но тут тулузцев граф Монфор в ловушку заманил,

Он повелел седлать коней, к атаке дал сигнал,

И каждый рыцарь скакуна взнуздал и оседлал.

Граф недостаток сил и средств коварством возместил,

Он войско вывел из ворот и с Богом отпустил,

Однако прежде вот о чем баронам возвестил:

«Внемлите, рыцари мои. Враг нас врасплох застал.

Какой могу я дать совет? Ведь я вас всех призвал

Затем, чтоб каждый шел вперед и жизнью рисковал!

Глаз не смыкая ни на миг, я в эту ночь не спал,

О деле думал до зари, до света размышлял,

И вот, сеньоры и друзья, какой я план избрал.

Спешите к лагерю врага, пересекая дол,

Дабы тулузцы, увидав сих копий частокол,

Все разом бросились на вас, ища себе похвал,

И будь что будет, а не то для нас весь край пропал».

«Бароны, надо рисковать, — граф Бодуэн сказал, —

Не тот плох рыцарь, кто в бою на землю мертвым пал,

А тот, что век свой в нищете позорно прозябал!»

Епископ рыцарей Креста на бой благословил,

На три отряда граф де Бар баронов разделил,

Оруженосцев и пажей сеньорам ставя в тыл.

И по тропинке через топь враг тайно поспешил

К палаткам и шатрам.

ЛЕССА 140

Враги к палаткам и шатрам пошли по хлябям блат,

Свои знамена развернув, сверкая сталью лат,

И был отделкой золотой украшен каждый щит,

И так сияли те мечи, будто заря горит.

Король, кого за доброту я здесь восславить рад,

Увидев рыцарей Креста, скажу не наугад,

Сам поспешил навстречу им, взяв небольшой отряд.

Толпой валил за королем и весь тулузский люд,

Безумцам детскою игрой казался ратный труд,

Никто не слушался старшин, не знал, что делать тут.

Когда в делах порядка нет, то плох и результат.

Король воскликнул: «Все ко мне!» — но был сметен и смят,

И не нашелся ни один сеньор или солдат,

Кем бы услышан был король и под защиту взят.

Уж ранен доблестный король, уж он в крови лежит,

Та кровь струится по земле и, как ручей, бежит.

У тех, кто видел ту резню, померк от горя взгляд,

Народ решил, что тут виной измена и разлад,

Все в страхе бросились бежать куда глаза глядят,

Никто себя не защищал и не глядел назад,

Бегущих в спину враг разил тем больше во сто крат,

Вплоть до Ривеля шла резня, как люди говорят.

Далмат спасенье от меча искал средь бурных вод.

Он крикнул: «Горе и беда, спасайте свой живот:

Погиб наш доблестный король, опора и оплот,

И пало Рыцарство во прах, как перегнивший плод,

И тех, кого оставил Бог, сегодня гибель ждет».

Когда же реку пересек отважный рыцарь тот,

Тулузцы, рыцари и знать, и весь простой народ

Всем скопом бросились к реке, ища надежный брод.

Счастливец, реку перейдя, тем самым жизнь спасет,

Но многих бурная река в могилу унесет!

Достался рыцарям Креста весь лагерь, скарб и кладь,

И весть по свету разнеслась, что арагонцев рать

Погибла, столько храбрецов, что и не сосчитать,

Досталось воронью.

Перевод со староокситанского И. Белавина

СЛУЖЕБНИК КАТАРОВ

(Обряд посвящения верующего в число избранных, именуемых «добрыми людьми»; правила принятия молитвы; обряд литургического утешения)

Прибыли мы к Господу и к вам, и ко святой Церкви, ибо желаем покаяться во всех грехах наших, содеянных на деле и на словах, в мыслях и в поступках, с рождения и до дня сегодняшнего, и просим милости у Господа и у вас, дабы вы молили святого Отца милосердного простить нас.

Помолимся Господу и покаемся в прегрешениях наших многих и тяжких по отношению к Отцу, и Сыну, и почитаемому Святому Духу, и почитаемым нами святым заповедям евангельским, и почитаемым святым апостолам, и с молитвою, и с верою, и с упованием на спасение, кое ожидает христиан добродетельных и достославных, и блаженных усопших предков, и братьев, здесь присутствующих, и молим Тебя, Господи, дабы Ты простил нам все грехи наши. Вепеdicite parcite nobis.[311]

Ибо велики грехи наши, кои совершали мы ежедневно и еженощно, велики каждодневные прегрешения наши против Господа, содеянные нами и на деле, и на словах, и в мыслях, вольно или невольно, а более всего по собственной воле, кою злые духи внушили плоти нашей, в которую мы облечены. Вепеdicite parcite nobis.

Господь своим святым словом наставляет нас, а также святые апостолы и братья наши духовные; они говорят нам, чтобы отбросили мы всяческие желания плоти и очистились от всякой грязи, и исполняли бы волю Господа, и творили бы благо и добро; но мы, служители нерадивые, не только не исполняем наставлений сих как подобает их исполнять, но часто потакаем желаниям плоти нашей и мирским заботам предаемся, нанося тем самым вред духу нашему. Benedicite parcite nobis.

В миру мы ходим вместе с людьми разными, и пребываем вместе с ними, и разговариваем, и едим, и прегрешений совершаем множество, чем причиняем вред братьям нашим и душе нашей. Benedicite parcite nobis.

Слова наши суетны, беседы пусты, смеемся мы и хохочем, и лукавим, и злословим о братьях и сестрах, коих ни судить, ни осуждать мы недостойны, и грехи братьев и сестер не дано осуждать нам, ибо среди христиан мы доподлинно являемся грешниками. Benedicite parcite nobis.

Служение, кое было нам заповедано, мы не исполняли так, как следовало его исполнять, не соблюдали ни пост, ни молитву; днями, отведенными нам для дел благочестивых, мы пренебрегли, и часы, для молитв предназначенные, не соблюли; когда мы творим святую молитву, чувства наши заняты плотским, а мысли исполнены мирских забот, и до того поглощены мы мирским, что уже не знаем, какое слово возносим мы к Отцу всех праведных. Benedicite parcite nobis.

О, Боже, святый и добродетельный, во всем, в чем повинны чувства наши и мысли, исповедуемся Тебе, святой Господь наш; премного согрешили мы, но уповаем мы на милость Господню и на святую молитву[312] и на святое Евангелие,[313] ибо тяжки грехи наши. Benedicite parcite nobis.

О, Боже, осуди и покарай пороки плоти нашей, пусть не будет в Тебе сострадания к сей плоти, что рождена из тлена, но возымей сострадание к душе, что заключена в тюрьме плоти, и дай нам дни и часы, иvenias,[314] и посты, и молитвы, и наставления, как это заведено у добрых христиан, дабы на Страшном суде нас не судили и не покарали вместе с нечестивцами. Benedicite parcite nobis.

Если верующий[315] уже проходит испытание,[316] предназначенное для тех, кто готов принять посвящение, и христиане согласились дать ему молитву, они должны вымыть руки, и прочие верующие, если таковые есть среди них, тоже. Тот же из «добрых людей», кто следует за старейшиной, должен трижды поклониться старейшине, затем приготовить стол, снова трижды поклониться, потом постелить на стол скатерть, опять трижды поклониться, а затем положить на скатерть Книгу. Потом же он говорит:Benedicite parcite nobis.

После верующему надо перед всеми исповедаться и взять Книгу из рук старейшины. А старейшина должен прочесть ему наставление и назидание по всем правилам, так, как это пристало делать. И если верующего зовут Петр, старейшина обратится к нему так:

«Знайте же, Петр, когда стоите вы перед Церковью Божией, вы стоите перед Отцом, и перед Сыном, и перед Духом Святым. Ибо Церковь означает собрание, а там, где находятся истинные христиане, там пребывает святой Отец, и Сын, и Дух Святой, ибо так говорится об этом в Священном Писании. И сказал Христос в Евангелии от Матфея (18:20): „Ибо где двое или трое собраны во имя Мое, так я посреди них“. И в Евангелии от Иоанна (14:23) сказал он: „Кто любит меня, тот соблюдет слово мое; и Отец мой возлюбит его, и мы придем к нему и обитель у него сотворим“. И святой Павел сказал в Послании к коринфянам (2 Кор. 6:16–18): „Ибо вы храм Бога живого, как сказал Бог: ‘вселюсь в них и буду ходить в них; и буду их Богом, и они будут Моим народом’. И потом выйдете из среды их и отделитесь, говорит Господь, и не прикасайтесь к нечистому, и я прииму вас. И буду вам Отцом, и вы будете моими сынами и дщерями, говорит Господь Вседержитель“. И еще сказал он в другом месте (2 Кор. 13:3): „Вы ищите доказательства на то, Христос ли говорит во мне: он не бессилен для вас, но силен в вас“. И в Первом послании к Тимофею (3:14–15) говорит святой Павел: „Сие пишу тебе, надеясь вскоре прийти к тебе, чтобы, если замедлю, ты знал, как должно поступать в доме Божием, который есть Церковь Бога живого, столп и утверждение истины“. И в Послании к евреям говорит он (Евр. 3:6): „А Христос — как сын в доме Его; дом же Его — мы“. Да пребудет Дух Божий с уверовавшими в Иисуса Христа. Христос говорит об этом в Евангелии от Иоанна (14:15–18): „Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди, и Я умолю Отца и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины, которого мир не может принять, потому что не видит Его и не знает Его; а вы знаете Его, ибо Он с вами пребывает и в вас будет. Не оставлю вас сиротами; приду к вам“. И в Евангелии от Матфея (28:20) говорит он: „Уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века“. И святой Павел в первом Послании к коринфянам (1 Кор. 3:16,17) говорит: „Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас? Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог, ибо храм Божий свят; а этот храм — вы“. Также Христос говорит это в Евангелии от Матфея (10:20): „Ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить в вас“. И святой Иоанн говорит в своем Первом послании (4:13): „Что мы пребываем в Нем и Он в нас, узнаем из того, что Он дал нам от Духа Своего“. И святой Павел говорит в Послании к галатам (4:6): „А как вы — сыны, то Бог послал в сердца ваши Духа Сына своего, вопиющего: ‘Авва, Отче!’“ Поэтому знайте, что ваше введение во храм… перед лицом сынов Иисуса Христа крепит веру и заповеди Церкви Божьей, как говорит нам о том Священное Писание. Ибо народ Божий давно отделился от своего Господа Бога. А отделился он от совета и от воли святого Отца своего по той причине, что дал обмануть себя злым духам и подчинился их воле. Но дозволено и разрешено нам узнать, что святой Отец пожелал помиловать свой народ и принять его к себе в мире и согласии; для этого послал Он сына своего Иисуса Христа, чтобы тот проповедовал. И вот теперь вы стоите перед учениками Иисуса Христа, в том месте, где находится духовная обитель и Отца, и Сына, и Духа Святого, о чем уже было сказано выше, и стоите здесь, чтобы получить святую молитву, которую Господь Иисус Христос дал ученикам своим, дабы молитвы ваши и слова, обращенные к нашему святому Отцу, были бы услышаны. Поэтому знайте, что если хотите вы получить эту святую молитву, вам надо покаяться во всех грехах ваших и всем простить. Ибо Господь наш Иисус Христос сказал: „А если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших“ (Матф. 6:15). И если Господь по милосердию своему дозволит вам эту молитву получить так, как заведено в обычае Церкви Господней, и вместе с ней чистоту и истину, и все прочие достойные добродетели, коими Господь пожелает вас наградить, должны вы дать обещание, что станете хранить ту святую молитву в сердце своем всю жизнь. Поэтому просим мы доброго Господа нашего, дозволившего ученикам Иисуса Христа получать эту святую молитву, ибо верили они твердо и были исполнены добродетели, чтобы и вам Он оказал ту же милость и дал вам святую молитву, кою вам надлежит принять, будучи крепким духом и почитая Его и ради спасения вашего. Parcite nobis».

И после того, как старейшина произнесет молитву, верующий должен последовать его примеру. Затем старейшина скажет: «Даем вам эту святую молитву, примите ее от Бога и от нас, и от Церкви; читайте ее в любое время, пока живете, и днем и ночью, и в одиночку и с товарищами; и не садитесь теперь ни есть, ни пить, прежде чем не прочтете эту молитву. Если же вы этого не будете делать, за это примете вы покаяние». И верующий должен ответить: «Я получаю молитву от Бога, и от вас, и от Церкви». Потом он исповедуется перед собравшимися и всем прощает, а потом христиане совершают покаяние и veniae, а верующий после них.

И если настало ему время получить духовное крещение, он должен перед всеми исповедаться, а потом взять Книгу из рук старейшины. Старейшина же должен прочесть ему наставление и назидание, по всем правилам, так, как это пристало делать, и произнести слова, необходимые при крещении духовном. Должен же старейшина сказать так: «Петр, желаете ли вы принять крещение духовное в Церкви Божьей, дабы был дан вам Дух Святой вместе со святой молитвой, кою „добрые люди“ дадут вам посредством наложения рук». О крещении этом Господь наш Иисус Христос говорит своим ученикам в Евангелии от Матфея (28:19, 20): «Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына, и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века». Также говорит он в Евангелии от Марка (16:15): «И сказал им: идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари». И в Евангелии от Иоанна (3:5) сказал он Никодиму: «Истинно, истинно говорю тебе: если кто не родится от воды и Духа, не может войти в царствие Божие». И святой Иоанн Креститель (Иоанн, 1:26, 27) говорил об этом святом крещении, когда сказал: «Я крещу в воде, но стоит среди вас Некто, Которого вы не знаете. Он-то, идущий за мною, но Который стал впереди меня; я не достоин развязать ремень у обуви Его». И в Деяниях апостолов Иисус Христос говорит (1:5): «Ибо Иоанн крестил водою, а вы чрез несколько дней после сего будете крещены Духом Святым». Это святое крещение, получаемое посредством наложения рук, было установлено самим Иисусом Христом; так говорит об этом святой Лука; и святой Марк тоже говорит об этом, когда пишет, что друзья его станут делать так же: «Возложат руки на больных, и они будут здоровы» (Мк. 16:18). И Анания дал таковое крещение святому Павлу, когда тот обратился. А потом Павел и Варнава делали так во многих местах. Святой Петр и святой Иоанн дали святое крещение самарянам. Святой Лука так говорит об этом в Деяниях апостолов (8:14,17): «Находившиеся в Иерусалиме Апостолы, услышавши, что Самаряне приняли слово Божие, послали к ним Петра и Иоанна, которые, пришедши, помолились о них, чтобы они приняли Духа Святого, ибо Он не сходил еще ни на одного из них, а только были они крещены во имя Господа Иисуса. Тогда возложили руки на них, и они приняли Духа Святого». Таковым крещением дается Дух Святой, и Церковь Божия сохранила его со времен апостолов и до настоящего времени, и с тех пор до дня сегодняшнего передают его одни «добрые люди» другим «добрым людям», и так будет до скончания мира. Также знать вам надо, что власть дана Церкви Божьей связывать и развязывать, и прощать грехи и их оставлять, как сказано об этом в Евангелии от Иоанна (20:21–23): «Как послал Меня Отец, так и Я посылаю вас. Сказав это, дунул и говорит им: примите Духа Святого: кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся». И в Евангелии от Матфея (16:18,19) говорит Господь Симону Петру: «И Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее (19). И дам тебе ключи Царства Небесного; а что свяжешь на земле, то будет связано на Небесах; и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах». В другом месте (Матф. 18:18–20) также говорит Он своим ученикам: «Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе. Истинно также говорю вам, что если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чего бы ни попросили, будет им от Отца Моего Небесного. Ибо где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них». А еще в другом месте говорит он: «Больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте» (Матф. 10:8). И в Евангелии от Марка (16:17,18) говорит Христос: «Уверовавших же будут сопровождать сии знамения; именем Моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы». И в Евангелии от Луки говорит Он (10:19): «Се, даю вам власть наступать на змей и скорпионов, и на всю силу вражию, и ничто не повредит вам». А вы, если хотите получить таковую власть и таковую силу, должны соблюдать все заповеди Христа и Нового Завета, приложив для этого все свои силы. И знайте, что заповедал Господь человеку не совершать ни прелюбодеяния, ни убийства, ни лжи, не давать ложных клятв, не красть и не брать чужого, и не делать другому того, чего не хотел бы, чтобы сделали ему самому, и прощать того, кто причинил ему зло, и любить врагов своих, и молиться за хулителей своих и благословлять их, и если его ударят по одной щеке, подставить другую щеку, и если отнимут у него рубашку, отдать весь плащ, и не судить и не осуждать, и многие другие заповеди, которые дал Господь своей Церкви. И должны вы презреть этот мир и дела его, и все, что принадлежит миру. Святой Иоанн говорит в своем Первом послании (2:15–17): «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира (сего). И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек». И Иисус Христос говорит разным народам: «Вас мир не может ненавидеть, а Меня ненавидит, потому что Я свидетельствую о нем, что дела его злы» (Иоанн, 7:7). И в книге царя Соломона написано: «Видел Я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, все — суета и томление духа! (Ек, 1:14). И Иуда, брат Иакова говорит нам в послании своем, дабы мы знали: „Гнушайтесь даже одеждою, которая осквернена плотию“ (Иуд. 23). Многие примеры мы привели, и можно привести еще множество, а потому надобно вам исполнять заповеди Господни и не любить этот мир. И если вы станете соблюдать все, что я говорю вам, мы можем надеяться, что душа ваша обретет вечную жизнь». На это верующий должен ответить: «Хочу я так поступать, поэтому молите за меня Бога, дабы дал Он мне на это силы». Тогда один из «добрых людей» исповедуется вместе с верующим старейшине, а потом «добрый человек» должен сказать: Parcite nobis. Добрые христиане, во имя Господа просим вас поделиться тем благом, кое Господь дал вам, с нашим другом, который здесь стоит. «Затем верующий должен исповедаться и сказать: Parcite nobis. За все грехи, кои мог я сотворить или сказать, или помыслить, или совершить, прошу прощения у Господа и у Церкви, и у всех вас». И тогда христиане[317] должны ответить: «Именем Господним, и нашим, и Церкви нашей, пусть грехи будут вам отпущены, а мы станем молить Господа, чтобы он отпустил их вам». Затем они должны дать ему духовное крещение. Старейшина возьмет Книгу и возложит ее ему на голову, а другие «добрые люди» возложат ему на голову правую руку каждый и прочитают parcias[318] и трижды adoremus, а затем скажут: Святый Отче, прими раба твоего в царствие твое, и да пребудет с ним милость твоя и дух святой. И станут они обращаться к Господу с молитвою, а тот, кто руководит божественным обрядом, должен тихо прочестьsezena,[319] а когда sezena будет прочитана, он должен трижды прочитать adoremus и один раз громко молитву, а затем Евангелие. Когда же Евангелие будет прочитано, все должны трижды произнестиadoremus, и gratia, и partias. А затем все должны примириться (поцеловаться) между собой и поцеловать Книгу. А если среди христиан находятся верующие, они также должны примириться, а если среди них есть женщины, то и они тоже должны поцеловаться в знак примирения друг с другом и поцеловать Книгу. Затем принимающий посвящение должен обратиться к Господу, прочитав dobla и совершив veniae, после чего христиане дадут ему молитву.

Совершать dobla и произносить молитву не следует доверять мирянину.

Если путь христианина лежит через места опасные, ему надо помолиться Господу и прочитать gratia. А если он едет через эти места на лошади, ему надо прочесть dobla. Также должен он произносить молитву, когда вступает на палубу корабля или входит в город, или ступает на мостки или переходит по большому мосту. И если христиане встречают человека, с которым им надо поговорить, в то время, когда они обращаются с молитвой к Господу, то надо им прочитать восемь молитв, и молитвы эти будут засчитаны им за молитву «простую»; а если они произнесут шестнадцать молитв, эти молитвы будут засчитаны им за молитву «двойную». А если христиане найдут на дороге какую-нибудь вещь, они ее трогать не должны, если не знают, кому ее вернуть. Но если они знают, что перед ними прошли люди, которым можно эту вещь вернуть, они должны взять ее и отдать, если это можно сделать. А если они сделать этого не могут, пусть оставят вещь лежать на прежнем месте. Если же они увидят животное в ловушке или птицу в силке, то пусть пройдут мимо. Когда христианин среди дня захочет пить, пусть прежде помолится, а потом попьет, или же попьет, а затем помолится вдвойне. Если христиане попили после ночной dobla, надо еще раз совершить dobla. Когда среди христиан есть верующие, то они должны стоять, пока христиане станут произносить молитву перед тем, как попить. Когда же христиане молятся Господу вместе с христианками, то вести молитву всегда должен христианин. Если же верующий, которому была дана молитва, молился вместе с христианками, ему надо отойти в сторону и помолиться самому, отдельно от христианок.

Если христиане, которым доверено вести богослужение, получили известие, что недужный верующий желает получить утешение, они должны прийти к нему и спросить у него с глазу на глаз, как он ведет себя по отношению к Церкви с тех пор, как он принял веру, и не считается ли он должником по отношению к Церкви, и нет ли у него перед Церковью какой-либо вины. Если же он что-либо должен и может долг заплатить, он должен это сделать. А если он не захочет этого сделать, ему не следует давать утешение. Потому что когда молятся Господу за человека виновного или бесчестного, такая молитва не приносит пользы. Но если верующий заплатить не может, его нельзя отталкивать.

Христиане должны рассказать ему об испытании и об обычаях Церкви. Затем, если утешение ему может быть дано, они должны спросить у него, имеет ли он намерение соблюдать заповеди Господа. Если же у него нет твердого намерения соблюдать их, он не должен давать обещание напрасно. Ибо святой Иоанн говорит, что «всех лжецов — участь в озере, горящем огнем и серою» (Откр. 21:8). Однако, если говорит верующий, что чувствует он в себе достаточно твердости, чтобы пройти испытание, и христиане согласны принять его, они должны подвергнуть его испытанию, спросив его, намеревается ли он воздерживаться ото лжи и клятв, и соблюдать остальные заповеди Господа, и соблюдать обычаи Церкви, и отдать сердце свое и свое имущество, все, каким он владеет, а также будет владеть в будущем, в распоряжение Господа и Церкви, поставить на службу христиан и христианок, отныне и навсегда, насколько он сможет это сделать. И если он скажет, что согласен, они ответят: «Мы налагаем на вас это испытание, примите же его от Господа и от нас, и от святой Церкви, и соблюдайте обещанное вами до тех пор, пока живы; если станете вы достойно соблюдать все, что следует и что вы пообещали, и делать все, что следует вам делать, мы уверены, что душа ваша обретет вечную жизнь». А верующий должен ответить: «Я получаю молитву от Бога и от вас, и от Церкви».

Затем они должны вновь спросить его, желает ли он получить молитву. И если он согласен, то пусть они облачат его в рубашку и штаны, если это возможно сделать, и помогут ему сесть, если он в состоянии поднимать руки. Потом они должны положить скатерть или какой-либо иной кусок ткани перед ним на кровать. На эту скатерть им надо положить Книгу, а затем один раз прочесть benedicite и трижды adoremus patrem et filium et spiritum sanctum. И потом он должен взять Книгу из рук старейшины. Далее же, если он может ждать, тот, кто ведет службу, должен наставить его и прочесть ему назидание, со всеми надлежащими словами, кои по такому случаю требуются. Потом тот, кто ведет службу, снова должен спросить у него, намерен ли соблюдать обещание, которое дал, и сдержать его. Если верующий обещает соблюдать данное им обещание, христиане должны попросить его подтвердить это. А потом они дадут ему молитву, и он прочтет ее следом за ними. Затем старейшина должен сказать ему: «Эту молитву Иисус Христос принес в мир и обучил ей „добрых людей“. И теперь всегда должны вы, прежде чем есть или пить, прочесть эту молитву. А если вам случится пренебречь ею, вам придется принять покаяние». И верующий должен ответить: «Я получаю молитву от Господа и от вас, и от Церкви». А затем они должны приветствовать его, как если бы он был женщиной. Потом должны они обратиться к Господу с dobla и сveniae и затем положить перед верующим Книгу. Далее они должны трижды произнести: adoremus patrem et filium et spiritum sanctum. Потом верующий должен взять Книгу из рук старейшины, и старейшина должен его наставить и произнести назидание, сказав слова, кои говорить необходимо при утешении. Потом старейшина спросит у верующего, имеет ли он намерение сдержать и соблюсти данное им обещание, а тот должен свое обещание подтвердить.

Затем старейшина должен взять Книгу, а недужный должен поклониться и сказать: «Parcite nobis. За все грехи, кои я содеял, на деле или мысленно, прошу прощения у Господа и у Церкви, и у всех вас». А христиане должны ответить: «Именем Господним, и нашим, и Церкви нашей, пусть грехи будут вам отпущены, а мы станем молить Господа, чтобы он отпустил их вам». Затем они должны дать ему утешение, возложив ему на голову книгу, и сказать: «Благослови нас и помилуй. Аминь. Да будет с нами второе слово твое. Да простятся вам все грехи ваши и Отцом, и Сыном, и Святым Духом». А после трижды произнести: «Adoremus patrem et filium et spiritum sanctum», а потом: «Святый Отче, прими раба твоего в царствие твое, и да пребудет с ним милость твоя и Дух Святой». А если утешение принимает женщина, они должны сказать: «Святый Отче, прими служанку твою в царствие твое, и да пребудет с нею милость твоя и Дух Святой». После же они молятся Господу и тихими голосами читают sezena. И когда sezena будет прочитана, они должны трижды произнести adoremus patrem et filium et spiritum sanctum и один раз прочесть молитву громко, а потом Евангелие. Когда Евангелие будет прочитано, они должны трижды сказать: adoremus patrem et filium et spiritum sanctum и еще раз громко прочесть молитву. А потом они должны приветствовать ее, как если бы она была мужчиной. Затем должны они совершить обряд примирения друг с другом (поцеловать друг друга) и поцеловать Книгу. А если среди них находятся еще верующие или верующие женщины, то они также должны совершить этот обряд. Затем христиане должны просить спасения и давать его.

А если недужный умирает и оставляет им или отдает какую-нибудь вещь, они не должны ни сохранить ее для себя, ни взять ее себе, а должны отдать ее в распоряжение духовного лица. Если же недужный выживет, христиане должны представить его духовному лицу и молиться, чтобы он снова принял обряд утешения и сделал это как можно скорее и по собственной воле.

Перевод со староокситанского Е. Морозовой

Гийом Тирский

«ИСТОРИЯ ДЕЯНИЙ В ЗАМОРСКИХ ЗЕМЛЯХ»

(О взятии Иерусалима в 1099 году во время Первого крестового похода, где одним из вождей крестоносцев был Раймонд IV Тулузский)

С наступлением дня все войско в полном вооружении, согласно полученному приказу, подступило к городу, чтобы начать его атаку. У всех было одно-единственное намерение: или отдать жизнь за Христа, или возвратить городу христианскую свободу. В целом войске нельзя было найти старика или больного, или какого-то совсем еще незрелого юношу, которые не горели бы священным пылом битвы; даже женщины, забыв свой пол и обычную слабость, брались за оружие, принимая на себя непосильный мужской труд. Вступив с таким единодушием в битву, они старались изо всех сил приблизить к стенам приготовленные осадные орудия, чтобы можно было легче атаковать тех, кто оказывал им мужественное сопротивление, стоя на крепостных стенах и башнях. Но осажденные, решив сопротивляться врагу до конца, пускали копья и бесчисленное множество стрел, метали камни руками и из метательных орудий, прилагая все силы к тому, чтобы отогнать наших от их стены. Наши, в свою очередь, еще более рьяно бросались вперед и, прикрывшись щитами и плетенками, непрерывно пускали стрелы из лука и баллисты, метали камни величиной с кулак и бесстрашно пытались продвинуться к стене, чтобы тех, кто стоял на башнях, лишить мужества и спокойствия. Другие же, стоявшие в осадных башнях, то старались при помощи шестов придвинуть подвижную башню к укреплениям, то пускали из метательных орудий огромные камни в стену и пытались непрерывными ударами и частыми сотрясениями ослабить ее так, чтобы она рухнула. Некоторые при помощи малых метательных орудий, называемых манганами, из которых стреляли камнем меньшего веса, сбивали тех, кто охранял от наших внешние укрепления стен.

Но ни те, которые пытались протолкнуть осадные башни к стенам, не могли должным образом выполнить их намерение, ибо продвижению препятствовал огромный и глубокий ров, прорытый перед стенами, ни те, которые пытались метательными орудиями пробить в стене брешь, не достигли удовлетворительных результатов. Ибо осажденные спускали со стен мешки с соломой и отрубями, а также канаты и ковры, громадные балки и тюфяки, набитые ватой, чтобы этими мягкими и упругими вещами ослабить удары камней и свести на нет все усилия наших. Более того, они и сами поставили у себя орудия, притом в гораздо большем количестве, чем у нас, из которых забрасывали наших стрелами и камнями, чтобы препятствовать их действиям.

И вот, когда обе стороны, предельно напрягая свои силы, сражались со всей ожесточенностью, разгорелся такой беспощадный бой, длившийся с раннего утра до вечера, что стрелы и дротики сыпались на людей с обеих сторон, подобно граду; пущенные камни сталкивались в воздухе, и сражающиеся умирали во множестве и самой разной смертью. Напряжение и опасность были совершенно одинаковы на полях сражений и герцога, и Танкреда, и графа тулузского, и других князей, ибо город, как упоминалось выше, был атакован с одинаковым рвением и пылом с трех сторон. Наши были более всего озабочены тем, чтобы, забросав ров щебнем, камнями и землей, можно было выровнять дорогу для продвижения осадных машин; напротив, усилия осажденных были направлены к тому, чтобы воспрепятствовать нашим в этом намерении. Тем, кто намеревался исполнить сие, они оказывали упорное сопротивление и наперебой бросали на орудия атаки горящие головни, огненные стрелы, вымазанные серой, маслом, смолой, и все то, что обычно служит горючим, чтобы поджечь их. Кроме того, они направляли на наши машины из своих громадных орудий, стоявших позади укреплений, такие ловкие удары, что у наших осадных башен едва не разбили основание, пробили бока, и одним сотрясением чуть не сбросили на землю тех, кто стоял наверху, чтобы сражаться оттуда. Но наши бросались на падающие головни и заливали их потоками воды, пытаясь укротить беспощадный пожар.

Итак, как мы уже сказали, полки герцога и графов, атаковавшие город с севера, с Божьей помощью добились того, что утомленные враги уже не осмеливались сопротивляться долее, а после того как глубокий ров был засыпан и укрепления перед стенами разрушены, они могли беспрепятственно приблизиться к стене; и лишь изредка неприятель осмеливался предпринять против них что-либо через бойницы стен. Те же, которые находились в подвижной башне, по команде герцога бросали в матрацы, набитые ватой, и в мешки с соломой огонь; и тотчас дуновение северного ветра раздуло его в яркое пламя и погнало в город. Такой густой дым, надвигавшийся все беспощаднее, что защитники стен не были в состоянии открыть ни рот, ни глаза, и ошеломленные и приведенные в замешательство потоком густого дыма, оставили стены без защиты. Узнав об этом, герцог приказал тотчас же принести те балки, которые были отняты у неприятеля, положить их одним концом на осадную башню, а другим на стену и опустить откидную сторону башни, которая и легла на них, образовав нечто наподобие моста с весьма крепкой подпорой. Таким образом, то, что враги придумали для своей защиты, обернулось им на гибель… Как только они увидели, что наши овладели стеной и герцог со своим войском уже ворвался в город, то покинули они свои башни и укрепления и бросились бежать в узкие улицы.

Между тем герцог и те, кто был с ним, объединив свои силы, пробегали туда и сюда по улицам и площадям города с обнаженными мечами и разили безо всякого различия всех врагов, каких только могли найти, невзирая ни на возраст, ни на чин. И такое повсюду было страшное кровопролитие, такая груда отрубленных голов лежала повсюду, что уже невозможно было найти никакой дороги или прохода, кроме как через тела убитых. Уже наши вожди различными путями достигли почти середины города, совершая бесчисленные убийства, и огромная толпа народа, и без того склонная к убийству, да еще возбужденная жаждой крови неверных, следовала за ними, а граф Тулузский и другие вожди, которые сражались с ним в окрестностях горы Сион, еще ничего не знали о том, что город захвачен и победа в руках наших.

Но громкие крики наших, вступивших в город, и ужасные вопли, которые доносились с места избиения неверных, возбудили удивление в тех, кто оставался еще в той стороне города; они спрашивали себя: что бы значили эти необычные крики и смятение кричавшего народа? Наконец они узнали, что город захвачен и наши войска вступили в него. Тотчас покинули они башни и укрепления и бежали по разным направлениям, заботясь только о собственном спасении. Большинство из них бросились в крепость, так как она была поблизости, и там укрылись. И вот воины через мост, который без всякого труда был положен на стену, и по приставленным к стене лестницам наперебой бросились в город, не встретив ни малейшего препятствия. Как только они оказались в городе, они тотчас открыли южные ворота, которые находились поблизости с ними, чтобы остальные без труда могли войти сюда. Так вошли в город знаменитый и храбрый граф Тулузский, Исоадр — граф Дийский, Раймунд Пеле, Вильям из Сабраны, епископ Альберийский и многие другие знатные люди, чьи имена история для нас не сохранила, как и число их. Все они, собравшись в единое войско, вооруженное до зубов, ринулись через середину города, творя ужасное кровопролитие. Ведь те, которые, избежав герцога и его людей, думали, что смогут избежать и смерти, если побегут в другие части города, попали теперь в еще большую опасность, встретив этих; избежав Сциллы, они натолкнулись на Харибду. Такая страшная резня врагов была учинена во всем городе, столько было пролито крови, что даже сами победители, должно быть, испытывали чувство отвращения и ужаса.

Бóльшая часть народа бежала под портики храма, потому что он был расположен в отдаленной части города и еще потому, что был огражден стеною, башнями и крепкими воротами. Однако это не принесло спасения людям, ибо Танкред отправился туда немедленно со значительной частью всего войска. Он силой ворвался в храм и, уничтожив там бесчисленное множество народа, унес, говорят, оттуда несметное количество золота, серебра и драгоценных камней; правда, позже, когда улеглось смятение, возвратил все, как полагают, в целости. Потом и прочие предводители, перебив всех, кто встречался им в различных частях города, отправились, в храм, в ограде которого, как они слышали, укрылось много людей. Они вступили туда с толпой всадников и пеших воинов и, не щадя никого, перекололи мечами всех, кого нашли там, и залили все кровью. Произошло же это по справедливому указанию Господню, чтобы те, кто осквернял святыню своими суеверными обрядами и сделал ее чужой верному народу, собственной кровью очистили ее и искупили свое преступление смертью. Невозможно было смотреть без ужаса, как валялись всюду тела убитых и разбросанные части тела и как вся земля была залита кровью. И не только обезображенные трупы и отрубленные головы представляли страшное зрелище, но еще более приводило в содрогание то, что сами победители с головы до пят были в крови и наводили ужас на всякого встречного. В черте храма, говорят, погибло около десяти тысяч врагов, не считая тех, что были убиты там и сям в городе и устилали улицы и площади; число их, говорят, было не меньше. Остальные части войска разбежались по городу и, выволакивая, как скот, из узких и отдаленных переулков несчастных, которые хотели укрыться там от смерти, убивали их. Другие, разделившись на отряды, врывались в дома и хватали отцов семейств с женами, детьми и всеми домочадцами и закалывали их мечами или сбрасывали с каких-либо возвышенных мест на землю, так что они погибали, разбившись. При этом каждый, ворвавшись в дом, обращал его в свою собственность со всем, что находилось в нем, ибо еще до взятия города было согласовано между крестоносцами, что по завоевании его каждый сможет владеть на вечные времена по праву собственности, без смущения, всем, что ему удастся захватить. Потому они особенно тщательно осматривали город и более дерзко убивали граждан. Они проникали в самые уединенные и тайные убежища, вламывались в дома жителей, и каждый вешал на дверях дома щит или какое-либо другое оружие как знак для приближающегося — не останавливаться здесь, а проходить мимо, ибо место это уже занято другими.

Памятники, с. 381–384 (Пер. Т. И. Кузнецовой)

Арнольд из Виллановы

САЛЕРНСКИЙ КОДЕКС

* * *

6. Ты за еду никогда не садись, не узнав, что желудок пуст и свободен от пищи, какую ты съел перед этим. Сам по желанию есть ты получишь тому подтвержденье: а указанием будет слюны пробежавшая струйка.

7. Персики, яблоки, груши, сыры, молоко, солонина, мясо оленье и козье, и заячье мясо, и бычье: все это черную желчь возбуждает и вредно болящим.

8. Свежие яйца, багряные вина, супы пожирнее, хлеб из тончайшей муки — доставляют телесную крепость.

9. Сыр молодой, молоко и пшеница полнят и питают, бычьи тестикулы также, свинина и мозг всевозможный, спелые смоквы и свежие грозди от лоз виноградных.

10. Ценятся вина по вкусу, по запаху, блеску и цвету. Доброго хочешь вина — непременны пять признаков эти: крепость, краса, аромат, охлажденность и свежесть, конечно.

11. Сладкие белые вина гораздо питательней прочих. Красного если вина ты когда-нибудь выпьешь не в меру, то закрепится живот и нарушится голоса звонкость.

12. Рута, чеснок, териак и орех, как и груши, и редька противоядием служат от гибель сулящего яда.

13. Воздух да будет прозрачным и годным для жизни, и чистым. Пусть он заразы не знает и смрадом клоаки не пахнет.

14. Если принятье вина ввечеру для тебя вредоносно, пей его в утренний час и послужит оно исцеленьем. Лучшие вина у нас вызывают и лучшие соки. Вялость почувствуешь, если вино окажется темным. Светлым пусть будет оно и созревшим, и тонким, и старым. Смешанным также с водою, игристым и выпитым в меру.

15. Пиво не кислым должно, но прозрачным в достаточной мере быть, и из зерен отборных, а также, как следует, старым. Пиво такое, коль выпьешь, не будет обузой желудку.

16. Должен умеренность в пище себе ты назначить весною. В летний же зной особенный вред от пиршеств чрезмерных. Осенью будь осторожен с плодами: беда не стряслась бы. Сколько захочется — ешь без опаски ты в зимнюю пору.

Кодекс, с. 19–21 (Пер. с лат. Ю. Ф. Шульца)

Конон де Бетюн

ПЕСНЬ О КРЕСТОВОМ ПОХОДЕ

Увы! Любовь, зачем ты мне велела

В последний раз переступить порог

Прекраснейшей, которая умела

Так много лет держать меня у ног!

Но вот настал разлуки нашей срок…

Что говорю? Уходит только тело,

Его призвал к себе на службу Бог,

А сердце ей принадлежит всецело.

Скорбя о ней душой осиротелой,

В Святую землю еду на Восток,

Не то Спаситель горшему уделу

Предаст того, кто Богу не помог.

Пусть знают все, что мы даем зарок:

Свершить святое рыцарское дело

И взор любви, и ангельский чертог,

И славы блеск стяжать победой смелой!

Мы восхваляем наши имена,

Но станет явной скудость суесловий,

Когда поднять свой крест на рамена

Мы в эти дни не будем наготове.

За нас Христос, исполненный любови,

Погиб в земле, что туркам отдана.

Зальем поля потоком вражьей крови,

Иль наша честь навек посрамлена!

Земная жизнь была забот полна,

Пускай теперь при первом бранном зове

Себя отдаст за Господа она.

Войдем мы в царство вечных славословий,

Не будет смерти. Для прозревших внове

Блаженные наступят времена,

А славу, честь и счастье уготовит

Вернувшимся родимая страна.

Те, кто остался дома поневоле:

Священники, творящие обряд

За упокой погибших в бранном поле,

И дамы те, которые хранят

Для рыцарей любви заветный клад, —

Все к нашей славной приобщатся доле,

Но низким трусам ласки расточат

Те дамы, что себя не побороли!

Господь сидит на царственном престоле,

Любовь к нему отвагой подтвердят

Все те, кого от горестной юдоли

Он спас, прияв жестокий смерти хлад.

Простит он тех, кто немощью объят,

Кто в бедности томится иль в неволе,

Но все, кто молод, волен и богат,

Не смеют дома оставаться в холе.

Потоки слез мне щеки бороздят, —

Я еду вдаль, предавшись Божьей воле,

Я не боюсь страданий и преград,

Одна любовь причина тяжкой боли…

Хрестоматия, с. 208–209 (Пер. Е. Васильевой)

Данте Алигьери

О НАРОДНОМ КРАСНОРЕЧИИ

Кн. I, X. А другой язык, то есть «ок», доказывает в свою пользу, что мастера народного красноречия впервые стали сочинять стихи на нем, как на языке более совершенном и сладостном, как, например, Петр Альвернский и другие старейшие мастера.

Кн. II, II. Отсюда, так как та речь, которую мы называем блистательной, есть наилучшая из других народных речей, следует, что быть изложенным этой речью достойно лишь то, что мы считаем наиболее достойным изложения. Теперь исследуем, что же это такое. Для того чтобы это стало ясно, следует знать, что, поскольку человек одушевлен трояко, а именно душой растительной, животной и разумной, он идет и тройным путем. Ибо, поскольку он растет, он ищет пользы, в чем он объединен с растениями; поскольку он живое существо — удовольствия, в чем он объединен с животными; поскольку он существо разумное, он ищет совершенства, в чем он одинок или же объединяется с естеством ангельским. Этими тремя началами определяются все наши действия. И так как в каждого рода действиях одни оказываются значительнее, другие наиболее значительными, то наиболее значительные должны излагаться наиболее значительно и, следовательно, наиболее значительной народною речью. Но следует разъяснить, что такое наиболее значительное. Во-первых, в смысле пользы: здесь, если хорошенько разобраться, мы найдем, что целью всех ищущих пользы оказывается не что иное, как спасение. Во-вторых, в смысле удовольствия: здесь мы говорим, что наибольшее удовольствие состоит в том, чтобы удовольствовать наши желания самым из них ценным, то есть любовным наслаждениям. В-третьих, в смысле совершенства, а это вне всякого сомнения — добродетель. Поэтому эти три предмета, а именно спасение, любовное наслаждение и добродетель, являются первенствующими, и говорить о них, как и о том, что ближайшим образом к ним относится, то есть о воинской доблести, любовном пыле и справедливости, следует с наибольшей значительностью. Только это, если память нам не изменяет, и воспевали народной речью блистательные мужи, именно Бертран де Борн — брани, Арнальд Даниель — любовь, Герард де Борнель — прямоту […] Вот говорит Бертран: Я песней не могу не разразиться. Арнальд: Рощ густолиственных побеги обнажил/Холодный воздух. Герард: Чтоб пробудить веселье,/Что сон сковал глубокий.

Кн. II, III. Теперь же попытаемся проследить поскорей, каким образом следует нам слагать в стихи то, что достойно столь высокой народной речи. И вот, желая разъяснить размер, каким оказываются достойны слагаться эти стихи, нам прежде всего надо напомнить, что творцы поэтических произведений на народной речи сочиняли их разнообразными размерами; кто канцонами, кто баллатами, кто сонетами, кто вне законов и правил стихосложения.

Кн. II, V. Из всех этих стихов более величавым является одиннадцатисложный, как по продолжительности, так и по простору для мысли, для строя речи и для слов; и выразительность всего этого сильно в нем возрастает, что совершенно очевидно; ибо при возрастании веского возрастает и вес. И это отлично взвешивали все мастера, начиная канцоны с этого стиха, как Герард де Борнель: Услышите вы песен совершенство.

И мы говорим, что следующим за этим, самым знаменитым стихом, идет стих семисложный. После него мы ставим пятисложный, а затем трехсложный. А девятисложный, из-за того, что является утроенным трехсложным, либо никогда не был в почете, либо вышел из употребления как надоедливый. Стихами же с четным числом слогов пользуемся мы лишь в редких случаях, ибо они верны сущности своих чисел, стоящих ниже чисел нечетных, подобно тому, как материя стоит ниже формы; подводя итог вышесказанному, мы видим, что самым величавым оказывается стих одиннадцатисложный.

Кн. II, X. Поэтому, чтобы иметь познание канцоны, которого мы жаждем, обсудим теперь вкратце определители ее определения; и осведомимся сначала о напеве, затем о расположении и, наконец, о стихах и слогах. Итак, мы говорим, что всякая станца должна быть слажена для восприятия некоего голоса. Но метрически они строятся по-разному, так как некоторые идут до самого конца на один и тот же голос, то есть без повторения каждой модуляции и без диезы, а диезой мы называем переход, ведущий от одного голоса к другому; обращаясь к людям необразованным, мы называем это оборотом; и такого рода станца обычна почти во всех канцонах Арнальда Даниеля, и мы следовали ему, сказав: На склоне дня в великом круге тени.

Данте Алигьери, с. 270–304

БОЖЕСТВЕННАЯ КОМЕДИЯ

* * *

Я видел, вижу словно и сейчас,

Как тело безголовое шагало

В толпе, кружащей неисчетный раз,

И срезанную голову держало

За космы, как фонарь, и голова

Взирала к нам и скорбно восклицала.

Он сам себе светил, и было два

В одном, единый в образе двойного,

Как — знает Тот, чья власть во всем права.

Остановясь у свода мостового,

Он кверху руку с головой простер,

Чтобы ко мне свое приблизить слово,

Такое вот: «Склони к мученьям взор,

Ты, что меж мертвых дышишь невозбранно!

Ты горших мук не видел до сих пор.

И если весть и обо мне желанна,

Знай: я Бертран де Борн, тот, кто в былом

Учил дурному короля Иоанна!

Я брань воздвиг меж сыном и отцом:

Не так Ахитофеловым советом

Давид был ранен и Авессалом.

Я связь родства расторг пред целым светом;

За это мозг мой отсечен навек

От корня своего в обрубке этом:

И я, как все, возмездья не избег».

Ад, песнь XXVIII, 118–142

* * *

«Но видишь — там какой-то дух сидит,

Совсем один, взирая к нам безгласно;

Он скажет нам, где краткий путь лежит».

Мы шли к нему. Как гордо и бесстрастно

Ты ждал, ломбардский дух, и лишь едва

Водил очами, медленно и властно!

Он про себя таил свои слова,

Нас, на него идущих, озирая

С осанкой отдыхающего льва.

Вождь подошел к нему узнать, какая

Удобнее дорога к вышине;

Но он, на эту речь не отвечая,

Спросил о нашей жизни и стране.

Чуть «Мантуя…» успел сказать Вергилий,

Как дух, в своей замкнутый глубине,

Встал, и уста его проговорили:

«О мантуанец, я же твой земляк,

Сорделло!» И они объятья слили.

Чистилище, песнь VI, 58–75

* * *

«Брат, — молвил он, — вот тот (и на другого

Он пальцем указал среди огней)

Получше был ковач родного слова.

В стихах любви и сказах он сильней

Всех прочих; для одних глупцов погудка

Что Лимузенец перед ним славней.

У них к молве, не к правде ухо чутко,

И мненьем прочих каждый убежден,

Не слушая искусства и рассудка».

* * *

Я подошел к указанному мне,

Сказав, что вряд ли я чье имя в мире

Так приютил бы в тайной глубине.

Он начал так, шагая в знойном вире:

«Столь дорог мне учтивый ваш привет,

Что сердце я вам рад открыть всех шире.

Здесь плачет и поет, огнем одет,

Арнаут, который видит в прошлом тьму,

Но впереди, ликуя, видит свет.

Он просит вас затем, что одному

Вам невозбранна горняя вершина,

Не забывать, как тягостно ему!»

И скрылся там, где скверну жжет пучина.

Чистилище, песнь XXVI, 115–148

Данте, с. 196–197, 248–249, 340–341

 

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Nelli R. Raimon de Miraval. Du jeu subtil à l’amour fou. Lagrasse, Verdier, 1979, p. 129.

2

Lafont R. Clef pour l’Occitanie. Paris, Séghers, reéd. 1987, p. 60.

3

Ibid., p. 59.

4

Navarro Peiro M. A. Panoramica de la literatura hispanohebrea. In: Los Judios en Cordoba (ss. X–XII). Cordoue, 1985.

5

Gervais de Tilbury. Le Livre des Merveilles. Trad. et commenté par A. Duchesne, préface J. Le Goff. Paris, Les Belles Lettres, 1992, 195 p.

6

ПТ, c. 54.

7

Paterson L. The World of the Troubadours. Medieval Occitan Society, c. 1100–1300. Cambridge, Univ.Press, 1993, p. 90, note 1.

8

Gaucelm Faidit. «Planh sur la mort de Richard Coeur de Lion», in: Anthologie des troubadours. Paris, UGE, coll. «10/18» 1979, p. 240.

9

Ed. J. M. L. Déjeanne. Poésies complètes du troubadour Marcabru. Toulouse, Privat, 1909, p. 165–166.

10

Riquer M. de. Los Trovadores. Barcelone, Planeta, 1975, p. 491.

11

«Garin lo Brun», ed. G. E. Sansone, in Testi didattico-cortesi di Provenza. Bari, Adriatica (coll. «Biblioteca di filologia romanza», 29), 1977.

12

«Guiraut de Bornelh». ed. R. Sharman, in: The Cansos and Sirventes of the Troubadour G. de B.: a critical edition. Cambridge University Press, 1989, p. 464.

13

Gouiran G. Le seigneur-troubadour d’Hautefort. L’oeuvre de Bertran de Born. Aix-en-Provence, Publications de l’université de Provence, 2-e ed., 1987, 637 p.

14

In: «Bertran de Born», ed. M. de Riquer, in: Los Trovadores, op. cit., p. 737–739.

15

Paterson L. The World of the Troubadours… op. cit., p. 90—119.

16

Bonnassie P. «Culture et société dans le comté de Toulouse au XII-е siècle». in: De Toulouse à Tripoli, la piussance toulousaine au XII-е siècle, musée des Augustins, Toulouse, p. 29–38. — Loeb A. «Les relations entre les troubadours et les comtes de Toulouse (1112–1229)» in. Annales du Midi, n° 163, juill.-sept. 1983, p. 225–259.

17

Aurell M. La vielle et l’epée. Troubadours et politique en Provence au XIII-e siècle. Paris, Aubier, coll. «Historique», 1989, 379 p.

18

Ibid., p. 47.

19

Жизнеописания… c. 153.

20

Ed. Lazar M. Bernard de Ventadour, troubadour du XII-e siècle, chansons d’amour. Paris, Klincksieck, 1966, p. 92, v. 23.

21

Voir: Hasenohr G. et Zink M. Dictionnaire des lettres françaises. Le Moyen Age. Paris, Fayard 1992, p. 101–104.

22

Жизнеописания… c. 153.

23

Marcabru, op. cit., p. 62.

24

Ed. Lazar M. Bernard de Ventadour… op. cit., p. 100, v. 25–26.

25

Ibid., p. 82, v. 18.

26

Ibid., p. 100, v. 29.

27

Duby G. Mâle Moyen Age. De l’amour et autres essais. Paris, Flammarion, coll. «Nouvelle Bibliothèque scientifique», 1988, 270 p.

28

Lesne B. Ave Eva, Chansons de femmes des XII-е et XIII-e siècles. Compact Disque, Opus 111, 1995.

29

Rieger A. «Ins e.l cor port, dona, vostra faisso, Image et imaginaire de la femme à travers l’enluminure dans les chansonniers des troubadours». Cahiers de civilisation médiévale, t. 28, 1985, p. 385–415. (В оригинальном издании знак этой сноски пропущен и восстановлен по догадке. Прим. верстальщика)

30

Ed. Avalle (D’Arco Silvio), Peire Vidal. Poesie. Milan-Naples. Ricciardi R. 1960.

31

Chants d’amour des femmes-troubadours. Paris. Stock/Moyen Age, 1995, p. 42.

32

«Observations historiques et sociologiques sur la poésie des troubadours», Cahiers de civilisation médiévale. t.7, 1964, p. 27–51. — «Sens et fonction du terme jeunesse dans la poésie des troubadours», in Mélanges René Crozet, Poitiers, CESCM, 1966, p. 569–583.

33

Bezzola R. Les origines et la formation de la littérature courtoise en Occident (500—1200), troisième partie, 1.1, Paris, Champion, 1963.

34

Dalarun J. Robert d’Arbrissel fondateur de Fontevraud. Paris, Albin Michel, 1986, 205 p.

35

ПТ, c. 30.

36

Ed. Sakari A., Poésies du troubadour Guillem de Saint-Didier, «Mémoires de la Société Neophilologique de Helsinki» XIX, 1956, p. 128, v. 33–34.

37

Gouiran G. Lo ferm voler. Les troubadours et l’Europe de la poésie, Anthologie. Montpellier, CRDP, 1990, p. 193.

38

Ed. E. Hoepffner. Les Poésies de Bernart Marti. CFMA, n° 61, Paris, Champion, 1929, p. 8.

39

Ed. N. Pasero. Guglielmo d’Aquitania, poésie. Modene, Mucchi, 1973, p. 249.

40

Gouiran G. Lo ferm voler… op. cit., p. 24–29: «„Сестра моя, — говорит дама Агнесса даме Эрмессан, — он действительно немой, и это сразу видно. Так начнем же, сестра моя, приготовления к омовению и удовольствию“. Я пробыл в этом месте восемь дней и более…»

41

ПТ, с. 32.

42

ПТ, с. 32.

43

Вес Р. Anthologie des troubadours, op. cit., p.53–55.

44

Ed. des six pastourelles de Guiraut Riquier, voir Riquer M. de. Los Trovadores… op. cit., p. 1624–1646.

45

Фламенка… с. 144 (в переводе в ст. 4577 употреблен термин «труверка»).

46

Gouiran G. Lo ferm voler… op. cit., p.25.

47

Rieger A. Trobairitz. Der Beitrag der Frau in der altokzitanishen Lyrik. Ed. des Gesamtkorpus, Tuebingen, Niemeyer, 1991.

48

Bec P. Chants d’amour des femmes-troubadours. op. cit., p. 20.

49

Ibid., p. 185–192.

50

Жизнеописания… с. 204.

51

БВЛ, с. 76.

52

Напр., в рукописном сборнике окситанских кансон: R, Paris, BNF fr. 22543, f. 1. 1.

53

Вес P. Chants d’amour des femmes-troubadours. op. cit., p. 28.

54

Ed. S. Stronski. Le Troubadour Elias de Barjols. Toulouse, coll. «Bibliothèque méridionale», 1906, repr. New York — Londres, 1971.

55

Bec P. Anthologie des troubadours, op. cit., p. 243–245.

56

Voir Hasenohr G. et Zink M. Dictionnaire des lettres françaises. Le Moyen Age, op. cit., p. 59–62.

57

Lejeune R. «Le rôle littéraire d’Aliénor d’Aquitaine et de sa famille». Cahiers de civilisation médiévale. 1.1, 1958, p. 319–337.

58

Stirnemann P. Women and Books in France: 1170–1220. in: Feminea Medievalia, dir. Wheeler B. Cambridge, Academia Press, 1993, p. 247–252.

59

Aurell I Cardona M. «La détérioration du statut de la femme aristocratique en Provence (X-e — XIII-e siècles)», in:Le Moyen Age, t. 1, 1985, p. 5—32. — Duhamel-Amado C. «Femmes entre elles. Filles et épouses languedociennes (XI-e — XII-e siècle)», in: Femmes. Mariages-Lignages XII-е — XIV-e siècles. Mélanges offerts à Georges Duby. Bibliothèque du Moyen Age. De Boeck Université. Bruxelles, 1992, p. 125–155.

60

Caille J. «Ermengarde, vicomtesse de Narbonne (1127/ 1129–1196/ 1197). Une grande figure féminine du Midi aristocratique». in: La Femme dans l’histoire et la société méridionales (IX-e — XIX-е siècle). Fédération historique du Languedoc méditerranéen et du Roussillon. Montpellier, 1995, p. 9–50.

61

Duby G., chap. IV de La Femme au Moyen Age (Direction M. Rouche, J. Heuclin). Publications de la ville de Maubeuge, diffusion Jean Touzot. Paris, 1990, p. 445–463. Duby G. (dir.), Histoire des femmes, t. II, Le Moyen Age, chap. VIII: «Le modèle courtois», p. 261–276.

62

Moreau M. L’age d’or des religieuses. Monastères féminins du Languedoc méditerranéen au Moyen Age. Montpellier, Max Chaleil Ed., 1988, 270 p.

63

Bourin-Derruau M. Villages médievaux en Bas-Lanquedoc. Genèse d’une sociabilité (X-e — XIV-e siècle). 2 t., Paris, L’Harmattan, 1987, 808 p.

64

Бертран де Борн. «Наш век исполнен горя и тоски…» (Si tuit li e.l plor e.l marrimen…) БВЛ, c. 95.

65

La Guerre au Moyen Age, Catalogue exposition, château de Pons (Charente-Maritime), juill.-aout 1976, Pons, 1976, 115 p. — Wolff Ph. «Guerre et paix entre pays de langue d’oc et Occident musulman», Cahiers de Fanjeaux: Islam et chretiens du Midi XII-e — XIV-e siècle, n° 18, Toulouse, Privat, 1983, p. 29–42.

66

Camboulives R. «La bataille de Muret (12 sept. 1213), un Bouvines méridional», Revue du Comminges, LXXXVIII, 1975, p. 255–273.

67

Higounet Ch. «Un grand chapitre de l’histoire du XII-e siècle: la rivalité des maisons de Toulouse et de Barcelone pour la préponderance méridionale», in Mélanges Louis Halphen, Paris, 1951, p. 312–322. — Caille J. «Les seigneurs de Narbonne dans le conflit Toulouse-Barcelone au XII-e siècle», Annales du Midi, n° 171, juill.-sept. 1985, p. 227–244. — Cau Ch. «Le comté de Toulouse, essai de géographie politique», in De Toulouse à Tripoli… op. cit., p. 15–20. — Duhamel-Amado C. «Les Trencavel et la guerre méridionale au XII-e siècle», in L’Ecrit occitan et l’Etat toulousain avant la croisade. Centre d’étude de la littérature occitane (CELO), William Blake & co Ed., 1994, p. 117–138.

68

Bennassar B. (dir), Histoire des Espagnols, t. I, VI-e — XVII-e siècle, Paris, Armand Colin, 1985, 517 p. — Lafont R. La Geste de Roland, t. I: L’Epopée de la Frontière, 344 p., t. II: Espaces, Textes, Pouvoirs, 292 p., Paris, l’Harmattan, 1991. — Lafont R. Le Chevalier et son Désir. Essai sur les origines de l’Europe littéraire 1064–1154, Paris, Kime, 1992, 232 p.

69

D’après l’expression de P. Bonnassie.

70

БВЛ, c. 94–95.

71

Duby G. Guillaume le Maréchal ou le meilleur chevalier du monde, Fayard, 1984, 190 p. — Koehler E. L’Aventure chevaleresque. Idéal et realité dans le roman courtois, préface de Le Goff J., tradiut de l’allemand, Paris, Gallimard, 1974, 318 p.

72

Blancard L. Iconographie des sceaux et buttes des archives des Bouches-du-Rhone, 1.1, p. 43, t. II planche XXIII, Marseille.

73

Dainville M. de. Sceaux conservés dans les archives de la ville Montpellier. Imprimerie Laffite-Lauriol, Montpellier, 1952, p. 28.

74

Жизнеописания… с. 175.

75

(Le Livre des Merveilles, op. cit., p. 102–103.)

76

Gropp G. M. «Les douzes mois figuréz. Un manuscrit et une traduction», in Romania, t. 101, 1980, p. 262–271.

77

БВЛ, c. 60.

78

ПТ, c. 30.

79

Bec P. Anthologie… op. cit., p. 137.

80

БВЛ, c. 82.

81

Riquer M. de. Los Trovadores, op. cit., p. 1613–1614.

82

БВЛ, c. 31.

83

La messe est inversée.

84

Rey-Dolqué M. «Jeux et divertissements», De Toulouse à Tripoli… op. cit., p. 147.

85

Paterson L. The World of the Troubadours. Cambridge, 1993, p. 114–119.

86

«Geoffroi de Vigeois», in Hasenohr G. et Zink M. Dictionnaire… op. cit., p. 505.

87

Paterson L. «Great Court festivals in the South of France and Catalonia in the twelfth and thirteenth centuries», in:Medium Aevum, t. 51, 1982, p. 213–221.

88

Hasenohr G. et Zink M. Dictionnaire… op. cit., p. 247–249.

89

Vieles ou violes… op. cit.

90

«Эстампида о неразделенной любви», ПТ, с. 147.

91

«Все цветет! Вокруг весна!..», БВЛ, с. 31.

92

«Jeux et divertissements», op. cit., p. 146–152.

93

«Песня о том, что невыносимо». ПТ, с. 123.

94

«Jeux et divertissements», op. cit. Ha c. 149 автор воспроизводит вырезанную из кости шахматную фигуру, изображающую «визиря». Фигурка эта хранится в Музее августинцев в Тулузе.

95

Sur les Echecs amoureux, voir: Hasenohr G. et Zink М., op. cit., p. 397–398.

96

Bec P. Burlesque et obscénité chez les troubadours. Le contre-texte au Moyen Age. Stock/ Moyen Age, 1984, p. 46–48.

97

БВ, с. 67.

98

Жизнеописания… с. 177.

99

Ibid., р. 9.

100

Beech G. «L’attribution des poèmes du comte de Poitiers à Guillaume». Cahiers de civilisation médiévale, t. 31, 1988, p. 3—16. — Martindale J. «Cavaleria et Orgueil. Duke William IX of Aquitaine and the Historians», in C. Harper-Bill and R. Harvey (ed.) The Ideals and Practice of Medieval Knighthood, 3 vol., Woodbridge, 1986–1990.

101

Bezzola R. R. Les origines et la formation de la littérature courtoise en Occident (500—1200), 5 vol., Paris, Champion, 1944–1967.

102

Voir Riquer M. de. Los Trovadores, op. cit., p. 107–108.

103

Fabre G. et Lochard Th., Montpellier, la ville médiévale, Paris, Impr. national, L’Inventaire, Etudes du patrimoine, 1992, 310 p.

104

Hasenohr G. et Zink M., Dictionnaire… op. cit., p. 329–330.

105

ПТ, c. 54.

106

Пер. А. Наймана, в кн.: Флуар и Бланшефлор. М., 1985, с. 157.

107

Ibid., p. 237.

108

Жизнеописания… с. 245.

109

Ibid., р. 16.

110

Ibid., p. 220.

111

Вес P. Chants d’amour… op. cit., p. 27–29.

112

Ibid., p. 53–61.

113

Riquer M. de. Los Trovadores… op. cit., p. 233–235.

114

Жизнеописания… с. 12.

115

Вес P. Anthologie… op. cit., p. 233.

116

Voir Hasenohr G. et Zink M., op. cit., p. 160–162.

117

Paden W. Bernart de Ventadour le troubadour devint-il abbé de Tulle? in Mélanges Pierre Bec, Poitiers, 1991, p. 401–413.

118

БВ, c. 85.

119

ПТ, c. 74.

120

Чистилище, XXVI, 117 (пер. М. Лозинского).

121

Жизнеописания… с. 165.

122

БВЛ, с. 140.

123

ПТ, с 47.

124

Вес P. Burlesque et obscénité… op. cit., p. 81–84.

125

Harvey R. «Joglars and the professional status of the early troubadours», Medium Aevum, t. 62, 1993, p. 221–241.

126

Voir Hasenohr G. et Zink М. op. cit., p. 410–412.

127

Riquer M de. Los Trovadores… op. cit., p. 343–344 et 354.

128

Riche P. Ecoles et enseignement dans le haut Moyen Age, Paris, 2-e éd. 1989.

129

Riquer M de. Los Trovadores… op. cit., p. 1648.

130

Frank I. Répertoire métrique de la poésie des troubadours, Paris, Champion, 1953–1957.

131

Par exemple Jean Mouzat ou Max Rouquette.

132

Bec P. Anthologie… op. cit., p. 254.

133

Aubrey E. The Music of the Troubadours, Bloomington and Indianapolis, Indiana University Press, 1996.

134

Ibid., p. 66 sq.

135

Edition en cours par Lobrichon et Peres M. (В оригинальном издании знак этой сноски пропущен и восстановлен по догадке. Прим. верстальщика)

136

Voir Hasenohr G. et Zink M., op. cit., p. 1454–1455.

137

Ibid., p. 509–510, 780–781.

138

Ibid., p. 779–780.

139

Sansone G. Testi didattico-cortesi di Provenza, Bari, Adriatica (coll. «Biblioteca di filologia romanza», 29) 1977. — Monson D. Les «ensenhamens» occitans: essai de définition et de délimitation d’un genre, Paris/ Klicksieck, 1981.

140

Ed. Linskill J. Les Epitres de G.R., troubadour du XIII-e siècle, Liege (AIEO), 1985.

141

Ed. Bond G.A. The Extant Troubadours Melodies, Rochester, NY, 1984.

142

The Music of the Troubadours, Bloomington, Indiana University Press, 1996.

143

Dans l’ouvrage collectif A Handbook of the Troubadours, édité par F. R. P. Akehurst et J. M. Davis, Berkley, University of California Press, 1995.

144

Рукопись Fr. 844 называется провансальским песенником W или французским песенником М — в зависимости от того, какие тексты, в ней содержащиеся, интересуют исследователей; рукопись fr. 2005 = провансальский песенник X или французский U.

145

Tyssens М. «Les copistes du chansonnier francais U», in Lyrique romane médiévale: la tradition des chansonniers. Actes du colloque de Liège, 1989, ed. Tyssens М., Liege, université de Liège, 1991, p. 379–397.

146

Paris, BNF, fr. 22543= chansonnier provençal R.

147

Milan, Bibl. Ambros. R 71 sup = chansonnier provençal G.

148

Время создания последних песен Гираута Рикера.

149

Voir Aubrey Е. The Music… op. cit., р. 262–264.

150

Вес P. Vieles ou violes?… op. cit.

151

Вес P. Anthologie… op. cit., p. 132. (В оригинальном издании знак этой сноски пропущен и восстановлен по догадке. Прим. верстальщика)

152

Жизнеописания… с. 43.

153

Riquer M. de. Los Trovadores… op. cit., p. 470.

154

ПТ… c. 82–83.

155

Последняя строфа сирвенты: Volentiers ferai sirventes («Я сирвентес сложить готов…»), БВЛ, с. 99.

156

Trad. Gouiran G. Le seigneur-troubadour d’ Hautefort. L’oeuvre de Bertran de Born. Aix-en-Provence, Université de Provence, 1987, p. 33.

157

Le Guide du pélérin de Saint-Jacques-de-Compostelle, trad. et commentaire Vielliard J., Paris, Vrin, 1984, 5-e ed., 152 p.

158

Les routes du sud de la France de l’Antiquité à l’époque contemporaine, Comité des travaux historiques, Paris, 1985, 522 p. — L’Homme et la Route en Europe occidentale au Moyen Age et aux temps modernes, in Flaran n° 2, 1980. — Clement A.-P. Les Chemins à travers les âges en Cévennes et Bas-Languedoc, Montpellier, Ed. Max Chaleil. 1989, 379 p.

159

«Le pélérinage», Cahiers de Fanjeaux, n° 15, Privat, Toulouse, 1980, 304 p. — Gauthier M.-M. Les Routes de la foi. Reliques et reliquaines de Jérusalem à Compostelle, Fribourg/ Paris, Office du livre, Bibliothèque des arts, 1983, 220 p. — Dupront A. Du sacré. Croisades et pélérinages. Images et langages, Paris, Gallimard, 1987.

160

Mouzat M. Les poémes de Gaucelm Faidit, troubadour du XII-е siècle, édition critique, Paris, Nizet A. G., 1965, 612 p.

161

Bec P. Anthologie… op. cit., p. 310–315.

162

ПТ, c. 30.

163

Dufourq Ch.-E. La Vie quotidienne dans les ports méditerranéens au Moyen Age (Provence-Languedoc-Catalogne). Paris, Hachette, 1975, 250 p.

164

Ibid.

165

Le livre des Merveilles, op. cit., p. 85.

166

БВЛ, c. 111–112.

167

Baby F. «Toponomastique du pélérinage…», Cahiers de Fanjeaux, n° 15, p. 51–78.

168

Rey-Delque R. «Le pélérinage à Saint-Jacques-de-Compostelle», De Toulouse à Tripoli… op. cit., p. 235–247.

169

Gilles H. «Lex peregrinorum», Cahiers de Fanjeaux, n° 15, p. 161–190.

170

Подробно содержание документа изложено в работе: Rey-Delque R., op. cit., p. 238–239.

171

Coste-Messelière R. de la et Jugnot G. «L’accueil des pélérins a Toulouse», ibid., p. 117–135.

172

Gouiran G. Lo ferm voler… op. cit., p. 27–29.

173

Le guide du pélérin., op. cit., p. 13–15.

174

Ibid., p. 21.

175

Ibid., p. 23.

176

Dossat Y. «Types exceptionnels de pélérins: l’hérétique, le voyageur deguisé, le professionnel», Cahiers de Fanjeaux, n° 15, p. 207–225.

177

Sautel G. «Les villes du midi méditerranéen au Moyen Age. Aspects économiques et sociaux (IX–XIII-e siècle)», inRecueil de la société Jean Bodin, t. VII, p. 313–356. — Histoire d’Albi (dir. J.-L. Biget), Histoire de Rodez (dir. H. Enjalbert), Histoire de Carcassonne (dir. Guilaine et Fabre), etc.

178

Le Goff J. (dir.), vol. II de L’Histoire de la France urbaine. La Ville médiévale, Paris, Le Seuil, 1980. — Pradalie G, Lartigaut J, Bove J.-P, Catalo J. «Les Transformations du cadre urbain», in: Archéologie et vie quotidienne aux XIII-e — XIV-e siècles en Midi-Pyrenées, Toulouse, musée des Augustins, 1990, p. 29–72.

179

Napoleone A.-L «L’architecture civile», De Toulouse à Tripoli… op. cit., p. 91–92. (В оригинальном издании знак этой сноски пропущен и восстановлен по догадке. Прим. верстальщика)

180

Gaich C. «Le bacino, élément décor de la maison romane», ibid., p. 93–94.

181

Cursente B. «Castra et castelnaux dans le Midi de la France (XI-e — XV-e siècle)», Châteaux et peuplements en Europe occidental du X-e au XVIII-e siècle, Flaran, n’1, 1980, p. 31–55. — Collectif, «Villages castraux et habitats isolés», in Archéologie et vie quotidienne… op. cit., p. 117–135.

182

La maison du castrum de la bordure méridionale du Massif Central, Archéologie du Midi médiéval, supplement 1. Carcassonne, 1996, 221 p.

183

Barrière B. «Les fortifications médiévales en Limousin: un état de la recherche». Sites défensifs et sites fortifiés au Moyen Age entre Loire et Pyrenées, Aquitania, suppl. 4, 1990, p. 93—102.

184

Gardel M.-E. Les Châteaux de Lastours, Carcassonne, Centre d’archéologie médiévale du Languedoc, 1981, 31 p. — Gardel M.-E. «Le batiment III du castrum de Cabaret (Lastours, Aude)», in La maison du castrum… op. cit., p. 163–175.

85

Duhamel-Amado C. «Aux origines des Guilhem de Montpellier (X-e — XI-е siècle). Questions généalogiques et retour à l’historiographie», Etudes sur l’Hérault, nouvelle série, n° 7–8, Montpellier, 1991–1992, p. 89–109.

186

Авторы исследования о домах и замках, расположенных на юге Центрального массива, делят жилища на три группы: самые просторные имеют площадь основания от 50 до 60 кв. м; жилища поскромнее имеют площадь основания от 30 до 50 кв. м, а самые скромные — от 20 до 30 кв. м.

187

Duhamel-Amado С. «Les Guillem de Montpellier à la fin du XII-е siècle, un lignage en péril», Revue des langues romanes, n° 1, 1985, p. 13–28.

188

Иллюстрации содержатся в трех великолепных выставочных каталогах: Rey-Delque R. «Les mobilier», in De Toulouse à Tripoli… op. cit., p. 101–103. — Marandet M.-Cl. «L’equipement de la maison», in: Archéologie et vie quotidienne… op. cit., p. 146–148. — «La maison», in. Aujourd’hui le Moyen Age. Archéologie et vie en France méridionale, dir. G. Demians-d’Archimbaud, Marseille, 1981, p. 23–32.

189

Manger et boire au Moyen Age, Actes du colloque de Nice, Centre d’études médiévales, 15–17 oct. 1982, Paris, Les Belles Lettres, 1984. — Delque-Rey R. «L’alimentation», In: De Toulouse à Tripoli… op. cit., p. 115–118.

190

Фламенка… с. 17.

191

Du Monge de Montaudon, trad. Nelli R. in Ecrivains anticonformistes… op. cit., p. 213–215.

192

Boutière J. et al., Biographies, op. cit. p. 20.

193

Redon O., Sabban S., Serventi S. La Gastronomie au Moyen Age, préface G. Duby, Stock, 1991, 334 p. (В оригинальном издании знак этой сноски пропущен и восстановлен по догадке. Прим. верстальщика)

194

Cartulaire du Chapitre Saint-Nazaire de Beziers, dit Le Livre Noir, éd. Rouquette, n° 178, Paris-Montpellier, 1918.

195

Rey-Delique R. «Les représentations du repas», in De Toulouse à Tripoli… op. cit., p. 123–127.

196

Le guide de pélérin… op. cit., p. 20–21, 27–29.

197

Brunel-Lobrichon G. «L’iconographie du chansonnier provençal R. Essai d’interpretation», in Lyrique romane médiévale: la tradition des chansonniers, Actes du colloque de Liege, 1989, éd. M. Tyssens, Liège, université de Liège, 1991, p. 245–272.

198

Pastoureau, Le vêtement, histoire, archéologie et symbolique vestimentaires du Moyen Age, Paris, Léopard d’Or, 1989, 332 p. — Rey-Delique R. «Habillement-coiffure», in De Toulouse à Tripoli… op. cit., p. 104–114.

199

Фламенка… с. 29.

200

Ibid., p. 945.

201

Orderic Vital, Histoire del’Eglise en XIII livres, VIII, trad. Roche G. E., éd. A. Le Prevost, Paris, Remouard, 1845, t. III, p. 322–324.

202

Jaufre, trad. R. Lavaud et Nelli R., 1960, p. 563.

203

Pastoureau M. Couleurs. images, symboles. Etudes d’histoire et d’anthropologie, Paris, Léopard d’Or. 1989, 292 p.

204

«Portrait de la belle Brunissens», in Jaufre, op. cit., p. 411.

205

ПТ, c. 74.

206

Voir «Gerbert de Montreuil» in Hasenohr G. et Zink М., op. cit., p. 515–517.

207

Bibl. nat. de Russie, fr. Q. V. XIV, 3.

208

Bec P. Anthologie… op. cit., p. 111–113.

209

Фламенка… с. 204.

210

Riquer (Martin de). Los Trovadores, op. cit., p. 694–696; ПТ, c. 100.

211

БВЛ… С. 105.

212

БВЛ… С. 106.

213

Bec P. Burlesque… op. cit., p. 230.

214

Zammit J. «Maladies et état sanitaire des populations» in Archéologie et vie quotidienne aux XIII-e — XIV-е siècle en Midi-Pyrenees, op. cit., p. 224–226. — Santé, médecine et assistance au Moyen Age. Actes du CX-e congrès nat. des soc. savantes, Paris, C.T.S.H, 1987. — Shatzmiller J. Médecine et justice en Provence médiévale, documents de Manosque 1262–1348, Aix-en-Provence. Public. de l’université de Provence, 1989, 285 p.

215

Jacquart D. et Micheau F. La Médecine arabe et l’Occident médiéval, Paris, Maisonneuve et Larose, 1990.

216

Bories M. «La fondation de l’université de Montpellier» Les Universes du Languedoc au XIII-e siècle, Cahier de Fanjeaux, n° 5. Toulouse, Privat, 1970, p. 92—106. — Dulieu L. La Médecine à Montpellier, T.1. Le Moyen Age, Avignon, Les Presses Universelles, 1975. — Dulieu L. «L’école de médecine à Montpellier a-t-elle été fondée par des médecins juifs?» in: Les juifs à Montpellier et dans Languedoc du Moyen Age à nos jours, Montpellier, Univ. Paul Valery, 1988, p. 93–99, 435 p.

217

Hasenohr G. et Zink M., op. cit., p. 92–93.

218

Schmitt J.-Cl. Les Revenants: les vivants et les morts dans la société médievale, Paris, Gallimard, 1994, 306 p.

219

Rey-Delque R. «Mort et sépulture», in De Toulouse à Tripoli… op. cit., p. 172–177. — Marandet М.-Cl. «Devant la mort. La sépulture en region toulousaine d’après les testaments», in: Archéologie et vie quotidienne aux XIII-е — XIV-e siècles en Midi-Pyrenees, op. cit., p. 227–228. (В оригинальном издании знак этой сноски пропущен и восстановлен по догадке. Прим. верстальщика)

220

Jaufre, éd. Lavaud-Nelli, op. cit., p. 487, 489.

221

«Des lamies, des dracs et des apparitions», in Le Livre des Merveilles, op. cit., p. 92–94.

222

«Le cimetière des Alyscamps et ceux qui у sont transposés», ibid., p. 99—101.

223

Gouiran G. Le seigneur-troubadour d’Hautefort… op. cit., chap. II, «Les guerres des Plantagenets».

224

Duby G. Guillaume le Maréchal ou le meilleur chevalier du monde, Paris, Fayard, 1984, p. 32–33.

225

Texte du testament, dans: Dom Devic et Vaissete, Histoire générale du Languedoc, 2-e éd. revue et augmentée, t. V, Toulouse, Privat, 1875, acte 580, colonnes 1118–1121.

226

Pattison W. T. The Life and Works of the Troubadour Raimbaut d’Orange, op. cit., Appendix B, p. 218–219 (original du testament à La Haye, fonds Nassau).

227

ПТ, c. 29.

228

Duby G. Le Moyen Age 987—1460, Paris, Hachette, coll. «Histoire de France», 1987, chap. IX, Le grand progrès.

229

Fabre G. et Lochard Th., Montpellier, la ville médiévale, coll. «L’Inventaire», Etudes du patrimoine, Imprimerie nationale 1992, 310 p.

230

Zerner M. «Question sur la naissance de l’affaire albigeoise», in Georges Duby. L’écriture de l’Histoire, Bruxelles, De Boeck Université, 1996, p. 427–444.

231

Zerner M. La croisade albigeoise, Paris, Gallimard/Julliard, coll. «Archives», 1979, p. 13–77.

232

Nelli R. Les Cathares du Languedoc au XIII-е siècle, coll. «La vie quotidienne», Paris, Hachette, 1969, nouvelle édition 1995, p. 8.

233

Biget J.-L «Notes sur le système féodal en Languedoc et son ouverture à l’hérésie», Heresis, n° 11, dec. 1988, p. 7—18.

234

Duhamel-Amado C. «Faible impact de l’hérésie dans le Languedoc central méditerranéen. Le paradoxe biterrois (1170–1209)», in Europe et Occitanie. Les pays cathares, coll. «Heresis», 5, Carcassonne, 1995.

235

Roquebert M. L’Epopée cathare, Toulouse, Privat, 1970. Duvernoy J. L’Histoire des cathares, Toulouse, Privat, 1979.

236

Ed. Avalle (D’Arco Silvio), Peire Vidal… op. cit., p. 147.

237

«Geoffroy d’Auxerre», Patrologie latine, n° 185, colonnes 411–412.

238

Griffe E. Les Débuts de l’aventure cathare en Languedoc (1140–1190), Paris, Letouzey & Ane, 1969, p. 59–67.

239

Ibid., p. 103.

240

Бланка, которую часто называют супругой Сикарта, на самом деле была его сестрой.

241

Bruguière М.-В. «Un Mythe historique: l’impérialisme capétien dans le Midi aux XII-e — XIII-e siècle», Annales du Midi, n° 171, juillet-sept. 1985, p. 245–267.

242

Duvernoy J. Cathares, Vaudois et Beguins. Dissidents du pays d’Oc, Toulouse, Privat, 1994, 269 p.

243

«Lettre du pape Innocent III au comte de Toulouse» Patrologie latine, n° 215, col 1166 (trad. Griffe E. Le Languedoc cathare de 1190 à 1210, Paris, Letouzey & Ane, 1971, p. 277).

244

Описание осады Безье и Каркассонна в песне Гильема из Туделы, в кн.: Zerner М. La Croisade albigeoise, op. cit., p. 98–110.

245

«Песнь о Крестовом походе против альбигойцев», пер. И. Белавина. Лесса 15, ст. 1—13.

246

Ed. Duparc-Quioc S. La Chanson d’Antioche, Paris, 1977–1978, 2 vol. (В оригинальном издании знак этой сноски пропущен и восстановлен по догадке. Прим. верстальщика)

247

Pierre des Vaux-de-Cernay. Hystoria Albigensis, éd. Guebin P. et Mainsonneuve H., Paris, 1951.

248

Ed. Martin-Chabot E. Chanson de la croisade albigeoise (poème en provençal), Paris, Les Belles Lettre, 1957–1961, (перу Гильема де Тудела принадлежит 2772 стиха (131 лесса или строфа), перу Анонима — 6810 стихов (83 лессы, от 132 до 214).

249

Puylaurens Guillaume de. Chronique, éd. Duvernoy J, Paris, 1976.

250

Bonnassie P. La capitulation de Raymond VII et la fondation de l’Université de Toulouse 1229–1979. Un anniversaire en question, Toulouse, Publications de l’université de Toulouse-Le-Mirail, 1979, 70 p.

251

Wolff Ph. «Le Languedoc royal», in Histoire du Languedoc, Toulouse, Privat, 1967, p. 197–233.

252

P. Нелли (Nelli R. Les Cathares… op. cit., p. 271–209) описывает подпольное существование катаров. См. также: Brenon A. Les Femmes cathares, Paris, Perrin, 1992.

253

Тулузский собор (ноябрь 1229), канон 18. Trad. Bonnassie P. (ref. note 23), p. 43–51 (d’après Mansi, Sacrorum conciliorum nova et amplissima collectio, t. XXIII, Leipzig, 1902, c. 194–204).

254

«Saint Dominique en Languedoc» Cahiers de Fanjeaux, n° 1, Toulouse, Privat, 1966.

255

«Le credo, la morale et l’Inquisition» Cahiers de Fanjeaux, n° 6, Toulouse, Privat, 1971.

256

Duvernoy J. Le catharisme — L’histoire des cathares, Toulouse, Privat, 1979, p. 286–295.

257

Voir Hasenohr G. et Zink М., op. cit., p. 1112–1117.

258

Roncaglia A. «Trobar clus: Discussione aperta», Cultura neolatina, t. 29, 1969, p. 5—55.

259

Gouiran G. Lo ferm voler, op. cit., p. 98–99, v. 7—12.

260

Fauriel C. Histoire de la croisade contre les hérétiques albigeoise écrite en vers provençaux par un poète contemporain, Paris, 1837.

261

Riquer M. de. Los Trovadores, op. cit., p. 1178, v. 1—10.

262

«Песнь о крестовом походе против альбигойцев». Пер. И. Белавина. Лесса 208, ст. 3—16.

263

Ibid., лесса 160, ст. 1–9.

264

Voir Hasenohr G. et Zinl М., op. cit., p. 329–330: «Consistori dela subregaya companhia del Gai Saber». (В оригинальном издании знак этой сноски пропущен и восстановлен по догадке. Прим. верстальщика)

265

Ghil E. M. L’Age de Parage. Essai sur le poétique et le politique en Occitanie au XIII-е siècle, New York, Peter Lang, 1989.

266

Bec P. Anthologie… op. cit., p. 278–282.

267

Ibid., p. 280, v. 65–68.

268

БВЛ, c. 133–139.

269

Gouiran G. Lo ferm voler, op. cit., p. 124–127.

270

Жизнеописания… с. 165.

271

Trad. Gougaud H. Poèmes politiques des troubadours, Paris Belibaste, 1969, p. 72–73.

272

Ibid., p. 74–75.

273

Ed. Lavaud R. Poésies complètes de troubadour Peire Cardenal (1180–1278), Toulouse, «Bibliothèque meridionale», 34, 1957, 530 p.

274

Ed. Lavaud R. Estribot, Toulouse, 1957, p. 206.

275

Voir Hasenohr G. et Zink М., op. cit., p. 998–999.

276

Prier au Moyen Age. Pratiques et expériences V-e — XV-e siècles, sous la dir. de Bériou N., Berlioz J. et Longere J., Turnhout, Brepols, 1991, p. 202.

277

Trad. Gougaud H. Poèmes politiques de troubadours, op. cit., p. 76–77.

278

Voir Monson D. «Les lauzengiers», Medioevo romanzo, t. 19, 1994, p. 219–235.

279

Cropp G. M. Le Vocabulaire courtois des troubadours de l’époque classique, Geneve, Droz, 1975, p. 237–245.

280

Boutière J. Biographies, op. cit., p. 530–535.

281

Таков смысл стихотворения о перевернутом цветке; см.: Вес P. Anthologie, op. cit., 148–152; voir aussi p. 155, v. 22.

282

Ed. Huchet J.C. Nouvelles occitanes du Moyen Age, coll. «CF», Flammarion, 1992, p. 224–249.

283

Фламенка… ст. 250.

284

Вес P. Anthologie, op. cit., p. 111–114.

285

L’eccezione narrativa. La Provenza medievale e l’arte del racconto, Turin, Einaudi, 1977.

286

Oroz Arizcuren F. J. La lirica religiosa en la literatura provenzal antigua, Pampelune-Tuebingen, Aranzadi-Niemeyer, 1972.

287

Voir Hasenohr G. et Zink M.,op. cit., p. 1245–1257.

288

Riquer M. de Los Trovadores, op. cit., p. 1503, v. 31–32.

289

Ed. Oroz Arizcuren F. J.,op. cit., p. 430–453.

290

Riquer M. de. Los Trovadores, op. cit., p. 1272–1279.

291

Brunel-Lobrichon G. «L’iconographie du chansonnier provençal R. Essais d’interpretation», in Lyrique romane médiévale: la tradition des chansonniers, Actes du colloque de Liège, 1989, éd. Tyssens, Liège, 1991, p. 245–272.

292

Paris, BNF fr. 22543, chansonnier provençal R.

293

Voir Hasenohr G. Zink M., op. cit., p. 653–657.

294

Ed. Linskill J. Les Epitres de Guiraut Riquier… Liège (AIEO, 1), 1985.

295

Guida S. Jocs poetici alla corte di Enrico II di Rodez, Modene, 1983.

296

Brunel-Lobrichon G. «Les troubadours dans les cours ibériques», in Actes du IV-e congrès international de l’Association internationale d’études occitanes, Vitoria-Gasteiz, 1994, p. 37–45.

297

Aurell M., Les Neces… op. cit.

298

См.: Hasenohr G. et Zink M.,op. cit., p. 124–125; Жизнеописания… с. 206–209.

299

Roncaglia A., cité dans Colloque international: France-Provence-Sicile, Annales universitaires d’Avignon, Avignon, 1979, p. 1.

300

Чистилище. Песнь VI, ст. 61–75 (пер. М. Лозинского).

301

Жизнеописания… с. 248.

302

Voir Hasenohr G. et Zink M.,op. cit., p. 1478–1479.

303

Riquer M de. Los Trovadores, op. cit., p. 1464–1467; ПТ, c. 188.

304

Жизнеописания… с. 229.

305

Voir Hasenohr G. et Zink M.,op. cit., p. 1129, Riquer M. de. Los Trovadores, op. cit., p. 1376–1380.

306

Pasquini E. et Quaglio A. E. Le Origini della Scuola siciliana, Bari, Laterza, 1975. — Taylor R. A. La littérature occitane du Moyen Age. Bibliographie sélective et critique, Toronto-Buffalo, University of Toronto Press, 1977, p. 151–153. — Roncaglia A. «Gli inici della lirica siciliana», in Formisano L., La lirica, Bologne, Il Mulino, 1990, p. 413–429.

307

«Retrospectives et prospectives dans l’études des chansonniers d’oc», in La Lyrique romane médiévale, Actes du colloque de Liège, 1991, éd. Tyssous М., Liège, université de Liège, p. 22.

308

Voir Guy Lobrichon, La Religion des laics en Occident, Hachette, coll. «La vie qoutidienne», 1994.

309

La Merveille et l’Obscur, Venissieux, Paroles d’Aube, 1992, p. 53.

310

Знамение спасения; приветственный знак.

311

Benedicite parcite nobis («благослови и сохрани нас»), формула, произносившаяся по-латыни.

312

Главная молитва катаров — «Отче наш».

313

Главным Евангелием катаров было Евангелие от Иоанна, «любимого ученика Христа», возвестившего третье пришествие — пришествие Святого Духа.

314

Venias — поклоны либо преклонения колен во время богослужения.

315

«Верующими» катары называли тех, кто ознакомился с основами их веры, но не прошел обряд посвящения, то есть не стал настоящим «христианином».

316

Испытание — принятие «верующим» аскезы на определенное (ограниченное) время, дабы подготовиться к принятию молитвы «Отче наш».

317

«Христианами» называли тех, кто уже принял посвящение.

318

Benedicite, parcias, gratia, adoremus — названия молитв.

319

Sezena, dobla — именование молитвы Господней «Отче наш», читаемой, соответственно, шесть раз и два раза.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.