Брюнель-Лобришон Женевьева, Дюамель-Амадо Клоди. Повседневная жизнь во времена трубадуров XII—XIII веков. (Продолжение I).

ОБЫДЕННОСТЬ И РОСКОШЬ

От замка к замку

Городские жилища

Пуатье, Лимож, Клермон, Бордо, Тулуза, Альби, Фуа, Каркассонн, Нарбонн, Монпелье, Ним, Арль, Марсель, еще целый ряд городов более мелких, а также замки, равнинные и горные, являются очагами культурной жизни, привилегированного общения[177]. В зависимости от времени года крупные и мелкие сеньоры живут то в городе, то в деревне; переезды сеньор совершает обычно вместе со всеми своими домочадцами, которые помогают ему поедать продукты, что поставляют ему крестьяне, и надзирать за работой на его полях.

Средневековых городских домов на юге Франции сохранилось мало. В начале XIII века Симон де Монфор приказал разрушить замок (castel), построенный в Безье незадолго до 1150 года по повелению тамошних виконтов Тренкавелей, ибо в древнем замке, притулившемся между римскими укреплениями и собором, правителям уже не хватало места. Новый замок должен был быть значительно просторнее и комфортабельнее. В то же самое время в Каркассонне, в Верхнем Городе, Тренкавели сооружают замок, от которого до сих пор сохранились отдельные фрагменты, распознаваемые в городском архитектурном ансамбле.

XII век — век городов, эпоха строительства и архитектурного эксперимента[178]. По утверждениям археологов, десятилетия, окружающие рубеж 1200 года, являются временем технических новаций, которые в буквальном смысле привели к настоящей революции в жилищном строительстве — сначала в городе, а потом в деревне. Жилище благородного человека становится более комфортабельным и просторным, члены его семьи перестают ютиться в общих залах. Нововведения наблюдаются также и в искусстве обогревать и освещать жилища, отчего уровень комфорта в них значительно повышается. Эволюция захватывает сначала только аристократические дома. Однако не следует рисовать себе излишне мрачную картину жилища до начала этой технической революции: резиденции сеньоров, будь то в городе или в деревне, уже в начале XII века давали возможность уединяться или вести приватные беседы; у сеньоров же не слишком состоятельных жизнь, как правило, была у всех на виду.

В Тулузе пережило века прекрасное здание — башня Мауранд, являющаяся одним из редчайших памятников южнофранцузской городской архитектуры XII века. Башня принадлежала финансисту Пьеру Мауранду, который в 1178 году был подвергнут наказанию как еретик. Имущество нотабля было конфисковано, а башня его разрушена. От здания сохранился один этаж, который до сих пор можно видеть на улице Тор. Два других частично сохранившихся памятника гражданской архитектуры находятся неподалеку от Тулузы, в Сент-Антонен-Нобле-Валь и в Бюрла[179]. Все три дают возможность составить представление о тогдашнем жилище патриция (по образу жизни, культуре, знакомству с изящными искусствами богатые коммерсанты мало чем отличались от городского дворянства) или благородного тулузца. Это единый ансамбль, состоящий из величественной четырехугольной башни с несколькими этажами, к которой прилегают одно или несколько строений, образующих ограждение внутреннего дворика. Сооруженные в толще стен лестницы позволяют добраться до любого этажа башни. Освещение также продуманно: на фасаде и в одной из пристроек башни Мауранда можно видеть остатки сдвоенных оконных проемов (небольшие окошки, расположенные группками — два и два), через которые свет проникал в залы второго этажа, а также проемы обычных, одинарных окон. Декор оконных проемов, а также лепной орнамент, подчеркивавший разбивку на этажи, смягчали суровый облик массивных строений.

Декоративные элементы заимствовали мотивы церковной архитектуры и скульптуры. В Сент-Антонен-Нобле-Валь фигуры Адама и Евы соседствуют с изображением императора Юстиниана, создателя христианского гражданского кодекса; это наводит на мысль, что владельцем дома был либо сеньор, имевший право творить суд (сам граф тулузский), либо влиятельный и богатый законник. Фасад этого дома украшают вделанные в стену керамические плитки; такими терракотовыми, покрытыми глазурью плитками обычно выкладывали разделительную линию между этажами или обрамляли окна. Этот способ украшения зданий в странах средиземноморского бассейна назывался «бачино»[180].

В Тулузе и Альби великолепные соборы и красивые жилые дома возводятся из кирпича; за пределами города престижным строительным материалом является тесаный камень. Деревянный каркас, глина и саманный камень — основа и материал для жилищ поскромнее, домов горожан средней руки, ремесленников или же селян, перебравшихся в город; материалы эти недолговечны, сегодня от этих построек не осталось и следа.

Город, каким его изображают художники на миниатюрах или фресках, очень похож на город, образ которого создан в литературе — эпической и нарративной. В пору подъема городов, в юное время соборов образцовыми городами становятся города юга Франции — Ним, Оранж, Нарбонн. Художники и поэты завороженно взирают на роскошные постройки, пышные убранства жилищ, богатые одежды жителей, становятся свидетелями грандиозных строек. Они видят город глазами паломника, который наконец приблизился к заветной цели и перед ним внезапно предстала волшебная картина города, магический круг городских крепостных стен, над которым горделиво возносятся к небу залитые светом башни и колокольни. Это зачарованное видение — град Иерусалим, воплощение Града Небесного.

 

Замки трубадуров

Замок — неотъемлемая часть жизни трубадура. Если трубадур — сын рыцаря или прислужника рыцаря, то замковые стены окружают его с самого детства; в ином случае он попадает в них как только начинает вести жизнь бродячего поэта. Замок — жилище сеньора, где постоянно живут его семья и его слуги; по нескольку раз в год в замок к сеньору наезжают гости, и тогда число его обитателей сразу возрастает в несколько раз. Сеньор принимает у себя друзей и родственников, союзников и благородных вассалов, которые приезжают к нему для празднования большого календарного церковного праздника или для участия в важном событии в жизни его и его близких, например, в свадебных торжествах, проводах в крестовый поход или пиршестве по случаю возвращения из похода, или же для участия в похоронах и траурных церемониях. Когда сеньору требуется совет, надо уладить конфликт или принять беспристрастное решение, он всегда призывает к себе в замок родичей и верных ему вассалов.

Не углубляясь в типологическую классификацию архитектуры замков Южной Франции до 1300 года, описание которых занимает многие тома, остановимся на двух основных типах жилища сеньора[181]. Значительная часть сеньоров проживает в одиноко стоящих замках, выстроенных на возвышенности или отвесных утесах; такой замок сочетает в себе две функции — оборонительную и жилую. В этих крепостях, необычайно напоминающих гнезда горных орлов, жилые помещения расположены в башнях или же пристройках, вплотную примыкающих к толстым каменным стенам, которыми обнесен внутренний двор замка. Некоторые замки построены исключительно для военных целей, в них нет собственно жилых комнат, а только несколько просторных помещений, где можно разместить небольшой гарнизон. Другой распространенный тип жилища сеньора — городской дом; это довольно высокая, добротная каменная постройка в квартале, где живут рыцари победнее и их семьи, зажиточные горожане, ремесленники или торговцы. Города, как крупные, так и совсем крохотные, более напоминают крепости; они обнесены прочными стенами; селения, окруженные крепостной стеной, именуются «бастидами» (bastide), а каменное жилище сеньора, будь то башня или большой каменный дом с прилегающим к нему двором, обозначается латинским словом castrum[182].

 

Замки Аквитании и Лангедока

С начала XII века замок виконтов Вентадорнских, что расположен в Аквитании, в Лиможском диоцезе, становится своеобразным центром притяжения всех творческих сил провинции; когда же Эблес V, виконт Вентадорнский, берет в супруги прекрасную Марию, дочь виконта Тюреннского, двор становится образцовым куртуазным двором, где царят наука и поэзия; на рубеже XIII века слава о нем выходит далеко за пределы Аквитании. Незадолго до вступления в замок Марии в нем рождается Бернарт, будущий великий трубадур Бернарт Вентадорнский, который также внесет весомую лепту в славу Вентадорна.

Вентадорнский замок стоит на краю гранитного утеса, возвышаясь над двумя долинами, зажатыми между горными отрогами[183]. На таком же одиноком утесе расположен и Ластурс, крепость, выстроенная в самом центре горного массива Кабардес, в восемнадцати километрах к северу от Каркассонна; расположенные на разных уровнях крепостные сооружения отрезаны от окружающего их мира двумя ущельями[184]. На скалистой возвышенности протяженностью в четыреста метров в XII веке были возведены три крепостные башни: Кабарат, Сюрдеспин и Кертине; с севера к ним подступают леса, где растут вечнозеленые ели и дубы; во всех остальных направлениях, куда ни бросишь взгляд, простирается пустошь, именуемая «гарригой». Все три замка расположены относительно близко друг к другу, и все они прежде принадлежали членам одной семьи, в XIII веке снискавшей себе славу в сражениях против крестоносцев-французов; храбрость их была воспета в «Песне о Крестовом походе против альбигойцев».

Только тот, кто, отказавшись от проложенной для удобств нынешних туристов автобусной дороги, решил в самый разгар лета подняться к этим неприступным твердыням по козьей тропе, сможет в полной мере оценить выносливость сеньоров XII столетия, у которых не было иного пути, чтобы добраться к себе в замок… не говоря уж о слугах и служанках, которым приходилось носить снизу вверх чистую воду, когда вода в главном замковом резервуаре начинала загнивать, таскать зерно или вязанки хвороста, когда не хватало мулов или ослов; спускать вниз больных или просто навещать родных в деревушке, раскинувшейся на склоне или у подножия неприступного массива. И таких орлиных гнезд на юге Франции были сотни. Крепостные стены замков обычно имели очертания горной платформы или утеса, где возводилось укрепление; размеры непосредственно жилой площади такого замка были более или менее ограничены и напрямую зависели от площади скалистого фундамента. Сто пятьдесят метров в длину и тридцать в ширину, или 4500 квадратных метров площади окружено крепостными стенами замка Вентадорн, пятьдесят пять метров в длину и двадцать в самом широком месте, или около 1100 квадратных метров площади обнесено стенами крепости Кабарат. В этих замкнутых пространствах, в окружении толстых каменных стен, теснились постройки самого разного назначения: часовня, куда ходил молиться сеньор и его семья, парадный зал, главная спальня и крошечные комнатки, помещавшиеся в стенах башни или основного жилого здания, а также некоторые служебные помещения, например отхожие места, кладовые, куда складывали все необходимое для поддержания жизнедеятельности в доме (хозяйственные постройки походили скорее на сараи-времянки, чем на настоящие дома), конюшни, а также один или несколько резервуаров для воды. Переносить эту ужасающую скученность помогали внутренние дворики, являвшиеся, по сути, продолжениями парадного оружейного зала или же кухни, помещения, где всегда толпились люди и размещалась утварь. На нескольких, ничем не застроенных квадратных метрах внутреннего дворика, особенно в погожий день (крыши над двориком нет), можно собраться и погулять или устроить состязания в ловкости и силе, в умении владеть оружием, или же заняться домашними делами, требующими простора. Еще одна отдушина — горные речки. Весной и в начале лета, когда воды в этих речках еще много, девушки и молодые люди, а также наиболее отважные из пожилых обитателей замка спускаются по склону к воде, чтобы освежиться, искупаться, или просто посидеть на траве, наблюдая за плещущейся в воде молодежью или полоскающими белье прачками.

Как и в городских жилищах, зал в замке предназначен для проведения благородных собраний, на которых председательствуют сеньор и его супруга. Когда наступает время трапезы, слуги расставляют в зале столы; в зимнее время столы ставят поближе к огню. Если главный зал располагался в башне, он обычно бывал невелик… даже достигнутые в XIII веке успехи в строительном искусстве, позволившие отказаться от перегородок, не слишком повлияли на размеры залов в крепостных башнях. Поэтому, если главный двор замка был достаточно просторным, сеньор приказывал соорудить в нем дополнительную постройку, — отдельное большое четырехугольное помещение с кирпичными стенами, гораздо более просторное, чем прежний зал со сводчатым потолком; подобная роскошь, доступная пока еще немногим, соответствует новым требованиям, предъявляемым комфортабельным жилищам после 1150 года. А зал в башне, с камином, который легко топить, теперь может служить комнатой для больных или для младенцев и их кормилиц.

 

Селение Омела, или Детство трубадура

К западу от Монпелье, между Курнонтералем и Жиньяком, проходит узкая дорога местного значения, построенная на месте старинной дороги, огибающей возвышенность, где некогда располагалось селение Омела; сбегая в сторону от дороги, к селению вела узкая каменистая тропинка. К счастью, по ней не надо было карабкаться вертикально в гору, как это приходилось делать, чтобы добраться до замков Вентадорн или Ластурс. Сейчас от селения остались лишь руины — развалины замка и лепившихся к нему домиков; на современной карте место это обозначено топонимом «Кастелла». Если выйти за пределы селения, подойти к краю плато и оглядеться, окрестный пейзаж мало кому покажется привлекательным, не говоря уж о сильных ветрах, дующих в этих краях, где нет ни холмов, ни — на худой конец — холмиков, способных преградить путь стремительно несущимся воздушным массам. Руины Омела, этого уникального памятника средневековой жилищной архитектуры, из года в год разрушаются все больше и больше, рискуя и вовсе превратиться в пыль.

Первым владельцем этого домена, получившим титул сеньора д’Омела, стал Гильем V де Монпелье, родившийся около 1074 года и умерший в 1121 году; перед смертью он завещал домен и титул своему второму сыну, Гильему, который стал зваться д’Омела. Гильем V и Гильем д’Омела являются, соответственно, дедом и отцом знаменитого трубадура Раймбаута Оранского.

Castrum сеньоров д’Омела расположен на высоте трех сотен метров, в самой высокой точке края плато; с обеих сторон к нему примыкают каменные деревенские дома. Большая часть домов, построенных вплотную друг к другу, стали своего рода границей, отделяющей пустоши, протянувшиеся до самого Монпелье, от плодородной равнины Эро. Для семьи знатного сеньора, имеющего в своем подчинении обе области, лучшего расположения просто не придумаешь. Владельцу Омела подвластны вассалы из окрестных замков, он же являлся собственником многочисленных хуторов, разбросанных между Севеннскими горами и берегом моря[185]. Однако спустя несколько десятилетий селение Омела утратило свое стратегическое значение. В отличие от «бастид» Нижнего Лангедока, где, благодаря плодородным почвам, жители богатели и селения постепенно превращались в города с высокой экономической активностью (продолжающейся и поныне), бесплодные, сухие земли, окружавшие Омела, приводили крестьян в отчаяние. Бродя по окрестностям, можно обнаружить остатки дорожной сети, густо опутывавшей подступы к Омела, в частности на северо-западном направлении. Дороги вели к небольшим полям, которые крестьянам удалось отвоевать у засушливых земель; со всех сторон заметны следы некогда практиковавшегося здесь террасного земледелия; на западных и северо-западных склонах нередко встречаются руины крестьянских домов. К северу от замка была выстроена прекрасная приходская церковь; оказавшись в окружении второго кольца крепостных стен, она стала одним из архитектурных элементов замкового комплекса. Тем не менее селение постепенно пустело и в XVI веке последние жители покинули его. Однако в XII столетии во времена Раймбаута и его малолетних племянниц Тибурж и Сибильды жизнь в Омела процветала, на узких улочках селения и на его главной площади постоянно царило оживление. О кипучей жизни в Омела сохранилось немало письменных свидетельств.

Во времена молодого Раймбаута в Омела было три квартала, и хотя расстояние между домами разных кварталов не превышало нескольких метров, тем не менее деление это строго соблюдалось. Утес, на котором высится замок, предварительно был выровнен строителями, и основание замка расположено всего на несколько метров выше уровня окружающего его каменистого плато. Превратить утес в платформу, пригодную для возведения постройки, было не просто, поэтому площадь, занимаемая цитаделью сеньора д’Омела, еще меньше, чем площадь таких замков, как Вентадорн или Ластурс; внутренний двор крепости имеет тридцать метров в длину и двадцать в ширину, то есть общая площадь не превышает 600 квадратных метров. Это и есть собственно замок; на дворе, обнесенном каменной стеной, выстроены два каменных здания (от одного сохранились только подвалы) и несколько легких конструкций, в том числе и небольшая часовня, которую строители, пытаясь отыскать место для закладки фундамента, в результате соорудили вплотную к скале; в настоящее время от часовни сохранилась лишь часть фасада; рядом с часовней располагался резервуар, куда набиралась стекавшая с крыш вода. К часовне и резервуару можно пройти через узкие ворота, проделанные в западной стене; ворота закрывались при помощи толстого бруса, входившего в специальные гнезда, проделанные в толще стен. В часовне на алтаре некогда лежало Евангелие, на котором владельцы окрестных замков приносили вассальную клятву верности отцу Раймбаута.

Дома людей благородных располагались на пологих западных и юго-западных склонах, часть из них примыкала к крепостной стене замка вплотную, некоторые были построены с внешней стороны укреплений, в нескольких шагах от входа в замок. Дома сооружали в соответствии с рельефом местности, фундаменты закладывали всегда прямоугольные. Среди разрушенных строений, вдоль вымощенных камнем, а ныне просевших улиц и переулков стоят три жилых дома, выдержавшие натиск разрушительного действия времени. Однако тот, кто ожидает найти в них уменьшенные копии дома сеньора, полагая, что даже устройство домов обязано воспроизводить иерархическую организацию общества, наверняка будет разочарован[186]. Примерно в четырех метрах от входа в замок высится квадратная четырехэтажная башня, каждый этаж которой украшает множество оконных проемов; на первом этаже потолок сводчатый, на остальных этажах — прямой, ибо он одновременно является настилом, поверх которого положены тонкие доски пола. Рядом с этой башней, без сомнения предназначенной для жилья, стоят два прямоугольных здания из тесаного камня, со стенами почти метровой толщины, упирающимися в скальное основание; оба дома значительно более просторны, чем башня. В этих домах есть подвалы, куда можно проникнуть через прямоугольные люки или по прямой лестнице, расположенной в центре дома; оба дома двухэтажные, потолки первого этажа сводчатые. В самом просторном помещении сохранилось окно, похожее на бойницу: оконный проем, выбитый в толще стены и расширяющийся внутрь, обеспечивает вполне достаточное поступление света. Комната эта площадью в 140 квадратных метров (двадцать метров в длину и семь в ширину) вполне просторна, и не исключено, что в свое время в ней даже были деревянные перегородки, делившие ее на несколько отсеков. В этом квартале, расположенном почти вплотную к крестьянским жилищам, был расположен резервуар, остатки которого все еще можно видеть на ближайшей площади. Возможно, именно в здешней башне находилось одно из жилищ семьи Раймбаута, куда та иногда перебиралась, устав от многолюдного житья в старом бастионе: в многоэтажном строении, несомненно, жизнь была организована с большим комфортом. Покинув стены дома, сеньор и его семейство участвовали в религиозных церемониях, в урочное время сеньор принимал от своих вассалов присягу на верность, а также вел наблюдение за своими владениями. В одном из двух сохранившихся зданий или где-то неподалеку должен был находиться «женский дом», о чем свидетельствуют тексты, составленные до 1200 года. Этот дом был предоставлен в распоряжение супруге сеньора, его дочерям и племянницам (откуда и его название).

После смерти отца, в 1155 году, Раймбаут наследует огромное сеньориальное владение. Ему нет еще двенадцати лет. Поэтому согласно отцовскому завещанию защищать его и оказывать ему покровительство должен Гильем VII де Монпелье; также Гильем обязан сделать из мальчика настоящего рыцаря. Но обучившись в Монпелье владеть оружием как подобает рыцарю, Раймбаут решает больше не возвращаться в Омела; поселившись в доставшемся ему в наследство от скончавшейся в 1150 году матери городе Куртезоне, что неподалеку от Оранжа, он посвящает себя поэзии.

 

Омела, или Детство двух наследниц

Завещание Раймбаута содержит статью о будущих владельцах Омела, предусмотренную еще его отцом на случай, если сын умрет без наследника. И вот статья пригодилась. После смерти Раймбаута селение Омела отошло к двум его племянникам, сыновьям младшей из двух его сестер. Адемар, отец мальчиков, уже состарился, когда оба его сына внезапно умерли. Однако в 1191 году он предпринял необходимые шаги для обеспечения будущего своих двух внучек, Тибурж и Сибильды: теперь им предстояло стать владелицами Омела. Когда Адемар составлял свое завещание, где передавал внучкам Омела, первой девочке исполнилось пять лет, второй — шесть. Чтобы все бумаги были выправлены честь по чести, Адемар заручился поддержкой и советом владетельных сеньоров из Безье и Минервы, родственников девочек, согласившихся стать их опекунами. Несколько документов, составленных в конце августа 1199 года, являют собой любопытные свидетельства о жизни в интересующем нас селении Омела. Один из этих документов рассказывает об опросе, проведенном прево Магелонского капитула по приказу епископа и по просьбе Гильема VIII де Монпелье. Опрос был необходим для установления возраста обеих девочек; опекунам потребовалось узнать, исполнилось ли им уже двенадцать лет, иначе говоря, вошли ли они уже в тот возраст, когда, согласно обычаю, девочек можно выдавать замуж.

Проводившему опрос Ги де Вентадорну надлежало собрать на берегу Эро, подле Агда, но непременно вне стен города, семнадцать свидетелей из числа тех, кто жил в селении в то время, когда родились девочки. Отобранные свидетели должны были помнить те дни, когда у матери девочек были роды.

Попробуем представить себе летний день 1199 года. Прошагав по ужасающей жаре через пустоши, отделяющие Магелон от Омела (примерно тридцать километров), прево и его помощники прибывают в селение и тотчас приказывают отыскать восемь женщин и девять мужчин, помнящих рождение наследниц и способных отправиться с ними в Агд для дачи свидетельских показаний. Когда на следующий день все требуемые свидетели найдены, вышеозначенный прево с помощниками собирает всех вместе и маленький отряд пускается в обратный путь. Кто-то идет пешком, кто-то едет на лошади. Скорее всего, они выбирают дорогу, бегущую вдоль реки. Велика вероятность, что в сорока километрах отсюда они встретят группу ярко разодетых молодых людей, веселых и шумных; возглавляют эту пеструю кавалькаду, состоящую как из мирян, так и из клириков, епископы Безьерский и Агдский.

Ко времени описываемых событий юным наследницам Омела исполнилось двенадцать и тринадцать лет, и сейчас это требуется доказать. Мать девочек, принадлежавшая к роду де Фуа, родила Тибурж в 1186 году, а Сибильду — в 1187 году; обе девочки появились на свет в селении Омела, сеньором которого в то время был их отец, Раймон Атон. Мария Порчелла, кормилица младшей из девочек, шевалье Пато де Курнонтерраль, крестный отец старшей, и Мария де Сала, служанка в доме, где родилась Сибильда, являются прямыми свидетелями и могут рассказать непосредственно обо всех интересующих комиссию событиях. Воспоминания других свидетелей, простых деревенских жителей, напоминают полотно грубой вязки, где каждая зацепка является своего рода крючком, на котором болтаются обрывки воспоминаний о событиях, выпадающих из круга повседневной рутины: рождение детей, отъезд в крестовый поход, смерть близкого человека, покупка или продажа земли, свадьба… К этому времени во всех слоях южнофранцузского общества все большее число людей прибегает к услугам нотариусов, дабы письменно фиксировать заключенные договоры и соглашения, поэтому у многих свидетелей, в том числе и у самых скромных, имеются нотариально заверенные грамоты с указанием даты их составления, что, бесспорно, внушает большее доверие к тем фактам, на которые они ссылаются. Несколько женщин помнят, как в былые годы они помогали роженицам в деревне; они помнят всех новорожденных, которых довелось им принять, и помнят, как сложилась судьба этих младенцев, будь то отпрыск сеньора или беднейшего из крестьян[187].

 

 

Замок: зал и комната

Наряду с достаточно редкими археологическими находками наши знания об интерьерах городских и сельских домов имеют своим источником книжные миниатюры и скульптурные изображения[188]. На заре Средневековья в домах почти нет мебели; кровать является роскошью, которую могут позволить себе только богатые; основную обстановку составляют всевозможные сиденья и многочисленные сундуки и лари. Именно такую мебель в случае нужды можно быстро и легко погрузить на телегу и перевезти в другую резиденцию или — если на дом готовится нападение — в безопасное место. При необходимости сундуки и лари могут служить сиденьями и даже лежанками. Спят хозяин с хозяйкой обычно в том же самом зале для приемов; спальный отсек стараются отгородить от остального зала деревянной перегородкой или хотя бы простой занавеской; роль занавески часто исполняет ковер. Если в замке помимо зала имеется хотя бы одна свободная комнатка, пусть даже клетушка где-нибудь под крышей, ее стараются отвести под спальню. Спальня — особая комната, туда допускаются только самые близкие родственники; порог спальни является своеобразной демаркационной линией между жизнью общественной и частной; переступить этот порог мечтают многие куртуазные рыцари, ибо именно в этой комнате полновластно царит прекрасная и недоступная дама, жена сеньора. В спальне хранят сокровища — сундуки, куда складывают ювелирные изделия, драгоценности и золото. Иногда там стоит шкаф с семейными архивами или даже рукописными книгами с красивыми миниатюрами. Но главный предмет обстановки спальни — драгоценная кровать, предназначенная для владетельной четы. Кровать делается из деревянных досок и точеных деревянных балясин. На кровать кладется матрас, набитый шерстью или пером, сверху — дорогие или простые ткани, льняные простыни, шерстяные или шелковые одеяла, множество вышитых подушек и подушечек; все это богатство, как и прочая дорогая обстановка, выставляется напоказ, как это принято в домах состоятельных хозяев. Родственники хозяина и его знатные гости спят на длинных ларях, которые днем выполняют роль сидений и шкафов; ночью поверх ларей кладут большие мешки, набитые шерстью или пустыми гороховыми стручками и соломой, а утром эти постельные принадлежности убираются. Рыцари, состоящие на службе у хозяина дома, гости не слишком высокого ранга, с которыми можно не церемониться, трубадуры средней руки, а также жонглеры и музыканты, которые их сопровождают, считаются слугами, и поэтому им приходится довольствоваться тюфяками, которые к вечеру достают из чулана и раскладывают прямо на полу в парадной зале, в коридорах или в караульном помещении.

Стены и пол главной комнаты и зала утепляют, развешивая и раскладывая на них ковры и гобелены. Столбики кровати в качестве украшения иногда венчают небольшие капители. Наряду с супружеской кроватью среди прочей мебели выделяется парадное кресло, называемое креслом хозяина. Выполненное из точеного дерева, оно обычно имеет квадратную форму, высокие ножки, низкую спинку и подлокотники. Скамьи, скамьи-лари со спинками, на которых раскладывают подушечки, чтобы удобнее было сидеть, трех- и четырехногие скамеечки для ног, деревянные или металлические складные стулья, а также простые чурбаки — все эти предметы мебели используются для сидения. Огромной популярностью пользуются сундуки, они нужны всем и для всего: в них хранят одежду и белье, еду и зерно. Многообразие сундуков поражает: резные деревянные и украшенные скульптурными изображениями, простые металлические и художественного литья, напоминающие драгоценные изделия золотых и серебряных дел мастеров, из простых струганых досок, а то и вовсе из неструганого дерева. Миниатюры, скульптуры капителей и нотариальные описи свидетельствуют о разнообразных по форме и исполнению сундуках, но при раскопках археологи находят только железные окантовки и кованые металлические накладки. Еще один предмет, необходимый в каменных залах замка, — переносная железная жаровня, наполненная раскаленными угольями; с помощью таких жаровен обогревали комнаты, где не было каминов, и наиболее удаленные от очага уголки больших залов. Учеными был обнаружен великолепно сохранившийся образец такой жаровни, обогревавшей некогда дворец архиепископа Нарбоннского; длина ее 90,5 сантиметра и ширина 77 сантиметров. Темными зимними вечерами залы освещались свечами, вставленными в подсвечники, а также масляными и жировыми лампами, изготовленными из металла или терракоты; лампы висели на специальных крюках на стенах или стояли в стенных нишах.

 

Обеденное меню: будни и праздники

И в XIX столетии, и в Средние века в деревнях бесконечные застолья праздничных дней являлись своего рода вознаграждением за крайнюю скудость повседневного стола[189].

Ни в тушках кур, ни куропаток, / Ни в дрофьих или журавлиных, / В гусях ли, утках иль павлинах, / В косулях, кроликах и ланях, / В медвежьих тушах и кабаньих — / Ни в чем нужды не усмотреть. / И прочая не хуже снедь. / В гостиницах всего в достатке, / Чтоб в зелени никто нехватки /Не знал, ни в воске, ни в овсе. / Здесь под рукою вещи все, / В которых надобность случится. Лаванды, перца, смол, корицы, / Гвоздики, имбиря, муската / Запасы стали столь богаты, / Что в стенах городских, сиречь / На каждом перекрестке сжечь / Их можно было полный чан[190].

Дичь, пряности, сжигаемые на перекрестках, и прочие проявления щедрости, переходящей в расточительство, — непременные атрибуты бракосочетания владетельных сеньоров. Сеньор Арчимбаут женится на прекрасной Фламенке и, прославляя ее красоту, он кормит целый город, обеими руками раздает одежду и кубки из драгоценных металлов. Читатель «Фламенки» попадает в страну вечного изобилия из волшебной сказки.

Однако расточительство связано в основном с праздничными днями. Многие трубадуры, как, впрочем, и небогатые рыцари, в повседневной жизни ведут себя крайне скромно: их быт напоминает крестьянский, еда также мало чем отличается от еды крестьянина-виллана.

[…]А еще противен мне / Трус, который несет знамя, / Дурной ястреб при охоте на речную дичь/ И постный обед, что варится в большом котле, / И тоскливо становится мне, клянусь святым Мартином, / Когда вино сильно разбавляют водой; / А также когда поутру я встречаю хромого калеку. /Мне досадна встреча эта и встреча со слепым досадна тоже, / Ибо вовсе не хочется мне идти вместе с ними одной дорогой. / Не по душе мне и трезвость, / И мясо, когда оно жестко и сварено плохо; / Еще не нравится мне священник, что лжет и нарушает клятву, / А также старая шлюха, что слишком высоко себя ценит, /[…]/ И, клянусь вечным спасением, не по душе мне /Есть холодное, когда от стужи зуб на зуб не попадает, / И спать возле старой чадящей лампы, / Что воняет на всю таверну[191].

Пожив, сколько возможно, при дворе знатного сеньора и ожидая, когда настанет пора отправиться дальше на поиски нового богатого покровителя, трубадур живет у себя или пристраивается при каком-нибудь захудалом дворе. В такое время он вынужден питаться по-будничному, есть суп, хлеб и сыр; таково повседневное меню, разнообразие в которое иногда вносит мясо. Хлеб для богатых — белый, его делают из пшеницы; для тех, кто победнее, пекут хлеб из пшеницы с примесью ржи или ячменя; хлеб для бедняков выпекается в общественной печи или в печи сеньора; большая печь для выпечки хлеба имелась в замке Вентадорн, и говорят, что служанка, которая эту печь растапливала, была матерью трубадура Бернарта[192]. Каждый будний день едят похлебку, которую варят из овощей и злаков; иногда для гущины и сытности в нее добавляют мясо и размоченный хлеб.

В «постные» дни — среду, пятницу и субботу — готовят рыбу; рыбу подают в изобилии и во время поста; угрей, миног, осетров и уклеек ловят в реках и прудах, морскую рыбу — желтобрюхую камбалу, зубатку, барабульку, макрель, морской язык — ловят в морских водах возле побережья Лангедока или в океанских у берегов Аквитании. Часть рыбы съедается свежей, часть сушат и солят, а потом укладывают в бочки и везут в монастыри и на рынки в глубь страны. Жаркое в собственном соку или мясо, жаренное на угольях, приправленное кисло-сладким соусом из сухофруктов, подается к столу в праздничные дни.

На пастбищах Южной Франции разводят преимущественно овец (пасхальных агнцев хватает на всех), коз и домашнюю птицу (больше всего ценятся каплуны), а также свиней и гусей, мясо которых идет на засолку. Нет недостатка и в дичи; описывая роскошь праздничного стола, трубадуры непременно упоминают о блюдах из дичи.

Козьи и овечьи сыры, как свежие, так и сухие, привозят из Прованса, из края Альпий и Верхнего Прованса, а также из Сардинии и Южной Италии. Немало сыров привозят в Лангедок и Южную Аквитанию из Канталя и из-за Пиренеев.

В садах в изобилии произрастают яблоки, сливы, груши, терн, вишни, различные ягоды, виноград, фиги, грецкие орехи и миндаль, из которого делают миндальное молоко, используемое для приготовления соусов и кремов, паштетов и начинок для пирогов; в огородах растут идущие в пищу овощи. Все это плодоовощное великолепие идет на стол сеньоров.

Что пьют трубадуры и их покровители? Родниковую воду, воду из рек и колодцев; насколько это опасно, говорить вряд ли стоит. Нужды литургии требуют много вина, поэтому повсюду разбиты виноградники, даже там, где земля для них отнюдь не самая подходящая. Из лучших сортов получают белое вино, ценящееся наиболее высоко; кларет и красное вино с малым содержанием алкоголя относятся к напиткам повседневного потребления, их пьют в течение всего года.

 

Заморские продукты и пряности

Пряности и некоторые другие экзотические продукты привозят из далеких краев. Заморскую еду можно увидеть только на столе у богачей. Среди дорогих — спаржа, которую привозят с Востока, финики, фисташки, абрикосы и лук-шалот, название которого произошло от города Аскалон, что в Святой земле. Современные представления о средиземноморской кухне неразрывно связаны с помидорами и стручковым перцем, однако ни первая, ни вторая культуры жителям Средиземноморья в описываемый нами период пока неизвестны.

Местные сухофрукты идут на изготовление сладостей; в почете миндальное печенье, нуга и миндальная халва; аромат сладостям придают с помощью розовой воды или имбиря. Вместо сахара используются мед, сухие фрукты и некоторые отпрессованные соки и экстракты, натуральные или проваренные. В XII веке сахар был уже известен, однако в то время его использовали исключительно для фармацевтических целей; сахар везли с Кипра и Сицилии, а также из Андалусии.

К обычным приправам относятся душистые травы, горчица, лук и чеснок; эти, равно как и еще десятка полтора пряностей, употребляют постоянно, однако в небольших количествах. Многие пряности, бывшие в ходу на средневековой кухне, в наши дни исчезли из обихода, остались шафран, имбирь, перец горошком, гвоздика, мускатный орех, корица, кориандр и тмин. Пряности толкли в ступках, а затем бросали полученный порошок в супы или соусы, которые готовили на основе вина, уксуса или фруктовых соков; готовый соус протирали через сито, а затем поливали им мясо; делали это в конце варки или жарки и вовсе не для того, чтобы, как нередко пишут в книгах, отбить гнилостный запах несвежего мяса, а наоборот, чтобы подчеркнуть его вкус. Именно соусы позволяют кулинару проявить всю свою изобретательность; приготовление соуса сродни работе портного-модельера: портной славится своей одеждой, а повар — соусом; готовя соус, повар уподобляется алхимику: он обязан быть предельно точным в сочетании ингредиентов и в их дозировке.

 

Поварское искусство

Ступка, где растирают чеснок, пережила века; в наши дни она прославила искусство провансальских кулинаров. В Средние века ступка изготавливалась из дерева, мрамора или камня. В ней измельчали пряности и готовили соусы, в частности белый чесночный соус на основе миндального теста и чеснока. В ступке превращали в порошок злаки и сушеные овощи для приготовления каш и похлебок; словом «piston», обозначавшим деревянный или каменный пестик, в конце концов стали называть овощное рагу (pistou), повседневное блюдо южнофранцузской кухни. Все, что не жарится на угольях, на сковородке или не варится на огне, тушится в специальной посуде — глубокой сковороде, котелке или кастрюле с плотно пригнанной крышкой; перед тем, как положить в эту посуду продукт, ее тщательно смазывают жиром (свиным салом, оливковым или ореховым маслом) или наливают на донышко немного воды.

В книгах начала XIII века по практической медицине можно найти отдельные кулинарные рецепты на народном языке; специальные сборники кулинарных рецептов появляются только в самом конце XIII века. Но если невозможно в точности воспроизвести меню скоромного — когда подавали мясо, или постного — когда подавали рыбу — банкета, который вполне мог состояться в одном из замков до 1300 года, то составить о нем представление можно на основании сохранившихся до наших дней меню парадных обедов XIV столетия. Действительно, хотя средневековое кулинарное искусство достигло своих высот после 1300 года, основы его были заложены значительно раньше. В недавно изданном исследовании «Кулинарное искусство в Средние века, сто пятьдесят рецептов из Франции и Италии»[193], в значительной степени побудившем нас написать этот раздел, воспроизводятся различные меню и порядок подачи блюд во время торжественных трапез XIV века. Опираясь на первые романские учебники по кулинарии, авторы исследования сообщают, что на пиру за каждое подаваемое на стол блюдо отвечали специально приставленные к нему слуги, обязанные доставить его в пиршественный зал и поставить на стол. При этом слуги должны были знать, какими блюдами следует обнести всех гостей, а какие сразу водрузить на стол, дабы попробовать их могли только те, для кого они предназначены.

 

Пиршество в замке сеньора

В качестве легкой закуски гостям сначала подают свежие сезонные фрукты или салаты, в состав которых непременно входит что-нибудь кисленькое — дабы подготовить желудок к принятию более тяжелой пищи, переваривающейся достаточно медленно. Затем следуют протертые супы, за которыми без перерыва несут жаркое, основное блюдо любого пиршества. К мясу подают различные соусы — изысканные смеси на основе пряностей, обладающие экзотическими ароматами; именно соусы создают репутацию стола. Следует также отметить, что, в отличие от современной трапезы, на средневековом столе без всякого смущения соседствуют сладкое и соленое, острое и кисло-сладкое, винный уксус и кислый сок (сок, извлеченный из недозрелого винограда, листьев щавеля или же лимонный сок).

В отличие от нашего времени, когда перед десертом подают что-то легкое и сладкое, в средневековом замке перед десертом устраивается настоящий перерыв, во время которого жонглеры развлекают гостей. Эти представления называются «интермедиями» (entremets). Следующая смена блюд именуется «десертом», который вполне сравним с десертом современным: на стол подаются сладости «в ассортименте». В завершение трапезы, «на закуску», приносят сыры, засахаренные фрукты, легкие пирожные. Считается, что такая закуска «закроет дверь» желудка. Разумеется, во время трапезы не забывают и о горячительных напитках: пьют неразбавленное вино, гипокрас (смесь вина с медом и пряностями), горячее вино с чабрецом и мальвазией, сладкие вина, привезенные с Крита или из Греции.

Выйдя окончательно из-за стола, гости начинают жевать «забавки»: драже и засахаренный имбирь, которые помогают пищеварению и освежают дыхание.

 

Распорядитель пиршества

За расторопностью слуг и порядком во время трапезы надзирают специальные служители, чаще всего из числа небогатых дворян; должность свою они передают по наследству. В нашем распоряжении имеется документ, датированный 1153 годом, где описаны обязанности «сенешаля», как в документе именуется ответственный за мясные блюда и вино в доме епископа Безьерского, державшего в своем городском дворце целый придворный штат[194]. Должность сенешаля весьма выгодна — уже хотя бы потому, что исполнять ее надо не каждый день, а только во время торжеств, устраивающихся по случаю календарных праздников, а также всякий раз, когда епископу угодно «собрать свой двор». Тогда сенешаль должен явиться во дворец епископа, да не один, а в сопровождении одного из своих рыцарей или сына кого-либо из рыцарей, а также служителей. Сенешаль обязан проследить, чтобы на телегах привезли достаточно дров и воды, необходимых для кухни, а также свечей для освещения зала. Под надзором сенешаля или его помощника слуги начинают заготавливать провизию: идут на задний двор и там забивают и свежуют скот, а потом относят мясо в кладовые. В зависимости от значимости приглашенных гостей, важности предстоящего празднества или из соображений престижа основным блюдом может стать жаркое из свинины, телятины, ягненка или же дичь — оленина или медвежатина; дичь обычно доставляют из соседнего леса специально отряженные по такому случаю охотники. Виночерпием во время пиршества обычно выступает один из людей сенешаля. Если же сенешаль отсутствует, так как он «отправился паломником в Рим или к святому Якову, или за море», место его, как гласит текст, должен занять человек также дворянского звания; впрочем, обычно сенешаль сам назначает своего заместителя. Создание должности сенешаля решило многие проблемы, связанные с интендантскими службами; для сеньора же, чей двор день ото дня становился все многочисленнее, сенешаль превращался в главную фигуру среди прочих подчиненных ему людей. Для успешного исполнения своих обязанностей сенешалю подчас приходилось выступать то в качестве изворотливого придворного, то в качестве педантичного администратора и управляющего.

Пиршественный стол не принадлежал к предметам мебели. Он состоял из квадратного щита, положенного на козлы, и разбирался по завершении трапезы. Размеры и форма сооружаемого стола определялись количеством приглашенных. Стол покрывали двумя скатертями: мягкой, сложенной вдвое, и большой парадной, которую после пиршества бережно снимали и складывали в сундук. Когда гостей было особенно много, столы ставили буквой U и хозяин с хозяйкой вместе с избранными гостями занимали место за центральным столом на небольшом возвышении. Место гостя по отношению к блюдам на столе соответствует его положению в обществе и определяется заранее; наиболее изысканные блюда ставят перед самыми важными гостями; можно сказать, что распределение мест за пиршественным столом также соответствует иерархической структуре общества. Правда, иногда иерархический порядок может быть нарушен по прихоти сеньора, пожелавшего унизить, или, наоборот, оказать незаслуженную честь кому-нибудь из гостей, или же просто позабавиться. Обычно гости сидят с одного края стола, иначе говоря, по одну сторону от блюд; перед каждым гостем стоит миска с широкими краями, стакан и лежит большой нож с закругленным к кончику лезвием. Вилка вошла в обиход примерно в XIV столетии — сначала в Италии, а потом в течение двух-трех веков прижилась и в остальной Европе; примерно в это же время в обиход повсеместно вводится употребление индивидуального стакана и индивидуальной ложки. Вплоть до XIV века повседневную посуду изготовляют преимущественно из дерева, но уже в XIII веке начинается период терракоты: из этого материала повсеместно изготовляют миски, кувшины, тарелки, блюда, стаканы и рюмки.

 

Поведение за столом

Изображения библейских и евангельских трапез, Тайной вечери и пира Ирода, встречающиеся в романских церквях, помогают нам составить наглядное представление о том, как вели себя за столом в XII веке[195]. Камнерезы, украшавшие капители и тимпаны соборов и внутренних монастырских двориков, воспроизводят сцены повседневной жизни: ладони и руки сотрапезников лежат на прямоугольном столе, рядом лежит хлеб, ножи, стоят стаканчики для напитков и общее блюдо. В XII веке обычай есть сидя за столом входит в повседневную жизнь; новые манеры прививаются повсеместно, становятся признаком хорошего тона.

В «Путеводителе к святому Якову» высмеиваются гастрономические привычки гасконцев и наваррцев, до сих пор разделяемые некоторыми южнофранцузскими сеньорами, привыкшими к «деревенскому» образу жизни:

После того как вы пройдете этот край [Ланды], вы вступите в Гасконь, местность, богатую белым хлебом и превосходным красным вином; еще там много лесов, лугов и чистых родников. Гасконцы большие говоруны и краснобаи, насмешники, задиры и вдобавок пьяницы, чревоугодники, одеваются в лохмотья и у них никогда нет денег; однако они прекрасные воины и славятся своим гостеприимством, которое они всегда рады оказать беднякам. Но едят они без стола, усевшись в кружок вокруг огня, и пьют из одного стакана. Едят они много, пьют и того больше, но не пьянеют, и все они дурно одеты; они не стыдятся спать все вместе на тонкой подстилке из гнилой соломы; слуги спят вместе с хозяином и хозяйкой. Эти люди бедно одеты, и едят и пьют они также плохо. У наваррцев все домочадцы, как слуга, так и хозяин, как служанка, так и хозяйка, едят все вместе из одного котелка ту пищу, которая там сварена; едят вперемежку, руками, не пользуясь ложкой; пьют они из одного стакана[196].

Таковы повседневные обычаи. Едят руками, пищу берут с общего блюда, которым обносят всех сотрапезников. Нож используется главным образом для нарезания толстых кусков хлеба, именуемыхтраншуарами, на которые кладется мясо. После 1100 года авторы, адресуясь к монахам или мирянам, предлагают им новые правила хорошего тона, которые, как следует полагать, вырабатываются в первую очередь при дворах князей Церкви и мирских властелинов, а также в городской среде, и только во вторую очередь получают распространение в других слоях общества, главным образом среди людей состоятельных. Нет никаких оснований сомневаться в великой роли трубадуров в смягчении нравов и воспитании утонченных манер, которыми далеко не всегда отличались грубые и воинственные рыцари. Однако куртуазные правила требовали от рыцаря умения красиво есть, то есть не хватать огромные куски, не запихивать их через силу в рот, чтобы потом заглотить целиком, с жадностью и нетерпением.

 

Забота о внешности и красоте тела

Благопристойная умеренность

Пестрое и смешное одеяние жонглеров привлекает взоры — невозможно не обратить внимания на костюм в желтую и зеленую полосу, характерный для придворных шутов; такими, по крайней мере, они предстают перед нами на миниатюрах одного из песенников XIV века[197]. Костюм шута не имеет ничего общего с одеждой трубадура, одевающегося как дворянин.

До XII века, когда в костюме произошли существенные изменения, мужская одежда состояла из трех основных частей: «блио», — верхняя одежда, надевавшаяся поверх рубашки, именуемой «шенс», и длинные штаны, унаследованные от древних галлов.

После 1100 года среди придворных начинается повальная тяга к роскошным тканям и новым фасонам одежды[198]. Платье и волосы удлиняются, несмотря на протесты Церкви, видящей в новой моде лишь упадок нравов, феминизацию и изнеженность. Эта новая мода, именуемая ее хулителями «варварской», входит в повседневную жизнь в 1140-е годы. Клирики негодуют против роскоши и эротизма новой моды, вспоминая благопристойную умеренность предков и их практическую сметку: они, по крайней мере, не путались в полах собственных плащей!

 

Мода «варварская» и экстравагантная

Женское блио должно облегать тело; женское тело должно смотреться хрупким и грациозным. Женское блио состояло из двух частей: верхняя туника с круглым вырезом вокруг шеи доходила до бедер, а там прикреплялась к юбке, собранной в мелкую складку и спускающейся до самой земли; юбка и верхняя туника шились из двух разных материалов; для туники чаще всего использовали тонкие кисейные ткани или шелковый креп. Шлейф юбки иногда закреплялся на спине. Блио туго шнуровалось на спине или с двух сторон на боках. Постепенно вырез у туники становился более глубоким, у него появился боковой разрез, называемый armigaut. Временные рукава, пришитые или привязанные шнурками, позволяли увидеть кусочек обнаженной руки дамы, хрупкой и тонкой, как у подростка. В текстах часто подчеркивается чувственный характер этого милого зрелища. Трубадур Аманьеу де Сескас советовал служанкам (donzellas) всегда иметь при себе иголки, чтобы «каждый раз вновь зашивать своих хозяек» (то есть пришивать к платью рукава, которые отпарывались на ночь, чтобы снять платье). Сохранилось много рассказов о том, как дама награждала рыцаря за проявленную им доблесть, вручая ему свой рукав. Например, в романе «Фламенка» королева, увидев на копье своего мужа-короля рукав, говорит одному из рыцарей:

…был к его копью / Рукав, не знаю чей, привязан; / Вид королевой не показан, / Что огорчилась, хоть рукав / Был вывешен не для забав, / А как любовный явно знак[199].

До середины XII века женские пояса играют чисто декоративную роль; в это время их делают в основном из витых шнуров — шелковых, шерстяных или льняных; позднее пояса начинают изготовлять из кожи и тонких чеканных пластинок; такие пояса обычно имеют на концах подвески художественной работы.

Мужское блио также удлиняется, нередко оно достает до земли и вместе с плащом метет своими полами дорожную пыль; ходить в таком платье можно только медленно. Лиф у нового блио узкий, пышные, расширяющиеся книзу полы (так называемая юбочка) собраны в мелкие складки; украшенные вышивкой горловина и обшлага соперничают между собой в роскоши. Новый элемент дворянского костюма — котта, надеваемая под блио; котта — это короткая туника с рукавами, облегающими руку возле запястья. Рукава у блио могут быть длинными и расширяющимися книзу; широкими в локтях или узкими; обтяжными; короткими до локтя или с прорезями; рукава также могут пристегиваться пуговицами к нижней рубашке возле запястья. Рукава, доходящие до локтя, часто имеют колоколообразное расширение и ниспадают вниз; такие рукава — новая характерная линия мужского костюма. Под коттой носят рубашку из легкой ткани с мелкими заглаженными складочками; рубашка длинная, иногда до самого пола, и выглядывает из-под блио:

…у сшитой / Из реймсской ткани знаменитой / Рубашки тонкой и штанов /Покрой изящный был и нов; /Плащ, дорогим блиставший шелком, / Был скроен и присборен с толком / И сужен впродоль края ткани; / Затянутая же на стане / Тесьма тугого ремешка / Шла кверху до воротника[200].

Плащ представляет собой цельный кусок материи, не имеет рукавов и свободно оборачивается вокруг тела. Плащ накидывают на плечи и удерживают его там при помощи шнурка, продернутого по краю плаща. В южнофранцузских городах, где на каждом шагу встречаются следы былого римского владычества, закройщики, равно как и камнерезы, одевающие святых в романских соборах, постоянно имеют перед глазами примеры античной элегантности.

В конце XI века и в начале XII века в моде закрытые туфли без каблуков, сшитые из мягкой цветной или позолоченной кожи, нередко украшенной шитьем; такие туфли крепятся у щиколотки при помощи завязок. Самой дорогой и шикарной обувью считаются туфли, изготовленные из кордовской кожи; в испанском городе Кордова есть даже особая корпорация ремесленников, специализирующихся исключительно на работе с кордовской кожей; работа эта требует высокой квалификации. Около 1140 года нормандский историк Ордерик Виталий возмущается выдумкой графа Анжуйского, «принца с берегов Луары», который, желая скрыть недостатки своих ног, скрюченных и деформированных из-за множества мозолей, приказывает изготовлять себе специальные туфли с длинными острыми носами; мода на такие туфли прижилась как на севере, так и на юге Франции:

[…] башмачники делают башмаки, похожие на скорпионьи хвосты; народ называет эти башмаки носатыми… До сих пор носили обувь с закругленными носами, она хорошо сидела на ноге и вполне устраивала и мирян, и клириков; теперь же миряне дерзко щеголяют в непотребных длинноносых башмаках, свидетельствующих об испорченности их нравов[201].

 

 

Роскошь в одежде

«Платье» означает совокупность одежд, надеваемых на себя человеком, своего рода современный «гардероб». Платье у людей состоятельных сшито из дорогих тканей и имеет богатую отделку; знатные сеньоры часто одаряют платьем своих друзей и верных слуг. Когда трубадуры покидают своего покровителя, тот, желая вознаградить их за доставленное удовольствие, дарит им деньги, коня и «материю», то есть отрезы тканей, которые они несут к портному, дабы заказать для себя блио или плащ.

Роскошные ткани, привозимые купцами с Востока, ослепляли средневековых модников: кисейные ткани и затканные шелком и золотом сукна везли с Востока из Мосула, газ и креп — из Индии. Однако постепенно на местах стали налаживать производство тонкого сукна и легких прозрачных тканей. Трубадуры и авторы средневековых романов любят перечислять ткани, называть их, наслаждаясь звучанием экзотических слов; чем богаче сеньор, тем пышнее у него двор, тем больше у него дорогих тканей, и поэт не устает прославлять великолепие лучшего из дворов:

И тут приказал он купцам / Привезти к нему во дворец / Множество цветных сукон и разных мехов, / Всех, которых только можно было найти, […] И горожане без промедления приказали нагрузить / Доверху / Пять телег — восточными шелками, / Пять телег — златотканой парчой, / Десять телег — лучшими сукнами пунцового цвета. / Ни один христианин и ни одна христианка таких прекрасных сукон / Никогда еще не видели[202].

До XI века восточные ткани пользуются спросом только у очень узкого круга покупателей, но уже в XII веке ткани становятся одним из основных товаров. Самые роскошные ткани везут с Кипра, из Сирии и Египта. Из парчи, плотной шелковой ткани, шьют летнее платье, используя для подкладки тонкий шелк. Пришедшая с Востока парча ценится наряду с бумазеей, тканью из льна и хлопка, также прибывшей в Европу из стран Востока. Из Малой Азии купцы везут европейской знати прекрасные шерстяные — «камлотовые» — ткани, тонкие и люстрированные сукна, изготовляемые из верблюжьей шерсти. Возвращающиеся домой крестоносцы привозят с собой меха: шубы из горностая, из темного меха куницы, из меха серой и рыжей белки — зверька, который водится в России и Сибири.

Одежду принято украшать «златотканым» шитьем; позументом обычно обшивают горловину, манжеты и низ камизы, а также блио и плащи. На расшитую шелком, золотой или серебряной нитью тесьму нередко нашивают еще и жемчужины и драгоценные камни. Шитье — основное украшение одежды, как мужской, так и женской; многие носят кольца — золотые и серебряные, но чаще всего бронзовые. Украшением также являются и застежки — огромные круглые броши, иногда вставленные в оправу и украшенные сверкающими камнями, стеклянными жемчужинами и кораллами, вылавливаемыми в Средиземном море; иногда застежки (фибулы) пришивают к одежде в качестве украшений.

 

От красного к синему

В своей работе «Цвета, образы, символы» Мишель Пастуро отмечает необычайную устойчивость трехцветной системы «красный — белый — черный», сформировавшейся во времена античности и успешно дожившей до XI века[203]. Красный, по словам этого автора, является цветом par excellence, цветом, который окрашивает, в то время как черный отсылает к собственно материалу — не окрашенному, но и не бесцветному, а белый и вовсе является не цветом, а чистотой и одновременно символом этой чистоты. С приходом синего древняя триада рушится; пристрастие к синему цвету делает его конкурентом красного, и в конце концов новый цвет начинает занимать в палитре доминирующее место; отныне палитра открыта для самых разных цветов. В XII веке синий цвет становится излюбленным; красильщикам удается получить синий «чистый, насыщенный и яркий». Культура растения, из которого получают синий краситель, заставляет отступить растение марену, красноватый корень которого использовался для окраски тканей в красный цвет; падение интереса к красному цвету стало причиной разорения многих производителей красных тканей. Синий цвет приобретает символическую ценность, становится цветом Святой Девы и официальным цветом королей.

Чем обусловлена такая перемена во вкусах и символике? Можно ли связать ее с потрясениями, происходящими в это время в обществе, породившем куртуазный универсум? Отношения между трубадуром и меценатом, построенные на жестких иерархических принципах, постепенно становятся более свободными; придворная культура, чувствительная к любым переменам, тотчас берет эти перемены себе на вооружение. Трубадур становится первовестником перемен; странствуя из конца в конец по югу Франции, он «носит на себе» новую цветовую систему, в соответствии с которой краски теперь располагаются в новой последовательности: синий вытесняет красный, а желтый и зеленый, проскользнув в хроматический ряд, обогащаются необходимыми полутонами; изменения в палитре отражают изменения, происходящие в обществе, в его социальной организации. Иерархия, эта организующая сила общества, постепенно становится менее жесткой: появляются промежуточные социальные слои. То же можно сказать и об иерархии цветов, где в составе цветовой гаммы начинают появляться полутона. Цветовая иерархия функционирует подобно опознавательному коду; такой код необходим, ибо с его помощью иерархия социальная находит свое отражение в иерархии парадного костюма, символики, иконографии (витражи, эмали, миниатюры) и геральдики.

 

 

Волосы и борода

Почти до 1140 года мужчины бреют лица и коротко стригут волосы; длинные волосы — привилегия женщин. В XII веке в моду входит борода, однако Церковь яростно ополчается на нее, равно как и на длинные волосы у мужчин: она обвиняет их в женоподобии и в стремлении походить на волосатых сарацин. Однако, несмотря на протесты церковников, после 1150 года мужская шевелюра, равно как и одежда, значительно удлиняется. Мужчины носят волосы до плеч и завивают их; многие завивают заодно и бороду; длинные волосы часто собирают в хвост и завязывают их лентой на затылке. За бородой ухаживают особенно тщательно; не слишком длинную, но и не слишком короткую бороду расчесывают, делят на две части и формируют у каждой части заостренный кончик; иногда — верх утонченности! — бороду разбирают на пряди и перевивают их золотыми нитями. Однако мода на бороды пройдет уже к концу века.

Самый модный и любимый цвет волос — светлый; только блондинка может претендовать на звание красавицы. В XII веке женщины носят длинные волосы, изощряясь в изобретательности по части их укладки. Волосы можно поддержать с помощью серебряного или золотого обруча, завязать узлом на затылке, укрепив с помощью ленты или тонкого изукрашенного шнура. Можно заплести косы, перевив пряди золотыми нитями, с помощью специального железного приспособления (прообраза современных щипцов для завивки) можно накрутить кудри, сделать на лбу кудрявую челку. Многие женщины используют накладные волосы, например косы, которые спадают им на плечи и струятся дальше, до самой талии. В моду входят чепцы, меховые шапочки, шапочки из павлиньих перьев и шапероны — головные уборы, первоначально состоявшие из одного или двух кусков ткани, замысловато уложенных вокруг головы.

Она одета достойно, / На ней платье шелковое с глухим воротом. / Волосы у нее мягкие и белокурые, / изящно перевитые золотой нитью. / У нее приятное миловидное лицо, / В выражении коего нет ничего искусственного; / Разумеется, кожа лица ее отличается чистотой; […] Чтобы защитить себя от жаркого солнца, на голову она надела / Шапочку из павлиньих перьев, / А в руке она держит цветок[204].

Замысловатые шапочки и чепцы не идут ни в какое сравнение с простыми платками, которыми покрывали голову и плечи в XI веке. В XII веке головные уборы становятся чрезвычайно сложными: в моду входят мягкие круглые шапероны и шапочки, головные повязки, а затем и остроконечные шапочки всевозможных фасонов, в том числе с валиками, и «рогатые» чепцы, превратившиеся в конце XV века в знаменитый остроконечный эннен, на конце которого, словно рыцарская орифламма, развевалась тончайшая вуаль.

Гребни того времени, экспонируемые в музеях, сделаны из оленьего рога, слоновой кости или из распиленного и отполированного самшита. Расписанные или резные, они имеют два типа зубьев: одни предназначены для распутывания волос, другие — чтобы гладко причесать их. Булавки из оленьего рога и металла дожили до наших дней, так же как и бритва и бритвенный тазик (последний появился в конце Средневековья). Зеркал — с ручками или без ручек — сохранилось мало; будучи предметом роскоши, ручное зеркало часто бывало вставлено в оправу из слоновой кости.

 

Фламенка и бани

Посетить бани означает проявить заботу о собственном теле, о его красоте. Для всех сословий бани являются непременным дополнением важнейших событий частной и общественной жизни, точнее, канунов этих событий или же дня, наступившего следом за долгожданным событием; к числу таких событий относятся: рождение, посвящение в рыцари, свадьба, выздоровление после родов.

Богатые имеют собственные ванны, однако большинство смертных, живущих в городах, посещают публичные бани. До XV века бани были смешанные, потом религиозные власти запретили совместные купания в банях мужчин и женщин. К банным помещениям относились теплая комната-предбанник, зал для помывки, ванны, а иногда и еще одна обогреваемая комната, где вымывшиеся отдыхали после банных процедур. В бане можно сделать эпиляцию, пройти курс лечения, дабы восстановить былые силы, утраченные во время крестовых походов. Для поддержания белизны кожи прислужница в бане очистит и смягчит ее пемзой. Белизна кожи, как и белокурые волосы, является составной частью канона женской красоты, воспеваемой поэтами. Однако в чести и собственно мытье. На миниатюрах можно видеть чаны, скрепленные железными обручами и выстланные внутри простыней, которые служат как для мытья, так и для стирки. Позднее такие чаны появятся в крестьянских домах.

Трубадуры любят описывать купание своей дамы; дама может купаться в быстрой реке, в пруду или в садовом водоеме; в последнем случае купание скрыто от посторонних глаз, ибо сад, примыкающий к неизменно великолепному дворцу, всегда обнесен высокой глухой стеной; впрочем, некоторые предпочитают воспевать даму, сидящую в собственной комнате за туалетным столиком:

«Пускай она лишь плоть, — восклицает Арнаут Даниэль в своей знаменитой секстине, — не душу / Отдаст, меня пустив себе под крышу!»[205]

Купание открывает доступ к желанному обнаженному телу дамы, предмету эротических мечтаний возлюбленного. Созерцание этого тела доставляет чувственное наслаждение, оно символизирует радости веселого и теплого месяца мая, этой своеобразной прелюдией к любовным играм. Именно такое значение придает купанию Жербер де Монтрей, автор французского «Романа о Фиалке», написанного в первой четверти XIII века; для оживления повествования он включил в свой текст множество песен трубадуров. Фиалка — родимое пятно, имеющее форму и цвет этого весеннего цветка; пятно это замечает на груди у прекрасной дамы мужчина, который, спрятавшись за занавеской, наблюдает за ее купанием. Подсматривающий заключил пари с возлюбленным дамы: он утверждает, что сумеет пробить брешь в броне ее добродетели[206]. Художник, выполнивший миниатюры к рукописи, хранящейся в настоящее время в Санкт-Петербурге[207], позволяет ясно разглядеть фиалку на обнаженной груди дамы, устроившейся в ванне. В «Фламенке», самом прекрасном любовном романе, написанном на окситанском языке в XIII веке неизвестным автором, бани также становятся местом любовных свиданий. Для диалога влюбленного рыцаря, переодетого клириком, и прекрасной дамы создатель «Фламенки» использовал стихотворение трубадура Пейре Роджьера[208]; диалог этот в романе происходит буквально под самым носом у ревнивого мужа дамы.

Прекрасная златоволосая Фламенка, подобно современной курортнице, решает принимать ванны, дабы избавиться от своих хворей. Красавец Гильем, увидев очаровательную даму, влюбляется в нее и, узнав, что она собирается посещать бани, принадлежащие местному трактирщику, приказывает рабочим прорыть подземный ход из своего жилища в гостинице до самых бань. Трактирщик и одновременно владелец и управляющий банями, будучи человеком предусмотрительным, развесил на стенах бани указания, что прок от ванн будет только в том случае, если принимать их в полной мере, «по числу недужных дней». И целых четыре месяца, со 2 августа и до праздника святого Андрея, то есть до 30 ноября, Фламенка каждый день с наслаждением ходит в бани, где принимает лечение юностью и дарами fin’amor:

…Коль нежный друг подруге прямо / В глаза глядит, и также само / Она в его, то нет конца / Отраде, полнящей сердца, / И сердцу нега, разлитая / В отраде, дарит жизнь, питая[209].

Старухи и дамы, злоупотребляющие косметикой

Возлюбленная, воспеваемая трубадуром, всегда красива и молода, она свежа, как роза, а кожа ее бела, как лилия. Как заставить отступить неумолимо надвигающуюся старость с ее морщинами и дряхлостью? Во все времена — а женская красота и соблазнительность всегда в цене — женщины умели приготовлять и использовать кремы и различные притирания, дабы с их помощью сглаживать непоправимый ущерб, наносимый возрастом женской красоте. Средневековые женщины, разумеется, не были исключением.

Выдвигая на первый план заботу о хорошем самочувствии и привлекательной внешности, женщина вольно или невольно способствовала созданию эстетического идеала красоты. Та, кому собственная внешность была небезразлична, прекрасно знала, какая пища способствует хорошему цвету лица, что надо делать, чтобы лицо всегда было белым, а на щеках играл нежный розовый румянец, столь ценимый средневековыми мужчинами. Чтобы отогнать блох, женщины душили волосы специальными ароматами — мускусом, гвоздикой, мускатным орехом или кардамоном; эти же запахи заглушали запах пота. Той, которая хотела иметь легкое дыхание, советовали, помимо мытья зубов тряпочкой, жевать анис, семена укропа, тмина или кардамона. Все мечтали иметь «зубы — подобие маленьких льдин» как у «донны Ланы», «Дамы без изъяна». В реальной жизни «донну Лану» звали Матильдой Саксонской, она была сестрой Ричарда Львиное Сердце и однажды на одном из пиров оказалась за столом рядом с трубадуром Бертраном де Борном; трубадур мгновенно был ею околдован[210].

Красота дается человеку от природы, христиане рассматривают ее как создание Творца. Ева согрешила, человек стал смертным и теперь в конце жизни его ожидает старость; ее когти, впиваясь в женское тело, делают его дряхлым; взглянув на него, мужчина лишь горько усмехается: некогда столь желанное, оно более не влечет его к себе. Монах Монтаудонский, монах-трубадур из Оверни, написал шутовскую сатиру, направленную против женщин, злоупотребляющих косметикой:

Я к Господу как-то попал. / Вижу — его обступили. / Статуи в гневе вопили, / Чтоб он наших донн обуздал: / На краски вскочила цена, — / Все больше идет их для донн, / А статуям храмов — урон, / Их лики бледней полотна![211]

Этот вымышленный диалог с Господом вполне мог бы стать основой для проповеди какого-нибудь сельского священника. Действительно, почему бы святому отцу не вообразить, что он попал на Небо, где видит, как статуи святых приносят жалобу Господу. «Раскрашенные» женщины взвинтили цены на косметику, потому что им самим этой косметики требуется слишком много! Они лишают нас причитающейся нам доли белил и румян — жалуются статуи. Господь поручает монаху стать Его посланцем и от Его имени заклеймить порочный обычай злоупотреблять косметикой. Тогда монах вступает с Господом в дискуссию. Ведь дамы уже привыкли краситься, «для донн красоваться — закон», поэтому пусть статуи приспосабливаются, иначе донны и вовсе лишат их румян! Аргумент весом, однако он вызывает праведный гнев Господа. Как же так: Его творение дерзает приукрашивать себя без Его дозволения?

Недолго цветет их весна, — / Ведь смертный стареть обречен, — / Но краской обман совершен: / Глядишь — а старуха юна![212]

Наказание будет ужасно! Монаху весело, однако жестокая реальность налицо: в «краски», в косметику, изготовленную на основе отваров из трав, добавляют различные минеральные вещества, и среди них серебро и свинец, непременные компоненты свинцовых белил, которые превосходно разглаживают кожу и одновременно разрушают организм… Монах усмехается, Господь и статуи удовлетворены: организм старых кокеток отравлен, и они вскоре умрут от своих притираний.

Старость и чернота являются для трубадуров и их современников символами смерти. Трубадур Раймон де Корнет, живший в XIV веке, пишет о «черной старухе», преследующей его повсюду и в конце концов запирающей в роковом круге; круг — фигура, символизирующая тоску и смерть, желание же влечет трубадура к «любовной темнице», куда он хочет войти вместе с «молодой дамой».

Опустившись на колени и молитвенно сложив руки, я опустил обритую голову / И вдали ото всех молил Господа, / Чтобы дозволил Он мне увидеть мою Даму и чтобы Дама успела мне улыбнуться, / Пока еще хворь не изгрызла мое тело[213].

 

Смерть и погребальные обряды

Медицина на юге Франции

О болезнях, от которых умирали трубадуры и их современники, мы знаем очень мало. Единственная болезнь, которую они сами упоминают в своих стихах, это томление, опоэтизированная форма неврастении, исцелить от которой могла трубадура только его возлюбленная. Последние исследования наглядных материалов, а именно человеческих костей и зубов, найденных в местах захоронений, свидетельствуют о том, что наиболее распространенными были заболевания опорно-двигательного аппарата[214].

Расцвет куртуазной науки совпадает с изменениями взглядов на медицинскую науку; XII век жаждет знаний, новых открытий, и статус медицины претерпевает заметные трансформации. В XII столетии происходят кардинальные изменения в самом подходе к лечению больного. Если на заре Средневековья людей в основном врачевали лекарственными травами в монастырских лечебницах, то во времена трубадуров — прежде всего на юге — создаются первые городские лечебницы, где лечат, применяя познания, почерпнутые из античных трактатов, переведенных, дополненных и исправленных арабами. Городская медицина постепенно отделяется от медицины народной, эмпирической, основанной на практических советах кумушек и старинных рецептах. Сохраняя все полезное из медицины народной, нарождающаяся научная медицина, опираясь на новые теории, разрабатывает фармакопею, лекарственные средства на основе растений и пряностей. На юге Италии и в Испании образованные христиане начинают переводить на латынь арабские медицинские энциклопедии и научные трактаты Авиценны и Разеса, которые, в свою очередь, открыли и перевели труды великих греков — Гиппократа, Аристотеля и Галена[215]. Новым шагом в развитии медицины стала медицинская школа, созданная в Салерно, городке, расположенном южнее Неаполя; в 1150 году создается медицинская школа в Монпелье, а в 1220 году она получает статус университета — на полвека раньше, чем этот же статус получит Университет в Париже. Используя достижения Салернской школы, профессора Монпелье идут дальше, привлекая для нужд преподавания переводы с арабского, выполненные в Испании; активное использование последних «новинок» в области медицины делает Университет в Монпелье интеллектуальным центром притяжения для ученых всего Запада[216].

Одним из самых знаменитых медиков Средневековья являлся Арно де Вильнев (Арнольд из Виллановы)[217]. Сфера его интеллектуальных интересов была необычайно обширна; свой талант полемиста он поставил на службу движению францисканцев-спиритуалов; постоянное стремление учиться, готовность воспринимать новые знания сближали его с трубадурами. Он сочинял стихи на каталанском языке, написал поэтическое введение к трактату по межевому делу, которое затем перевел на окситанский язык. Имя его происходит от названия селения Vila Nova в Провансе, где поселилась его семья, являвшаяся, без сомнения, одной из многочисленных семей крещеных евреев, которых на юге Франции было множество. Арно (по-окситански Арнаут) родился в Каталонии около 1238 года, учился в Монпелье и Неаполе, изучил арабский язык, стал личным врачом короля Арагона, Педро Великого, затем преподавал в Монпелье (1289–1299), где испытал влияние идей Иоахима Флорского и еврейской каббалы. Под воздействием этих идей занялся астрологией и алхимией, попытался получить эликсир долголетия. Написал ряд апокалиптических сочинений, провозглашавших неминуемое пришествие Антихриста. Всего этого вполне хватило, чтобы пробудить к нему интерес со стороны инквизиции. Его посадили в тюрьму, однако талант спас его. Его освободили благодаря заступничеству влиятельных пациентов, и в частности императора Фридриха II и двух римских пап. Говорят, что папа Бонифаций VIII сказал ему: «Оставь в покое теологию и занимайся медициной, и мы все будем относиться к тебе с почтением».

Арно де Вильнев погиб при кораблекрушении в 1311 году.

 

От жизни к смерти: достойный переход

Все тексты, трактующие вопрос о переходе из мира живых в мир мертвых, единодушны в определении достойной смерти. Хорошей смертью считается смерть в окружении заботливых родственников, смерть-ритуал, вознаграждающий за утрату существующего равновесия, поддерживающий общественную и эмоциональную преемственность. Многолюдные публичные погребальные обряды восстанавливают нарушенный порядок. Напротив, одинокая смерть отрывает покойного от его близких, проделывает брешь в генеалогии, превращает похороны в захоронение падали, а покойника в животное, существо низшего порядка. Члены семьи усопшего пребывают в растерянности, ибо они не могут ни выполнить последнюю волю покойного, ни сделать надлежащие распоряжения; более того, они пребывают в постоянном страхе перед выходцами с того света, коими, как всем известно, являются именно брошенные на произвол судьбы мертвецы[218].

Чувствуя приближение смерти, человек (как мужчина, так и женщина) загодя начинает готовиться к путешествию в загробный мир; прежде всего он диктует свою последнюю волю, иначе говоря, в установленном порядке составляет завещание. В этом документе он просит своих душеприказчиков сделать от его имени ряд богоугодных даров, а также распорядиться его имуществом согласно его воле: он уже давно все обдумал. А так как имущественные распоряжения в основном отличаются друг от друга только названиями завещанных селений и замков и именами наследников, то нотариусы обычно заранее готовят нужные формуляры; остается только вписать под диктовку нужные названия, имена собственные и цифры, определяющие размеры пожертвований. Умирающий исправляет свои ошибки (возмещает причиненный ущерб и возвращает долги, завещает сделать пожертвования и заказывает отслужить мессы за спасение своей души), завещает родственникам отцовское наследие и наказывает довести до конца начатые им дела. Он знает, что его будут горько оплакивать и память о нем сохранится, ибо рассказы о его подвигах и щедрости будут передаваться из поколения в поколение, а кто-нибудь из наследников — сын, племянник или внук, дочь, племянница или внучка — получит при крещении его имя и, таким образом, вновь впишет его в родословную семьи. Когда умирает знатный дворянин, глава могущественного дома, многочисленные очевидцы его агонии толкутся в прихожей; тут же находятся и близкие родственники умирающего, его друзья и соседи; они хотят увидеть каждый шаг, который умирающий делает по дороге смерти, дабы потом иметь возможность обсудить его. Столпившись на пороге дома уходящего в мир иной вельможи, прелата или владетельного сеньора, они оживленно переговариваются, ожидая, когда их призовут в свидетели и попросят подписать необходимые документы. Находиться в доме умирающего, наблюдать за его последними минутами, слышать его последние слова, улавливать каждый жест — занятие, несомненно, крайне важное, ибо оно дает возможность выступить в суде, где будет решаться вопрос о правах наследников. Вопрос о наследстве важен вдвойне, ибо правильное решение его восстанавливает не только справедливость, но и нарушенный порядок вещей. Так что все, кто собрался у постели умирающего, внимательно следят, не укажет ли тот указательным пальцем правой руки на небо, желая тем самым подчеркнуть важность принятого им решения.

Родственники и друзья заботятся о выполнении всех погребальных ритуалов. От дома до кладбища — разумеется, если это позволяет расстояние, — они несут завернутого в саван покойного на руках. Если кладбище далеко, они везут его на спине ослика или мула; на протяжении всего пути усопшего сопровождает траурный кортеж, участники которого нарочито выражают свое горе: громко причитают и размахивают руками. Бурные проявления чувств на улицах, упоминания о которых содержатся в ряде литературных текстов и постановлениях городских советов, не могут радовать светские власти. В 1205 году тулузские консулы запрещают участникам похоронных процессий царапать себе лицо, выдирать волосы, раздирать на себе одежды, кататься по земле…[219] Подобные проявления горя описаны в литературных произведениях, причем подчеркивается, что более всех отчаянию предаются именно мужчины. Такая сцена встречается и в романе «Джауфре»; когда товарищи Джауфре считают, что предводитель их убит, они начинают предаваться горю:

[…] собралась целая толпа рыцарей, / И все они, оплакивая Джауфре, стенали и / Рвали на себе волосы, выдирая их целыми пучками. / Но больше всех прочих печалился Ожье. / Стоило ему заговорить, как он тотчас начинал заливаться слезами и поэтому умолкал; […] И вот он упал на землю / С высоты своего немалого роста, и всем казалось, что он совсем лишился рассудка […] Также и сенешаль / Не мог сдержать своего горя; он, как вы только что видели, / Также рвал на себе волосы и раздирал одежды, бил себя кулаками по лицу, / Отчего оно вскоре покрылось кровью. / Сенешаль делал так, чтобы все видели его отчаяние![220]

Средние века вновь сблизили живых и мертвых, разделенных античностью. Кладбище превратилось в место умиротворения и семейных встреч, место, куда может прийти каждый. Жители городов и деревень нередко собирались на кладбищах, иногда там даже устраивали рынки. Сделав соответствующие дарения, благородные мужи и дамы могли получить разрешение быть похороненными в соборе или церкви, на монастырском кладбище подле «людей молящихся» или же возле их собственных предков, от которых они ожидают заступничества на том свете. Знатный сеньор, как мирянин, так и клирик, состоятельный дворянин и богатая благородная женщина вполне могли претендовать на то, чтобы тело их отнесли в церковь или во внутренний дворик монастыря и там замуровали в склепе (саркофаге, украшенном витиеватой эпитафией) или погребальной нише, сделанной в толстой монастырской стене. Подобные захоронения напоминали захоронения первых христиан, чьи останки погребали под каменными ковчегами. Небогатых дворян, зажиточных горожан и более скромных граждан хоронили на городских и сельских кладбищах прямо в саванах, скрепленных железными застежками; эти застежки современные археологи часто находят среди костей. Не все могли перед смертью сделать богатые пожертвования в пользу Церкви, однако бывшие пилигримы часто просили похоронить их вместе с принесенными из паломничества священными реликвиями и памятными предметами (с ракушкой святого Якова, с крохотным ковчежцем). На их могилах иногда высаживали виноградные лозы или побеги кустарников.

Демоны и чудеса

Согласно Евангелию, «некоторые демоны обитают в гробах». На юге Франции эти демоны называются «ламиями» или «масками»; ламии — злые души, не сумевшие обрести покоя и вселяющиеся в тела женщин. Они устраивают различные каверзы, по ночам ходят из дома в дом, опорожняют бочки, опрокидывают корзины и горшки, зажигают лампы, пробуждая и пугая спящих, вынимают из колыбелей младенцев и, судя по слухам, иногда даже поедают их; впрочем, такие слухи, скорее, распускают нерадивые кормилицы и мамаши, не сумевшие уберечь новорожденных от крыс или свиней, свободно разгуливающих ночью по крестьянским лачугам[221].

Демоны избегают некоторых кладбищ. В этом абсолютно уверен писатель и политик Гервасий Тильберийский. Своему августейшему покровителю, германскому императору Оттону IV он сообщает о чудесах, происходящих на кладбище Алискан в Арле; кладбище это издавна находится под покровительством святых мужей; первые проповедники, принесшие в Галлию Слово Божие, святой Трофим и многие южнофранцузские епископы не раз освящали это кладбище. В XII веке на древнем Арльском погосте все еще продолжают хоронить знатных вельмож и прелатов. Одних покойников везут сюда по суше — на телегах или на лошадях, других сплавляют по реке: в просмоленную бочку кладут тело и деньги, предназначенные для раздачи милостыни, а потом сталкивают бочку в воду. И каким бы сильным ни был ветер, каким бы быстрым ни было течение, бочка никогда не проплывет мимо Арля. Остановившись возле известного утеса на Роне, она разворачивается и, приняв правильное направление, плывет к нужному берегу, где волны выносят ее на сушу как раз возле священного кладбища; там ее и встречают родственники покойного, прибывшие по суше[222].

 

Недостойная смерть

Кончина Генриха II Плантагенета, короля Англии, достойна жалости. Именно этот король был повинен в постыдном, кощунственном умерщвлении Фомы Бекета, архиепископа Кентерберийского; воспоминание об этом преступлении оставалось живо на протяжении всего Средневековья. Святой архиепископ Кентерберийский был убит накануне Рождества 1170 года, прямо в соборе, на алтаре, во время служения мессы. Генрих Плантагенет умер спустя почти двадцать лет после этого плачевного события, и никто из его детей, никто из его дома не пришел к его смертному одру, дабы подать ему утешение и устроить подобающие похороны. За время многолетних междоусобиц Генрих успел восстановить против себя сначала свою супругу Альенору, а затем, друг за другом, и их общих сыновей; Бетран де Борн первым[223]подробно описал и прокомментировал разлад в семействе Плантагенетов. Постоянно действующая ссора разгорелась еще жарче, когда старый Генрих попросил сына, которому предстояло унаследовать его трон, а именно Ричарда Львиное Сердце, старшего из оставшихся в живых его сыновей, уступить герцогство Аквитанское младшему брату, Иоанну Безземельному. Ричард отказался и в 1188 году, находясь в Аквитании, развязал новую войну, принеся оммаж за себя и свои владения королю Филиппу Августу и заручившись, таким образом, поддержкой многочисленных аквитанских вассалов, вставших на его сторону. Потерпевший поражение Генрих II согласился заключить гибельное и унизительное соглашение. А 6 июля 1189 года он умер в пустом зале Шинонского замка, покинутый родственниками и слугами, ограбленный до нитки, нагой и жалкий. Тело его, оставленное без погребения, начало разлагаться и быстро стало добычей червей; к тому времени, как его обнаружили, черви более чем наполовину успели сделать свою работу. Потрясенные очевидцы поведали об этой смерти своим современникам; в наше время ее с документальной точностью описал Жорж Дюби[224].

Принять смерть от руки убийцы для сеньора не считается позором, однако окружающими она воспринимается как оскорбление. В воскресенье 15 октября 1167 года во время службы неизвестный проник в церковь Святой Магдалины в Безье, бросился с ножом на виконта Раймона Тренкавеля и нанес ему несколько ударов. Ответом на ритуальное жертвоприношение сеньора в священном месте должна стать месть сына заговорщикам, совершившим это дерзкое убийство. И сын отомстил.

 

Благостная кончина

В 1150 году брат Раймона Тренкавеля Рожер, виконт Каркассоннский, вместе с женой гостит в Фанжо, в замке знатной дамы Галарды и ее сыновей. Слава о дворе этой дамы гремит по всему Лорагэ: многочисленные трубадуры воспевают богатство владелицы замка и отлаженный, благородный и приятный образ жизни, царящий при ее дворе. Внезапно, в самый разгар лета виконт заболевает. Разумеется, его тотчас окружают заботами. Тем более что семью годами раньше стараниями виконта здешний сеньор Галар, захваченный в плен графом Тулузским, был освобожден без всякого выкупа.

В пятницу 11 августа, в полдень, недужный телом, но крепкий духом Рожер диктует свое завещание. К его постели призывают епископа Каркассоннского, тот является в сопровождении клириков и скрибов, вооруженных всеми необходимыми принадлежностями для письма, включая восковые таблички; им предстоит под диктовку записать последние слова Рожера, вписать названия даруемых владений и имена тех, кому эти дары предназначаются, в мельчайших подробностях записать все, что относится к имуществу, переходящему к его жене; когда спустя несколько дней бумаги будут составляться набело, они спокойно впишут в них необходимые фразы. Рядом с епископом стоит супруга виконта, за ней вперемежку толпятся мужчины и женщины: это дворяне из свиты и слуги, они слушают и наблюдают. Утомленные, тем не менее все терпеливо ждут, когда же наступит смерть; и вот на следующий день она приходит. Для подписания завещания из числа свидетелей отбирают шестнадцать лиц мужского пола; 17 августа завещание публично оглашается во дворце виконтов Тренкавельских в Каркассонне, то есть в самом центре владений Тренкавелей. К этому времени полумонашеские, полувоенные рыцарские ордена тамплиеров и госпитальеров, благодаря своему активному участию в крестовых походах, своей выдающейся роли в поддержании христианских королевств на Востоке, снискали себе заслуженную славу среди европейского дворянства. И поэтому Рожер, подобно многим своим благородным современникам, изменив отеческим гробам, завещал похоронить себя не в соборе, не в церкви или монастырском дворике, а на кладбище тамплиеров[225].

Смерть виконта Безьерского и Каркассоннского отчасти напоминает кончину Раймбаута Оранского, с которым наше повествование рассталось в Монпелье, где будущий трубадур, а пока всего лишь юноша-подросток, проживал при тамошнем дворе под опекой своего старшего родственника. Завещание Раймбаута было составлено за несколько часов до его смерти (когда он умер, ему, скорее всего, не было еще и тридцати), случившейся 10 мая 1173 года в «старой комнате» замка Куртезон[226]. Скорее всего, он умер под сводами большого зала, расположенного в старом донжоне, куда поместили больного, чтобы изолировать его от остальных обитателей замка; там наверняка можно было разводить огонь, поэтому холод больному не грозил. Поистине бесконечный список свидетелей под завещанием Раймбаута напоминает о том, что знатный сеньор, даже когда он холост, практически никогда не оставался один.

 

«Скитальца плащ с собой беру собольей мантии взамен»

После снятия отлучения от Церкви Гильему IX в качестве покаяния назначается совершить паломничество к святому Якову Компостельскому. На дворе 1117 год, принцу-трубадуру сорок шесть лет, и проживет он еще десять лет. Однако сейчас, собираясь в дорогу, он опасается за свою жизнь и, испытывая страх перед опасностями, ожидающими паломника на его нелегком пути, предчувствует скорую свою гибель. Об этом он сочиняет меланхолический напев, настолько жалостливый, что многие охотно готовы различить в нем насмешливые нотки — прежде всего потому, что вышел он из-под пера человека, известного своим ироничным складом ума. Гильем пародирует жанр завещания и в нотариальных терминах доверяет охрану своей земли, то есть герцогства Аквитанского и владений наследника кузену Фолькону, о котором походя не забывает сказать пару дурных слов. Обреченное прощание с любовью, с праздниками и с дорогими одеждами завершается просьбой, адресованной ко всем друзьям:

Но вспомните, когда умру, / Друзья, на траурном пиру / То, как я весел был в миру — / Вдали, вблизи, средь этих стен. / Скитальца плащ с собой беру / Собольей мантии взамен[227].

 

ТЯЖЕЛЫЕ ВРЕМЕНА И ТРУБАДУРСКОЕ ИСКУССТВО

Трубадуры на Голгофе

Великая трагедия XIII века

Когда История уже отмерила половину времени, отведенного ею на эпоху трубадуров, в обществе христианского Запада произошли глубокие перемены[228]. С начала XII века средиземноморская торговля достигла небывалого прежде подъема; интенсивный рост городов, успех ярмарок в Шампани создали множество новых способов обогащения; в обществе усилилась роль денег, произошло рождение новой социальной группы — негоциантов и купцов и началось расслоение аристократического сословия. Приближенная к власть предержащим (королям и графам) аристократическая верхушка в лице баронов приспособилась к политическим изменениям, выразившимся прежде всего в концентрации власти в руках нескольких старинных родов. Воспользовавшись всеобщим стремлением к обогащению, знатные сеньоры в погоне за богатством увлекли за собой и часть аристократов средней руки. Многие горожане и владельцы замков юга Франции, проживавшие в торговых пригородах или на землях, где производилась добыча руды или находилась дорожная застава, научились извлекать выгоду из своего местоположения. Преодолевая перевал, переходя мост или минуя дорожный перекресток, каждый купец, везущий товар (главным образом тюки с сукном), каждый пастух со своим стадом, каждый солевар со своим мулом был обязан заплатить несколько денье в пользу сеньора, чьи владения он пересекал. Когда стало возможным беспрепятственное сообщение между Италией, Южной Францией и ярмарками в Шампани, изрядную выгоду от этого получили сеньоры, чьи земли были расположены на берегах Роны. В прошлом веке дорожная пошлина наверняка смогла бы прокормить немало мелкопоместных, а то и вовсе безземельных рыцарей, однако новая придворная мода на роскошь, вызвавшая резкий скачок цен на ряд товаров, теперь, скорее, разоряла, нежели обогащала мелких рыцарей, а владетельных сеньоров заставляла изыскивать все новые и новые причины для увеличения поборов.

Концентрация власти выразилась в усилении института монархии; усиление власти английского короля не могло не сказаться на судьбе Аквитании; укрепление власти короля французского не могло не иметь последствий для графства Тулузского; Арагонская монархия окончательно заняла главенствующее положение в отношениях с Каталонией, большей частью Прованса и средиземноморским Лангедоком. Ряд земель сеньоров-южан попал под власть Святого престола. В подчинении у Рима оказалась часть бывших владений графов Барселонских, Монпелье (к этому времени ставший одним из богатейших городов юга Франции и одним из его интеллектуальных центров) с окрестностями[229] и графство Можио.

В самом начале XIII века над беспечным существованием южнофранцузских дворов нависла страшная угроза. Еще девять коротких лет и радостный и беззаботный золотой век трубадуров навсегда канет в Лету. Так что же случилось?

По разным причинам, перечислять которые было бы слишком долго, именно Лангедок стал объектом пристального внимания римских понтификов; на их взгляд, именно этот край наиболее заражен еретическими вероучениями и именно там пора дать им решительное сражение[230]. Хотя, если приглядеться внимательно к европейским государствам того времени, можно обнаружить, что на рубеже XII–XIII веков ересь затрагивает многие регионы христианского мира, начиная с Шампани и Рейнских областей. Первые исследования этого вопроса были произведены по велению папы в Северной Италии, в Провансе и Лотарингии. И в то время Лангедок вовсе не казался столь «зараженным ересью», как о том станут говорить епископы в 1167 году на соборе в Туре, а позднее и сам граф Тулузский в послании 1177 года, адресованном генеральному капитулу ордена цистерцианцев, и в донесении, направленном королю Франции в 1179 году, а также папские легаты, отправлявшие свои отчеты римскому понтифику[231].

 

Год 1200-й: катары на юге Франции

Катаризм прекрасно вписывается во всеобщее движение евангелического обновления, охватившее в XII и XIII веках весь христианский мир. Катарские пастыри, именовавшиеся «совершенными» (parfaitz), выдавали себя за прямых последователей апостолов и полагали, что их учение — единственно верная христианская доктрина, в то время как доктрина Рима — всего лишь дьявольская подделка, претендующая на христианство. Однако римские католики отказывались видеть в катарах простых реформаторов, они усматривали в катаризме очевидное воскрешение древнего манихейства, ибо в основе учения катаров лежит принцип противоборства двух антагонистических сил, не равных по своей значимости, но равно вечных. Зло — это реальность, с которой истинный Бог должен считаться. Разумеется, не все катары верили в вечность злого начала. Умеренные дуалисты, подобно католикам, учили, что зло имеет свое начало: его породил ангел, совершивший по собственной воле грех гордыни; однако исконно ангел этот был добрым, ибо его создал Бог. Но и абсолютные дуалисты, и дуалисты умеренные единодушно приписывали сотворение этого мира дурному демиургу, только первые считали его Сатаной, а вторые — мятежным ангелом[232].

Сторонники катаризма порывают с установленным духовным порядком и становятся проводниками мятежных идей, требований политического и социального характера: они подвергают нападкам иерархическое устройство общества (отказываются приносить присягу), католическое духовенство и заведенные им порядки, не платят десятину и прочие поборы, взимаемые Церковью с крестьян и жителей городов[233].

 

 

Год 1200-й: катары и трубадуры

Юг Окситании, области, раскинувшиеся между Альби, Каркассонном и Фуа, занимают не слишком большое пространство по сравнению с общей площадью края, где «говорят на языке ок»; именно на этом небольшом участке окситанской территории главы благородных семейств стали склоняться к катаризму или, во всяком случае, вполне благосклонно взирать на его адептов. В то же самое время дворы этих благородных южных сеньоров, и прежде всего двор виконта Рожера (из рода Тренкавелей), являются основными очагами куртуазной культуры, вокруг которых расцветает блистательное искусство трубадуров. В течение четырех десятилетий, предшествующих Крестовому походу против альбигойцев (1209), катары и трубадуры вращаются в одном и том же обществе, при одних и тех же дворах, однако не оказывая никакого влияния друг на друга.

Жители селений, расположенных вокруг замков, стоящих по соседству с городами (Тулузой, Альби, Каркассонном), охотно оказывают гостеприимство «совершенным» и «верующим» (crezen), а владельцы замков предоставляют жилища катарским духовным лидерам, и в частности «епископам» и «диаконам». Но напомним: речь идет о тех самых замках Лангедока, где часто гостят трубадуры. Под защитой крепостных стен таких замков нередко располагается целое поселение, где бок о бок с сеньором в добром соседстве живут крестьяне и ремесленники. Количество таких замков, являющихся одновременно небольшими населенными пунктами, к концу XII столетия неоднократно возросло не только вокруг Альби и Каркассонна, но и во всем Нижнем Лангедоке. Добротные дома аристократов перемежаются с крестьянскими хижинами и мастерскими ремесленников, узкие улочки выводят на площадь перед собором и резиденцией сеньора. И всюду люди, брожение умов, коловращение слухов и идей. Именно в этих краях возникают первые очаги ереси, которых нет ни в Битерруа, ни в краю Монпелье или Нимуа. Эти три области являются своеобразной пограничной территорией: широко распространенная в Лангедоке модель «замок-поселение» («бастида») здесь признания не получила. Однако преобладанием в Лангедоке «смешанных» поселений вряд ли можно полностью объяснить возникновение там крупных очагов катарской ереси[234].

На наш взгляд, концентрация катаров в Лангедоке в большей степени объясняется существовавшей там традицией поддержания кровных уз и союзов, возникших в результате браков. Влиятельные лица, принявшие учение катаров, продолжали поддерживать дружеские и союзнические отношения как со своими родственниками, так и с их союзниками, а потому оказывали катарам повсеместное покровительство. Люди, связанные кровными и договорными узами с родственниками или друзьями катаров, не могли отказать в пристанище единоверцам своих близких. Тесные связи существовали между жителями и сеньорами в деревнях Лорагэ (Фанжо, Лорак), Тулузского края (Лавор, Вильмюр, Ланта), Альбижуа (Рабастенс, Пюилоранс) и Каркассе (Монреаль)[235]. Несколько человек из рода сеньоров Лорака (как мужчин, так и женщин) стали «совершенными»; то же можно сказать и о сеньорах соседнего селения Монреаль. В 1209 году деревня-крепость Сервьян в Битерруа стала первой жертвой карательной экспедиции крестоносцев только потому, что сеньор ее взял в супруги дочь сеньора Лорака, который открыто установил в своем селении запрещенную доктрину; деревня была разгромлена еще до начала резни в Безье.

Сердце мое радуется и веселится! / Ибо пришла, наконец, нежная, прекрасная пора! / И из замка Фанжо, / Который мне кажется раем…[236] —

пишет Пейре Видаль, радуясь приходу весны. В своей кансоне он вычерчивает «карту края Нежности» и идет по проложенному на ней извилистому пути из Фанжо в Лорак, из Лорака в Сайсак, затем в Каркассе и Монреаль. Везде, где он делает остановку, он славит куртуазный дух, любезный прием и прекрасных дам и ни разу не упоминает о ереси, тем самым свидетельствуя, насколько мысли его далеки от нового религиозного учения. В Фанжо, где в середине XII века в замке дамы Галарды угас виконт Рожер из рода Тренкавелей, живет теперь известный катарский проповедник Гилаберт де Кастр, чьи сестры содержат «дома», то есть катарские монастыри. До вторжения крестоносцев повсюду в этих местах побывали католические проповедники или папские легаты и скоро «Нежный рай» превратится в ад.

Все эти рыцари и дамы, что живут в селениях, воспетых Пейре Видалем, Раймоном де Миравалем и другими трубадурами, все эти сеньоры, которых трубадуры знают и любят, после 1210 года будут безжалостно уничтожены крестоносцами: повешены, убиты, сожжены заживо…

 

 

Трубадуры и религия

Нет оснований объединять в одну группу еретиков, южнофранцузских сеньоров и трубадуров, а в другую — прелатов и клириков местных церквей, пользующихся поддержкой папы и короля. Реальность гораздо более сложна.

С самого начала XII века трубадуры открыто выражают свои антиклерикальные настроения, с негодованием относятся к священникам и развращенным прелатам, заполонившим юг Франции. Однако это прежде всего протест личностей, индивидов, выступающих против представителей чуждого им сословия, большая часть которых вдобавок является пришельцами с севера. В XIII веке трубадуры также яростно возмущаются действиями инквизиции в Тулузе, хотя никто из них — ни тулузец Гильем де Монтаньяголь, ни жонглер Юк де Сен-Сирк — не видит иного спасения, кроме как в лоне Римской церкви, о чем свидетельствует тот пыл, который они вкладывают в создаваемые ими песни крестовых походов (единственный крестовый поход, в который они горят желанием отправиться, — это поход в Святую землю для отвоевания Иерусалима) и поэмы, славящие Святую Деву.

Известно, что среди трубадуров были катары, например уроженцы Тулузы Аймерик де Пегильян, сын суконщика, и Гильем Фигейра, портной, но это скорее исключение, нежели правило. Многие трубадуры в конце жизни становились монахами, главным образом цистерцианцами, то есть членами ордена, возглавившего борьбу с ересью катаров; известно, что в 1145 году в Тулузу прибыл сам святой Бернар, дабы публично посрамить еретиков. До 1209 года цистерцианские аббаты сопровождают присланных из Рима легатов в их поездках по Альбигойскому краю, а затем подготавливают войну «против альбигойцев». Цистерцианцы также являются основными вдохновителями крестовых походов в Святую землю: святой Бернар проповедовал Второй крестовый поход, Анри де Марси — Третий, Арно Амори стал вдохновителем Крестового похода против альбигойцев. Эти новые Христовы герои умеют дойти до сердца каждого рыцаря и пробудить в нем воинский пыл. В XII веке лимузенские и провансальские трубадуры, среди которых Бернарт де Вентадорн и Бертран де Борн, в конце жизни удаляются в лимузенское аббатство Далон; в 1195 году Фолькет Марсельский вступает в обитель Торонет, становится монахом и вскоре аббатом; в 1205 году его назначают епископом Тулузы. В XIII веке многие трубадуры также оканчивают свои дни в монастырях; Пердигон и Гаусберт де Пойсибот удаляются в обитель в Солиньяке, Гильем Райноль д’Ат уходит в цистерцианский монастырь. Овернец Пейре Роджьер и уроженец Лозера бедный рыцарь Гильем Адемар выбирают более суровую стезю и, внимая зову монахов из монастыря Гранмон в Лимузене, подаются в отшельники. Правда, есть предположения, что вскоре они вступили в орден тамплиеров, как это сделали знатный сеньор Ги де Каваллон и провансалец из Воклюза по имени Каденет.

 

 

От Альби до Монреаля: первые диспуты

На протяжении полувека, предшествовавшего беспримерному по своей жестокости крестовому походу, монахи-цистерцианцы и испанские проповедники странствуют по землям Лангедока, пытаясь вернуть заблудших на путь истины. Вооруженные одним лишь красноречием, они смело вступают в споры с южнофранцузскими еретиками, пытаясь оценить силу и степень сопротивляемости своих противников. Судя по свидетельствам очевидцев, на диспуты между католическими и катарскими проповедниками собиралась многолюдная аудитория: рыцари и дамы, горожане и селяне были одинаково охочи до этих, небывалых прежде, словесных турниров. Легкомысленное поведение зрителей, для которых подобные баталии являются прежде всего развлечением, возмущает жителей краев, где «говорят на языке ойль»; об этом пишет цистерцианский монах Жоффруа Осерский, бывший в 1145 году очевидцем проповеди святого Бернара в Тулузе. Святой Бернар пришел, чтобы посрамить еретика по имени Анри и его сторонников, приверженцев «арианской» ереси. Вот что рассказывает Жоффруа:

Господин аббат выступал в небогатых замках, даже в тех, владельцев которых Анри удалось обратить в свою веру. Народ охотно слушал его и верил. Тем не менее мы обнаружили несколько упорствующих рыцарей, которые, как нам показалось, не столько заблуждались, сколько были охвачены алчностью и исполнены злого умысла. В самом деле, рыцари эти ненавидели клириков и радовались любым проделкам этого Анри…[237]

Ирония, дерзость, насмешки вельможных сеньоров (от трубадура ждут, чтобы он наставлял на праведный путь безумцев и злодеев) выводили из себя защитников Римской церкви. Во время столкновений между поборниками католицизма и катаризма, то есть между участниками состязания, диспута, напоминавшего школьное упражнение, в процессе которого школяры подбирают аргументы на заданную тему до тех пор, пока учителю не будет угодно подвести итоги, присутствие мирян создавало атмосферу беззаботности и ненавязчивого антиклерикализма, свойственную куртуазным собраниям. Защитники ортодоксального учения не всегда понимали, что опасные постулаты религии катаров во многом воспринимались как интеллектуальная игра слов, столь распространенная при куртуазных дворах.

Конфликт обострялся… Епископ Альби принимает решение самолично отправиться к еретикам, дабы посрамить их в их собственном логове — Ломбере, селении-крепости, расположенном в пятнадцати километрах от Альби, по дороге к Кастру. Шел 1165 год, до Турского собора, где были осуждены «дурные сеньоры», дающие пристанище и защиту сторонникам зловредного учения, что распространяется, «словно чума», надо было ждать еще два года. Епископ добивается присутствия на этом диспуте виконта Раймона Тренкавеля, которому рыцари Ломбера традиционно приносят оммаж. Есть основания предполагать, что встреча была организована в форме судебного заседания: с заслушиванием сторон и третейскими судьями. Таким способом принято улаживать конфликты среди аристократов: за время скучных и длинных речей друзья успевают поговорить, враги примириться, а заинтересованные лица через посредников договориться о свадьбе. В Ломбер прибывают рыцари, и в первых рядах — Сикарт, виконт де Лотрек, из свиты виконта Раймона Тренкавеля, который, в свою очередь, сопровождает супругу графа Тулузского Констанцию, сестру короля Франции (дочери Констанции предстоит выйти замуж за Рожера, сына Раймона Тренкавеля). Руководство дебатами доверено Гаусельму, епископу Лодевскому, искусному полемисту, слывущему знатоком Писания; поддержать его прибыли епископы Нарбонна, Альби, Тулузы, Агда и Нима, а также аббаты, прево и кафедральные архидиаконы. Согласно протоколу, все усилия, бесспорно, талантливого проповедника Гаусельма оказываются напрасны, противники уверенно разбивают все его аргументы. Также отмечается активная роль аудитории мирян, к которым и епископ, и еретики (именуемые в протоколе «добрыми людьми») часто обращаются, беря их в свидетели и желая привлечь на свою сторону[238]. Добрые люди отвечают смело, даже напористо, особенно когда речь заходит о том, чтобы осудить Церковь и ее служителей или привести аргументы, на основании которых они отвергают клятву; тем не менее некоторые положения своей доктрины катары скрывают. Гаусельм же выносит приговор не только своим доктринальным противникам, но и всем, кто в будущем станет их поддерживать, а затем взывает к светским властям — королю, графу Тулузскому и местным виконтам, от которых Церковь ждет поддержки и защиты. На этом диспут завершается.

Пока никаких конкретных мер против еретиков не принимается. Однако в умах церковников уже зародилась идея: для посрамления или наказания еретиков в Окситанию надо послать чужестранцев. В 1178 году эту ответственную миссию доверяют Анри де Марси, аббату из монастыря в Клерво; в 1181 году этот аббат совершает вторую поездку на юг Франции — на этот раз по просьбе графа Тулузского. Прибегнув к «цистерцианской» метафоре, Анри выражает глубокое негодование, испытанное им, когда он прибыл в эту «гиблую землю, где, словно в клоаке, собираются, клубятся и множатся нечистоты ересей»[239]. Около 1176 года событие, случившееся в городе Альби, долго будоражит общественное мнение. По приказу тамошнего сенешаля, вассала виконта Тренкавельского, арестован епископ Альби; сенешаль, некий Гильем Пейре де Брен, утверждает, что действует от имени Рожера Тренкавеля; не секрет, что сенешаль является сторонником «добрых людей». Этот случай — всего лишь эпизод в борьбе, ведущейся между двумя ветвями городской власти, однако его тотчас причисляют к проявлениям ереси; впоследствии крестоносцы не раз будут выражать желание расправиться с Тренкавелями.

Анри разоблачает происки «зловонного» Рожера. Позже, незадолго до 1200 года, Рожер доверит опекунство над своим сыном Раймоном Рожером другому закоренелому «еретику», Бертрану де Сайсаку, барону, проживающему на землях виконта Каркассоннского. После скандального Ломберского диспута (в 1165 г.) и столь же громкого происшествия в Альби (ок. 1176 г.) катарская ересь получает еще один эпитет: «альбигойская»; определение это закрепится и за Крестовым походом.

В 1178 году Анри де Марси призвал Рожера к ответу, однако тот уклонился от встречи с аббатом и отправился в Тарн, в землю Кастр, слывшую поистине заповедным краем еретиков. Однако там до него дошли слухи, что аббат был принят супругой виконта Аделаидой, дочерью графа Тулузского, знаменитой «графиней Бурлац», прославленной трубадурами Арнаутом де Марейлем, Понсом де ла Гуардиа и Гираутом де Салиньяком. В присутствии Аделаиды и множества рыцарей аббат произнес отлучение Рожера, которое, впрочем, вскоре было снято. Добрые люди по-прежнему обладали свободой передвижения, катары открыто проповедовали свое учение, привлекая на свою сторону все большее число сторонников; особенно много новообращенных было в Лорагэ. Глава знатного рода Сикарт де Лаурак является верующим катаром, его сестра Бланка[240] и двое из его дочерей становятся «совершенными», то есть пастырями катаров. Катарские проповедники свободно проживают в селениях, во многих деревнях имеются катарские «дома». В соседнем графстве Фуа, в Мирпуа и Памье отмечено появление немногочисленных еретических коммун, существование которых пока ничем не омрачено.

 

 

Крестовый поход против альбигойцев: замысел

После 1200 года события ускоряются. Рим смотрит в сторону юга Франции, где отсутствие твердой государственной власти открывает лазейку для вторжения. Папа решительно намерен уничтожить катаризм, который, судя по донесениям его легатов, развратил все земли, лежащие между Пиренеями и Монпелье. Идея крестового похода начинает приобретать реальные очертания.

Многие полагают, что французский король ждет только предлога, чтобы ввязаться в схватку с Югом страны, ищет причину, чтобы со всей силой обрушиться на Лангедок и захватить его[241]. Это не совсем верно. Филипп Август слишком занят борьбой с Иоанном Безземельным, все его силы брошены на север и на запад, хотя нельзя не признать, что в его окружении вызревает идея вторжения на средиземноморские берега Франции.

Рим поддерживает предприятие испанского епископа Диего д’Осма и одного из его каноников, основателя ордена доминиканцев Доминико де Гусмана, выступивших «против полчищ испорченных людей». Испанцы присоединились к монахам Петру Кастельно и Раулю, прибывшим из цистерцианского аббатства Фонфруад, основанного в провинции Нарбоннэ. Бесстрашно вступив на территорию противника, эти проповедники-южане, блестящие теологи, владеющие языком «ок», начинают наступление, основанное на возврате к евангельским ценностям. Собрав небольшой отряд из двенадцати цистерцианских аббатов и монахов, весной 1207 года они, разбившись на группы, отправляются проповедовать, начав свой путь с Лорагэ. При поддержке епископа Тулузского (бывшего трубадура Фолькета Марсельского) Доминик создает неподалеку от Фанжо, где он обосновался, обитель для женщин, отрекшихся от катаризма и вновь обратившихся в истинную веру. В Памье ему удается вернуть в лоно католической церкви Дюрана де Юэску и его еретиков-вальденсов[242], давно уже не выступавших с публичными проповедями; назвав себя «бедными католиками», бывшие вальденсы пополнили ряды доминиканцев. Дюран даже напишет трактат, направленный против катаров.

Между Фанжо и Каркассонном в замке еретика Сикарта, что расположен в селении Монреаль, разыгрывается поистине небывалое действо. Католические проповедники Диего, Доминик, Петр и Рауль и катары Гилаберт де Кастр, Понс Жордан, Бенуа де Терм и Арнаут От перед собравшимися со всей округи рыцарями и селянами затевают теологический диспут, затянувшийся на целых две недели! Арбитры избираются из числа сочувствующих еретикам, однако достаточно осмотрительных, чтобы отказаться от принятия какого-либо решения после окончания дебатов. Сделано ли это для того, чтобы почтить храбрость горстки проповедников? Во всяком случае хронист Гийом де Пюи-Лоранс, сообщивший об этой невероятной встрече, говорит о ста пятидесяти обращенных, которых Диего и его товарищам речами своими удалось вернуть в лоно католической церкви.

Легат Петр Кастельно не сторонник мер, предпринимаемых Домиником. Убеждение — процедура слишком медленная. Нельзя обратить еретика единственно силою слова, это иллюзия. Вера ушла, мир умер, надо разить еретиков и их покровителей вооруженной рукой, и рука эта должна быть длинной! Раймона VI, уклонившегося от исполнения обещаний, Петр подвергает отлучению:

Все ваши соседи поклялись хранить мир, ответили на увещевания легатов Святого престола; вы один оттолкнули руку с миром и продолжаете искать прибыль в воинственных распрях, словно ворон, пожирающий падаль![243]

13 января 1208 года в Сен-Жиле состоялась встреча Петра Кастельно с графом Тулузским; но, видимо, легат был непреклонен, а графа обуяла гордыня и отлучение не было снято. Раймон шлет угрозы в адрес легата и сопровождающих его служителей Церкви. В сопровождении аббата Сен-Жиля легат и его свита добираются до берега Роны, через которую намереваются перебраться. На другой день, на берегу реки, простой конюший из графской свиты, «пособник Сатаны», как назовет его Иннокентий III, убивает легата ударом копья в спину. Провокация или преступление? Как бы то ни было, убийство Петра Кастельно явилось долгожданным поводом, сломившим последнее сопротивление противников объявления крестового похода.

 

Крестовый поход и его первые летописцы (1209–1229)

В июне 1209 года крестовое воинство, готовое к выступлению, собирается в Лионе; большая часть его состоит из рыцарей, прибывших из Иль-де-Франса; рыцарское воинство усилено «пехотинцами» (наемниками), отряды которых возглавляют несколько знатных князей (герцог Бургундский, графы из Невера и Сен-Поля, Монфора и Бар-сюр-Сен); во главе войска встают цистерцианский аббат Арно Амори и ряд знатных прелатов: архиепископ Санса и епископы Отёна, Клермона и Невера. Вторая армия, наступающая со стороны Керси, берет в клещи Тулузский край; возглавляют это войско архиепископ Бордо, епископы Ажена, Базаса и Каора, а также граф Овернский и виконт де Тюренн; под их началом находятся пять или шесть тысяч воинов…

Огромная по тем временам численность армии производит на Раймона VI устрашающее впечатление и он начинает переговоры о «примирении». Босой, в одной рубахе он идет к месту убийства легата, покорно принимает удары розгами и после унижения, принятого на глазах у многочисленной толпы, ему отпускаются грехи. Он нашивает на одежду крест и присоединяется к армии крестоносцев, пополнившейся тем временем небольшими отрядами двух южнофранцузских сеньоров, графа Валатинуа и сеньора Андуза. Двадцать второго июля крестоносцы осаждают Безье и быстро и почти без потерь захватывают город. Предводители крестоносцев отдают город на откуп «черни» (ribauds), то есть наемникам, которые грабят и убивают его жителей, а тех, кому удается выжить, сгоняют в собор и там сжигают заживо. Горящий купол собора обрушивается на головы несчастных. В ужасе от такого «примера» консулы Нарбонна, Монпелье, Арля и Кавайона тотчас присягают французам.

После взятия Безье крестоносцы направились к Каркассонну, и уже через неделю вдали показались крепостные стены, за которыми укрылся Раймон Рожер Тренкавель со своими товарищами. Началась осада, и осажденные, оставшись без воды, еще до середины августа вступили в переговоры. Юный виконт согласился сдаться на милость крестоносцев при условии, если жителям будет разрешено беспрепятственно покинуть город «в рубахах и штанах», оставив все свое имущество, «что стóит дороже пуговицы»[244].

В начале «Песни о Крестовом походе против альбигойцев» клирик Гильем из Туделы также рассказывает о гибели виконта Тренкавеля. Юный виконт погиб потому, что считал своим долгом защищать своих людей, как должно делать каждому благородному сеньору, и в этом он подавал пример своим вассалам:

Ни днем, ни ночью, видит Бог, виконт не спал, не ел, / Но лишь о подданных своих и пекся и радел, / И людям знать, сколь мир стоит, Бог рыцаря не дал, / Что был бы столь же милосерд, любезен, щедр и смел, / Как сей племянник графа, тот, кто с графом враждовал. / Он был католик, так о нем один поэт писал, / И то, сколь вера та крепка, любой священник знал, / Однако молод был виконт, советов не ценил, / И с теми, чей он был сеньор, в любви и дружбе жил, / Держался ровней, не был строг, в узде их не держал, / И слово Церкви в том краю никто не уважал. / Виконт не гнал еретиков, но с ними сам дружил, / Господней кары не боясь, еретиков любил…[245]

В то время когда граф Тулузский предал своих людей, юный виконт Безьерский до конца защищал своих вассалов. Раймон VI пустил волков в овчарню. Вечером в палатке, при свете коварной луны, он начертил путь к Каркассонну и указал крестоносцам на своего племянника как на виновного и заслуживающего наказания. Автор первой части «Песни» осуждает его поступок, хотя и пытается скрыть свои истинные чувства. Хорошо принятый в стане крестоносцев, Гильем тем не менее взращен на куртуазных идеалах, поэтому он изумлен и опечален предательством графа. Этот клирик-жонглер, уроженец испанской части Наварры, поступил на службу к Бодуэну, брату Раймона VI и его злейшему врагу (Бодуэн, воспитанный при дворе короля Франции, будет сражаться на стороне северофранцузских крестоносцев). В самых первых строках он заявляет, что образцом для его «Песни» послужила «Песнь об Антиохии», также славящая Крестовый поход (направленный на Восток) и также написанная на окситанском языке, только немного раньше — в XII столетии[246]. «Песнь о Крестовом походе против альбигойцев» пишется по мере того, как разворачиваются события, однако рассказ на всем своем протяжении остается на удивление размеренным и гораздо более беспристрастным, чем повествование Пьера из Во-де-Сернея, цистерцианского монаха, прибывшего из Иль-де-Франса; цистерцианец сопровождает Арно Амори и Симона де Монфора и составляет хронику войны против альбигойцев на латыни[247].

В начале 1211 года граф Тулузский разрывает союз с крестоносцами и начинает организовывать оборону своих владений — от Тулузского края до Прованса. В результате драматической гибели племянника, случившейся спустя три месяца после осады Каркассонна, и торжества Симона де Монфора земли графа остались без прикрытия. Продолжатель повествования Гильема, уроженец Тулузы, именуемый обычно Анонимом, ибо имя его так и осталось неизвестным, безоговорочно принял сторону южан[248]. Он продолжает «Песнь» с того самого места, где его прервал Гильем, то есть с событий сентября 1213 года, когда состоялась печально известная битва при Мюре. Она стала для южан двойным поражением: они проиграли сражение и в нем погиб король Арагонский, в лице которого граф Тулузский потерял своего самого могущественного союзника. Аноним доводит свое повествование до главной победы южан: 25 июня 1218 года при осаде Тулузы Симон де Монфор, согласно преданию, был убит из катапульты, которую зарядила женщина. К одним из последних событий, описанных им, относится также осада Базьежа. В 1222 году «юный граф» Раймон VII, воспетый трубадурами, принимает отцовское наследство. В стане южан возрождается надежда.

Но надеждам южан не суждено сбыться. Эстафетную палочку Анонима перехватывает французский хронист Гильом де Пюилоранс[249], клирик-латинист из окружения Фолькета, который с 1205 по 1231 год является епископом Тулузы. Если верить Анониму, склонному, как и многие его современники, к преувеличениям, бывший трубадур, ставший епископом, а потом и инквизитором, отправил на костер не менее «десяти тысяч» еретиков. Известно, что он благословил французов в битве при Мюре и оплакивал Симона де Монфора. В 1224 году Фолькет присутствует при отъезде сына Симона, Амори де Монфора, отказавшегося воевать за сохранение отцовских завоеваний и передавшего свои права на окситанские земли французской короне. Превратности судьбы не раз подстерегали Фолькета: тулузские консулы, которые уже в 1202 году действовали во имя «тулузской родины», вместе с жителями города четырежды изгоняли его из Тулузы. Когда Гильом де Пюилоранс около 1230 года поступил к нему на службу, епископ вновь держал в руках духовную власть в городе; вскоре он организовал там инквизицию.

В декабре 1228 года в Мо-ан-Бри начинаются переговоры, в результате которых 12 апреля следующего года в Париже, на паперти Нотр-Дам подписывается мирный договор; как и его отец в Сен-Жиле, униженный и «примирившийся» Раймон VII подчиняется церковным властям и французскому королю. За ним временно сохраняются его владения, сократившиеся до размеров тулузского епископата; в этих куцых владениях он обязан разрушить все крепости, все укрепления принадлежащих ему замков. Впоследствии его облагают разорительной контрибуцией; деньги эти пойдут в казну инквизиции, официально установленную в 1234 году, и Тулузского университета, основанного в 1243 году. Раймон потерпел поражение, и не только он сам, но и его потомки: Жанна, его единственная дочь и наследница, еще мала, поэтому она будет воспитываться при королевском дворе до достижения брачного возраста, а потом ее отдадут замуж за Альфонса де Пуатье, брата короля Людовика IX, и земли Раймонденов перейдут к Капетингам[250].

 

Инквизиция и король

Таким образом, в Окситании устанавливается власть французских королей[251]. Создаются два сенешальства — Каркассоннское и Бокэрское; под контролем сенешаля Бокэрского оказываются бывшие владения графов Тулузских на правом берегу Роны. Соглашение, подписанное в Мо, а затем «ратифицированное» в 1229 году в Париже, признало за папами право на левобережные земли, расположенные к северу от реки Дюранса, в то время как на юге король Арагонский сохранял свои провансальские владения в том же объеме, какими они были в XII веке. Пройдет еще пятнадцать лет, прежде чем в Лангедоке окончательно угаснет надежда на возрождение его былой славы, а в 1244 году будет захвачено последнее пристанище катаров — замок Монсегюр. Только в этой неприступной крепости, построенной на скале в графстве Фуа, и в странноприимных домах Италии и Каталонии катары после альбигойского погрома могли чувствовать себя спокойно; в других местах им сразу же пришлось уйти в глубокое подполье.

«Совершенные», мужчины и женщины, прячутся в домах простых «верующих», которым с тех пор, как передвижной трибунал инквизиции ведет расследования и выносит приговоры, приходится скрывать свои убеждения: каждый день изображать добрых христиан, а по воскресеньям покорных прихожан[252]. Инквизиция хватает тех, о ком ходят подозрительные слухи, на кого поступит донос от почтенных и достойных доверия граждан; доносы обычно рассматривает сам епископ[253]. Доносчики получают солидное вознаграждение: по две марки серебром в течение двух лет, а тому, кто схватит еретика, будет выплачиваться пожизненная рента в одну марку серебром (одна марка весит примерно двести сорок пять граммов). С теми, кто отрекается от своей веры или кто выдает другого еретика, обходятся менее сурово: имущество их конфискуется, их отлучают от Церкви, налагают покаяние, им предписывается пришить на одежду крест и уплатить большой штраф; однако им сохраняются жизнь и свобода. Наиболее непреклонных ожидает «тьма», то есть временное или пожизненное заключение с особо суровым режимом содержания. Для неукротимых же готов костер.

Сначала вести расследования доверяют соратникам Доминика[254], братьям-проповедникам, которые впоследствии станут зваться доминиканцами. Затем инквизиция начинает назначать судей из мирян, которые станут вести следствие под руководством епископов и надзором монахов из нищенствующих орденов: доминиканцев или францисканцев; орден францисканцев был основан святым Франциском Ассизским[255]. Инквизиторы тащат на костер даже старцев, хватая их на смертном одре, выкапывают трупы умерших катаров или тех, кто по слухам исповедовал катарскую веру; подобное надругательство глубоко возмущает южан. Избыточное рвение и злоупотребление властью вредят общественному порядку и процветанию, а следовательно, величию государства и церкви. Начиная с 1247 года Людовик IX активно вмешивается в дела Юга, с конца XIII века южными делами начинает столь же активно интересоваться папа Климент V; король предпринимает шаги по удовлетворению жалоб и возвращению неправедно конфискованного имущества, папа старается умерить ставшие уже бессмысленными репрессии.

Тем временем «усмирение» продолжается, а побежденные, но не сломленные южане пытаются оказывать сопротивление. Сын виконта Раймона Рожера, Раймон Тренкавель-младший, нашедший пристанище при дворе короля Арагонского, в 1240 году прибывает в Руссильон, затем в Корбьер, а оттуда отправляется осаждать Каркассонн, который защищают сенешаль и епископ Тулузский; во время осады погибают тридцать католических священников. Затем виконт со своими людьми запирается в Монреале. Он рассчитывает на поддержку жителей, выразивших свою солидарность с гонимыми катарами, и рыцарей-файдитов*, у которых отобрали их замки; также он пытается вступить в контакт с английским королевским войском, которое поддерживает сеньор Лузиньянский. Раймон VII вступает в антифранцузскую коалицию, во главе которой становится граф де Фуа. Бывшие враги — Тренкавель-младший и Раймон VII вынуждены примириться. В мае 1242 года один из племянников Раймона сообщает отряду файдитов (faidits), прибывших из Монсегюра под предводительством бывшего сеньора Мирпуа, что в Авиньонете, в графском замке остановились на ночлег инквизиторы и сопровождающий их отряд солдат, всего человек десять; и все десять были убиты, а записи их уничтожены. Мятежники возвратились в Монсегюр, а сенешаль Каркассонна начал готовить карательную экспедицию. Однако понадобится больше года, чтобы захватить неприступную крепость, которую укрепляли и обороняли не только проповедники-катары, но и обученные военному делу рыцари и наемники. Монсегюр капитулировал 2 марта 1244 года. Рыцари и их семьи получили прощение, около двухсот катаров — те, кто не смог бежать, — были сожжены, а Монсегюр разрушен[256]. Падением Монсегюра завершилась война против альбигойцев.

В 1271 году, через год после кончины своего брата, короля Людовика Святого, умер Альфонс де Пуатье, и графство Тулузское было окончательно присоединено к королевскому домену.

 

Гуманизм завоевывает Европу

В суровые годы Крестового похода против альбигойцев дворы на юге Франции претерпевают серьезные изменения. На смену ценностям куртуазным приходят ценности общечеловеческие. Изменения, произошедшие в обществе, несмотря на жестокость «баронов с Севера», подавлявших любое инакомыслие, можно вполне назвать прогрессивными, как свидетельствует о том тулузский Аноним, автор второй части «Песни о Крестовом походе против альбигойцев». Куртуазные добродетели, прославленные в песнях трубадуров, почитаются как и прежде, однако они приобретают общечеловеческое звучание, наиболее яркое свое выражение получившее в творчестве Пейре Карденаля, чье неутомимое перо трудилось на протяжении почти всего XIII столетия[257]. Обращение к ценностям общечеловеческим можно наблюдать уже в середине XII века в творчестве трубадура Маркабрюна. С 1978 года итальянский ученый Аурелио Ронкалья неуклонно подбирает доказательства «христианского морализаторства» гасконского трубадура, проповеди гуманизма, разумеется, совершенно нетипичных для того времени; впрочем, в ряде песен трубадур, действительно, с насмешкой говорит о том, как прежние ценности начинают утрачивать свое значение[258]:

Свернув с прямой дороги, Юность клонится к закату, а Великодушие, ее сестра, потихоньку удаляется, ведь эта обманщица, госпожа Постоянство, никогда не наслаждалась ни Радостью, ни Юностью[259].

Тем временем по разным причинам, и в том числе политическим и эстетическим, критика уже давно стала противопоставлять трубадуров, творивших до Крестового похода, трубадурам эпохи после Крестового похода против альбигойцев[260]. Начало этому положил Клод Фориэль в 1837 году, в предисловии к своему изданию «Песни о Крестовом походе против альбигойцев» он представил Крестовый поход «как борьбу между Гордыней и Благородством». Дуалистическое видение тогдашней Франции, расколовшейся на Север и Юг и раздираемой военными конфликтами, противоречит целостному мировосприятию, нашедшему свое отражение в доктрине «великого куртуазного пения». Куртуазная любовь по-прежнему существует. Однако не следует сводить к кансоне, высшей форме выражения любовного чувства в поэзии трубадуров, все поэтические находки, которыми богато творчество окситанских поэтов, тем более трубадуров «века борьбы» (как определил период с 1209 по 1300 год Робер Лафон). Amor, любовь, постепенно перестает быть компонентом романтического или даже романного мировосприятия, а начинает выступать как всеобъемлющее чувство, неотъемлемая часть человеческого мышления, определяющая его отношения со своими ближними, иначе говоря, становится синонимом гуманизма. Если бы не было Крестового похода против альбигойцев, то, возможно, это измерение любви трубадуров не выразилось бы со всей силой отчаяния или не нашло бы своего выражения вовсе.

 

В тоске, в печали

Осенью 1209 года, спустя три месяца после осады Каркассонна, Раймон Рожер Тренкавель, виконт Безьерский и Каркассоннский умирает в тюрьме, и тотчас разносится слух, что его отравили. В глазах южан виконт становится мучеником. Новый Пилат, как именует Гильем Ауджьер тюремщика виконта, французского графа Симона де Монфора, только что избранного главой крестового воинства, распорядился устроить пышные похороны, дабы все в крае знали, что сеньор их мертв. Жертва, принесенная виконтом, этим образцовым рыцарем, добровольно сдавшимся врагу ради спасения жителей Каркассонна от массовой резни, участи, постигшей жителей Битерруа, вдохновила трубадура Гильема Ауджьера Новела, уроженца Дрома, на создание горестного плача (planh):

Каждый сетует и скорбит о понесенной утрате, / Каждый печалится и горюет; / Увы, сердце мое исполнено гнева / И безмерной скорби! / Ибо никогда, сколько бы дней ни отведено мне было, не устану я его оплакивать и скорбеть о нем, / Никогда не сумею я найти нужные слова, чтобы рассказать о выдающихся достоинствах и беспримерных добродетелях / Отважного виконта. Увы! он погиб! Родом был из Безье он, / куртуазный, отважный, / Радостный, / Ловкий, белокурый, / Лучший рыцарь на свете![261]

Он погиб, потому что был верен рыцарским и куртуазным доблестям, и теперь весь Юг, где его все поддерживали, погружен в печаль. Но украшенному львом знамени Симона де Монфора не суждено долго развеваться над укреплениями Каркассонна, города, который король Франции уступит именитому крестоносцу в 1215 году. Монфор погибнет в 1218 году под стенами Тулузы: метко пущенный рукою мятежной женщины камень размозжит ему голову… Вот какую эпитафию, ироничную и одновременно проникнутую отчаянной скорбью о тех, кто пал от руки Монфора, написал Аноним в «Песни о Крестовом походе против альбигойцев»:

…Будь кто из вас учен / И вздумай надпись ту прочесть, которой граф почтен, / Узнал бы этот грамотей, что граф Монфор причтен / К святым, что, стало быть, в раю вкусит блаженство он, /Сторицей Бог ему воздаст, как то гласит канон, / И за мученья наградит короной из корон. / В том нет сомненья ни на грош у клира и мирян, / Ведь если кто-то лил рекой кровь добрых христиан / И лживым словом обольщал, и Зло возвел на трон, / И, сея семена вражды, нанес Добру урон, / И если Рыцарство и Честь унизил сей тиран, / Детей и женщин истреблял, пятная честь и сан, / И все же Господом Христом был избран и спасен, / То ясно, сколь святую жизнь он прожил в мире сем![262]

Сторонник графов Тулузских, Аноним активно использует словарь трубадуров, чтобы выразить свою пылкую приверженность католической вере и одновременно яростную враждебность к крестоносцам, будь то клирики или миряне:

В чем смысл жестокой сей войны? Тут есть простой ответ: / Бог власть и землю тем дает, в ком видит Правды свет! / Пускай возвысился Обман, заткнув Закону рот, / Не вечно властвовать ему, возмездие грядет. / Пусть ныне Рыцарство и Честь унизил наглый сброд, / Но расцветает вновь цветок и семя плод дает, / И вот наследник молодой с Монфором спор ведет / За край, за вотчину свою, за весь свой древний род, / И Крест идет войной на Льва, что никнет от невзгод[263].

Увы, всем прекрасно известно, что спустя десять лет на паперти Нотр-Дам «лев» заставил поникнуть «крест» и молодой граф Раймон VII отдал Капетингам и свою землю, и свою наследницу.

 

Сирвенты в защиту Благородства

Сирвента в полной мере становится орудием политического сопротивления и защиты ценностей куртуазного универсума трубадуров. Перо окситанских поэтов постоянно выводит название символа доблести южан — термин paratge. Первоначально paratge в южнофранцузской культуре означало «благородство по рождению»; однако постепенно, под влиянием моральных ценностей, проповедуемых трубадурами, оно изменяется и начинает обозначать «благородство сердца». Вспомним о куртуазной дочери виллана, пастушке Маркабрюна; пастушка низкого рождения, тем не менее она оказывается вполне куртуазной и по своим душевным качествам, и по сообразительности.

Золотой век остался в прошлом. Как бы продолжающие славить его трубадуры ни желали его вернуть, усилия их напрасны: мир постарел, мир сошел с ума; но если, по их мнению, старое дворянство XII столетия сгинуло во время гонений (трубадуры считают его погибшим, тогда как на самом деле оно просто приспосабливается к новым условиям), из его пепла возрождается новое поколение граждан — не дворянского рода, но с благородным сердцем. Спустя век после падения Монсегюра семь «трубадуров» города Тулузы провозглашают себя «единственными и подлинными наследниками» трубадурского искусства. Они организуют Академию Веселой Науки (Consistori del Gai Saber)[264], дабы возродить поэтические традиции трубадуров и «поддержать» искусство куртуазной любви, прославленное знаменитыми окситанскими поэтами.

В наши дни одна американская исследовательница назвала XIII век «веком Благородства»[265]. Возможно, этим определением она хотела подчеркнуть, что из времени, «исполненного горя и тоски», родилась целая литературная эпоха, наполненная катаклизмами, эпоха, когда во весь свой громкий и насмешливый голос звучали сирвенты, когда кансоны, повинуясь велению души, превращались в молитву, а окружающая жизнь — в ад, и поэт из родных мест отправлялся в чужедальние страны. Там бедный файдит надеялся обрести кров и пристанище при пока еще гостеприимном дворе; увы, теперь несчастный изгнанник гоним отнюдь не прекрасной, но жестокосердой дамой, а властью, заключившей союз с Церковью и королем.

 

Мятеж против власти: Римская церковь и французский король

Горестный настрой трубадуров порождает поэзию сопротивления, «сражающийся trobar». Сирвента, написанная около 1230 года, единственная из принадлежащих перу трубадура Бернарта Сикарта де Марведжольса из Лозера, посвящена королю Жауме I Арагонскому, прозванному Завоевателем; она может считаться поистине образцовым манифестом, направленным против общества, развращенного клириками и французами:

Из глубины своей тоски / Извлек сирвенту я, чьи строки обжигают […] и трудно описать мне / Гнев и печаль, которые меня обуревают, / Ибо я вижу, как в мире нашем всё перевернулось: / Они Закон попрали: / Им нипочем ни Клятвы и ни Вера! […] Я всякий день скорблю, / А по ночам вздыхаю, / Когда не сплю и даже когда сплю! / Куда ни повернись, / Везде я слышу, как рыцарь куртуазный / Смиренно «сир» французу говорит: / Французы пощадили нас: / Пусть выгоду свою при этом соблюдут; / Иначе я не вижу у них иного Права…[266]

Закон Господа Бога и земных сеньоров нарушен: клятвы верности, на которых зиждется вассальная система южнофранцузского феодального общества, не имеют иных гарантий, кроме чести — как сеньора, так и его вассала; французы же, к которым примкнула значительная часть сеньоров-южан, в том числе и родовитое дворянство, из-за пристрастия к наживе извратили понятие клятвы. Христианская вера также подверглась искажению из-за продажных и лживых клириков, и теперь «Благородство отступает. А знатные роды оскудели и принижены»[267].

Когда французы заняли Тулузу, тамошний трубадур Гильем де Фигейра, родившийся около 1195 года, вынужден был отправиться в изгнание в Ломбардию. С ранней юности став изгнанником-файдитом, он сочиняет сирвенту из двадцати трех строф общим объемом в сто шестьдесят один стих. Это самая смелая сатира во всей южнофранцузской литературе, острие которой направлено против Рима и папства:

Рим, ты корень зла. /Ласкова, мила, лесть твоя подла… Рим! Ты закоснел во лжи и преступленьях…/ Рим! Ты вор в ворах, / И, что себе ни сцапай, / Ты в чужих краях все держишь цепкой лапой… / Рим! Любой ценой — насилья иль подвоха — / Жрешь ты кус чужой, когда лежит он плохо. / Агнца вид святой состроил ты, пройдоха, / Лют, как волк иль змей[268].

Посланные Римом и королевской властью проповедники, чья деятельность находится под контролем инквизиции и, в частности, братьев-проповедников, принадлежащих к ордену, основанному Домиником, будущим святым, также подвергаются суровой критике:

Голос у них, поистине, ангельский, язык подвешен отлично, и слова они произносят четко;/ Слова же эти лживы, хитроумно и ловко подобраны, словно нити в английском холсте; / Все они стоят на месте, и сказаны к месту, и лишних нет, / И приятно их слушать, / Потому что тот, кто их произносит, не кашляет и не хрипит, / А со слезами и жалостью рассказывает про путь / Иисуса Христа…[269]

Однако красивые слова нисколько не соответствуют повседневным делам, которые творят эти монахи, возмущается Пейре Карденаль. Они едят жирную пищу, пьют хорошие вина, зимой носят теплые плащи из английской шерсти, летом же широкую и удобную одежду, чтобы не было жарко; когда холодно, они носят обувь на толстой подошве или башмаки из тонкой марсельской кожи… они ходят и проповедуют… призывая душу и добро посвятить Господу!

 

Безумный дождь: перевернутые ценности

Родившись около 1180 года в Пюи-ан-Велэ, в дворянской семье, Пейре Карденаль получил образование в монастырской школе при тамошнем соборе и стал клириком. Когда же он вырос, он «поддался влечению к мирской суете»; так написано в его жизнеописании, составленном его современником Микелем де Ла Тором во второй половине XIII века[270]. Пейре Карденаль покинул сей мир почти в столетнем возрасте, около 1280 года. Человек, исключительный хотя бы уже по причине своего долголетия, он стал трубадуром, посещал дворы знатных сеньоров, в том числе и графов Тулузских — Раймона VI (1194–1222) и его сына Раймона VII (1222–1249). Среди его высокорожденных покровителей были король Арагонский Жауме Завоеватель, виконт Марсельский Юк де Бо, графы де Фуа — отец и сын (отец, Раймон Рожер, которого анонимный автор «Песни о Крестовом походе» называет «пригожим и отважным», поддерживает дело графа Тулузского перед папой на Латеранском соборе 1215 года); Эсклармонда, сестра графа де Фуа, приняла веру катаров и стала одной из «совершенных».

Зарабатывая на жизнь ремеслом трубадура и секретаря (Пейре Карденаль некоторое время был секретарем Раймона VI), поэт женится, становится отцом семейства и живет бедно. Он посещает дворы — не слишком богатые, как, например, двор в Пюи-Сент-Мари, где он в молодости принимал участие в поэтических турнирах, в которых прославился Монах Монтаудонский, и, наоборот, пышные и блистательные, как, например, дворы Тулузы и Арагона, где его талант вызывает восхищение сеньоров.

Поэтическое наследие Карденаля огромно: сохранилось около ста текстов, в основном без мелодии; в жизнеописании говорится, что поэт возил с собой жонглера, исполнявшего его сирвенты. Больше половины стихотворений Карденаля принадлежит именно к этому жанру; он редко воспевает «куртуазную» любовь, ибо бедствия эпохи, в которую ему довелось жить, предоставляют его острому критическому уму самые разнообразные мишени и он, исполнившись язвительности и праведного гнева, неустанно поражает их. Если посмотреть его глазами на современное ему общество, становится ясно, что ни одно сословие не ускользает от его внимания; читая его стихи, легко убедиться, сколь несовершенен этот мир: ложь и алчность заменили в нем любовь и чувство чести. Этот мир сошел с ума. И вот, чтобы понять место трубадура в этом безумном мире, он сочиняет басню. Идет безумный дождь:

В одном городе, не знаю, в каком, / Однажды случился такой ливень, что каждый житель его промок до нитки / И насквозь пропитался безумием[271].

И только один человек, проспавший весь дождь дома, сохранил рассудок. Но все остальные считают его сумасшедшим, набрасываются на него с кулаками и в конце концов избивают до полусмерти. Мораль, которую трубадур выводит из этого случая, такова:

Для басни своей я взял за образец дурное отражение нашего мира и нашего века. / Наш век подобен городу, / Где привольно произрастает безумие. / Попробуй сделать смыслом жизни / Любовь к Господу и старайся / Соблюдать его заповеди, / Делай так, и тебя станут считать сумасшедшим / Те, кого дождь делает алчными, / Дождь, который вместе с водой проливает потоки грязи, / Гордыни и гнусной ненависти. / Увы! мы все в грязи…[272]

Исполненный воинственного антиклерикализма и глубокой веры в Господа, трубадур заявляет о себе как о приверженце евангельских христианских добродетелей, побуждающих его ненавидеть зло и любить добро, а также быть защитником куртуазных ценностей, которые, по его мнению, являются лекарством от социальных зол, ибо только куртуазная любовь может считаться источником истинных доблестей. Дурному королю, а именно Иоанну Безземельному, при чьем дворе царит «куцая куртуазия», Пейре Карденаль противопоставляет государя, которого выбирает его сердце — юного графа Раймона VII тулузского; это о нем Карденаль складывает такие строки: «Так же как чистый ключ порождает воду, так и он порождает рыцарство!»[273]

 

Новые ценности — новые функции трубадура

Моралисты и критики, трубадуры XIII века высоко ценят свое поэтическое ремесло; однако отныне к роли поэта они сознательно присоединяют роль пророка и вождя. Видя, насколько погряз в пороках мир, эта исполненная мерзостей клоака, как Римская церковь, берет на себя репрессивные функции, поэт не может молчать, не может перестать петь. Скорбящий, тоскующий, бунтующий, он не способен воспевать зло, а потому не может все сказать. Побуждаемый настоятельной потребностью «находить слова» — разве можно иначе объяснить уверенную поступь лирики в эпоху «горя и тоски»? — трубадур на свой манер становится «братом-проповедником»! Он преподносит урок этому порочному миру, проповедует истинную веру, чувствуя, что обязан это делать, ибо доминиканцы с ангельскими голосами являются дурными христианами, а клирики в большинстве своем «щедры, когда надо получать, и скупы, когда надо дарить по доброте душевной»[274]. В качестве лекарства для исцеления общества трубадур предлагает добродетели «истинной любви», fin’amor. Однако ему приходится изобретать новые инструменты, более приспособленные к текущим потребностям его искусства. Пейре Карденаль создает новые жанры: эстрибот (estribot), проповедь (sermo, predicansa), клич (crida), басню (faula). В эстриботе, который завершается подлинным кредо католической веры, он критикует и духовенство, и папский Рим, и самого святого Петра, «которому велено было налагать покаяния и судить, что разумно, а что безумное». Разъяснения и советы ободряют слушателей; любая проповедь имеет своей целью смягчить страдания и наставить на путь праведной жизни, кою надобно вести, следуя примеру Христа. Трубадур может сам спеть для Господа свое кредо и свою молитву.

 

Молитва трубадура: внутреннее пристанище

Во многих из дошедших до нас текстов содержится резкая критика Церкви, Рима, клириков, а также церковных институтов в целом; в то же время тексты эти свидетельствуют о том, что авторы их были искренне верующими людьми. Средние века, и в частности XII и XIII века, являются христианским временем, когда евангельские ценности ставятся исключительно высоко, чему немало способствовал небезызвестный Франциск Ассизский, по-своему, «в духе времени», сумевший возродить их заново. Не покидая лона Римской католической церкви, он переплавляет в горниле своего учения доктрину катаров о не-стяжательстве и стремление достичь общественного идеала, примером которого служит куртуазный универсум трубадуров.

Самым объемным и хорошо сохранившимся произведением средневековой окситанской литературы является поэма «Бревиарий любви», изначально задуманная как энциклопедия; количество имеющихся сегодня рукописей этого текста примерно равно числу сборников песен трубадуров, составленных в XIII веке[275]. Автору «Бревиария» удалось соединить воедино все духовные течения, существующие на юге Франции, начиная с первых трубадуров и до спиритуалов, самых непримиримых сторонников францисканской бедности. О создателе «Бревиария» Матфре Эрменгау известно не слишком много. Он родом из Битерруа, легист по образованию, адепт учения францисканцев; есть основания предполагать, что он был членом ордена миноритов. В сочинении он делает дерзкую попытку синтезировать идею связующего звена между Богом и его творением; функцию этого звена он отводит Любви (Амору), метафизическому единству, правящему миром. Описывая Древо Любви, образ, определивший структуру произведения, автор дает развернутое изложение христианской доктрины и христианской морали. Привилегированное место в нем отводится молитве во всех ее формах. Мирянам — а в XIII веке трубадуры в большинстве своем были именно таковыми — он советует молиться от всей души, в укромном уголке, ибо, говорит он:

«Мне хочется, чтобы отныне вы знали, что Господь не живет там или здесь, в церкви или в ином другом здании, и с уверенностью отвечали, что Господь пребывает всюду. Однако доподлинно известно, что главным жилищем своим он избрал сердце доброго человека»[276].

В конце XIII века Пейре Карденаль сочиняет эстрибот, где выступает в роли глашатая кредо мирянина:

Я верую в единого Бога, рожденного человеческой матерью, / В сына Святой Девы, который спас нас. / Он — Отец, он — Сын, он — Дух Святой, / Он един в трех лицах. / Я верю, что Он отверз небеса, чтобы изгнать падших ангелов, / И верю, что, когда Он появился, святой Иоанн /Обнял Его и покрестил Его водою. / Иоанн знал о своей миссии еще до своего рождения: / Во чреве своей матери он повернулся вправо. / Я верую в Рим, в святого Петра, которому было велено / Судить нас по делам нашим, по замыслам и по грехам[277].

Трубадур умолкает; он говорил «во имя Бога, дабы Его возлюбили еще больше». Вот так и святой Франциск, прозванный «Poverello» («беднячком»), бегал по улицам Ассизи, крича: «Любовь не возлюбили!»

Не будет преувеличением сказать, что «Бревиарий любви» является своеобразным синтезом учения о Любви. И хотя это сочинение никак нельзя причислить к сборникам песен трубадуров, тем не менее в нем приводится двести шестьдесят две (!) цитаты из кансон шестидесяти шести трубадуров; не будь «Бревиария», некоторые кансоны до нас не дошли бы…

Новым ценностям — новые формы: роман, новелла, жизнеописание и комментарии

Трубадуры видят, как в мире воцаряется дух наживы. Зачем богач кичится своим богатством, возмущается поэт, ведь конец — вот он, каждому до него рукой подать, каждому предстоит проститься с жизнью, проститься с любовью. И всем придется вручать Господу свою душу, свое единственное неотчуждаемое богатство, полученное в дар от Него.

Lauzengiers, подхалимы из окружения сеньора, образуют основную группу придворных, процветающих при южнофранцузских дворах. Об этом свидетельствуют жесты (chansons de geste) из цикла о Гильоме Оранжском, созданном в XII веке, например «Нимская телега»[278]. Но уже в лирической поэзии XII века семантическое поле слова lauzengier постепенно расширяется, им начинают обозначать также любителя позлословить[279]. Серкамон и Маркабрюн первыми употребили термин lauzengier со значением «клеветник»; к льстивым словам, с которыми придворный угодник обращается к сеньору, добавляется клевета: льстец не упускает возможности позлословить; так при дворе постепенно воцаряются испорченные нравы. В лирических стихотворениях, прославляющих куртуазную любовь, персонаж, обозначаемый словом lauzengier, обычно не идентифицирован. Lauzengier — тот, кто пытается нарушить гармонию в отношениях между влюбленным поэтом и дамой, он вредит амору, нашептывая дурное о возлюбленном даме или же о даме возлюбленному, и так до тех пор, пока влюбленные в конце концов не расстанутся. «Клеветник» может быть знатного рода, однако озлобленность унижает его, низводит до уровня виллана как в моральном, так и в социальном плане. Как к виллану относятся к нему и в легенде о съеденном сердце, рассказанной в жизнеописании руссильонского трубадура Гильема де Кабестаня[280]. Клеветник (lauzengier) в подавляющем большинстве своем является анонимом, тем не менее он наделен могучей властью слова; этот злокозненный посредник препятствует рыцарю вести себя куртуазно, как подобает. Предавая амор, клеветник становится врагом всего общества. Именно на клеветников Раймбаут Оранский возлагает основную вину за угасание fin’amor, которое он наблюдает повсюду[281].

В конкурентных отношениях с термином lauzengier находится термин «ревнивец» (gelos/gilos), отсылающий нас к сопернику, претенденту на любовь дамы или же к мужу дамы, всесильной личности, которая никогда не присутствует на сцене, но всегда является хозяином положения и руководит игрой. В XIII веке в новом жанре новеллы, небольшом по объему рассказе, ревнивец занимает одно из основных мест — например, в новелле Castia Gilos, «Наказанный ревнивец», сочиненной каталанцем Раймоном Видалем из Безалу после 1214 года[282]. В лирике трубадуров нет ревнивых женщин, они появляются только в том случае, если за перо берутся женщины-трубадурки, trobairitz, о которых мы говорили выше. Наконец, в XIII веке открыто проявляет свою ревность муж — например, в поэме «Фламенка», которую мы именуем романом, то есть сочинением, написанном на романском языке. Автор же, оставшийся неизвестным, называет свое произведение «рассказом»[283]. В этой истории, созданной около 1234 года и имеющей объем более восьми тысяч восьмисложных стихов, говорится о любви героини, златоволосой Фламенки, к прекрасному Гильему, рыцарю, переодевшемуся клириком. Фламенка замужем, то есть занимает положение обычное для возлюбленной трубадура, но влюбленный в нее муж (новая ситуация для куртуазного универсума) с самого дня свадьбы превращается в ужасного ревнивца, ибо присутствующий на свадьбе король явно восхищен его супругой… Ревность убивает любовь между людьми и портит куртуазное общество Юга. Хитрость, найденная влюбленными, «изобретающими», одно за другим, слова, которыми они обмениваются в церкви во время мессы, была придумана трубадуром XII века Пейре Роджьером, овернским клириком, избравшим стезю жонглера[284]. Искусная комбинация понятий и словесных ухищрений трубадурского искусства и необычные для прежних жанров литературные ходы объединились в новом жанре рассказа (новеллы, novas). Влюбленные находят способ укрыться от глаз ревнивца и утолить свою страсть (бесспорное новшество, ибо трубадуры чаще всего скромно умалчивали о том, в чем состоит радость /joi/ любви): они назначают свидания в банях; однако способ этот — лекарство временное. Впрочем, конец истории неизвестен, ибо сохранилась только одна рукопись романа, а у нее не хватает последних листов…

Новелла, рассказ — перекидной мостик к повествовательным жанрам, и хотя мода на стихи еще не прошла, мелодия, в сопровождении которой они прежде исполнялись, практически исчезла: слова кансоны Пейре Роджьера в романе уже не поются, а произносятся шепотом. Начинается время историй о трубадурах, рассказов в прозе: в середине XIII века появляются vidas и razos, жизнеописания и комментарии, авторы которых, преимущественно анонимные, обуреваемы желанием собрать все, что людская память сохранила о трубадурах, о их жизни и образе мыслей, и поведать об этом молодому поколению, которое уже не знает трубадуров, но по-прежнему поет их песни. Эти «уникальные повествования», согласно выражению Альберто Лиментани[285], свидетельствуют о жизнеспособности поэзии трубадуров, не желающей умирать и по-прежнему «изобретающей» способы воспевать даму, ту самую, что уже превратилась в иконографический образ для поклонения.

 

 

Святая Дева: образ идеальной дамы

Испытав на себе всю тяжесть церковного гнета, обрушившегося на юг Франции после Крестового похода против альбигойцев, трубадуры обращаются к вечному «цветку радости» (Гираут Рикьер)[286], к исполненной всеобщего сострадания Даме. Нищенствующие ордена, доминиканцы и францисканцы, усиленно насаждают экзальтированное поклонение Марии, девственная красота которой, воспетая веком святого Бернара, нашла свое выражение в витражном образе, беспрепятственно пропускающем свет. На пути к «абсолютной чистоте» в некоторых светских кругах даже начинают поговаривать о Непорочном зачатии, догме, которая будет принята Церковью только в XX столетии. Каталанец Раймонд Льюль, воспитанный при дворе короля Арагонского, излюбленном пристанище трубадуров, станет одним из участников ученого спора по поводу этого постулата, а также автором величественных песен, обращенных к Деве Марии; и хотя вдохновение он черпает в литургическом пении, поэзия его является бесспорной наследницей лирики трубадуров: «Книга святой Марии» (Libre de santa Maria), «Книга прославления Марии» (Libre de Ave Maria), «Часослов Богоматери» (Horas de Nostra Dona)[287]. Мятежный Пейре Карденаль без колебаний выражает свое полное доверие Марии, обращаясь к ней с такими словами: «Тот, кто в тебя верит, / Не нуждается в иных защитниках…»[288] Анонимный автор «Райских цветочков» (Flors de paradis) в двадцати трех строфах, по одиннадцать стихов каждая, излагает учение францисканцев о Деве Марии, используя куртуазную модель трубадура Гаусельма Файдита. Контрафакция (contrafactum), повторное использование метрических и музыкальных моделей своих предшественников, в том числе и моделей латинских стихов (versus), свойственна поэтической манере трубадуров изначально и продолжается вплоть до самого заката трубадурского искусства. Так, например, моделью для похвалы Марии («Райский Цветок / Царица манер куртуазных, / Преклоняется перед вами / Кающийся, с неизменными чувствами в сердце…»)[289] послужила злая сатира против Рима, составленная Гильемом де Фигейрой между 1226 и 1229 годами[290]. Явная ирония характерна для конца эпохи, создавшей лирику. Будучи очевидным признаком жизнеспособности, она становится движущей силой трубадурского искусства, не допуская «обновления фасада посредством набожности». Об этом свидетельствует великолепный сборник песен R[291], составленный в окрестностях Тулузы в XIV веке[292]; лирика, нашедшая место на его страницах, пребывает под двойным покровительством — сначала Христа, а затем Девы Марии. Обращение к небесным покровителям можно встретить и в начале «Книги Гираута Рикьера», трубадура, уроженца Нарбонна, современника мантуанца Сорделя и Раймонда Льюля[293]. Из Нарбонна, где некогда графиня Эрменгарда принимала оммаж от самых знаменитых трубадуров и поддерживала овернца Пейре Роджьера, Рикьер должен ехать искать пропитание при последних «куртуазных» дворах Окситании. Он жалуется, что приходится «блуждать от одного двора к другому» и никто, даже ученый король Альфонс X Кастильский, не может откликнуться на его просьбу и по специальному указу отделить шутов от жонглеров, трубадуров от «докторов поэзии», то есть «тех, кто в совершенстве постиг высокое искусство trobar»[294]. Двор Генриха II, графа де Родеса, похоже, отныне является единственным уголком окситанской земли, не заказанным для поэтических состязаний[295].

 

 

Файдиты при дворах Италии и Испании

Давно уже пути трубадуров ведут ко дворам, что находятся по ту сторону Пиренеев[296] и Альп. Для тех, кто отважно отправлялся в изгнание, становился файдитом, начиная с XII века путь традиционно лежал в сторону гостеприимных дворов южных полуостровов. Образованные государи охотно принимали при своих дворах поэтов и музыкантов, способных добавить блеска их имени и дому. Уже в середине XII века Маркабрюн состоял на службе Альфонса VII Кастильского. Двор королей Арагонских и королевский дом правителей Барселоны поистине были землей обетованной, где привечали трубадуров и высоко почитали их искусство[297]: за период с середины XII века и до начала XV века семь правителей этих дворов занимались сочинительством на окситанском языке и оказали покровительство большому числу окситанских стихотворцев.

По другую сторону Альп куртуазная активность никогда не прекращалась; сначала в нее были вовлечены северные дворы, а затем и южные, вплоть до самой Сицилии. Одним из первых трубадуров, перебравшихся через Альпы, был провансалец Раймбаут де Вакейрас. Сначала его видели при дворе маркграфов Маласпина в Генуе, затем, после долгих странствий, его встречают в Ломбардии при дворе маркиза Бонифачио Монферратского, где он и прожил до самой смерти[298]. В Италии осуществляется чудесный симбиоз между искусством trobar и народным языком. По свидетельствам историков итальянского языка, Раймбаут «впервые пишет рифмованные строфы на нашем языке»[299]. Многие генуэзцы и ломбардцы сочиняют на языке ок. Самым известным из них является мантуанец Сордель (Сорделло), родившийся около 1200 года. Данте, спустившись в Чистилище вместе с Вергилием, также уроженцем Мантуи, встречает там Сорделя, и встреча эта способствует еще большей славе итальянского трубадура[300]. Однако его жизнеописание гласит:

Был он хорош собой, добрый певец и добрый трубадур, в любви знал толк, но дам и сеньоров, у каковых оставался, обманывал часто и бывал им неверен[301].

Из-за постоянных обманов жить в Италии Сорделю стало опасно, и он, уподобившись файдиту, пускается странствовать — Прованс, Лангедок, Кастилия… Тридцать пять лет о нем нет известий, затем он возвращается в Северную Италию, где его обнаруживают в Новаре в тюрьме, откуда его вытаскивает папа Климент IV (Ги Фолькейс, в молодости бывший трубадуром), автор «Семи радостей Девы Марии» (Sept Joies)[302]. Теоретик рафинированной куртуазной любви, Сордель вместе с тем является участником многочисленных любовных похождений, в которых дама является всего лишь предметом вожделения, и, дабы вожделение это утолить, он эту даму похищает! Словом, полное расхождение между словами и делами. В XIII веке, по праву именующемся веком морализаторства, защита куртуазных доблестей у Сорделя находит свое место в «Наставлении по части чести» и в сатире на современных ему государей, написанной в форме плача на смерть провансальского сеньора Блакаца. Блакац умер, а вместе с ним погибла и куртуазность. Трубадур весьма своеобразно обыгрывает легенду о «съеденном сердце»[303]: чтобы возродились былые доблести, всем государям, у которых нет сердца, следует съесть по кусочку сердца Блакаца, таким образом они приобретут часть тех качеств, которых им крайне не хватает. В самом деле, если верить жизнеописанию, для своего времени Блакац поистине являлся вместилищем и хранилищем всех куртуазных ценностей:

Весьма любил он ухаживание за дамами, дары щедрые, сраженья, траты, блистательные куртуазные торжества, радость и пение, — все вообще, что изысканному мужу приносит честь и славу[304].

Блакац умер в 1236 году.

Родившийся в начале XIII века Персеваль Дориа из знаменитого генуэзского рода состоял на службе у императора Фридриха II. Он исполнял обязанности подеста в городах Прованса: сначала в Арле, а затем в Авиньоне, и в Италии: в Асти, а затем в Парме. Сочиняя стихи на двух языках, он стал пропагандистом трубадурского искусства среди придворных поэтов императора. Сочиняя на окситанском и на еще не окрепшем итальянском стихи на одни и те же темы, он достигает совершенно разных результатов[305]. Персеваль Дориа — один из поэтов сицилийской школы, основанной Фридрихом II в Палермо[306]. Двор Фридриха II становится центром империи, задуманной как воплощение преждевременной мечты о единой многонациональной Европе.

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Наследие трубадуров

К 1150 году, когда на севере государства, которое в наши дни называется Франция, только начинают осваивать новые формы поэтического творчества, трубадурское искусство окончательно завоевывает южные области Франции. Литературный феномен трубадуров прекрасно вписывается в особую социологическую структуру общества, характерную для южноевропейских земель, а именно в культурную жизнь двора при «замке сеньора». Куртуазная любовь вполне гармонирует с повседневной придворной жизнью, одной из отличительных черт которой, согласно определению Аурелио Ронкалья[307], является «чувство коллективной солидарности, воспитанное полицентричной и типологически гомогенной культурной средой». Данное определение отражает единообразие и одновременно сложность явления, именуемого трубадурским искусством.

Воспитанные на латинской учености, родившиеся в самом центре лимузенской литургической музыкальной культуры, испытавшие влияние цивилизации Иберийского полуострова, трубадуры становятся активными тружениками на ниве рождения новой культуры, книжной по сути, но народной по форме, ибо говорит она на языке, доступном всем от рождения; под пером трубадуров этот народный — окситанский — язык приобретет привилегированный статус письменного языка. Постепенно трубадуры начинают активно использовать традиции устного народного творчества, описывают детали частной жизни; иногда они даже бывают грубы. Новая манера любить, говорить, петь постепенно прививается при дворах сильных мира сего, и аристократы-феодалы приносят ей свою клятву верности. Из самых глубин общества, насквозь пронизанного христианским мировоззрением, впервые, подобно юной травке, пробивается на свет культура мирская: трубадуры перелагают на стихи и музыку мечту о прекрасной любви, побуждающей их сердце петь; отныне трубадур исповедует культ дамы реальной и наделенной плотью. Рождение новой, мирской субъективной культуры обставлено скромно, тем не менее эта наследница и конкурентка клерикальной культуры обещает дожить до наших дней[308]. Трубадуры поют и сочиняют, потому что они влюблены. «Я люблю, значит, я пою», — говорит каждый из этих мужчин и женщин, творчество которых является вехами двухвековой истории трубадуров. Они также, каждый по-своему, рассказывают и о своей повседневной жизни, и о борьбе.

Лирика трубадуров неотрывна от расцвета окситанского языка, и трубадуры, таким образом, являются неотъемлемой частью истории Окситании. Однако в тот момент, когда трубадуры овладевают окситанским языком, создают из него свой инструмент, у края нет объединяющей его политической структуры, поэтому язык его не обладает ни универсальной коммуникативной, ни всеобъемлющей культурной функцией. Литература, завещанная трубадурами потомкам, свидетельствует, что язык окситанских поэтов бытовал на уровне основного средства общения, или койне.

Когда блистательные дворы южан XII столетия исчезают в пламени столетия XIII, трубадуры оплакивают их утрату и свои обманутые надежды. Но даже когда они горько сожалеют о гибели куртуазной любви (fin’amor), щедрости (largeza) и радости (joy), это еще не конец куртуазности. Новые «куртуазные» дворы образуются вокруг короля Капетинга. Есть они и на севере Италии, где обосновались многие знатные семейства, хотя упадок тамошних дворов уже не за горами: там начинается стремительный рост городов; новые дворы только отчасти напоминают прежние, ибо теперь там царит поэзия труверов с севера Франции. В Северной Италии создано наибольшее число рукописных антологий, в том числе и самые ранние «сборники провансальских песен»; провансальские песенники создаются в одно время с первыми поэтическими текстами на итальянском языке, к которым относятся, например, сочинения Гвиттоне д’Ареццо, также имеющие хождение в рукописных сборниках. На Сицилии император Фридрих успешно раздувает жаркий огонь в созданном им очаге культуры; на Иберийском полуострове, в Каталонии и Кастилии, просвещенные князья продолжают покровительствовать дворам любви. В конце XII века на западном побережье расцветает галисийско-португальская лирика; сочинения галисийско-португальских и окситанских поэтов вместе составляют самый полный корпус (corpus) средневековой придворной лирики о любви и о друзьях, равно как и сатирических стихов. Составленное в конце XIII века одним из первых компиляторов собрание этой поэзии попадает в Италию, где его делят на сборники, которые и сохранились до наших дней. Похоже, именно Италии принадлежит честь «изобретения» феномена «рукописного песенника». Уже с конца XII века блистательные дворы Италии притягивают к себе окситанских трубадуров и, в частности, уроженца Лимузена Гаусельма Файдита. Ряд уроженцев Италии станут писать стихи на окситанском и среди них Сордель из Мантуи, совершивший путешествие из Северной Италии в Испанию и Португалию, оттуда в Прованс, а затем в Неаполитанское королевство.

Европа, опутанная густой сетью дорог, по которым беспрерывно идут паломники и крестоносцы, подготовлена к распространению новых идей и музыки, разносимых бродячими жонглерами и музыкантами. В 1180–1230 годах миннезингеры (Minnesänger) Южной Германии используют мотивы окситанской лирики последних десятилетий XII века. Аристократическое искусство миннезанга (Minnesang), или «любовной песни», распространяется при дворах государей и сеньоров.

Хорошо бы продолжить изучение многообразия системы отношений между меценатами и трубадурами; идею для подобного исследования может дать хронологический список, приводимый в приложении к настоящей работе; совершенно очевидна необходимость составить более точное представление о причинах поразительной интеллектуальной и жизненной силе трубадурского искусства, воодушевлявшего окситанских поэтов с самого начала XII столетия. Искусство это настолько захватывало их, что они добровольно перебирались через моря и горы, чтобы только передать те знания, которые в XIV веке тулузцы назовут «веселой наукой». К этим людям, к трубадурам, любит обращаться их собрат, современный поэт Кристиан Бобен[309]. Он доверительно сообщает нам: «Когда я хочу подышать воздухом, я отправляюсь в XII век к тамошним грубиянам-воинам, к тамошним трубадурам, тем самым трубадурам, которые одной рукой нежно ласкали ветку вишневого дерева, а другой выводили имя любимой женщины».

 

 

ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

Блок А. Стихотворения. Поэмы. Театр. — М., 1968; далее — Блок.

Арнольд из Виллановы. Салернский кодекс здоровья / Пер. с лат. Ю. Ф. Шульца. — М., 1970; далее — Кодекс.

Вентадорн Б. Песни / Пер. В. Дынник. — М., 1997 (Серия ЛП); далее — БВ.

Данте А. Малые произведения (О народном красноречии) / Пер. Ф. А. Петровского. — М., 1968; далее — Данте.

Данте А. Новая жизнь. Божественная комедия / Пер. М. Лозинского. — М., 1967; далее — Комедия.

Жизнеописания трубадуров / Изд. подгот. М. Б. Мейлах. — М., 1993 (Серия ЛП); далее — Жизнеописания.

Памятники средневековой латинской литературы X–XII вв. — М., 1972; далее — Памятники.

Песни трубадуров / Пер. А. Наймана. — М., 1979; далее — ПТ.

Поэзия трубадуров. Поэзия миннезингеров. Поэзия вагантов / Пер. В. Дынник. — М., 1974 (БВЛ, т. 23); далее — БВЛ.

Фламенка / Изд. подгот. А. Найман. — М., 1983 (Серия ЛП); далее — Фламенка.

Хрестоматия по зарубежной литературе Средних веков. — М., 1953; далее — Хрестоматия.

 

 

БИБЛИОГРАФИЯ РАБОТ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ

Аничков Е. В. Весенняя обрядовая песня на Западе и у славян: От обряда к песне. — СПб., 1903. — Ч. I.

Аничков Е. В. Весенняя обрядовая песня на Западе и у славян: От песни к поэзии. — СПб., 1905. — Ч. II.

Батюшков Ф. Провансальская литература // Энциклопедический словарь / Ф. А Брокгауз, И. А. Ефрон. — СПб., 1898.

Галинская И. Л. Альбигойские ассоциации в «Мастере и Маргарите» М. А. Булгакова // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. — 1985. — № 4. — С. 366–378.

Дашкевич Н. П. Обзор разысканий о так называемых «дворах любви» («cours d’amour») // Университетские известия / Киевский ун-т. — 1892. — № 7. — С. 1—38.

Дашкевич Н. П. Провансальское знатное общество и трубадурки в период расцвета провансальской поэзии, по новым данным. — Киев, 1884.

Деларю Ф. Очерк истории провансальской поэзии любви. — СПб., 1879.

Добиаш-Рождественская О. А., Люблинская А. Д. Об одной испанской рукописи // Культура Испании. — М., 1940. — С. 267–296. (О рукописи «Бревиария любви» Матфре Эрменгау, выполненной в Каталонии. Описание миниатюр.)

Иванов К. И. Трубадуры, труверы и миннезингеры. — 2-е изд. — М., 2001.

Мадоль Ж. Альбигойская драма и судьбы Франции / Пер. с фр. Г. Ф. Цибулько. — СПб., 2000.

Мейлах М. Б. Язык трубадуров. — М., 1975.

Обри П. Трубадуры и труверы / Пер. с фр. З. Потаповой. — М., 1932.

Самарин Р. М., Михайлов А. Д. Куртуазная лирика // История всемирной литературы. — М., 1984. — Т. 2. — С. 530–548.

Сапонов М. А. Менестрели. — М., 1996.

Сед Ж. Тайна катаров / Пер. с фр. Е. Морозовой. — М., 1998.

Фридман Р. А. Любовная лирика трубадуров и ее истолкование // Уч. зап. / Рязанский гос. пед. ин-т. — 1965. — Т. 34. — Вып. I. — С. 87–417.

Фридман Р. А. Трубадуры и их истолкователи // Уч. зап. / Рязанский гос. пед. ин-т. — 1955. — № 10. — С. 57–92.

Шишмарев В. Ф. Лирика и лирики позднего Средневековья: Очерк по истории поэзии Франции и Прованса. — Париж, 1911.

 

 

ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ ТРУБАДУРОВ

1. Гильем IX, герцог Аквитанский, седьмой граф Пуатье (1071–1126), знатный сеньор, отважный, но безрассудный и не слишком щепетильный. Пытался завладеть графством Тулузским; совершил паломничество в Святую землю; поддержал Альфонса I Арагонского в его борьбе с сарацинами. Сохранилось одиннадцать стихотворений.

2. Эблес II Вентадорнский (…1096–1147…), вассал Гильема IX. В семьдесят лет отправился в крестовый поход и умер на Востоке. Не исключено, что именно он, «Эблес Певец», был основателем учения об идеальной (куртуазной) любви, или fin’amor. Песен его не сохранилось.

3. Джауфре Рюдель (…1125–1150), сеньор Блайи. Был принят при дворе графов Тулузских; в 1147 г., сопровождая графа Раймона Жордана, отправился в крестовый поход; умер в Триполи (?). Сохранилось шесть стихотворений, из них четыре — с мелодией.

4. Маркабрюн (…1130–1149…), гасконец, подкидыш. Был принят при дворе Гильема X в Пуатье, при дворе Альфонса VII Кастильского. Обличал упадок куртуазии. Моралист и женоненавистник. Первый поэт темного стиля (trobar clus). Сохранилось сорок два стихотворения, из них четыре — с мелодией.

5. Серкамон (…1137–1149…), гасконец, странствующий жонглер. Был принят при дворе в Пуатье (где сочинил первый плач на смерть Гильема X, скончавшегося в 1173 г.), в Лимузене. Сохранилось девять или восемь стихотворений.

6. Алегрет (…1145…), гасконец. Был принят при дворе Альфонса VII Кастильского. Жонглер Бернарта Вентадорнского. Сохранилось два стихотворения.

7. Бернарт Марти (середина XII в.), противник новой школы изысканного стиля (trobar ric) и Пейре Овернского. Противник куртуазии. Сохранилось девять или десять стихотворений.

8. Маркоат (…1160–1170…), гасконец. Подражал Маркабрюну. Сохранились две сирвенты.

9. Пейре Роджьер (…1162…), овернец, каноник из Клермона, затем жонглер. В числе покровителей имел Эрменгарду Безьерскую, Раймбаута Оранского, Альфонса II Арагонского, Раймона V Тулузского. Вступил в аббатство Гранмон; одна из его кансон вдохновила сочинителя знаменитого романа «Фламенка» (диалог двух влюбленных в церкви). Сохранилось восемь куртуазных стихотворений и одна сирвента.

10. Пейре де ла Каравана (XII в.), ломбардец; первый из известных трубадуров, родившихся в Италии. Сохранилась одна сирвента.

11. Ричарт де Бербезиль (…1141–1160…? или конец XII в.), уроженец Бербезьё, младший сын мелкого дворянина, вассала графа Ангулемского. Знаток бестиариев, легенд о св. Граале и Персевале. Сохранилось десять любовных стихотворений, из которых пять — с мелодией, и один плач (planh).

12. Беренгьер де Палазоль (Парасольз) (1160–1175 или 1150–1170), род. в Палу, в Руссильоне, близ Эльна; первый из известных каталанских трубадуров. Бедный рыцарь. Сохранилось девять — двенадцать стихотворений, подписанных его именем, из них восемь — с мелодией.

13. Пейре Овернский (д’Альвернья) (…1149–1168…), жонглер из Оверни; незнатного рода; стал искусным и ученым трубадуром, процвел и прославился. Был принят при дворах Прованса и Испании. Сохранилось двадцать одно или двадцать два стихотворения, из них два — с мелодией.

14. Бернарт де Вентадорн (…1147–1170), родом из Лимузена, происхождения простого (?); возможно, младший (или внебрачный) сын Эблеса II или III; стал аббатом в Тюле (?). Был принят при английском дворе (когда в 1152 г. Альенора Аквитанская вышла замуж за Генриха Плантагенета), Тулузском дворе (Раймона V); в конце жизни вступил монахом в цистерцианский монастырь в Далоне и там скончался. Мастер поэзии «легкого» стиля (trobar leu, trobar plan). Сохранилось сорок одно стихотворение (кансоны и две тенсоны), из которых восемнадцать — с мелодией.

15. Раймбаут Оранский (д’Ауренга) (…1147–1173), родом из Оранжа (Воклюз), знатный сеньор, принимавший при своем дворе трубадуров; сам писал стихи, оказавшие влияние на поэзию его собратьев. Приверженец «темного» стиля (trobar clus). Сохранилось сорок стихотворений, из них одно — с мелодией.

16. Азалаида де Поркайраргес (Алазаис де Поркайрагуэс) (…1173…), родом из Портираня подле Безье. Трубадурка (trobairitz). Сохранилась одна кансона, адресованная Раймбауту Оранскому.

17. Гираут де Борнель (…1162–1199…), лимузенский клирик незнатного происхождения, родился в Сен-Жерве (Верхняя Вьенна). Был принят при дворах Бокэра, Оранжа (Раймбаута Оранского), Арагона (Альфонса И Арагонского); вместе с Адемаром (Аймаром) V, виконтом Лиможским, побывал в Святой земле; вернулся в Испанию, откуда удалился обратно в Лимузен. Возвел куртуазную любовь на уровень этики. Был признан «Главой трубадуров». Писал в «легкой манере» (trobar leu), но был также искусен в «темном стиле» (trobar clus). Сохранилось шестьдесят шесть стихотворений, из которых четыре — с мелодией (знаменитая альба, одно из наиболее прославленных стихотворений этого жанра).

18. Пейре Бремон ло Торт (…1177…), из Вьенна. Бедный рыцарь. Был принят при дворах Монферрата, Сирии. Сохранилось две кансоны, подписанные его именем; современные исследователи приписывают ему еще две.

19. Гильем де Бергедан (…1138–1192), из Берги (Уржель). Воинственный каталанский рыцарь. Сохранилось тридцать одно стихотворение, преимущественно сирвенты.

20. Понс де ла Гуардиа (…1154–1188…), младший сын из рода де ла Гуардиа де Рипол, Виш (Каталония). Был принят при дворах Альфонса II Арагонского; Алазаис (Аделаиды) де Бурлац, дочери Раймона V Тулузского; маркизы д’Уржель, виконтессы Кабрера. Сохранилось девять кансон.

21. Гираут де Люк (…1190–1194…), поддерживал графа Тулузского в его борьбе против Альфонса II Арагонского. Сохранились две воинственные сирвенты.

22. Гильем де Сант Лейдьер (…1165–1195), из Сен-Дидье-ан-Веле (Верхняя Луара). Вассал епископов Пюи и виконтов де Полиньяк. Сохранилось тринадцать стихотворений.

23. Альфонс II, король Арагонский (1162–1196), род. в 1154 г.; весьма вероятно, что именно он выведен под именем «Альфонса» в «Назидании» (Ensenhamen) Гираута де Кабрейры, а также в тенсоне, написанной вместе с Гираутом де Борнелем; принимает у себя при дворе трубадуров и пишет сам. Сохранилось два стихотворения — одна кансона и одна тенсона.

24. Раймон Джордан (…1160–1195…), виконт Сент-Антонен (Руэрг), в 1154 г. поддерживал графов Тулузских в борьбе против владетелей Барселоны, Безье и Каркассонна. Сохранилось тринадцать стихотворений: одиннадцать кансон, две из которых — с мелодией; сирвенту, направленную против прежних трубадуров (antic trobador), ранее приписывали ему, теперь же — анонимной поэтессе; также перу его принадлежит одна тенсона.

25. Фолькет Марсельский (де Марселья) (…1178–1195), из Марселя. Сын богатого генуэзского торговца, обосновавшегося в Марселе; в 1195 г. стал монахом, а затем аббатом в Торонетском монастыре; с 1205 г. и до смерти, наступившей в 1231 г., — епископ Тулузский (и инквизитор). Сохранилось девятнадцать стихотворений, из которых тринадцать кансон — с мелодией, а также «плач» (planh) об умершем Баррале, сеньоре Марсельском.

26. Арнаут Даниэль (…1180–1200…), из Риберака (Дордонь). Получил образование, виртуоз «изысканного стиля» (trobar ric*). Сохранилось шестнадцать кансон, из которых одна — с мелодией, одна сирвента и секстина (sestina) (с мелодией); созданный им жанр (секстины) получил широкое распространение.

27. Арнаут де Марейль (…1171–1195…), из Марёй-сюр-Бель (Дордонь), клирик незнатного происхождения. Был принят при дворах Алазаис (Аделаиды) де Бурлац, дочери графа Раймона V Тулузского, супруги Рожера II Талайфера, виконта Безьерского, и Гильема де Монпелье. Сохранилось двадцать пять кансон, пять «куртуазных посланий» (salutz d’amor) и одно «назидание» (ensenhamen).

28. Гираут ло Рос (Гираудо) (…1195…), из Тулузы. Сын бедного рыцаря. Сохранилось семь кансон; также ему приписывается одна тенсона.

29. Сайль д’Эскола (…1195…), жонглер из Бержерака, ставший торговцем. Был принят при дворе Эрменгарды Нарбоннской. Сохранилась одна кансона.

30. Бертран де Борн (…1159–1195…), сеньор Аутафорта (Отфора) в Перигоре, род. ок. 1140. Беспрестанно воевал, в том числе с собственным братом; в политической жизни принял сторону юного короля Генриха Плантагенета против его отца Генриха II и его брата Ричарда; затем встал на сторону Англии против короля Франции Филиппа Августа; около 1194 г. постригся в монахи и удалился в Далонский монастырь; умер до 1215 г. Признанный мастер сирвенты. Сохранилось сорок политических стихотворений, среди которых шесть кансон.

31. Ричард I Львиное Сердце (1157–1199), второй сын Генриха II Плантагенета, короля Англии и герцога Нормандии, и Альеноры Аквитанской; в 1169 г. стал графом Пуатье и герцогом Аквитанским; в 1189 г. стал королем Англии; всегда привечал трубадуров и сам написал два стихотворения: сохранились «ретроэнка» (retroencha) (песня с рефреном) в двух вариантах: на окситанском и старофранцузском языках, и кансона с мелодией. Гаусельм Файдит написал «плач» (planh) на его смерть.

32. Гаусельм Файдит (..1172–1203…), родом из Лимузена (Юзерш? Сож?), младший сын в семье, написал много песен. Был принят в замке Элиаса д’Юсселя, при дворах Раймона д’Агута, сеньора Апта и Сожа; Раймона V Тулузского; Раймбаута Оранского; Марии Тюреннской, супруги Эблеса V Вентадорнского; Комборна; отправился в Третий крестовый поход, пользовался гостеприимством Ричарда Львиное Сердце в Иерусалиме; побывал в Константинополе (?); много путешествовал. Сохранилось шестьдесят пять стихотворений, из которых четырнадцать — с текстом музыки.

33. Арнаут де Тинтиньяк (XII в.), из Тинтиньяка, коммуна Нав, к северу от Тюля; лимузенский сеньор. Был принят при дворах Тюреннском и Вентадорнском. Сохранилось четыре стихотворения.

34. Гираут де Салиньяк (кон. XII в.), из окрестностей Сарла (Дордонь). Сохранилось четыре или пять стихотворений.

35. Графиня де Диа (кон. XII — нач. XIII в.?), трубадурка (trobairitz), поэтесса, виртуозно воспевшая куртуазную любовь. Возлюбленная трубадура Раймбаута Оранского (?) или сеньора Раймбаута IV Оранского (Оранжского), умершего в 1218 г. (?). Сохранились четыре кансоны, из которых одна — с мелодией, и одна тенсона.

36. Аймерик де Сарлат (кон. XII или нач. XIII в.), уроженец Дордони. Был принят при Уржельском дворе (Испания). Сохранилось пять кансон.

37. Раймбаут де Вакейрас (…1180–1205…), род. в Воклюзе, владениях сеньора Оранского. Сын бедного рыцаря; стал жонглером, один из первых отправился в Италию. Побывал в Генуе, в Ломбардии был принят при дворе Бонифачио Монферратского, затем отправился на Сицилию; принял участие в Четвертом крестовом походе. Написал многоязычный дескорт; его строфа на итальянском считается одним из наиболее ранних художественных текстов на этом языке. Сохранилось двадцать шесть стихотворений, из которых восемь — с мелодией.

38. Пейре Видаль (…1183–1204…), сын скорняка из Тулузы. Добивался любви донны Вьерны, супруги Барраля Марсельского. Был принят при дворе Раймона V тулузского, затем Альфонса II Арагонского, потом вернулся ко двору Раймона. Посетил двор Бонифачио Монферратского, венгерский двор (Эмерика, зятя Альфонса II); побывал в Генуе и на Мальте. Характер имел неспокойный, заслужил репутацию безумца. Блистательный поэт. Сохранилось сорок пять стихотворений, из которых двенадцать — с мелодией.

39. Пейре Раймон (…1180–1221…), сын тулузского горожанина. Стал жонглером, прибыл ко двору Альфонса II Арагонского; был принят при дворах в Эсте и Памье. Сохранилось восемнадцать куртуазных кансон, одна из которых — с мелодией.

40. Саварик де Малеон (Маллеон) (1180— 12 30), из Шатильон-сюр-Севр (между Нантом и Пуатье); знатный сеньор и неутомимый воин, участвовал во многих конфликтах; сражался в войсках короля Англии и Франции; принимал участие в альбигойских войнах на стороне графов Тулузских. Покровительствовал трубадурам и сам писал стихи. Сохранилось три стихотворения.

41. Пердигон (…1192–1212…), из Лесперона (Ардеш). Был принят на службу при дворе Дофина Овернского; поступил в цистерцианский монастырь, умер монахом (?). Сохранилось двенадцать стихотворений, из которых три — с мелодией.

42. Аймерик де Пегильян (…1190–1221…), род. в окрестностях Сен-Годенса, сын тулузского суконщика. Странствующий трубадур; отправился в Каталонию (жонглером при Гильеме де Бергедане?); был принят при дворах Гастона IV Беарнского; Бернарта IV де Комменж; Педро II Арагонского; Альфонса VIII Кастильского; Гильема IV Монферратского, Адзо VI д’Эсте; стал катаром, умер в Ломбардии (?). Сохранилось более пятидесяти стихотворений, из них шесть — с мелодией.

43. Раймон де Мираваль (…1191–1229…), из Мерво-Кабарде (к северу от Каркассонна), небогатый рыцарь, ставший поэтом. Был принят при дворах Раймона VI Тулузского; Педро II Арагонского; Альфонса VIII Кастильского; Юка де Матаплана. Умер в Лериде. Идеальный тип куртуазного влюбленного. Противник «темного стиля» (trobar clus). Сохранилось более сорока стихотворений, из которых двадцать два — с мелодией.

44. Ги д’Юссель (…1095–1096…), лимузенский сеньор; его возлюбленные принадлежали к знатным семействам Оверни, Вентадорна и Монпелье. Сохранилось восемь кансон, из которых четыре — с мелодией, три пастурели (pastorelas), несколько тенсон, написанных совместно с другими членами семьи (братьями или кузеном), Марией Вентадорнской и другими трубадурами.

В 1209 г. начнется Крестовый поход против альбигойцев (взятие Безье); затем последует разорение всего юга Франции; разгром завершается взятием Монсегюра (1244) и сожжением последних верующих катаров.

45. Монах Монтаудонский (из Монтаудона) (…1193–1210…), род. возле Орийяка, в Ви-сюр-Сер. Монах, затем приор Монтаудонского монастыря, расположенного на юго-востоке от Клермон-Феррана. Был принят при дворе Альфонса II Арагонского. Сохранилось семнадцать стихотворений, из них два — с мелодией.

46. Гаваудан (…1195–1211…), из Жеводана (?). Нашел пристанище в Кастилии (при дворе Альфонса VIII). Приверженец «темного стиля» (trobar clus). Сохранилось десять стихотворений различных жанров.

47. Юк де ла Баккалария (нач. XIII в.), из Лимузена (Коррез). Был принят при дворах Дофина Овернского; Марии Вентадорнской. Сохранилось пять — восемь стихотворений.

48. Гильем де Кабестань (…1180–1212…), из Руссильона. Гостил в Шато-Руссильоне (сюжет о съеденном сердце); 16 июля 1212 г. принимал участие в сражении при Лас Навас де Толоса. Сохранилось восемь кансон.

49. Гираут де Калансон (…1202–1212…), гасконский жонглер (?). Был принят при дворах Альфонса VIII Кастильского; Педро II Арагонского; Марии Вентадорнской. Сохранилось одиннадцать стихотворений и «Поучение» жонглеру (Fadet joglar), сирвента в 240 стихов.

50. Раймон де Лас Салас Марсельский (…1216…), сын марсельского горожанина. Отправился странствовать в Ломбардию (?). Сохранилось пять или шесть стихотворений.

51. Гильем Адемар (…1195–1217…), сын бедного рыцаря из Маруойса (Лозер). Жонглер. Был принят при дворах Раймона VI Тулузского; Эблеса д’Юсселя; стал монахом в обители Гранмон (?). Сохранилось восемнадцать стихотворений, из которых одно — с мелодией.

52. Раймон Эскриван (…1218…). Находясь в осажденной Тулузе 25 июня 1218 г., стал свидетелем смерти Симона де Монфора и написал сирвенту, в которой рассказывается о двух катапультах.

53. Пейроль (…1188–1222…), бедный рыцарь из Пейроля, близ Рошфор-Монтаня (Пюи-де-Дом). Был принят при дворе Дофина Овернского, графа Клермонского; Блакаца д’Опса; побывал в Италии (1220), в Святой земле; умер в Монпелье (?). Сохранилось тридцать два стихотворения, среди которых семнадцать — с мелодией.

54. Альбертет де Систерон (…1194–1221…), сын жонглера и хороший музыкант. Был принят при дворах владетелей Арагонских; Савойских; Монферратских; Эсте; Равеннских; Маласпина. Сохранилось двадцать стихотворений различных жанров, из которых два — с мелодией.

55. Рамбертино Бувалелли (…1201–1221), горожанин из Болоньи, писавший по-провансальски; умер, исполняя должность подеста в Вероне. Посетил куртуазные дворы Генуи; Эсте. Сохранилось шесть стихотворений.

56. Элиас (Эльяс) Кайрель (…1204–1222…), из Сарла в Перигоре, ювелир, затем жонглер. Был принят при дворе Гильема IV Монферратского. Сохранилось четырнадцать стихотворений.

57. Томьер и Палази (…1199–1226…), два рыцаря из Тараскона, сочинили две сирвенты для Раймона Тулузского, возвращавшегося с Латеранского собора, а затем еще одну, дабы поддержать Авиньон, осажденный Людовиком VIII.

58. Пейре Гильем де Люзерна (…1225–1226…), из Люзерны в Пьемонте (?) или из Люзерны в Провансе (?). Пользовался покровительством сеньоров д’Эсте; враждебно относился к императору Фридриху II. Сохранилось пять стихотворений.

59. Пистолета (… 1205–1228…), из Прованса. Жонглер при Арнауте де Марейле (?); стал трубадуром, затем торговцем. Был принят при дворах Эблеса IV Вентадорнского; Фомы I Савойского; Педро II Арагонского. Сохранилось одиннадцать стихотворений, среди которых особенно пользовалась успехом кансона, написанная от имени бедного жонглера: «Мне б тысячу марок серебром…» (Ar agues eu mil marcs de fin argen); музыкальный текст к ней находится в двух французских средневековых сборниках песен.

60. Гильем де ла Тор (…1216–1233…), из Тур Бланш в Дордони. Пользовался покровительством сеньоров Ломбардии: Эсте, Маласпина, Да Романо. Сохранилось четырнадцать стихотворений.

61. Гильем Ауджьер Новела (…1209–1228…), из Сен-Донат-ан-Вьеннуа (Дром). Жонглер. Странствовал по куртуазным дворам Северной Италии; был принят при дворе Раймона Беренгария IV Прованского. Сохранилось девять стихотворений, из которых один плач (planh) по Рожеру Тренкавелю, виконту Безьерскому, умершему в 1209 г.

62. Ги де Каваллон (…1200–1229…), знатный сеньор из Воклюза. Был принят при дворе Альфонса II Прованского, был свидетелем бракосочетания Педро II Арагонского и Марии де Монпелье (1204). Верный сторонник графов Тулузских (Раймона VI и его сына), во время альбигойских войн воевал против французов. Сохранилось шесть стихотворений, написанных в основном «по случаю».

63. Элиас (Эльяс) де Барджольс (…1191–1230…), из Вара. Сын торговца, родился в Аженэ. Пользовался покровительством Альфонса Прованского и Гарсенды де Сабран; Раймона VI Прованского и Беатрисы Савойской. Сохранилось тринадцать стихотворений.

64. Бернарт Сикарт де Марведжольс (…1230…), из Лозера. Пользовался покровительством Жауме I Арагонского. Сложил сирвенту, направленную против французов.

65. Гаусберт де Пойсибот (…1220–1231…), родился в краю между Перигё и Лиможем, сын кастеляна; отец, видимо, поместил его в монастырь цистерцианцев в Сен-Леонар-де-Шом (?). Вышел из монастыря (?) и отправился ко двору Саварика де Малеона; упоминает также об Альеноре Кастильской, в 1221 г. вышедшей замуж за Жауме I Арагонского. Сохранилось пятнадцать стихотворений.

66. Фолькет де Романс (…1215–1233…), из Дрома. Нашел покровительство у Гильема Монферратского; 22 ноября 1220 г. присутствовал в Риме на коронации Фридриха II; затем отправился странствовать по куртуазным дворам Прованса; побывал в Тарасконе, Эксе. Друг бургундского трувера Юка де Берзе. Сохранилось четырнадцать стихотворений различных жанров.

67. Каденет (…1204–1238…), из замка Кадене (Воклюз), разоренного людьми графа Тулузского; вырос в доме Гильема де Лантара подле Тулузы; долгое время странствовал, затем вернулся обратно в Прованс; вступил в орден тамплиеров, умер в Оранже (?). Сохранилось двадцать пять стихотворений различных жанров, среди которых одно — с мелодией.

68. Гильем Райноль д’Ат (1-я треть XIII в.), из Воклюза; был женат, затем постригся в монахи. Сохранились одна сирвента и три тенсоны, две из которых являются шутливым препирательством с дамой.

69. Дофин Овернский (…1160–1235), граф Овернский, а с 1169 по 1201 г. — Клермонский. Сочинял сам и принимал у себя при дворе множество трубадуров; противостоял Ричарду Львиное Сердце, затем Роберу, епископу Клермонскому. Сохранилось около десяти стихотворений.

70. Блакац (…1144–1236…), сеньор Опса в Варе. Пишет сам и принимает у себя множество трубадуров, содержит их и оказывает покровительство: «самый любезный сеньор в Провансе»; поддерживал связи с Арагонским домом. Сохранилось двенадцать или тринадцать стихотворений. Когда он умер, Сордель посвятил ему свой знаменитый плач (planh).

71. Понс де Капдейль (Капдюэйль) (…1190–1237…), из Сен-Жюльен-Шаптей, возле Пюи, в Верхней Луаре. Ухаживал за Алазаис де Меркуор, дочерью Бернарта Андузского; ездил по Провансу; умер в Святой земле, куда последовал за Фридрихом II (?). Сохранилось двадцать семь стихотворений, большая часть которых — кансоны, четыре из которых — с мелодией.

72. Гильем Фигейра (…1215–1240…), родом из Тулузы, портной; когда город заняли французы, покинул его и стал файдитом; отправился искать пристанища в Ломбардию. Был принят при дворе Фридриха II. Сохранилось восемь стихотворений, среди которых дерзкая сирвента, направленная против Рима и папы.

73. Пейре Бремон Рикас Новас (…1230–1241…)? Был принят при дворах Раймона Беренгария IV Прованского; Барраля де Бо; Раймона VII Тулузского. Сохранилось более двадцати стихотворений, среди которых шесть сирвент, посвященных спору со своим другом Сорделем.

74. Блакассет (…1233–1242…), провансальский дворянин, сын Блакаца (?). Был принят при дворах Раймона Беренгария IV Прованского и Карла Анжуйского. Сохранилось около десяти стихотворений.

75. Аймерик де Беленой (…1216–1243…), из Леперра (Жиронда); клирик, племянник Пейре де Корбиана (автора стихотворения, посвященного Деве Марии, и краткой энциклопедии). Посещал куртуазные дворы Тулузы, Прованса, Арагона, Каталонии; умер в Каталонии (?). Сохранилось пятнадцать стихотворений — кансоны, тенсоны и один плач.

76. Гильем Пейре де Казальс (1-я четв. XIII в.), из Керси. Сохранилось десять кансон и одна тенсона. Склонен к усложненному стихотворству, по манере приближается к «изысканному стилю» (trobar ric).

77. Кастеллоза (1-я четв. XIII в.), трубадурка (trobairitz), супруга овернского рыцаря из Верхней Луары. Сохранилось пять страстных кансон.

78. Бернарт де Вензак (…1195…), из окрестностей Родеза. Моралист. Сохранились четыре сирвенты и одна альба религиозного содержания.

79. Юк де Сент-Сирк (…1217–1253…), сын «бедного вассала» из замка Сент-Сирк, что возле Рокамадура. Став жонглером, много странствовал по Лангедоку. Нашел покровителя в лице Генриха I де Родеса, резко настроенного против французов. Странствовал по Каталонии, Арагону, Испании, был привечен Савариком де Малеоном, принят при куртуазных дворах Прованса и Ломбардии. Автор «Жизнеописаний» (Vidas); также сохранилось пятнадцать кансон, восемнадцать сирвент и кобл, девять тенсон, один партимен и одно «куртуазное послание» (salutz d’amor).

80. Арнаут Каталан (…1220–1253…), родился в Тулузе? (при правлении Раймона VI. Был принят при дворах Ломбардии, Прованса (Раймона Беренгария IV), Кастилии (Альфонса X))? Сохранилось пять кансон, одна тенсона и одно стихотворение религиозного характера.

81. Ланфранк Чигала (… 1235–1257…), из Генуи. Судья. Самый известный из итальянских трубадуров, писавших по-окситански; сторонник «легкого стиля» (trobar leu). Сохранилось тридцать два стихотворения, из них две песни о крестовом походе и четыре религиозных стихотворения, один плач: «Песня-плач» (Chan-plot) на смерть некой дамы.

82. Бернарт де Ровенак (…1242–1261…), из окрестностей Лиму (Од). Неприязненно относился к королю Франции. Сохранились четыре сирвенты.

83. Бонифаций де Кастеллан (Бонифачио де Кастеллана) (…1244–1265…), из края Альпы-Верхний-Прованс. Прованский сеньор, противник Карла Анжуйского. Когда замок его был разрушен, он бежал в Арагон. Сохранились три сирвенты.

84. Гираут д’Эспань (…1245–1265…), из тулузской семьи. Посещал куртуазные дворы Прованса (в 1246 г. — двор Беатрисы, дочери Раймона Беренгария V, супруги Карла Анжуйского). Сохранилось шестнадцать стихотворений, главным образом танцевальные песни (десять), одна из которых — с мелодией.

85. Раймон де Торс (…1257–1265…), из Марселя. Сохранилось шесть сирвент, политического и назидательного характера.

86. Бертран Карбонель (…1252–1265…), торговец из Марселя, клиент владетелей Баусских. Сохранилось восемнадцать стихотворений и девяносто четыре куплета (coblas), написанных, несомненно, для тогдашних поэтических состязаний.

87. Бертран д’Аламанон (д’Аламано) (…1229–1266…), провансальский рыцарь, родом из Ламанона (Буш-дю-Рон). Был принят при куртуазном провансальском дворе Раймона Беренгария V, состоял в его свите; после его смерти, наступившей в 1245 г., состоял при Карле Анжуйском. Сохранилось двадцать одно стихотворение, главным образом политические сирвенты, в которых он защищает свои идеи.

88. Бонифачи Кальво (…1253–1266…), из Генуи. Долгое время жил в Кастилии (при дворе Альфонса X). Сохранилось девятнадцать стихотворений и две любовные кансоны (cantigas d’amor) на галисийско-португальском языке.

89. Гильем де Монтаньяголь (…1233–1268…), из Тулузы. Пользовался покровительством Жауме I Арагонского, Альфонса X Кастильского, Раймона VII Тулузского. Протестовал против гонений инквизиторов; в его творчестве куртуазная любовь была приравнена к добродетели mezura (соразмерность). Сохранилось сорок стихотворений.

90. Паулет Марсельский (…1262–1268…). Имел покровителем Барраля де Бо, виконта Марсельского, сторонника Карла Анжуйского и проводимой французами политики; после марсельского мятежа 1262 г. Паулет становится изгнанником (faidit) и находит пристанище при дворе Педро Арагонского. Сохранилось восемь стихотворений.

91. Сордель (Сорделло) (…1220–1269), из Мантуи (Ломбардия). Самый знаменитый из итальянских трубадуров. Жизнь вел бурную, искал приключений, в поэзии был приверженцем утонченной любви. Бедный рыцарь, путешествовал от двора к двору и наживал богатство. В Провансе пользовался покровительством Раймона Беренгария V; Блакаца; Барраля де Бо; затем Карла Анжуйского. Странствовал по Лангедоку, Испании (Арагон, Кастилия, Леон), затем вернулся в Италию (в 1266 г. оказался в Новаре, в тюрьме). Сохранилось сорок три стихотворения, среди которых плач на смерть сеньора Блакаца и дидактическое «Назидание» (Ensenhamen d’onors).

92. Пейре Карденаль (ок. 1180 — ок. 1280), родом из благородной семьи, из Пюи-ан-Веле; был каноником в монастыре, был принят при поэтическом дворе Пюи-Сент-Мари, затем стал трубадуром. Пользовался покровительством графов Тулузских (Раймона VI и VII), был принят при дворах Оверни, Фуа, Арагона (Жауме I). Утонченный поэт, писал назидательные сатиры; будучи антиклерикалом и женоненавистником, остро критиковал пороки общества своего времени. Сохранилось более семидесяти стихотворений (три — с мелодией), из них пятьдесят пять — сирвенты.

93. Гильем д’Аутполь (…1269–1270…), из Отполя в Тарне (?). Сохранилось четыре стихотворения различных жанров и исполненных религиозного чувства, среди которых плач на смерть французского короля Людовика IX.

94. Бертоломе Дзордзи (…1266–1273…), из Венеции, образованный купец; недолюбливал Карла Анжуйского и генуэзцев, которые захватили его в плен и посадили в темницу. Сохранилось восемнадцать стихотворений (кансоны, два стихотворения, обращенных к Деве Марии, плач по Конрадину Сицилийскому и Фридриху Австрийскому, обезглавленным в Неаполе в 1268 г…).

95. Раймон Гаусельм де Безье (…1262–1275…) — Сохранилось девять или десять стихотворений: песни о крестовом походе, назидательные сирвенты, плач на смерть некоего жителя Безье, скончавшегося в 1262 г.

96. Матьеу де Керси (…1276), из Керси. Сохранился длинный (в 89 стихов) назидательный плач на смерть Жауме I Арагонского. См. также Сервери де Джирона.

97. Дауде де Прадас (…1214–1282…), родом из городка Прадас (Аверон), каноник родезский, знаток церковного права. Писал стихи назидательные и тяжелые для прочтения, ибо не черпал он вдохновения в куртуазной любви (fin’amor). Сохранилось семнадцать стихотворений, из которых одна кансона с мелодией, затем стихотворение о четырех основных добродетелях и трактат «О ловчих птицах» (Auzels cassadors).

98. Фолькет де Люнель (1244–1284…), проживал в Эро. Пользовался покровительством при дворах Родеза (Генриха II), Арагона (Педро III, который сам был трубадуром), Кастилии (Альфонса X, автора кансон, обращенных к Деве Марии, Cantigas de Santa Maria), Ломбардии, Люнель-Родеза. Сохранилось девять стихотворений и дидактико-сатирическая поэма о мирской жизни (Romans de mondana vida), посвященная графу де Родес.

99. Сервери де Джирона (Гильем де Джирона по прозвищу Сервери) (…1259–1285…), из провинции Лерида (Испания). Поэт виртуозный и куртуазный, также критиковал современные ему нравы и политику. Был принят при дворах виконта Кардонского; Жауме I и Педро III Арагонских. Его поэтическое наследие сохранилось в наиболее полном объеме, превосходящем наследие всех известных трубадуров. До наших дней дошло сто четырнадцать лирических стихотворений, пять повествовательных поэм, а также пословицы (Proverbis) в стихах, составленные в назидание сыну.

100. Жоан Эстев (…1270–1288…), из Безье. Выступал, скорее, на стороне французов. Сохранилось одиннадцать стихотворений.

101. Гираут Рикьер (ок. 1230 — ок. 1295), род. в Нарбонне, незнатного происхождения. Прекрасно образованный, «последний трубадур» с трудом мог жить за счет своего искусства. Посетил дворы виконта Нарбоннского; короля Франции Людовика IX, дворы Каталонии, Арагона, Кастилии (Альфонса X), вернулся в Нарбонн, затем отправился к графу Генриху II де Родес. Великий певец куртуазной любви (fin’amor), чье творчество пришлось на время угасания куртуазной поэзии, на смену которой явилась поэзия, прославляющая Деву Марию. Сохранилось более ста стихотворений, из которых сорок восемь — с музыкальными текстами, записанными самим автором.

102. Джауфре де Фойша (…1267–1295…), жил в Ампурдане (Каталония). Францисканский, а затем бенедиктинский монах; Педро III Арагонский и его наследник поручали ему важные дипломатические миссии. Побывал в Риме, Палермо, при папском дворе в Аньяно. Сохранились четыре кансоны и трактат по грамматике и поэтике (Regeles de trobar), написанный по заказу Жауме II Арагонского.

103. Аманьеу де Сескарс (…1278–1295…), каталонец. Сохранилось два «любовных послания» (salutz d’amor) и два стихотворных «назидания» (ensenhamens).

104. Гаусберт Амьель (ок. 1254…), «бедный рыцарь из Гаскони». Сохранилась единственная кансона, являющаяся безобидной сатирой на куртуазные нравы.

105. Гильем Рамон де Джиронелла (2-я пол. XIII в.), жил в Каталонии. Писал на традиционные куртуазные темы; поэзия его отличается оригинальной метрикой. Сохранились три кансоны и одна тенсона.

106. Калега Панзан (…1252–1313), богатый генуэзский торговец, сторонник партии гибеллинов. Враждебно относился к Карлу Анжуйскому, к французам и дурным клирикам. Сохранилась длинная, в 80 стихов, сирвента.

 

 

ГЛОССАРИЙ

Альба (alba) — рассветная песня; песня о расстающихся на заре влюбленных.

Благородство (paratge) — благородство по рождению (по роду), затем благородство сердца; равенство между влюбленными.

Дальняя любовь (amor de lonh) — любовь трубадура к далекой даме; любовь, которую трубадур издалека питает к своей даме.

Дескорт (descort) — антикансона, лирическое стихотворение, где каждая строфа имеет свои собственные размер и мелодию.

Жизнеописание (vida) — краткая биография трубадура в прозе, составленная в основном после гибели поэта, реже — его современником.

Изысканный стиль (trobar ric) — формальное виртуозное искусство стихосложения.

Кансона (canso) — лирическое стихотворение, песня.

Клеветник (lauzengier) — льстец, антикуртуазный персонаж куртуазного универсума.

Кобла (cobla) — строфа; также короткая кансона.

Куртуазная любовь (fin’amor) — любовь к даме (преимущественно знатной и замужней), возвышающая душу и сердце рыцаря.

Куртуазное послание (salutz d’amor) — любовное письмо, начинающееся с приветствия возлюбленной даме.

Легкий стиль (trobar leu, trobar plan) — «простая», «легкая», «ясная» поэзия.

Мера (mezura) — умеренность; совершенное поведение, соответствие куртуазному кодексу.

Назидание (ensenhamen) — дидактическое или назидательное стихотворение.

Партимен (джок партит) (partimen, joc partit) — «разделенная игра», стихотворный спор, где позиция каждого из участников задается заранее.

Плач (planh) — песня, оплакивающая умершего и восхваляющая его заслуги; может иметь назидательное или политическое значение.

Радость (joi) — ключевое слово любовной лирики: высшая ступень куртуазной любви; также эротическая радость.

Ретроэнка (retroencha) — редкое стихотворение с рефреном, в две или три строфы.

Секстина (sestina) — поэтическая форма, состоящая из шести строф по шесть стихов в каждой.

Сеньяль (senhal) — псевдоним; прозвище, служившее для сохранения в тайне настоящего имени (дамы, покровителя, друга, возлюбленного…).

Сирвента (sirventes) — букв.: «служебная песня», кансона критического содержания, на темы политики или морали.

Темный стиль (trobar clus) — «закрытая», герметическая поэзия.

Тенсона (tenso) — спор, диспут в стихах; свободный диалог на заданную тему.

Трубадурка (trobairitz) — женщина-трубадур, сочинительница и исполнительница своих песен.

Трубадурское искусство (trobar) — искусство стихосложения, практикуемое трубадурами; букв, значениеtrobar — «находить», «изобретать», «находить новое».

Ценность (pretz) — заслуга, доблесть, комплекс качеств, которые делают человека достойным любви.

Файдит (faidit) — рыцарь-изгнанник периода альбигойских войн.

Юность (joven) — ключевое слово любовной лирики: моральное совершенствование куртуазной личности под влиянием любви.

Слова, значения которых объясняются в настоящем глоссарии, при первом употреблении в тексте отмечены звездочкой.

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.