Аникст А. Шекспир.

Предисловие.

 

 Никто из современников Шекспира не озаботился составить его биографию. В те времена такой чести удостаивались лишь короли да христианские великомученики, но не деятели культуры и искусства, тем более театра. Поэтому, когда в XVIII веке Шекспир был признан классиком, оказалось, что о его жизни почти ничего не известно.


Нашлись, однако, поклонники великого поэта, которые стали рыться в архивах, изучать современную ему литературу, и таким путем удалось собрать большое количество сведений. Они позволили восстановить картину жизни и деятельности Шекспира и узнать о нем много разных подробностей.
Всем, что мы знаем о Шекспире, мы обязаны нескольким поколениям исследователей, трудившихся на протяжении двух с половиной веков, чтобы восстановить обстоятельства жизни великого драматурга. Помогают в этом и его произведения. Они привлечены нами в той мере, в какой через них раскрывается личность автора. Но эта книга не о творчестве Шекспира. Читателю, которого интересует анализ произведений драматурга, надо обратиться к литературоведческим трудам.
Излагая биографию Шекспира, я старался оставаться на твердой почве фактов. Они раскрывают перед нами внешние обстоятельства жизни Шекспира: семейное положение и имущественные дела, обстоятельства театральной и литературной деятельности. Дополнением им служат события гражданской истории и некоторые сведения о культурной жизни Англии в эпоху Шекспира.
К сожалению, не сохранились документы личного, характера. Нет ни писем, ни дневников Шекспира, ни интимных воспоминаний его близких. И все же нельзя сказать, что личная жизнь Шекспира совершенно скрыта от нас. Отдельные отголоски ее дошли, и все, что известно об этой стороне его биографии, здесь изложено.
Читатель убедится в том, что жизнь Шекспира известна теперь достаточно полно. Но некоторые обстоятельства остались невыясненными. В таких случаях мы вынуждены ограничиваться гипотезами, выдвинутыми авторитетными учеными.
Я не последовал примеру тех авторов, которые для восполнения пробелов прибегают к помощи фантазии и создают более или менее романизированные биографии Шекспира. Конечно, у меня есть свое представление о Шекспире как человеке, но я не считал себя вправе фантазировать на эту тему до тех пор, пока читателям не будут доступны объективные факты, установленные наукой.
Подробная биография Шекспира в последний раз появилась на русском языке более полувека тому назад, еще до первой мировой войны. С тех пор были открыты новые факты, а старые данные предстали в новом свете благодаря углублению знаний о культуре эпохи Возрождения. Итоги исследований шекспироведов, старых и новых, представлены в этой книге. Мой долг им очень велик.
Особенно мне хочется сказать о моем учителе и друге Алексее Карповиче Дживелегове, выдающемся знатоке культуры Ренессанса. Если мне удалось хоть в какой-то мере сделать для читателей живым облик Шекспира и время, в которое он жил, то этим я больше всего обязан ему.

 

 

ГЛАВА 1. ДЕТСТВО И МОЛОДОСТЬ В СТРАТФОРДЕ.


Стратфорд-на-Эйвоне

 В центральной части британского острова, в графстве Уорикшайр, находится небольшой город, известный всему миру: в нем родился великий драматург Уильям Шекспир.

В середине XVI века, тогда, когда появился на свет Шекспир, в Стратфорде было две тысячи жителей. Он стоял на оживленной торговой дороге. В городе процветали различные ремесла. Горожане
были связаны с жителями окрестных деревень и сами нередко владели земельной собственностью.
В Стратфорде торговали продуктами, взращенными в округе, и обрабатывали разного рода сырье. В городе была Скотная улица (Rother Street от англосаксонского hreother — скот), улицы Свиная (Swine Street), Зерновая (Corn Street), /Овечья (Sheep Street), Лесная (Wood Street). Обилие скота объясняет распространенность кожевенного ремесла в Стратфорде. В частности, здесь процветала выделка и торговля кожаными перчатками. Обработка железа тоже производилась в Стратфорде. Здесь был переулок Медников (Tinker Lane). О кузнецах не приходится говорить. То была одна из самых распространенных профессий.
Можно ли сомневаться в том, где увидел Шекспир такую сценку:
Стоит кузнец,
Над наковальней молот занеся,
Но, позабыв о стынущем железе,
Глотает он, разинув рот, слова
Приятеля портного, тот же с меркой
И ножницами, в шлепанцах (причем
Он в спешке перепутал их) болтает,
Что в Кенте тысячи солдат французских
Уже стоят в порядке боевом.
Но тут же, перебив его, другой
Почтенный мастер, тощий и немытый,
Заводит речь о гибели Артура {*}.
{* Шекспир. Король Джон, акт IV, сцена 2-я. Перевод Н. Рыковой. В дальнейшем при ссылках на пьесы Шекспира для краткости слова «акт» и «сцена» мы будем опускать, оставляя только римские цифры для обозначения действия и арабские — для сцены. В. данном примере — IV, 2.}
Неподалеку от Стратфорда находился замок Уорик, до которого можно было дойти из города пешком за несколько часов. Во второй половине XV века, в годы кровавых войн Алой и Белой розы, этот замок был резиденцией графа Уорика, получившего прозвище «делателя королей». Шекспир изобразил его в хронике «Генрих VI» (2-я и 3-я части):
Другой замок, находящийся в двенадцати милях от Стратфорда, Кенильворт, — королева Елизавета за два года до рождения Шекспира подарила своему фавориту графу Лейстеру. Жена Лейстера Эми Робсарт была найдена с переломанной шеей у подножия лестницы. Полагают, что она была убита, и не без согласия королевы. Вальтер Скотт в романе «Кенильворт» красочно рассказал эту трагическую историю, ярко и интересно изобразив Англию в эпоху, когда жил молодой Шекспир.
События, происходившие в стране, всегда в той или иной мере затрагивали Стратфорд и его обитателей. Когда Генрих VIII порвал с Римом и стал производить реформацию церкви, в Стратфорде была ликвидирована средневековая «гильдия Святого креста», и вместо нее в 1553 году была учреждена корпорация горожан, ставшая главным органом местного самоуправления, на который возлагалась обязанность следить в городе за выполнением законов государства и указов короля. Горожане выбирали совет корпорации, состоявший из четырнадцати олдерменов (старейшин) и четырнадцати «главных горожан». Между членами совета распределялись поручения по делам городского благоустройства.
Совет корпорации устанавливал цены на хлеб и эль, определял, какую одежду должны носить взрослые, следил за соблюдением чистоты в городе, карал за непристойные поступки и за употребление бранных слов в общественных местах. В его функции входило также наказание сварливых жен. Укрощение строптивых горожанок Стратфорда производилось так: для охлаждения пыла их окунали в реку Эйвон.
Стратфордская корпорация вела записи всевозможных городских дел и событий. У нее было обширное делопроизводство. И так как оно сохранилось, то по документам этого архива удалось установить ряд фактов семейной истории Шекспиров.
В ярмарочные дни в Стратфорд съезжались со всех окрестных мест. Не удивительно поэтому, что при двух тысячах населения в городе было двадцать постоялых дворов и таверн, то есть в среднем один кабак на каждых сто жителей. Лучшие из них были «Ангел», «Корона», «Медведь», «Лебедь», что и было изображено на их вывесках.
Не будем делать из этого никаких других выводов, кроме того, что Стратфорд был веселым городом и обитатели его склонны были к встречам за кружкой эля. Великий уроженец Стратфорда с поразительной живостью изобразил трактирное веселье, и, может быть, впечатления юных лет помогли ему описать веселые проделки жителей другого провинциального городка — Виндзора.
История возвышения и падения Джона Шекспира, перчаточника из Стратфорда
Самый древний предок Шекспира, о котором имеются известия, — его прапрадед. В грамоте на дворянство, выданной отцу Шекспира, о нем сказано, что «за верную и храбрую службу он был отмечен и награжден мудрейшим монархом Генрихом VIII». Этим словам не следует придавать большой веры, ибо при хлопотах о получении дворянства всегда выдумывали предков для придания веса своим претензиям на титул.
Дед Шекспира Ричард жил в первой половине XVI века в Снитерфилде, поблизости от Стратфорда. Он был фермером и умер зимой 1560/61 года, а 10 февраля 1561 года его сын, Джон Шекспир, «фермер из Снитерфилда», был официально введен во владение имуществом своего отца. Но еще до этого Джон Шекспир, по-видимому, уехал из деревни, так как начиная с 1552 года его имя встречается в документах города Стратфорда.
В 1557 году Джон Шекспир женился на Мэри Арден, дочери Роберта Ардена того землевладельца, у которого его отец арендовал землю.
Люди нередко попадают в официальные документы, когда оказываются нарушителями порядка. Так случилось и с Джоном Шекспиром. Первое известие о его стратфордском житье — это то, что на него и его двух соседей был наложен штраф в двенадцать пенсов, так как перед их домами был обнаружен мусор. В Стратфорде по этой части было строго: муеор полагалось вывозить на свалку, находившуюся на окраине.
Судя по этой записи, Джон Шекспир жил на Хенли-стрит,10, по-видимому, еще не в собственном доме. Собственный дом на этой улице он, как гласят документы, купил в 1556 году. Кроме того, он приобрел еще один дом на другой улице.
В судебном документе 1556 года Джон Шекспир назван перчаточником. Другие бумаги вплоть до 1586 года также указывают на его занятие этим ремеслом. Но он не ограничивался им. По документам видно, что он также торговал шерстью, лесом и ячменем. Но выделку перчаток Джон Шекспир считал своей основной профессией, и поэтому вместо подписи на документах он рисовал распорку для перчатки, что было символом его профессии.
Начиная с 1557 года Джон Шекспир выдвигается в число видных горожан, возглавляющих местную корпорацию. Сначала ему поручили быть контролером по качеству эля. Его обязанностью было проверять, чтобы в этот напиток не клали хмель, а сверх того он следил за выпечкой продажного хлеба и наблюдал, чтобы в муку не клали никаких примесей.
Затем Джона Шекспира выбрали одним из городских старейшин и поручили ведение счетных книг. В 1568 году он был избран бейлифом — председателем городской корпорации. Иначе говоря, Джон Шекспир стал городским головой Стратфорда.
Отметим любопытное совпадение. Именно в тот год, когда Джона Шекспира выбрали главой городской корпорации, Стратфорд посетила первая профессиональная труппа актеров, о чем имеется запись в одной из городских книг. По правилам того времени актеры должны были получить от бейлифа разрешение выступать перед публикой. Для этого они сначала играли перед бейлифом в помещении корпорации.
После документов, свидетельствующих о процветании Джона Шекспира, в книгах корпорации появляются записи, говорящие о том, что в его судьбе произошла какая-то перемена. В 1577 году Джон Шекспир перестает посещать заседания совета корпорации. В течение следующих двух лет он закладывает и продает наследственные земли жены. В 1578 году он не внес четырех пенсов, которые каждый старейшина обязан был вносить ежегодно в фонд помощи бедным. Затем он предстает перед судом в качестве должника. И, наконец, в 1586 году, когда Уильяму было двадцать два года, его отца исключили из списка городских старейшин. В протоколах совета корпорации это объяснено так: «Мастер {В Англии XVI века слово «master» служило примерно так же, как теперь обращение «mister», то есть «господин», но тогда оно еще означало горожанина среднего состояния (не крестьянина), с одной стороны, и нетитулованного дворянина — с другой, а также ученого человека (магистра искусств).} Шекспир не является на заседания, несмотря на все приглашения, и не приходит уже очень давно».
В 1592 году Джон Шекспир попал даже в список так называемых «уклоняющихся» («recusants»), то есть уклоняющихся от посещения церкви. Запись далее поясняет, что Джон Шекспир не выходит на улицу, опасаясь быть арестованным за долги. (По законам того времени несостоятельных должников нельзя было арестовать в их доме.)
Если Джон Шекспир и перестал участвовать в делах корпорации, то из этого не следует, что он совсем обнищал. Документы говорят об его участии в различных коммерческих сделках и судебных тяжбах. По-видимому, уклонившись от забот о благосостоянии города, он посвятил себя хлопотам о собственных делах. В этом была тем большая нужда, что на руках у него была разросшаяся семья. Из восьми детей, рожденных Мэри Шекспир, три девочки умерли в детстве. О тех, кто выжил, — трех братьях и о сестре Уильяма Шекспира сохранились лишь отрывочные сведения. Джильберт был галантерейщиком, жил некоторое время в Лондоне, затем вернулся в Стратфорд и умер за четыре года до смерти Уильяма. Джоанна вышла замуж за стратфордца Уильяма Харта, шляпочника по профессии. Шекспир упомянул ее в завещании. Она пережила его на тридцать лет. О Ричарде известно лишь то, что он прожил свой век в родном городе и умер неженатым тридцати девяти лет.
Больше всего известно об Эдмунде, самом младшем из братьев Шекспира. Будучи моложе Уильяма на шестнадцать лет, он юношей приехал к нему в Лондон, стал актером и работал в труппе, одним из руководителей которой был его старший брат. Он умер в 1607 году двадцати восьми лет.
Старшим из детей был Уильям. Он родился в 1564 году. День его рождения неизвестен. Крестили его 26 апреля. Об этом имеется запись в приходской книге церкви Святой Троицы: «Апрель 26. К. Уильям, сын Джона Шекспира».
Буква «К» после даты означает сокращенно «крещен». Так как тогда крестили обычно через три дня после рождения, то с давних пор принято считать датой рождения Уильяма Шекспира 23 апреля 1564 года.

   Стратфордская грамматическая школа

Стратфорд был не только городом мастерских, лавок и трактиров. В нем с давних времен была школа. В средние века она находилась в ведении религиозной «гильдии Святого креста», и в ней обучали соответственно с требованиями католической церкви. Катехизис и начатки богословия составляли тогда главные предметы обучения, которое велось на латинском языке.
Реформация церкви и развитие гуманизма в XVI веке произвели большие изменения в школьном обучении. Вместо церковных школ возникли школы, дававшие светское образование. Такие школы получили название «грамматических». Этим подчеркивался светский характер обучения в отличие от богословского духа, пронизывавшего всю средневековую образованность.
Стратфордская грамматическая школа давала бесплатное образование сыновьям горожан, состоявших членами корпорации, которая финансировала и опекала ее.
Но учение начиналось еще до школы. Азбуку, чтение и письмо на родном языке надо было постигнуть до поступления в школу. Обучали этому либо местные писцы, либо кто-нибудь из младших служителей церкви. В Стратфорде пономарь учил грамоте мальчиков, а его жена обучала девочек шитью.
Начатки английской грамоты изучали по так называемой «роговой книге» («horn-book»). Это была дощечка с рукояткой, напоминающая по форме нынешнюю ракетку для игры в пинг-понг. К дощечке был прикреплен лист с азбукой и молитвой «Отче наш». Печатный текст был прикрыт прозрачной роговой пластинкой, откуда и происходит название «роговая книга». Ученик выучивал буквы, затем их сочетания в слоги и, наконец, читал текст молитвы.
Так в те времена обучали чтению на родном языке. Как обучали письму, мы точно не знаем, но известно, что существовало два способа написания букв. Первый был очень древний и походил на сохранившийся в немецком языке готический почерк. Им с древнейших времен пользовались писцы, и он назывался секретарским. В эпоху Возрождения в Англии стала распространяться более простая форма почерка, без толстых нажимов и закорючек, который называли итальянским, так как он был завезен, по-видимому, из Италии. Сохранившиеся подписи Шекспира сделаны в секретарской манере письма.
Усвоив чтение и письмо по-английски, мальчик поступал в школу. Туда принимали начиная с семи лет и обучали лет до четырнадцати.
Школьный день начинался весной и летом в шесть часов утра, зимой — в семь часов. В девять часов был короткий перерыв для завтрака, после которого ученики занимались до одиннадцати часов. Затем они на два часа расходились по домам для обеда, а в час дня возвращались в школу и занимались до трех. После короткого перерыва был последний урок, длившийся до 5 часов вечера. По четвергам и субботам занимались только до полудня. Каникулы были три раза в год: на рождество, пасху и троицын день, всего сорок дней в году.
На всю школу был один учитель. Да и сама школа помещалась в одной большой комнате. Ученики рассаживались за разными столами соответственно возрасту. С одной из групп занимался сам учитель, другие в это время выполняли его задания — писали что-нибудь или читали. К младшим ученикам приставляли кого-нибудь из старших, который следил за порядком и помогал малышам в изучении первых школьных премудростей.
В годы детства Шекспира в Стратфордской школе сменились три учителя. До 1571 года школой руководил бакалавр Оксфордского университета Уолтер Роч. С 1571 года по 1575 год, в те годы, когда Шекспир обучался в школе, учителем был Саймон Хант, также получивший образование в Оксфорде.
Даже в такой провинциальной школе, как эта, иногда происходили события, связанные с тем, что волновало весь тогдашний европейский мир. До Стратфордской школы дошла весть о знаменитой варфоломеевской ночи (23/24 августа 1572 года), когда католики устроили в Париже резню гугенотов. Как известно, это событие произвело огромное впечатление на всю Европу. В протестантских странах и, в частности, в Англии усилилось преследование католиков. Учителя Стратфордской школы Саймона Ханта не без основания подозревали в симпатиях католицизму. Вскоре после варфоломеевской ночи между ним и частью учеников произошла потасовка, во время которой горячие молодые протестанты пустили в ход камни и выбили окна в школе. В счетных книгах стратфордской корпорации записан расход на вставку стекол и ремонт помещения, пострадавшего от юных врагов католицизма. Деньги на ремонт были собраны у родителей учеников.
Шекспиру в то время шел девятый год, и он по меньшей мере уже два года был учеником школы.
Саймон Хант продержался учителем еще два года. Его сменил на посту учителя Томас Дженкинс, тоже бакалавр и тоже из Оксфорда. Мы упоминаем об этом не из педантизма, а для того, чтобы показать, что руководителями Стратфордской грамматической школы были люди с хорошим образованием. Дженкинс происходил из Уэльса, как и школьный учитель Хью Эванс в комедии Шекспира «Виндзорские насмешницы». Подобно ему, он отличался воинственным нравом и участвовал в каких-то городских беспорядках, о чем имеется запись в книгах стратфордской корпорации. Вероятно, и произношение Дженкинса было похоже на уэльское произношение учителя Эванса в комедии Шекспира. Он руководил школой до 1579 года, когда Шекспиру исполнилось пятнадцать лет возраст, когда обычно заканчивали обучение.

 

Чему учился Шекспир в школе

 В Стратфордской грамматической школе, как и во всех других учебных заведениях этого рода, главным предметом изучения была латынь. Мы можем не сомневаться, что с начатками латыни Шекспир знакомился по «Латинской грамматике» Колета и Лили, так как существовал специальный королевский указ о том, чтобы этой книгой пользовались во всех английских школах как пособием в изучении латыни.
Первым текстом, с которым знакомились ученики, были «Изречения для мальчиков». Эти изречения были извлечены из сочинений лучших античных авторов и носили нравоучительный характер. Затем читали по-латыни басни Эзопа и «Эклоги» итальянского гуманиста Баптисты Мантуанского.

В комедии Шекспира «Бесплодные усилия любви» учитель и священник в беседе пользуются выражениями из различных книг, входивших в программу тогдашнего школьного обучения. Мы не совершим ошибки, если скажем, что, создавая эти речи, Шекспир использовал фразы и выражения, запомнившиеся ему еще со времени школьной зубрежки. В частности, учитель Олоферн в этой комедии с похвалой отзывается о Баптисте Мантуанском и цитирует его.
После освоения основ латинского языка школьники переходили к чтению более сложных текстов. Много места в программе занимало изучение избранных отрывков из писем, речей и трактатов великого римского оратора Цицерона. Помимо его сочинений, в круг школьного обучения входило чтение отрывков, а иногда целых произведений римских поэтов Вергилия и Овидия и драматургов Плавта, Теренция и Сенеки. Самым любимым автором из древних был для Шекспира Овидий. В сочинениях великого драматурга встречается большое количество мест, свидетельствующих о его хорошем знании книги поэтических рассказов Овидия «Метаморфозы».
Ученики не только читали изречения и афоризмы древних авторов. Их заставляли — переводить такие изречения с латыни на английский и с английского на латынь. «Метод, которым учили писать по-латыни, имел основополагающее значение для формирования стиля Шекспира, — пишет Уитекер. — Шекспир изобилует цитатными изречениями, и это благодаря тому, что он научился думать сентенциями, когда потел над переводами с латыни на английский или с английского на латынь, стремясь в каждом заданном упражнении достичь максимальной краткости и наибольшей остроты выражения» {V. К. Whitaker, Shakespeare’s Use of Learning. San Marino. Californie, 1953, p. 25.}.
Насколько часто цитируют Шекспира, можно судить хотя бы по тому, что в «Оксфордском словаре цитат» ему отведено шестьдесят пять страниц убористого текста в две колонки.
Второй вид упражнений, имевший большое значение для Шекспира, был связан с риторикой, которую изучали в старших классах школы. Ученикам излагались правила красивого построения речи, прививались навыки логического развития мысли, построения системы доказательств. В школе проводились упражнения в риторике, устраивались диспуты и давались задания составлять речи на различные темы.
Кто читавший Шекспира не заметил блестящей риторичности монологов его героев? Рассказ Отелло в сенате, речь Марка Антония над трупом Цезаря — эти и другие монологи написаны автором, который до тонкости знал риторику. В его пьесах не одни государственные деятели, но почти все персонажи произносят речи, построенные по всем правилам риторики. Не только римские трибуны, но и юная Джульетта владеет приемами правильного построения ораторской речи. Даже в самые лирические моменты персонажи Шекспира говорят, как люди, натренированные в приемах риторики. Нередко Шекспир комически обыгрывает ее правила в речах шутов.
Особенностью тогдашнего обучения было то, что ученики должны были вызубривать наизусть десятки и сотни страниц текста, так как книги тогда были редки и дороги.
В произведениях Шекспира встречается немало фраз и изречений из разных авторов. Не нужно предполагать, что он списывал их из книг, находившихся у него под руками. Несомненно другое: у Шекспира была великолепно натренированная память, и, вероятно, однажды прочитанное он помнил очень долго, сознательно или бессознательно пользуясь запасом литературных воспоминаний на протяжении своей драматургической деятельности.
В школе старшие ученики должны были разговаривать друг с другом только по-латыни. Изъясняться на родном языке им запрещалось. По разным поводам им поручалось составлять и произносить латинские речи. Наконец, обычным школьным упражнением последних лет обучения было чтение, разучивание и представление пьес Плавта и Теренция. Таков был общий порядок в грамматических школах, и едва ли в Стратфорде отступали от него. Это позволяет думать, что уже в школьные годы Шекспир мог впервые играть в ученических спектаклях. Если мы вспомним, что первая комедия Шекспира «Комедия ошибок» — представляла собой переработку произведения древнеримского драматурга Плавта, то такое предположение будет вполне достоверно.
Многому ли научился Шекспир в школе? Широко известно изречение современника Шекспира драматурга Бена Джонсона, который утверждал, что Шекспир «мало знал латынь и еще меньше греческий». Это суждение, кажущееся теперь несущественным для оценки великого драматурга, имело большое значение в глазах людей XVII-XVIII веков, когда первым признаком образованности считалось знание древних языков. Как известно, латынь долго была международным языком ученых и дипломатов. Слова Бена Джонсона дали повод первым критикам Шекспира в XVII-XVIII веках утверждать, что великий драматург был человеком либо совсем не ученым, либо малообразованным.
Для правильной оценки слов Бена Джонсона нужно принять во внимание, что сам он изучал латынь и греческий в Вестминстерской школе под руководством одного из лучших филологов того времени, Уильяма Кемдена. Бен Джонсон судил о знаниях Шекспира с высоты той эрудиции, какой от достиг, обучаясь у своего прославленного учителя. Вероятно, в общем он был прав. Шекспир не был ученым-филологом и эрудитом. По окончании школы он, надо полагать, все реже и реже обращался к чтению античных авторов в подлиннике. Но многое из античной литературы Шекспир узнал впоследствии, читая переводы сочинений древних авторов на английском языке.

 

 После школы

 Был ли Шекспир старательным учеником или, пользуясь словами Жака из комедии «Как вам это понравится», «в школу плелся, как улитка, а из школы бегом», мы не знаем. Но едва ли мы ошибемся, предположив, что не только школьные занятия интересовали юного Шекспира. В «Гамлете» он упоминает игры в прятки и жмурки, в «Комедии ошибок» — футбол, в «Сне в летнюю ночь» и «Цимбелине» — игру в шары. Этим забавам он отдал дань, положенную всем мальчикам.

   Шекспир — поэт и драматург — прожил свой век наполовину в деревне, наполовину в большом городе. Но и городская жизнь того времени еще была достаточно связана с природой. В произведениях Шекспира бесчисленное количество образов, картин, сравнений, навеянных природой. Исследовательница поэтического языка его произведений Кэролайн Сперджен произвела любопытные подсчеты поэтических образов в драмах Шекспира. Подавляющее большинство образов и сравнений у Шекспира связано с природой и сельской жизнью.
Вероятно, в юные годы Шекспир много бродил по полям и лесам, окружавшим Страгфорд, слушал разговоры фермеров. Его отец и мать, выросшие в деревне, тоже могли многое рассказать ему и научить его. Он, несомненно, был очень наблюдателен и впечатлителен. Поэтические образы Шекспира свидетельствуют о том, что он тонко чувствовал аромат цветов, был чуток к голосам птиц, знал повадки зверей. Глубокое чувство природы, присущее Шекспиру, имело своим источником постоянное и непосредственное общение с ней.
Есть холм в лесу: там дикий тмин растет,
Фиалка рядом с буквицей цветет,
И жимолость свой полог ароматный
Сплела с душистой розою мускатной… {*}
{* Шекспир, Сон в летнюю ночь, II, 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.}
Эту речь подсказала персонажу комедии память Шекспира. Народные поверья, связанные с явлениями природы, были хорошо известны Шекспиру. Мы слышим отголоски их в речах безумной Офелии: «Вот розмарин, это для воспоминания; прошу вас, милый, помните; вот троицын цвет, это для дум… Вот укроп для вас и голубки; вот рута для вас; и для меня тоже; ее зовут травой благодати, воскресной травой; о, вы должны носить вашу руту с отличием. Вот маргаритка…» {«Гамлет», IV, 6. Перевод М. Лозинского.}.
Раз уж мы заговорили об Офелии, то стоит вспомнить происшествие, случившееся поблизости от Стратфорда, когда Шекспиру было лет шестнадцать. Некая незамужняя девица, Катарина Гамлет, утонула в реке Эйвон. Подозревали самоубийство, и ее похоронили без обычного церковного обряда.
Катарина Гамлет! Много лет спустя, когда Шекспир создавал одну из самых прославленных своих трагедий, имя героя напомнило ему о несчастной утопленнице. Не этому ли происшествию мы обязаны поэтичным рассказом о смерти Офелии, в котором трагедия героини окружена ореолом поэзии, и она, уходя из жизни, как бы сливается с природой:
Над речкой ива свесила седую
Листву в поток. Сюда она пришла
Гирлянды плесть из лютика, крапивы,
Купав и цвета с красным хохолком,
Который пастухи зовут так грубо,
А девушки — ногтями мертвеца.
Ей травами увить хотелось иву,
Взялась за сук, а он и подломись,
И, как была, с копной цветных трофеев,
Она в поток обрушилась. Сперва
Ее держало платье, раздуваясь,
И, как русалку, поверху несло.
Она из старых песен что-то пела,
Как бы не ведая своей беды
Или как существо речной породы.
Но долго это длиться не могло,
И вымокшее платье потащило
Ее от песен старины на дно,
В муть смерти {*}.
{* Шекспир, Гамлет, IV. 7. Перевод Б. Пастернака.}
Шекспир расстался со школой, когда ему было не больше четырнадцати лет.
Что делал юный Шекспир по окончании школы? Джон Обри, мемуарист второй половины XVII века, писал: «Его отец был .мясником, и мне говорили некоторые из их соседей, что, будучи еще мальчиком, он занимался ремеслом своего отца; когда надо было заколоть теленка, то, приступая к этому, он произносил речь в торжественном стиле…»
Другой мемуарист, Томас Плюм, записал такой рассказ о Шекспире: «Он был сын перчаточника. Сэр Джон Меннис однажды видел его отца в старости в его лавке, то был веселый, краснощекий старик, и он сказал: «Уил был добрый, честный малый и всегда любил шутить со мною».
Вероятно, эти рассказы о том, что Шекспир помогал своему отцу в его ремесленных занятиях, не лишены основания. Устные предания говорят о нем не только как о деловитом юноше. Оба только что приведенных сообщения мемуаристов говорят о шутливости юного Шекспира.
Какова бы ни была степень достоверности этих преданий, зерно истины в них, несомненно, есть. Анекдоты, рассказываемые об известных людях, как правило, отражают какие-то подлинные черты характера человека.
Сохранилось также предание о том, будто молодой Шекспир участвовал в одном соревновании с парнями из местечка Бидфорд. Соревнование состояло в том, кто кого перепьет. Возвращаясь после этого состязания домой, Шекспир якобы не добрался до отчего крова, упал под дикой яблоней и проспал там всю ночь.
Этот рассказ так же мало достоверен, как и некоторые другие предания о Шекспире. Если он и не соответствует истине, то все же дает некоторое представление о стратфордских нравах того времени.
Биографы XIX века весьма старательно оберегали Шекспира от всего, что могло бы набросить тень на его облик. Им хотелось бы представить великого драматурга человеком строгих, пуританских правил, никогда не совершавшим ошибок и не нарушавшим никаких правил общежития.
Известный шекспировед Джон Довер Уилсон справедливо обрушил массу сарказмов против тех, кто пытался превратить Шекспира из живого человека в икону. Уилсон прав, утверждая, что естественнее представить себе молодого Шекспира бурным гением, полным сил и энергии, выплескивавшейся за грани дозволенного. Только филистеры могут возмущаться при мысли о том, что кипение молодой крови приводило иногда Шекспира к поступкам безрассудным или предосудительным.
Будь Шекспир человеком строгих, пуританских правил нравственности, едва ли его привлек бы театр. А между тем, как мы знаем, он отказался от почтенной профессии перчаточника для того, чтобы стать актером, — иначе говоря, занялся делом, которое считалось в те времена унизительным.
Как бы то ни было, почти все известное о молодом Шекспире свидетельствует о постоянном нарушении им общепринятого. Это подтверждается также историей его женитьбы.

 

 Женитьба Шекспира

27 ноября 1582 года канцелярией Вустерского епископства было выдано разрешение на брак Уильяма Шекспира с Энн Хетеуэй. Шекспиру было в это время восемнадцать лет, а его жене — двадцать шесть. Через полгода, 26 мая 1583 года, в стратфордской церкви состоялось крещение Сьюзен, дочери Уильяма Шекспира.
Теперь, кажется, выяснены почти все обстоятельства женитьбы Шекспира, за исключением одного: был ли это брак по любви или он был вызван случайной связью, зашедшей столь далеко, что молодому Шекспиру пришлось принять на себя ответственность за последствия.
Жена Шекспира была дочерью Ричарда Хетеуэя, богатого фермера из деревни Шотери, находившейся в двух милях от Стратфорда. У него было семьдесят пять акров земли, и сверх того он оставил по завещанию сорок три фунта стерлингов наличными. (Половины этой суммы хватило бы в те времена на постройку хорошего деревянного дома.)
Между семьями Шекспиров. и Хетеуэев были деловые и, вероятно, дружественные связи. Джон Шекспир однажды вносил залог в поручительство за Хетеуэя, а другой раз давал денежную гарантию за него, когда тот вел какие-то имущественные тяжбы. Эти сведения, почерпнутые из судебных архивов Стратфорда, дают основание полагать, что между семьями существовала несомненная дружба и, вероятно, Уильям знал Энн с самых юных лет.
В те времена в Англии брачный контракт и венчание очень часто были лишь оформлением уже свершившегося ранее фактического брака. Еще до венчания в церкви мужчина и женщина считались состоящими в браке, если имело место обручение. Обрученные уже не имели права вступать в брак с третьим лицом. Закон признавал детей, рожденных до заключения-брака, если родители были уже обручены. Как правило, однако, во избежание недоразумений обрученные венчались для того, чтобы полностью узаконить своих детей. Нередко родители венчались буквально накануне рождения ребенка. Записи в церковноприходской книге Стратфорда свидетельствуют о том, что Шекспир и его жена были далеко не единственными венчавшимися уже тогда, когда ожидалось появление на свет ребенка.
Как сказано выше, Шекспир вынужден был просить о том, чтобы ему разрешено было венчаться без общепринятого трехкратного оглашения в церкви, на что понадобилось бы три недели. Но начиная с 1 декабря и по 13 января был период, в течение которого оглашения о вступлении в брак и венчания не разрешались, так как это было время всякого рода религиозных праздников, связанных с рождеством. Таким образом, если бы Шекспир не поспел с этой процедурой до 1 декабря, ему и его жене пришлось бы ждать полтора месяца. А ждать уже было нельзя. Так разъясняется поспешность, — с которой было совершено венчание Шекспира.
В одном из документов, относящихся к этой процедуре, имеется ошибка, долго смущавшая биографов Шекспира: писец епископской канцелярии, регистрируя разрешение на венчание, записал невесту Шекспира не как Энн Хетеуэй, а как Энн Уэтли.
Это вызвало недоумения и различные догадки биографов. Была даже придумана романтическая история о том, будто Шекспир сначала находился в близких отношениях с Энн Хетеуэй, затем решил жениться на другой девушке Энн Уэтли, но так как Энн Хетеуэй оказалась в положении, то ему пришлось венчаться именно с ней, а не с другой Энн.
Ничего подобного на самом деле не было. Настойчивость шекспироведов, пытавшихся распутать эту загадку о двух Энн, в конце концов увенчалась успехом. Один из исследователей внимательно прочитал книгу записей канцелярии Вустерского епископства и обнаружил, что в тот же день, когда писарь оформлял разрешение на брак Шекспира, он до этого делал какую-то запись, в которой фигурировало имя некоего Уэтли, повторявшееся несколько раз. Видимо, это имя навязло в памяти епископского писаря, и он по ошибке вместо фамилии Хетеуэй опять написал Уэтли.
Теперь, когда нам известна фактическая и юридическая сторона женитьбы Шекспира, уместно полюбопытствовать: был ли счастливым брак автора «Ромео и Джульетты»?
Мы знаем, что жена была намного старше его. Нельзя ли из этого сделать вывод, что она была более активным партнером в этом супружестве, чем он?
Не личными ли воспоминаниями навеяны строфы поэмы «Венера и Адонис», где полная зрелой красоты Венера в тени лесных дубрав пытается соблазнить юного Адониса? Вот они, борясь, упали на землю, она впилась в его губы губами:
Она в слепом неистовстве бушует,
Вдруг ощутив всю сладость грабежа,
В ней страсть с безумством ярости ликует,
Лицо горит, вся кровь кипит… Дрожа,
Она в забвенье отшвырнула разум,
И стыд, и честь — все умолкает разом {*}.
{* «Венера и Адонис». Перевод Б. Томашевского.}
Впрочем, может быть, это всего-навсего поэтическая фантазия. Однако то здесь, то там в пьесах Шекспира мелькают фразы, которые похожи на отражение личного опыта автора.
В «Буре» Просперо обещает принцу Фердинанду, что отдаст за него свою дочь Миранду. Однако он предупреждает его:
Но если ты кощунственной рукой
Ей пояс целомудрия развяжешь
До совершенья брачного обряда
Благословен не будет ваш союз.
Тогда раздор, угрюмое презренье
И ненависть бесплодная шипами
Осыплют ваше свадебное ложе,
И оба вы отринете его.
Так охраняй же чистоту, пока
Не озарил вас светоч Гименея {*}.
{* «Буря», IV, 1. Перевод Мих. Донского.}
Не личным ли опытом навеяны эти слова? Шекспир, как мы знаем, «до совершенья брачного обряда» «развязал пояс» Энн Хетеуэй.
И еще: в «Двенадцатой ночи» герцог Орсино говорит переодетой в мужское платье Виоле, которая служит у него пажем:
Ведь женщине, пристало быть моложе
Супруга своего: тогда она,
Обыкновеньям мужа покорясь,
Сумеет завладеть его душой.
Найди себе подругу помоложе,
Иначе быстро охладеешь к ней {*}.
{* «Двенадцатая ночь», II, 4. Перевод Э. Линецкой.}
Все это — поэзия, а документы говорят нам о семейной жизни Шекспира следующее. Через полгода после венчания у Шекспира и его жены, в мае 1583 года, родилась дочь Сьюзен. Не прошло и двух лет, как Энн родила двойню, и в феврале 1585 года в стратфордской церкви окрестили сына и дочь Шекспира Гамнета и Джудит, названных так по имени своих крестных отца и матери пекаря Гамнета Сэдлера и его жены Джудит. В двадцать один год Шекспир был отцом большого семейства, о котором он заботился всю жизнь.

Браконьер или школьный учитель?

В устных преданиях о Шекспире неоднократно упоминается о том, что он занимался браконьерством, то есть охотился в лесу, принадлежавшем частному владельцу. Первый биограф Шекспира Николас Роу рассказывает эту историю довольно подробно. По его словам, Шекспир браконьерствовал в лесу, принадлежавшем местному помещику и мировому судье сэру Томасу Люси, у которого будто бы был заповедник в Чарлькоте, где водились олени. Роу сообщает также, что сэр Томас Люси неоднократно наказывал Шекспира за то, что тот охотился в его лесах, а будущий драматург будто бы отомстил ему тем, что написал сатирическую балладу, в которой осмеял своего обидчика. Песенка еще больше рассердила сэра Томаса Люси, он усилил преследование Шекспира, и тот в конце концов оказался вынужденным бросить дела, семью и искать убежища в Лондоне.
На протяжении XVIII века эта история была уснащена дополнительными подробностями. По некоторым версиям сэр Томас Люси, поймав Шекспира, приказал выпороть его. По другой романтической версии у Шекспира даже был роман с дочерью лесничего, оберегавшего парк сэра Томаса Люси. В XVIII веке было записано несколько вариантов баллады, будто бы сочиненной Шекспиром. Наконец всю эту историю стали подкреплять ссылками на начало комедии Шекспира «Виндзорские насмешницы». Здесь судья Шеллоу обвиняет Фальстафа в браконьерстве, а тот в ответ оскорбляет судью остротой о том, что на гербе Шеллоу имеется изображение «трех вшей», тогда как на самом деле геральдический знак изображал трех ершей. Выходило, что Шекспир не забыл обиды, полученные в молодости, и много лет спустя, став драматургом, отплатил сэру Томасу Люси этой оскорбительной остротой.
Вся история о браконьерстве Шекспира является, к сожалению, вымышленной. Мы говорим, «к сожалению», так как при скудости биографических фактов о Шекспире жаль расстаться с любыми сведениями о нем, которые дошли до нас.
Прежде всего документально установлено, что у сэра Томаса Люси в те годы, когда Шекспир был молодым, не было никакого парка в Чарлькоте. Его парк находился совсем в другой местности. Неправдоподобны и другие детали этой легенды. За охоту в чужом лесу в те времена наказывали денежным штрафом или недолгим заключением под арест. Сэр Томас Люси действительно был мировым судьей того округа, в который входил Стратфорд, но по заколу он не имел права арестовывать и судить Шекспира, так как был заинтересованным лицом в данном деле. Баллада, приписываемая Шекспиру, в поэтическом отношении настолько беспомощна, что едва ли даже молодой Шекспир мог написать так плохо.
Если стихи поэта говорят о нем хоть частичку правды, то вообще не очень похоже, чтобы Шекспир любил охоту, и в частности на оленей. Олень в его описаниях всегда благородное животное. Образ раненого оленя не раз встречался у Шекспира. В «Как вам это понравится» вельможа рассказывает о том, как Жак лежал под дубом,
Чьи вековые корни обнажились
Над ручейком, журчащим здесь в лесу.
Туда бедняга раненый олень
Один, стрелой охотника пронзенный,
Пришел страдать; и, право, государь,
Несчастный зверь стонал так, что казалось,
Вот-вот его готова лопнуть шкура
С натуги! Круглые большие слезы
Катились жалобно с невинной морды
За каплей капля; так мохнатый дурень,
С которого Жак не сводил очей,
Стоял на берегу ручья, слезами
В нем умножая влагу…
…Когда ж табун оленей
Беспечных, сытых вдруг промчался мимо
Без всякого вниманья, он воскликнул:
«Бегите мимо, жирные мещане!
Уж так всегда ведется; что смотреть
На бедного, разбитого банкрота?» {*}
{* «Как вам это понравится», II, 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.}
А вот описание зайца, преследуемого охотниками:
Стоит зайчонок бедный у пригорка
На задних лапках, обратившись в слух,
Он за врагами наблюдает зорко,
К заливчатому лаю он не глух.
В тоске больного он напоминает,
Что звону похоронному внимает.
Ты видишь, он, запутывая путь,
Зигзагами летит, в росе купаясь,
Царапая себе шипами грудь,
Любых теней и шорохов пугаясь.
Топтать смиренных ведь готов любой,
А кто поможет справиться с бедой? {*}
{* «Венера и Адонис». Перевод Б. Томашевского.}
Поэт, написавший это, несомненно, питал глубокое отвращение ко всякой травле — и зверей и людей. Непохоже, чтобы Шекспир был охотником, к тому же настолько страстным, что ради удовольствия убить живое существо занимался браконьерством.
Об этом несостоявшемся факте биографии Шекспира хорошо сказал один современный нам автор, X. Пирсон: «Различные версии этой легенды говорят о том, что это история, которую кто-то слышал от кого-то, который клялся, что узнал ее от того, кто знал лично человека, с кем она приключилась».
Однако он сожалеет, что вся эта красочная легенда оказалась недостоверной. «Что Шекспир так или иначе вел себя неподобающим образом, весьма вероятно, ибо самое достоверное предание обычно основывается на факте, из которого оно вырастает; к тому же темпераментный и честолюбивый юноша, особенно если в нем бурлит еще не проявившая себя и неосознанная гениальность, неизменно совершит неподобающие поступки. Но хотя мы никогда не узнаем, какую форму приняло его буйство, — заключает Пирсон, явно иронизируя, — невероятно, чтобы человек, вскоре создавший «Ричарда III», находил выход своей скованной энергии в таком пошлом занятии, как кража оленей. Будем надеяться, что он совершил нечто более ужасное и предосудительное, чем это».
Более достоверно другое предание, сообщенное Джоном Обри. Источником его сведений был актер Уильям Бистон, отец которого тоже был актером и играл в одной труппе с Шекспиром. Обри пишет, что «Шекспир довольно хорошо знал латынь, так как в молодые годы он был учителем в деревне».
Если Шекспир действительно некоторое время занимался учительством, то, вероятнее всего, это происходило не в Стратфорде, а где-то в графстве Глостершир, по-видимому, в Костуолдском округе. В документах этой местности встречаются имена Шекспир и Хетеуэй. Возможно, это была родня Уильяма и его жены. Во второй части «Генриха IV» есть детали, свидетельствующие о близком знакомстве автора с фамильными именами, местностью и обычаями Костуолдского округа. Предполагают, что именно там Шекспир был некоторое время учителем.
Если Шекспир и покинул Стратфорд, то, во всяком случае, не из-за преследований сэра Томаса Люси. Может быть, он отправился учительствовать в Косту-олд. А может быть, как полагают некоторые биографы, примкнул к одной из актерских трупп, побывавших в Стратфорде.

 

Первое знакомство с театром

 В Англии эпохи Возрождения было еще в обычае устраивать во время праздников всякого рода игрища. Наступление лета встречали празднеством, происходившим 1 мая. «Майские игры» с плясками и хоровым пением Шекспир неоднократно упоминает в своих пьесах. Рождественские праздники также сопровождались развлечениями.
Вполне вероятно, что одиннадцатилетний Шекспир вместе со многими другими стратфордцами присутствовал на великолепном празднестве, которое граф Лейстер устроил в своем замке Кенильворт в честь прибывшей к нему в гости королевы Елизаветы. В парке был поставлен спектакль с грандиозной водной пантомимой, во время которой Орион выплывал на спине дельфина, чтобы спасти деву озера. Одна деталь в комедии «Двенадцатая ночь» (I, 2) позволяет думать, что Шекспир видел это представление в кенильвортском замке.
В комедии говорится о том, что во время кораблекрушения Себастьян
Себя к плывущей мачте привязал
И, оседлав ее, поплыл по морю,
Как на спине дельфина — Орион.
Я это видел сам {*}.
{* «Двенадцатая ночь», I, 2. Перевод Э. Линецкой.}
До того как Шекспир пришел в театр, театр приходил к нему. Как до, так и после возникновения постоянных театров в Лондоне труппы актеров постоянно путешествовали по стране, давая представления в городах и селах.
В реестрах стратфордской городской корпорации записаны гастроли многих лондонских трупп, посетивших Стратфорд. Шекспиру было пять лет, когда в его родной город пришла труппа актеров. Его отец, как мы упоминали, был в то время бейлифом, то есть городским головой, и от него зависело дать разрешение актерам на выступление перед публикой.
Когда Шекспиру было девять лет, в 1573 году в Стратфорде играли актеры графа Лейстера. В одиннадцать лет он мог видеть спектакли труппы графа Уорика и графа Вустера. В следующем году вторая из этих трупп опять посетила Стратфорд так же, как и актеры, которым покровительствовал Лейстер. Когда Шекспиру было пятнадцать — лет, в Стратфорде гастролировали две труппы: лорда Стренджа и графини Эссекс. В шестнадцать лет он мог смотреть спектакли актеров графа Дерби. Вплоть до 1587 года в Стратфорде ежегодно бывали представления странствующих актеров. В 1581, 1582 и 1583 годах ежегодно приезжало по две труппы. В 1584 году их было три. На следующий год не было ни одной. В 1586 году актеры снова посетили город, а в 1587 году происходило подлинное нашествие актеров на Стратфорд: в нем побывало пять трупп.
Мы не сомневаемся в том, что молодой Шекспир не упускал случая побывать на спектаклях заезжих актеров. Пьесы, показываемые ими, были еще довольно примитивны. В те годы в театре еще сохранялись жанры средневековой драмы мистерии и моралите. Гуманистическая драма лишь начинала развиваться, но уже появились первые трагедии и комедии, написанные в новом духе и в новой форме. В пьесах старого типа преобладала откровенная нравоучительность. Многие из новых драматических произведений трактовали авантюрные и романтические сюжеты.
Если мы вспомним труппу странствующих актеров, изображенную Шекспиром в «Гамлете» {См. «Гамлет», II, 2; III, 2.}, то получим приблизительное представление о театре, с которым Шекспир познакомился в молодые годы, живя в своем родном Стратфорде. При всем несовершенстве спектаклей бродячих актеров они пользовались большой любовью народа. Недаром многие актерские труппы находили публику везде — ив больших городах и в маленьких селениях.
Так началось знакомство Шекспира с театром. Вероятно, тогда возникла и его любовь к искусству, которое стало делом его жизни.
Около 1585 года, когда Шекспиру было немногим больше двадцати лет, он покинул Стратфорд. Может быть, он отправился учительствовать в Костуолд. А может быть, как полагают некоторые биографы, примкнул к одной из актерских трупп, посещавших Стратфорд. Может быть, наконец, он просто отправился в Лондон.
В «Двух веронцах» Шекспир вложил в уста одного из персонажей изречение:
Не развит ум у юных домоседов.
Другое действующее лицо рассказывает о том, как отцы
Шлют сыновей за прибылью и славой,
Тот — на войну, чтоб испытать фортуну,
Тот — в море, чтобы земли открывать,
Тот — в университет, во храм науки {*}.
{* «Два веронца», I, 3. Перевод В. Левина.}
Это выражение духа времени, его великих порывов к подвигам, открытиям, приключениям. Таков был воздух эпохи, и нам пора поговорить о времени, в какое жил Шекспир.

 

  ГЛАВА 2. ВРЕМЯ ЖИТЬ И ВРЕМЯ УМИРАТЬ

  Эпоха Возрождения

Люди часто рождаются с замечательными задатками, но надо, чтобы эти задатки получили возможность развития. История знает периоды безвременья, когда практическая и духовная деятельность людей оказывается обреченной на жалкие дела и растрачивается в пустыми мелочных занятиях. Весь путь развития классового общества отмечен жестоким подавлением человеческой энергии и способностей, когда благородные созидательные и творческие стремления погибали, не успев принести плодов. Если прогресс все же происходил, то он покупался ценой жертв, страданий и мученичества. Темницы, костры, виселицы, плахи, голод, нужда и преследования — через все это проходили пути прогресса, «прокладываемые людьми, боровшимися за лучшую долю для человечества. Но изредка бывали в истории классового общества периоды, когда энергия и духовные способности людей получали более благоприятные условия для своего проявления.

Шекспир жил в знаменательное время, которое уже современниками было названо эпохой Возрождения. Название укрепилось, хотя выражает далеко не все содержание, характеризующее эпоху. Эта эпоха ознаменовалась замечательными достижениями практической деятельности и духовного творчества географическими и научными открытиями, смелым взлетом философской мысли, освободившейся от шор религиозного догматизма, изумительным расцветом искусства.
Сокровищница цивилизации и культуры в сравнительно короткий исторический срок обогатилась новыми замечательными ценностями неувядающего значения. Течение истории отнесло нас далеко вперед, но, оглядываясь на пройденный путь, мы поражаемся силе первоначальной энергии, а незамутненность источников новой европейской культуры восхищает своей красотой и величием.
Эпоха, когда жил Шекспир, была переломной в истории европейского общества. Начиналась смена одной социально-экономической формации другой: умирал феодализм, рождался капитализм. И смерть и роды были затяжными. Они длились пять веков, с XIV по конец XVIII столетия. Процесс протекал неравномерно, зигзагообразно, сопровождался войнами и революционными взрывами, сотрясавшими все общественное здание, пока старый строй не был разрушен до основания.

 По определению Энгельса, многовековая борьба между силами феодального и буржуазного общества достигла кульминации в трех грандиозных классовых битвах. Первой из них была Великая крестьянская война 1525 года в Германии, второй — английская буржуазная революция 1642-1660 годов, третьей — Великая французская буржуазная революция, начавшаяся в 1789 году. Эпоха Шекспира приходится на время между первой и второй битвами сил старого и нового общества.
Общественная система и культура средневекового феодального общества, складывавшиеся в течение тысячелетия, подверглись ломке. Все области жизни были затронуты переменами.
Европа находилась в брожении. Перемены, происходившие на одном ее конце, быстро докатывались до другого. Новое либо подхватывалось всеми, либо встречалось в штыки, но так или иначе оно входило в жизнь и становилось фактом, возбуждавшим сознание людей. Мир как бы рождался заново.
Маркс назвал древнегреческую культуру порой детства человечества. Продолжая метафору, мы можем сказать, что эпоха Возрождения была временем молодости буржуазной цивилизации в Европе. Дух юности чувствуется в творениях человеческого гения той эпохи. Их отличает смелость дерзаний, сила страсти и свежесть мысли. Даже заблуждения, наивность и иллюзии людей эпохи Возрождения имеют для нас прелесть, как все молодое. Люди той эпохи задавались грандиозными задачами перестроить мир так, чтобы человеку в нем жилось правильно, красиво и счастливо.
Смельчаки бросались в неизведанное, пересекали океаны на утлых суденышках; углублялись в недра земли, ища ее сокровищ; анатомировали человеческое тело, стремясь понять источники и законы жизненной силы этого сложнейшего организма, не имея микроскопов, не обладая средствами химического анализа; устремляли взоры в небо, желая постичь беспредельность вселенной, вооруженные для этого примитивными оптическими приборами.
Самое изумительное — это то, что при столь малых средствах они достигли поразительных результатов. Этим они были обязаны прежде всего своей смелой мысли. Открытое ими заложило основу нашей культуры и цивилизации. Им принадлежит честь установления некоторых первейших истин, кажущихся теперь само собой разумеющимися, открытие и защита которых требовали смелости и жертв.
Как никогда до тех пор, люди поверили в собственные силы и возможности. Может быть, они даже были слишком самоуверенны, если принять во внимание средства, которыми они реально располагали. Это тоже черта молодости, прекрасная черта, позволявшая им дерзнуть на то, к чему человечество еще далеко не было готово. Смелейшие умы эпохи задались целью установить формы наилучшего устройства общественной жизни, которые дали бы всем и каждому равные возможности пользоваться жизненными благами. Вместо царства божия на земле, проповедуемого «отцами церкви», они возмечтали о царстве человека. Англичанин Томас Мор (1478-1535) и итальянец Томмазо Кампанелла (1568-1639) открыли человечеству его величайший социальный идеал — коммунизм, общество, основанное на труде всех людей, не знающее частной собственности, свободное от эксплуатации человека человеком, дающее всем людям равные права на благо и счастье. На место средневекового идеала отречения от земных благ они поставили идеал максимального изобилия их, доступного всем. Они хотели, чтобы каждый мог изведать всю радость жизни и насладиться ее красотой.

Самое великое открытие эпохи

Бывают в жизни отдельного человека и в истории всего человечества периоды, когда спадает груз привычного, исчезают шоры, ограничивающие поле зрения, и жизнь вдруг предстает нестерпимо ясно и сознание уже не может удовлетвориться объяснениями, которые ничего не выясняют.
Так было в эпоху Возрождения.
Люди увидели, как велика и обильна земля, на которой они жили, перед ними раскрылись возможности и перспективы, о каких раньше и не подозревали, но больше всего люди почувствовали свою собственную значимость.
Один из самых волнующих документов эпохи Возрождения — замечательное сочинение итальянского философа Пико делла Мирандолы «О достоинстве человека» (1489). Небольшого отрывка будет достаточно, чтобы показать новое понимание человека, которое возникло в эпоху Возрождения. Пусть не смутят читателя остатки религиозных предрассудков, сохраняющиеся в терминологии трактата. Внешнее благочестие было маскировкой, не мешавшей поистине революционному смыслу гуманистического прославления безграничных сил и возможностей человека. Пико делла Мирандола писал:
«В конце дней творения создал бог человека, чтобы он познал законы вселенной, научился любить ее красоту, дивиться ее величию. Я, — говорил творец Адаму, — не прикрепил тебя к определенному месту, не обязал определенным делом, не сковал необходимостью, чтобы ты сам, по собственному желанию избрал место, дело и цель, какие ты свободно пожелаешь, и владел ими. Ограниченная у остальных существ природа внутренне стеснена законами, мною установленными; ты лишь один, не сдерживаемый никакой узостью границ, по своему произволу очертишь границы той природы, в чьи руки я отдал тебя. Посреди мира поставил я тебя, чтобы тебе легче было проникнуть взором в окружающее. Я создал тебя существом не небесным, но и не только земным, не смертным, но и не бессмертным, чтобы ты, чуждый стеснений, сам себе делался творцом и сам выковал окончательно свой образ. Тебе дана возможность упасть до степени животного, но также и возможность подняться до степени существа богоподобного исключительно благодаря твоей внутренней воле» {Цитируется по книге А. К. Дживелегова «Возрождение», стр. 33. М.-Л., 1925.}.
На протяжении всех средних веков людей убеждали, будто их величайшее несчастье в том, что они люди. Великая революционная мысль эпохи Возрождения провозгласила, что быть человеком — счастье. То была идея, перевернувшая все отношение к жизни. Против нее особенно ополчились все силы старого миропорядка, но она все больше завоевывала признание. Ею было проникнуто все замечательное в искусстве эпохи Возрождения. Она звучит и у Шекспира в «Гамлете»: «Что за мастерское создание — человек! Как благороден разумом! Как бесконечен способностью! В обличий и движении — как выразителен и чудесен! В действии — как сходен с ангелом! В постижении — как сходен с божеством! Краса вселенной! Венец всего живущего!» В этих словах шекспировского героя получила выражение одна из величайших гуманистических идей эпохи. Забегая вперед, надо, однако, сказать, что и Гамлет и его творец видели не одно лишь величие, но и то искажение, которому подвергалась человеческая природа в силу противоречий общественного развития. Но об этом будет сказано дальше.

   Абсолютная монархия в Англии

Эпохе Шекспира предшествовал длительный период английской истории, когда ясно обозначился кризис феодального общества. Борьба между дворянством и королевской властью и внутренние раздоры в среде господствующего класса достигли своей кульминации в кровавой междоусобице, оставшейся в истории под названием войн Алой и Белой розы (1455-1485). Этот период английской истории изображен Шекспиром в его пьесах «Генрих VI» (три части) и «Ричард Ш».
Конец междоусобью положил новый король Генрих VII, основатель династии Тюдоров. Он запретил феодалам иметь собственные дружины. Отныне только король мог содержать войска.
Генрих VII положил начало превращению Англии в централизованное государство, в котором вся жизнь подчинялась королю. Ни один средневековый король Англии не обладал таким могуществом, как монархи из династии Тюдоров.
При его сыне, Генрихе VIII, королевская власть стала еще более могущественной. Если его отцу удалось укротить феодальных баронов и лишить их былого политического значения, то Генрих VIII вступил в борьбу с католической церковью. Ее центр, как известно, находился в Риме. Через своих полномочных представителей, кардиналов, папы диктовали королям свою волю. Влияние церкви зиждилось отнюдь не на духовном авторитете, а на реальном экономическом факторе — она владела третью всех земель страны. На нее работали десятки тысяч людей.
Генрих VIII вступил в конфликт с Римом по личному поводу. Ему полюбилась фрейлина его жены Екатерины. Он пожелал развестись с женой, чтобы вступить в новый брак. Римский папа воспротивился этому. Жена Генриха VIII была испанской принцессой. Папа не мог поссориться с королем Испании главной военно-политической опорой католицизма в Европе. Не получив разрешения на развод, Генрих VIII порвал с Римом, перестал повиноваться папе и объявил о том, что отныне он сам будет главой церкви Англии. Совершив этот акт (1534), он соединил в одном лице политическую и духовную власть.
Стремясь подорвать экономическую основу могущества церкви, Генрих VIII конфисковал все принадлежавшие ей земли. Он закрыл монастыри и выгнал из них всех монахов. Король потребовал, чтобы все священники и епископы присягнули на верность ему. Отныне церковь стала послушным орудием в руках короля. Укрепление королевской власти сопровождалось, таким образом, падением духовного господства церкви. Это сказалось на всей жизни общества. Удар, нанесенный церкви, изменил духовную атмосферу в стране. Это открыло возможности для развития науки, для распространения новой, гуманистической идеологии.
Переворот в жизни английского общества осуществлялся отнюдь не мирными средствами. Огромные массы людей чувствовали на себе последствия перемен, произведенных Генрихом VII и Генрихом VIII. Остались без средств существования тысячи людей, служившие в дружинах феодалов. Еще больше бездомных появилось, когда из монастырей выгнали монахов. Одновременно с этим помещики захватывали общинные земли крестьян, выгоняли землепашцев из деревень и превращали поля в пастбища для овец, чтобы затем торговать шерстью.
Вся эта огромная масса бездомного и безработного люда скиталась по стране. Бродяжничество, воровство и грабежи стали массовыми.
Чтобы держать народ в узде, власть прибегала к жестоким мерам. Атмосфера страха царила повсюду. Никто не мог быть уверен в своей безопасности. Не имея никакого контроля над собой, король через свой государственный аппарат привел народ к полной покорности.
Когда на престол взошла дочь Генриха VIII от его первой жены, Мария Тюдор, в стране произошел новый переворот. Новая королева восстановила связь с римской церковью и стала преследовать всех, кто поддерживал антикатолическую политику ее отца. Запылали костры, и на них сжигали еретиков. Католическая реакция в стране длилась недолго. В 1558 году Мария умерла, и престол перешел к дочери Генриха VIII от второй жены — Елизавете.
Елизавета вернулась к порядкам, установленным ее отцом. Англичанам пришлось пережить еще одну перемену религии.
В царствование Елизаветы в полной мере сохранилась абсолютистская власть. Разветвленный государственный аппарат держал в повиновении массы народа, а тайная полиция зорко следила за малейшими проявлениями крамолы.
Старые порядки и старая религия еще имели своих сторонников. Они лелеяли надежду восстановить прежнее. Сторонники феодализма и католической церкви опирались на помощь извне. Самой крупной феодально-католической державой Европы была Испания. Испанский король Филипп II, действуя через тайную агентуру, помогал заговорщикам, боровшимся против правительства Елизаветы. Они подогревали внутренние неурядицы.
Правительство Англии следило за деятельностью сторонников католицизма. От времени до времени устраивались суды над заговорщиками, которых казнили публично при большом стечении народа.
Время царствования Елизаветы отнюдь не мирная эпоха.
Народные волнения, антиправительственные заговоры и опасность испанского вторжения держали страну в вечном напряжении.
Вместе с тем в обществе происходили глубокие социальные сдвиги. Старые феодальные порядки все больше вытеснялись новыми, возникавшими на почве растущих элементов буржуазного строя.
Выросла и превратилась в могущественную силу буржуазия. Она обогащалась разными путями. Процветали ростовщичество, торговля, морской грабеж и другие формы наживы. Денежно-торговый капитал стал столь могущественным, что государственная система в значительной мере зависела от него. Елизавета вступила на престол, унаследовав от своих предшественников огромную сумму государственного долга. За сравнительно короткий срок ей удалось наладить финансовую систему страны, произвести денежную реформу и создать устойчивую валюту, но в этом не было никакой государственной мудрости с ее стороны или со стороны ее дворянских сановников. Все это было совершено при помощи капиталов английских купцов и банкиров и благодаря энергии и деловитости капиталиста Томаса Грешема, который был первым советником королевы в этих делах. Посредством крупных финансовых операций, проведенных в международном масштабе, абсолютная монархия получила солидную финансовую базу. Но она находилась в постоянной зависимости от крупных капиталистов лондонского Сити.
Эти последние создали ряд разбойничье-коммерческих компаний, которые вели торговлю и морской грабеж во всех доступных концах земли. Русская компания, основанная в 1553 году, при Елизавете развила огромную деятельность. Она торговала с Балтийскими странами и с Россией, ввозя в Англию корабельный и строительный лес, пеньку и воск, и протянула свои щупальца до Персии. Левантская компания ввозила с Востока шелк и пряности. Компания Восточной Индии импортировала шелк-сырец, перец и другие колониальные товары. Коммерсанты, торговавшие с Африкой, привозили золото, слоновую кость и другие драгоценности. Специальная компания «купцов-авантюристов» была основана для «открытия областей и мест еще не известных», для расширения торговли и колониального грабежа.
Эти компании снаряжали далекие экспедиции, и их корабли, охотившиеся за самыми разными товарами, попутно делали географические открытия.
Правительство Елизаветы поддерживало, эти коммерческие и разбойничьи экспедиции. Так, Елизавета дала в 1561 году Африканской компании в пользование четыре военных судна на условии, что за это ей будет предоставлена треть дохода от экспедиции. А доходы эти были огромными. Торгово-пиратская экспедиция Фрэнсиса Дрейка принесла в 1580 году 4 700 процентов дохода на вложенный капитал. Это была рекордная цифра. Обычно же доход компании исчислялся примерно в 300-400 процентов, хотя, конечно, бывали экспедиции убыточные. В целом, однако, заморская торговля и пиратские грабежи английских купцов-мореходов приносили огромные доходы, рынок обогащался невиданными ранее товарами.

Характеры

То, что мы называем духом времени, на самом деле есть определенное состояние реальных жизненных условий и соответствующее им направление развития характеров. Во все времена есть люди, мимо которых история проходит, не задевая их. Были такие и в эпоху Возрождения. Но не ими меряется время. Его особенности воплотились в тех, кто жил, а не прозябал. Если Шекспир славится как создатель титанических характеров, то этим он был обязан своему времени.
Эпоха Возрождения отмечена в Англии деятельностью многих выдающихся людей. Разным было их происхождение, разными были общественное положение и род деятельности. Но общее у них это то, что все они были овеяны авантюрным духом эпохи, очертя голову бросались в походы, битвы, плавания, искали новые земли, знания, богатства, славу, жили ярко, значительно.
Каждый англичанин времен Шекспира знал имя Фрэнсиса Дрейка, отважного мореплавателя, пирата и основателя английского флота, одержавшего решающую победу над испанцами, пославшими против Англии свою «Непобедимую Армаду».
Один из двенадцати сыновей безвестного бедняка, родившийся около 1540 года, Дрейк был на четверть века старше Шекспира. Мальчиком Дрейк служил у одного судовладельца, занимавшегося каботажным плаванием. Годы, проведенные на море, закалили его и пробудили в нем замыслы великих путешествий. В двадцать пять лет он совершает первое путешествие через Атлантический океан. Второе плавание, совместно с Джоном Хоукинсом, заканчивается для него неудачно, но он не унывает и отправляется снова и снова по морям, грабя испанские суда, совершая набеги, на испанские колонии в Вест-Индии. Сначала ‘ он действовал на свой страх и риск, потом стал пользоваться негласной поддержкой правительства. В тридцать семь лет он отправился в кругосветное путешествие и после многих приключений три года спустя пристал к английскому берегу. Вскоре после этого он снова совершает морские набеги на испанские колонии, а затем вынашивает план высадки в самой Испании. Конфликт между Англией и Испанией достиг уже того предела, когда стало ясно, что война неизбежна. Дрейк предложил первыми напасть на испанцев и драться на их земле. Осторожная королева отвергла его план. Тогда приготовились к высадке в Англии испанцы. Дрейк, Хоуард и другие мореплаватели во главе судов ожидали приближения испанского флота. Адмиралы развлекались игрой в шары, когда морская разведка донесла о приближении «Армады». Но Дрейк спокойно заметил: «У нас еще достаточно времени, чтобы успеть закончить игру, а затем ударим по испанцам». Ему было сорок четыре года, когда он во главе флота одержал историческую победу над морскими силами Испании. Но он мечтал разгромить испанцев на их собственной земле и готовил мощный удар. В следующем году вместе с Норрисом он отплыл во главе флота для высадки в Испании, но не смог добиться значительного успеха. Несколько лет он провел в мирном труде на берегах Англии, но море продолжало манить его. И когда ему было пятьдесят пять лет, — а Шекспиру, в то время шел тридцать первый год, и он уже писал «Ромео и Джульетту», — Дрейк отправился с Хоукинсом в новый набег на испанскую Вест-Индию. Неудачи преследовали английских адмиралов с самого начала плавания. Когда они достигли Порто-Рико, умер Хоукинс. Вскоре после этого Дрейк заболел и умер 28 января 1596 года, оставив современникам и потомству память о своем великом мужестве.
Другой современник Шекспира, овеянный легендарной славой, — Филипп Сидни, аристократ, придворный, дипломат, полководец, поэт, прозаик, теоретик искусства. Он оставил по себе память в истории страны и в ее искусстве. Его сонеты «Астрофил и Стелла» послужили одним из образцов Шекспиру. Его роман «Аркадия» стал любимейшей книгой нескольких поколений, и здесь Шекспир нашел прототипы для Глостера и его сыновей в «Короле Лире». Трактат Сидни «Защита поэзии» стал теоретическим манифестом английского гуманизма в литературе.
Сидни родился в 1554 году и был на десять лет старше Шекспира. За тридцать два года он пережил, испытал и сделал столько, сколько многим не удавалось и за девяносто лет. Он умер в 1586 году на поле битвы во Фландрии, умер красиво, как последний рыцарь и первый гуманист Англии, отклонив поданную ему кружку воды со словами: «Дайте ее тому солдату, мне она уже не нужна».
Уолтер Рали родился в 1552 году и был на двенадцать лет старше Шекспира. Выходец из мелких дворян, он получил образование в Оксфорде, сражался на стороне гугенотов во Франции, когда ему было семнадцать лет, стал полковником в двадцать восемь, придворным в двадцать девять, наместником Корнуола в тридцать один, начальником королевской гвардии в тридцать пять лет. Трижды совершил он морские плавания в Виргинию, пытаясь колонизовать ее, попал в тюрьму за то, что соблазнил фрейлину королевы Елизаветы, был выпущен и прощен, когда женился на своей жертве; покинул супружеский очаг в поисках сказочной страны золота Эльдорадо, вместо этого исследовал Гвиану, вернулся с тысячами рассказов о морских путешествиях в неизведанных краях Америки, попал в немилость за атеизм, не успел понести наказание от Елизаветы, так как она умерла, но угодил в опалу при Джеймзе I, который заподозрил его в заговоре и посадил в Тауэр. В краткий период после возвращения из Гвианы Рали был главой кружка завсегдатаев таверны «Сирена», где бывал Шекспир. Мужественное поведение на суде оттянуло его казнь. Король не посмел отрубить голову любимцу лондонского народа, несмотря на смертный приговор, подписанный судом. Двенадцать лет пр.осидел Рали в Тауэре, коротая .время в литературных трудах и ученых занятиях. Там он начал писать «Всемирную историю». В год смерти Шекспира Джеймз I выпустил Рали из тюрьмы с условием, что тот отправится в экспедицию и привезет золото, в котором казна испытывала недостаток. Ему было приказано не обижать испанцев и не грабить их, так как Джеймз I хотел примириться с Испанией. Рали не нашел золотых копей, которые искал, нарушил приказ о вежливом обхождении с испанцами. Когда он с пустыми руками вернулся в Англию, король приказал привести в исполнение приговор пятнадцатилетней давности, и Рали кончил жизнь на плахе в 1618 году.
Философов обычно считают людьми, отрешенными от повседневных суетных интересов. Такое представление, однако, никак не соответствует биографии величайшего мыслителя Англии в эпоху Возрождения. Франсис Бэкон родился на три года раньше Шекспира. Его отец был вельможей, хранителем королевской печати. Сын начал с изучения юриспруденции, затем был послан с посольством во Францию. Побывав в Италии и Испании, вернувшись на родину, он занялся политической деятельностью. Будучи членом парламента, участвовал в политических интригах, вошел в доверие к фавориту королевы Эссексу. Когда тот попал в немилость, отрекся от него, а после неудачного мятежа Эссекса вызвался быть обвинителем на его процессе. При Джеймзе I занимал последовательно должности делопроизводителя Звездной палаты (верховный суд), генерального прокурора, члена тайного совета короля, лорда — хранителя печати и, наконец, лорда-канцлера (главного министра). В этой должности он пробыл всего три года. Его сместили за непомерное взяточничество, приговорили к уплате в казну сорока тысяч фунтов стерлингов, лишили права быть членом парламента и заточили в Тауэр бессрочно, пока королю не заблагорассудится освободить его. Сумму штрафа, однако, скостили, а самого Бэкона выпустили из тюрьмы, где он просидел всего четыре дня. После этого он мирно прожил еще пять лет в своем поместье.
Законовед, дипломат, государственный деятель, придворный, Бэкон находил еще время для научных и литературных занятий. Он начал с нравоучительных «Опытов», а затем выступил с философскими трактатами «Развитие науки» (1605), «Новый Органам» (1620), написал исторический труд «История Генриха VII» (1622), утопию «Новая Атлантида» (1622-1624), составил книгу юмористических изречений и анекдотов «Апофегмы» (1624), опубликовал несколько трудов по законоведению. Уже будучи опальным и тяжелобольным, продолжал научные занятия и умер от простуды, которую схватил во время опыта по замораживанию кур.
Не только мужчины, но и женщины эпохи дали образцы выдающихся личных качеств.
Королева Елизавета была личностью незаурядной не только по своему положению. Дочь второй жены Генриха VIII, Анны Буллен, она после казни матери осталась сиротой, была объявлена незаконнорожденной и, ведя скромный образ жизни, предавалась изучению наук под руководством одного из лучших ученых того времени, Роджера Эшема. В двадцать три года, после смерти Марии Тюдор, она была возведена на престол и правила страной без малого полвека. Когда родился Шекспир, ей было тридцать один год.
Елизавета знала латынь, древнегреческий и древнееврейский, была начитанна в истории и разбиралась в законоведении, умела лавировать среди политических опасностей эпохи, когда страну раздирали экономические, социальные, политические и религиозные противоречия, ловко вела международные политические интриги, создала блестящий двор, любила пышность и церемонии, хитростью и силой держала в узде фаворитов, которым доверяла управление страной. Можно как угодно оценивать ее моральные качества, но несомненно, что она была незаурядной личностью.
Вообще с моралью в эпоху Возрождения обстояло не очень благополучно. Шекспир это отразил в своих произведениях, где наряду с прекрасными образами людей гуманистического склада показал всякого рода авантюристов и злодеев. Среди его персонажей немало таких, которые отличаются двойственностью: это незаурядные личности, отдающие ум и энергию антиобщественным и бесчеловечным целям {См. А. Луначарский, «Бэкон в окружении героев Шекспира» в кн. А. Луначарский, Статьи о литературе. М., 1957.}.
Мы бегло познакомились с обликом некоторых выдающихся людей английского Возрождения.
Это лишь несколько наиболее громких имен. Таких людей были десятки. И не только среди политических деятелей, но и в среде, близкой Шекспиру. Мы еще будем иметь возможность познакомиться с его собратьями по драматическому искусству — Марло, Грином, Беном Джонсоном. Все они тоже были охвачены авантюрным духом эпохи.
Может быть, эти несовершенные эскизы помогут читателю увидеть, что реальные люди эпохи, о которых мы говорили, сродни персонажам драм Шекспира. То, что они совершили в жизни, Шекспир был в состоянии понять и пережить в своем воображении как поэт. Если они вкладывали энергию и темперамент в политику, войны, морские походы, научную деятельность, он все силы отдал творчеству. Здесь проявился его темперамент, и едва ли кто-нибудь скажет, что его страсть художника уступала темпераменту Дрейка, Сидни, Рали, Бэкона. В этом отношении он был таким же бурным гением английского Возрождения, как и они.

 Почти все они оставили не только память о громких делах. Они прославились и как характеры. От их подвигов, исканий, дерзаний менялась жизнь, расширялись горизонты видения человечества. Они оставляли после себя нечто весьма реальное — победы, влиявшие на ход истории, новооткрытые земли, новооткрытые истины, новые, входившие в обиход предметы, знания, необходимые для практики, мысли, обогащавшие умы, творения искусства, приносившие понимание красоты жизни. Главное, чем они обладали, был характер — могучий человеческий характер. Печать его лежит на всех деяниях эпохи, особенно на творчестве Шекспира.

Жизнь – драма

В только что рассказанных нами судьбах нескольких елизаветинцев нельзя не заметить, что жизнь каждого из них полна драматизма. Поразительны их энергия и смелость. Они ставят перед собой грандиозные задачи. Жизнь каждого из них — борьба, требующая огромного напряжения душевных сил. Они знают победы, но им приходится испытывать и поражения. Однако ничто не может ни сломить их, ни остановить.
Даже судьба Елизаветы была в какие-то периоды драматична. Молодость она прожила под постоянной угрозой казни. Потом вдруг неожиданно произошел переворот в ее судьбе, и казнить других стала она. Процарствовав полвека, проведя страну через все опасности, она могла убедиться под конец, что ни она, ни ее советники ничего не могли придумать, чтобы решить самые насущные для народа проблемы. Свое царствование она закончила бесславно в обстановке растущего недовольства народа.
Впрочем, эту королеву мы все же исключим из числа подлинно драматических персонажей эпохи. Другое дело ее соперница — королева Шотландии Мария Стюарт.
Мария Стюарт была католичкой и воспитывалась во Франции, где была выдана за французского короля Франциска II. В восемнадцать лет она осталась вдовой и вернулась в Шотландию, где к тому времени у власти были протестанты. Королева-католичка с самого начала оказалась в конфликте со значительной частью феодалов, горожан и крестьян, стоявших за новую веру. Женщина необыкновенной красоты, Мария Стюарт путала все политические карты своими любовными похождениями, и ее, по-видимому, не без основания считали виновной в смерти ее второго мужа, лорда Дарнли. Убит был также ее фаворит итальянец Риццио.
Поведение королевы как в личной жизни, так и в качестве правительницы государства вызывало большое недовольство. В 1568 году восставшие шотландцы заточили ее в замок Лохлевен. Она пыталась вернуть себе власть путем заговоров, в которых ей помогали ее приверженцы, но, не преуспев в этом, вынуждена была бежать из Шотландии.
Мария Стюарт обратилась за покровительством к английской королеве Елизавете. Та обещала предоставить ей убежище, но вместо этого заточила в замок Фотрингей, и здесь шотландская королева провела около десяти лет. Ее приверженцы безуспешно создавали заговоры, чтобы освободить свою королеву. Сторонники католицизма видели в Марии Стюарт фигуру, которую можно было противопоставить Елизавете. Так как у Елизаветы не было детей, то по своим родственным связям шотландская королева была самым законным претендентом на английский престол.
Римский папа, французский и испанский короли организовывали заговоры против Елизаветы. Так как Мария Стюарт была в той или иной степени причастна к этим заговорам, Елизавета предала ее суду. Шотландская королева была приговорена к смертной казни, но исполнение приговора было отложено на неопределенное время. Когда стало известно, что Испания готовится напасть на Англию, Елизавета сочла нужным принять решительные меры и устранить опасную для нее соперницу. В 1587 году Мария Стюарт была казнена.
Шекспиру в это время было двадцать три года. Вероятно, он в это время был уже в Лондоне и вместе со всеми ощущал тог накал политических страстей, который предшествовал вооруженному столкновению между Англией и Испанией. В Англии отлично понимали, что столкновение неизбежно, и к нему готовились. Страна вооружалась, строились корабли, ковалось оружие.
В это критическое время, когда на карте стоял вопрос. о судьбах государства, буржуазия и народ встали на поддержку королевы. Для всех было очевидно, что победа Испании вернет страну к старым феодальным порядкам, а буржуазные элементы Англии, конечно, ни в коей мере не желали этого. Лондонское Сити горой стояло за королеву и за новые религиозные порядки. Купцы и банкиры понимали, что одного сочувствия и моральной поддержки недостаточно. Они раскрыли кошели, и в государственную казну посыпались пожертвования на вооружение. День и ночь работали лондонские оружейные мастерские и кораблестроительные верфи. Добровольцы записывались во флот и в сухопутные войска. Англия готовилась к встрече врага, и мыслью о предстоящей войне жили все.
В 1588 году долго ожидаемое столкновение, наконец, произошло. Испанский король Филипп II выслал против Англии огромный, хорошо снаряженный флот, которому было дано гордое название «Непобедимая Армада». Англия противопоставила этому свой флот, состоявший из множества небольших, но очень маневренных судов.
Не успел испанский флот встретиться с английским, как он попал в бурю, сильно потрепавшую корабли. Испанцам пришлось вступить в борьбу сразу после этого, и то, что начато было бурей, довершили английские военные суда: они разгромили могущественный испанский флот. Благодаря своей подвижности и большой маневренности они одолели громоздкие и неповоротливые испанские галеоны.
Едва ли сами англичане рассчитывали на такую полную и блестящую победу. Торжество было всеобщим, страна ликовала. Народ переживал большой подъем патриотических чувств.
Для народа война всегда является драматическим событием в его судьбе. Сейчас помнятся лишь имена Дрейка и Хоуарда, но сколь ни даровиты были морские военачальники, эту войну, как и всякую другую, выиграл народ, отдавший свой труд и кровь для спасения страны.
Драматичны были судьбы отдельных людей, судьба всей страны в целом. Эпоха Шекспира отмечена грандиозными социальными трагедиями: погибали под натиском буржуазного развития целые сословия старого общества: вымирало рыцарство, вытеснялось из деревень патриархальное крестьянство. Драматизмом была проникнута вся жизнь эпохи. Поэтому она и породила великую драму и великого драматурга.

 

 

 ГЛАВА 3. НАЧИНАЮЩИЙ ДРАМАТУРГ.

 

Лондон в конце XVI века

Около 1585 года Шекспир покинул родной город и через некоторое время оказался в Лондоне.
Население Лондона, в конце XVI века самого большого города Англии, достигало двухсот тысяч. Не все жители селились в самом городе. Уже в те времена Лондон оброс пригородами, тесно связанными со столицей.
Юридически Лондоном именовалась только та часть города, которая теперь сохранила название Сити, что по-английски и означает «город». Лондон имел довольно независимое самоуправление.

Лондон был обнесен стеной, из ворот которой открывались пути в разные концы страны. За стеной было несколько поселений, не подлежавших юрисдикции городских властей.
Лондон был по преимуществу городом купцов и ремесленников. Здесь находились лавки, мастерские и конторы торговых компаний, которые вели дела со всеми частями света, куда только достигали английские суда. Здесь же находилась биржа, являвшаяся центром коммерческой деятельности. Когда Шекспир изображал в «Венецианском купце» встречу Антонио и Шейлока, то он представлял себе не венецианское Риалъто, а лондонскую биржу.
Высшая аристократия и королевский двор жили не в самом Лондоне, а к западу от него вдоль левого берега Темзы, где высились здания дворцов и среди них резиденция королевы Елизаветы — Уайт-холл. Вместе с другими актерами Шекспир бывал в этих дворцах, играя перед высокопоставленными лицами.
На другом краю Лондона, в его восточной части, находился мрачный каменный замок Тауэр — тюрьма для государственных преступников. В замке совершались казни осужденных за государственные преступления.
В пьесах Шекспира, посвященных истории Англии, Тауэр изображается неоднократно. Для него, как и для всего народа, Тауэр всегда связан с воспоминаниями о злодействах правителей страны. Здесь по приказанию Ричарда III были убиты его брат Кларенс и племянники — юные принцы, имевшие большие права на престол, чем сам Ричард. В комнате казней здесь отрубили голову Томасу Мору и королеве Екатерине Арагонской, жене Генриха VIII, а также его второй жене Анне Буллен, матери королевы Елизаветы.
Для казни уголовных преступников в Лондоне было другое место — холм Тайберн. Здесь казнили бродяг, воров, разбойников, которых в зависимости от приговора суда подвергали повешению, четвертованию или отсечению головы. Сюда в дни казни стекалось огромное количество народа. Головы казненных потом на высоких пиках выставлялись на лондонском мосту для всеобщего обозрения.
Город жил бурной жизнью, кипела работа в мастерских, бойко торговали купцы, по улицам ходили солдаты, слонялись моряки с кораблей, прибывших из разных стран.
Улицы были немощеные, с ухабами, — но ничто не могло остановить бурной жизни столицы. Всадники, экипажи, пешеходы двигались по всем направлениям.
По улицам Лондона слонялось много пришлых и приезжих людей. Провинциалы были выгодной добычей для всякого рода жуликов. Среди последних даже возникло особое ремесло, именовавшееся «ловлей кроликов», то есть простаков. Изобретательные мошенники придумывали разные способы, чтобы облегчить кошельки провинциалов. Современник Шекспира драматург Роберт Грин рассказал о проделках этих мошенников в своих памфлетах, а Шекспир не раз изображал, как выманивают деньги у таких простаков. Этим занимались и веселый сэр Тоби Белч, дурачащий провинциала сэра Эндрью Эйгьючика («Двенадцатая ночь»), и злобный Яго, водящий за нос простака Родриго.
Одним из центров лондонской жизни был величественный собор Святого Павла. Огромное здание собора было самым замечательным архитектурным сооружением Лондона. Здесь происходили всякие сборища, и отнюдь не только для религиозных целей. Конечно, в храме в положенное время совершались богослужения. На паперти, на удобной подставке, была положена библия в переводе на английский язык, и желающие могли слушать здесь чтение вслух религиозных легенд.
Но сюда приходили не только молиться и слушать чтение библии. Здесь назначались свидания друзей, сюда приходили дельцы в поисках клиентуры, и часто тут же совершались всевозможные сделки. Рядом с собором было место встреч лондонской «золотой молодежи». Франты приходили сюда щегольнуть модными нарядами, нередко заимствованными у итальянцев или французов. Здесь же толкались бедные молодые люди, искавшие знатных и щедрых покровителей.
Невдалеке от собора находился центр книгопечатания и книжной торговли. Здесь помещались почти все лондонские типографии и книжные лавки. Уже в те времена печатные станки выпускали большое количество разнообразной литературы. На прилавках книготорговцев лежали книги, проповеди, хроники и летописи из истории Англии, географические сочинения, описания разных путешествий, книги по черной магии, сочинения естествоиспытателей, учебники латыни, словари французского и итальянского языков, руководства по сельскому хозяйству, справочники по домоводству, поэмы, романы и пьесы.
Значительное место среди этой литературы занимали популярные книжки, написанные в форме вопросов и ответов и сообщавшие полезные сведения о самых различных вещах. Из них можно было узнать, как варить пиво, вычислить сложные проценты, выращивать недавно привезенный из Америки картофель. Они сообщали также, чем прославились Юлий Цезарь и Тамерлан, кто такие были Юпитер и Венера, каковы нравы обитателей Африки, какие звери существуют в Азии, как управлять парусными судами, как вязать кружева и как писать стихи. Эти книжки пользовались большим спросом, так как в доступной форме давали практические советы, излагали любопытные факты и занятные небылицы. Мы не обидим Шекспира, предположив, что какие-то знания в самых различных областях, обнаруженные в его пьесах, он мог почерпнуть из такого рода справочников и пособий.
Газет тогда еще не было (они появились в Англии через полвека), но все сколько-нибудь примечательные события получали печатный отклик. В больших количествах издавались так называемые уличные баллады. Это были небольшие листовки с гравюрой и текстом. Здесь в стихах излагали политические события и новости уголовной хроники, рассказывали о сухопутных сражениях, происходивших на континенте, о морских битвах у берегов Франции, Испании или Вест-Индии, описывали преступления и казни, эпидемии и пожары, сообщали о прибытии иноземных послов.
Не было ни одного сколько-нибудь интересного события, на которое плодовитые сочинители баллад не откликались бы буквально в тот же лень. Баллады стоили дешево и покупались нарасхват. Эти баллады были приспособлены к ритму какой-нибудь известной песни, и сочинитель или продавец баллады исполнял ее перед толпой, после чего покупатели платили свои гроши за листовку с текстом.
Когда театр занял большое место в жизни Лондона, темами таких баллад стали наиболее популярные спектакли. Сохранились баллады о «Короле Лире и его трех дочерях», о «Венецианском ростовщике Гернуте» и некоторые другие песни на сюжеты пьес Шекспира и его современников.
В Сити находились спокойные деловые кварталы суровых буржуа-пуритан, а за городской стеной было несколько злачных мест, куда устремлялись любители кутежей и разврата. Там слышались пьяные песни и крики, стоны раненых и вопли женщин. В своих произведениях Шекспир отразил и это. В «Мера за меру» и «Перикле» изображены сводня, вышибала и завсегдатаи публичных домов.
В районе расположения дворцов порядок охранялся вооруженными слугами королевы и знати. В Сити была городская стража, содержавшаяся муниципалитетом. По ночам стражники с алебардами и фонарями обходили улицы. Такого рода стражников мы видим у Шекспира в его комедии «Много шума из ничего». Это была не очень надежная охрана общественного порядка и личной безопасности.
Город кишел бродягами и преступниками. Каждый сам должен был заботиться о том, чтобы ночью в его дом не вторглись грабители и чтобы на него не напали на улице бандиты. Ношение оружия было тогда обычным делом. Редко кто из мужчин выходил на улицу без кинжала за поясом или шпаги на боку. Даже пустяковые уличные перебранки иногда завершались ударами шпаг или кинжалов. Нередко происходили вооруженные столкновения между челядью знатных семей, находившихся во вражде друг с другом.
И все же Лондон был одним из самых культурных городов тогдашней Европы, в нем жило много ученых людей — врачей, законников, знатоков иностранных языков. Сюда приезжали архитекторы и художники из Италии, Франции, Голландии, чтобы строить дворцы и писать портреты знатных и богатых лиц.
Университета в Лондоне не было, но несколько школ служили подлинными рассадниками знаний. Если университеты Оксфорда и Кембриджа готовили преимущественно священников и учителей, то в Лондоне были высшие юридические школы, так называемые Инз-оф-корт, дававшие чисто светское образование (в отличие от университетов, где изучение богословия все еще занимало важнейшее место). Студенты юридических школ были ^большими любителями театра и сами разыгрывали пьесы на латыни и на английском языке.
Лондонцы любили музыку. В домах аристократов были свои оркестры. По улицам бродили певцы, собиравшие слушателей во дворах гостиниц, на рынках и площадях. Большой популярностью пользовались церковные хоры мальчиков. Эпоха Возрождения отмечена в Англии не только расцветом драмы и поэзии, но и возникновением замечательной музыки. Крупнейшим композитором того времени был тезка Шекспира органист Уильям Бэрд (ок. 1540-1623).
Излюбленными развлечениями горожан были петушиные бои и травля медведей собаками. В специально огороженных местах на арене стравливались петухи, а публика, наблюдавшая это зрелище, заключала денежные пари о том, какой из петухов победит. Такие же пари имели место и в загонах, где происходила травля медведя. Зверя привязывали к столбу цепью, натравливали на него некормленых собак, и завязывалась кровавая борьба, доставлявшая зрителям не менее острые впечатления, чем публичные казни.
В Лондоне было большое количество постоялых дворов и таверн. Разнообразные вывески приглашали посетителей к обильной еде и выпивке. Таверны были своего рода клубами. В каждом квартале города жители облюбовывали себе такое место для встреч и попоек. Одной из лучших таверн была «Кабанья голова», запечатленная Шекспиром в «Генрихе IV», Другая таверна, «Сирена», стала местом встреч драматургов и поэтов.
В этот Лондон, центр политической жизни страны, средоточие его культуры и коммерции, вскоре после 1585 года пришел молодой Шекспир. Хотя мы не знаем точной даты его появления в столице, тем не менее почти несомненно, что именно здесь он пережил те бурные годы, когда вся страна ожидала исхода давно уже длившейся борьбы между Англией и Испанией.
Ни одно впечатление не проходит бесследно для художника. Когда мы читаем «Гамлета», то в речи Марцелла слышим отголоски тех времен, когда в Лондоне была «строгость караулов, стесняющая граждан по ночам», и всякий мог наблюдать, как происходит
литье всех этих медных пушек
И эта скупка боевых припасов,
Вербовка плотников, чей тяжкий труд
Не различает праздников от будней… {*}
{* «Гамлет», I, 1. Перевод М. Лозинского.}
Запомнил он, как за днями и ночами тревоги наступил, наконец, день торжества, когда победившие испанцев воины вернулись с кораблей в столицу и народ во главе с городскими властями встретил их.
Лондон буйно извергает граждан.
Лорд-мэр и олдермены в пышных платьях,
Как римские сенаторы, идут,
За ними вслед толпой спешат плебеи
Навстречу Цезарю-победоносцу… {*}
{* «Генрих V», пролог V акта. Перевод Е. Бируковой.}
Это, как и многое другое, не выдумано поэтом, не плод его воображения, а картина, которую он видел и запомнил навсегда.
В Лондоне Шекспир разыскал своего земляка Ричарда Филда. Ричард был сыном стратфордского дубильщика Филда, с которым отец Шекспира вел дела. Ричард ушел в Лондон еще в 1579 году, за несколько лет до Шекспира. В Лондоне он устроился подмастерьем в типографию Томаса Вотрольера. В те времена наборщики и печатники были людьми незаурядного образования. Ричард Филд преуспел в своей профессии. Когда умер его хозяин, он женился в 1579 году на его вдове и стал владельцем печатни. Предположение, что Шекспир начал свою лондонскую карьеру с работы в типографии Филда, неправдоподобно. Но он поддерживал знакомство со своим земляком и, как мы увидим далее, напечатал в его типографии две свои книги.
Как уже было сказано, по-видимому, Шекспир прибыл в Лондон с одной из актерских трупп, принявшей его в свой состав во время гастролей в провинции.

Театры, их покровители и враги

Одним из излюбленных развлечений того времени был театр, являвшийся подлинно народным искусством. Мы уже упоминали о том, сколько актерских трупп посещало в разные времена Стратфорд. Но если в провинциальном городке спектакли случались от времени до времени, в Лондоне они происходили постоянно» и здесь одновременно работало несколько актерских трупп.
Собственно, мы выразились неточно. В самом Лондоне, то есть в черте Сити, театров не было. Здесь, в этом городе купцов, ремесленников и торговцев, все местные дела решались муниципалитетом, а в нем преобладали буржуа, придерживавшиеся строгой пуританской религии, запрещавшей всякого рода развлечения. Музыку и театр пуритане презирали, считая их греховным делом, отвлекающим от «святой» задачи накопления богатств.
Против театра выступил ханжа пуританин Филипп Стабз, опубликовавший памфлет «Анатомия злоупотреблений». Выпущенный в 1583 году, он переиздавался два года подряд после этого. Еще одно издание вышло в 1595 году, примерно в то время, когда Шекспир написал «Венецианского купца». У Стабза много доводов против театров: «Теперь они обычно служат для того, чтобы нарушать святость божьего дня — субботы, отвлекают народ от тех мест, где проповедуется святое слово божье; люди устремляются в театры и другие гнусные сборища, предаются безделью, расточительности, разврату, легкомыслию, пьянству и бог весть чему еще». Стабза не устраивает даже то, что некоторые пьесы посвящены религиозным сюжетам: «Ежели они посвящены божественным предметам, то сие совершенно нетерпимо и, хуже того, богохульственно». А если в пьесах изображается обыкновенная жизнь, то такие представления «полны нечестивости, и поощряют порок, и за это равно заслуживают осуждения».
Гуманисты защищали театр от пуритан как полезное развлечение. «Есть много людей, пригодных только для войны, — писал в 1592 году Томас Нэш. Этих людей надо чем-нибудь занять, когда они не при деле… Для этой цели полезно исполнение пьес, хотя против этого решительно восстают некоторые хулители с плоскими умами, неспособные глубоко понять тайны правления. После полудня — самое праздное время дня, когда те, кто сами себе хозяева, как, например, господа придворные, юристы, большое количество офицеров и солдат, находящихся в Лондоне, предаются всякого рода удовольствиям. Раавлечения они выбирают, не считаясь с тем, насколько они добродетельны: кто играет в карты, кто гоняется за женщинами легкого поведения, кто пьет, а кто смотрит пьесы. Так как ничто в мире не удержит их от одной из этих четырех крайностей, то не лучше ли, чтобы они выбрали наименьшее зло, то есть пьесы? А что, если при этом я докажу, что пьесы вообще не зло, а вполне добродетельное дело?»
Так как пуритане запрещали спектакли в пределах Сити, то первые лондонские театры возникли за чертой города. Они строились в пригородах подчас рядом с загонами для травли медведей или аренами петушиных боев, неподалеку от таверн и публичных домов. В глазах пуритан это еще более компрометировало сценическое искусство, хотя не актеры были повинны в том, что их поставили в необходимость играть в таком дурном соседстве.
Впрочем, играли они не только там. Их часто приглашали выступать в домах вельмож и даже во дворец королевы. В зимние каникулы актеры выступали в лондонских юридических школах, а во время гастролей они неизменно заезжали в Кембридж и Оксфорд, где находили взыскательную академическую публику, относившуюся иногда не без снобистского высокомерия к площадным фиглярам, не игравшим Сенеку и Теренция.
К началу деятельности Шекспира в Лондоне насчитывалось четыре здания, специально предназначенные для представлений. Два находились к северо-востоку от города; и, выйдя за городскую стену через Бишопсгейт (Епископские ворота), можно было за пятнадцать минут дойти до одного из них, именовавшегося «Куртина», а до другого, называвшегося просто «Театр», — за двадцать минут. Оба эти здания построили еще в 1576 году. Строителем и владельцем «Театра» был Джеймз Бербедж, и здесь Шекспир вскоре стал постоянно работать.
На южном берегу Темзы находились два других театра. Эта местность тогда не входила не только в состав Сити, но даже не принадлежала к лондонскому графству. Сюда можно было попасть, перейдя большой мост через реку. Этот грандиозный мост являлся для своего времени чудом строительства. На нем размещались многочисленные лавки и мастерские. Здесь же у входа и выхода с моста на пиках торчали головы казненных преступников.
Перебраться из Лондона на южный берег можно было также на лодках, в большом числе шнырявших по реке. Лодочники составляли большую корпорацию, так как движение по Темзе было весьма оживленным. Вдоль берегов то и дело раздавались крики: «Эй, на запад!», «Эй, на восток!» Это лодочники, зазывая пассажиров, сообщали о своем маршруте.
Примерно в полутора километрах от лондонского моста, в деревушке Ньюингтон-Батс, находился театр, построенный около 1580 года. Другой театр размещался еще ближе — всего в полукилометре от моста. Назывался этот театр «Роза». Его построил в 1587 году делец Филипп Хенсло.
Шекспир знал все эти театры. В «Розе» он, вероятно, выступал на сцене в начале своей актерской карьеры, и, во всяком случае, документально известно, что здесь в 1592 году шла одна его пьеса. В «Театре» Бербеджа он работал около трех лет (1594- 1597). После его закрытия он вместе с труппой играл некоторое время в «Куртине» (1598-1599), а также, возможно, в Ньюингтон-Батсе.
В те времена у актерских трупп не было своих театральных помещений. Они снимали их для представлений. Труппы были невелики, обычно ядро составляли шесть-восемь актеров. Они были пайщиками и главными исполнителями в пьесах. Сверх того труппы нанимали актеров для исполнения второстепенных ролей. В таком большом составе труппы играли только в Лондоне. Во время же гастрольных поездок по стране они выступали в сокращенном составе. Оставались только главные исполнители. Еще раз напомним о бродячих актерах, показанных Шекспиром в «Гамлете». Их всего четыре или пять. Один играет королей, другой — злодеев, женские роли исполняет мальчик. Актрис во времена Шекспира еще не было, но мальчики-актеры проходили такую тренировку, которая превращала их в образцовых исполнителей женских ролей. Как известно, в восточном театре многих стран и доныне женские роли исполняются мужчинами. Во всяком случае, в шекспировские времена это было в порядке вещей и воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Но, конечно, возраст ставил предел для исполнителей женских ролей, и на это намекает у Шекспира Гамлет, когда, обращаясь к юноше-актеру, восклицает: «Что я вижу, молодая госпожа! Клянусь владычицей небесной, ваша милость ближе к небу, чем когда я видел ее в последний раз, на целый каблук. Молю бога, чтобы ваш голос не оказался надтреснутым, как вышедший из обращения золотой» {«Гамлет», II, 2. Перевод М. Лозинского.}.

Профессия актера была сравнительно новой, В средние века профессионалами были только клоуны и жонглеры-акробаты. В больших спектаклях, устраиваемых в праздники, играли любители. Как самостоятельная профессия актерство возникает в XVI веке. При этом с самого начала встал вопрос о легализации этой профессии. Как уже сказано, городские корпорации не хотели принять актеров в свою среду, считая их занятие греховным и, во всяком случае, несерьезным. Между тем порядок в те времена был такой, что люди любого звания должны были входить в состав какой-то общественной группы или сословия. В противном случае они оказывались в положении бродяг, а этих последних преследовали и подвергали, всяким наказаниям.
Актеры были поставлены в необходимость найти себе покровителей. И они их обретали при дворе в кругах знати. Их записывали в число челяди какого-либо вельможи, и это служило актерам как бы паспортом, удостоверявшим, что они не бродяги. Одной из трупп оказывала покровительство сама королева, другой — ее фаворит граф Лейстер. Взял под свою защиту актеров и лорд-камергер королевы. Адмирал Хоуард, тот самый, который накануне сражения с «Непобедимой Армадой» играл в шары, любил не только спорт, но и актерское искусство. Он тоже опекал одну труппу.
Принятые под покровительство знатным лицом, актеры носили ливреи его цвета, числились в списке его челяди, а иногда даже как слуги получали мизерное жалованье. Соответственно такие труппы именовались «слугами ее величества», «слугами графа Лейстера», «слугами лорда-камергера», «слугами лорда-адмирала».
К одной из таких трупп принадлежал и Шекспир с первых дней пребывания в Лондоне. Начальные годы его сценической деятельности вырисовываются лишь в общих контурах. Мы знаем только, что Шекспир играл на сцене и, что еще важнее для нас, уже в те годы стал писать для театра. В дальнейшем, однако, мы будем иметь возможность с абсолютной достоверностью говорить о работе Шекспира в определенной труппе.

   »Университетские умы»

Шекспиру не досталась роль зачинателя английской гуманистической драмы. Уже с начала XVI века происходило постепенное преобразование драматических жанров, оставшихся в наследие от средневековья. В середине XVI века появились первые трагедии и комедии, написанные по образцам античной, преимущественно древнеримской, драмы. В трагедии гуманисты следовали приемам Сенеки, а в комедии использовали формы и методы, заимствованные у Плавта. Возникло большое количество пьес авантюрно-приключенческого характера. В них изображались подвиги великих завоевателей, любовные истории и различные романтические приключения, а также всякие злодейства.
Драматургия эта была еще прямолинейно наивна по своему содержанию, но в ней уже преобладали светские мотивы, и она выражала новые веяния в духовной жизни общества. Довольно примитивные в формальном отношении, эти пьесы были в большинстве написаны монотонными рифмованными стихами. Несмотря на стихотворную форму, они не отличались поэтичностью. У Шекспира есть воспроизведение двух пьес того типа, какие игрались в английских театрах второй половины XVI века — до середины 1580-х годов. Одна из них — трагедия «Убийство Гонзаго», которую играют бродячие актеры по заказу Гамлета. Вторая — «Любовь прекрасной Фисбы и Пирама, короткая и длительная драма, веселая трагедия в стихах». Этот спектакль разыгрывают афинские ремесленники перед Тезеем и его двором в комедии. «Сон в летнюю ночь».
Напыщенная риторика, плоские сентенции разбавлялись клоунадой самого примитивного характера, До поры до времени это нравилось. Но примерно с 1587 года началось преобразование драмы. Появились писатели, которые подняли драматическое искусство на новую высоту.
За этими писателями утвердилось название «университетских умов». Они действительно в большинстве были людьми, окончившими университет или по крайней мере получившими хорошее гуманистическое образование в лучших лондонских школах.
Первый из них — Джон Лили. Внук автора той латинской грамматики, по которой учились тогда во всех школах, в том числе в Стратфордской, он получил образование в Оксфорде и Кембридже и решил посвятить себя литературе. В своем первом произведении, романе «Эвфуэс» (1579-1580), он описал, каким должен быть образцовый джентльмен. За этим последовали комедии, которые Лили написал для труппы мальчиков-актеров, часто игравшей при дворе в присутствии самой королевы Елизаветы. Его комедии «Галатея», «Эндимион», «Мидас», «Матушка Бомби» и «Метаморфозы любви» резко отличались от грубоватых народных фарсов, еще популярных в тогдашнем театре. Лили писал изящные пьесы, в которых преобладала любовная тематика, его герои изъяснялись возвышенным стилем и говорили в прозе. Стиль, которым Лили написал свой роман и пьесы, получил название «эвфуизм.
Лили писал свои пьесы для придворной аристократической публики, но его галантные комедии оказали влияние и на народную драму. Театры, игравшие для простого люда, тоже стали ставить комедии более изысканного содержания.
Вскоре вслед за этим произошло преобразование жанра трагедии. В этом важнейшую роль сыграл сверстник Шекспира Кристофер Марло (1564-1593). Сын сапожника из Кентербери, примерно в то время, когда Шекспир окончил школьные занятия, Марло поступил в Кембриджский университет. Когда у Шекспира разыгрывался роман с Энн Хетеуэй, Марло усердно изучал латынь, греческий, богословие и другие науки, преподаваемые в университете. К тому времени, когда Шекспир стал отцом троих детей, Марло сдал экзамен на звание бакалавра искусств. В 1587 году он получил звание магистра искусств. Марло и Шекспир появились в Лондоне, вероятно, в одно время. Может быть, Шекспир начал работать в театре даже раньше. Но в то время как он еще оставался никому не известным актером, Марло произвел переворот в драматическом искусстве.
Вместо того чтобы посвятить себя священнической или чиновничьей карьере, Марло решил стать поэтом. Он написал и поставил на сцене в 1587 году трагедию «Тамерлан», и эта пьеса явилась началом расцвета английской народно-гуманистической драмы. Успех был так велик, что Марло тут же написал вторую часть трагедии. За этим последовали «Трагическая история доктора Фауста», «Мальтийский еврей», «Эдуард II», «Парижская резня» и «Дидона, царица карфагенская». Все эти произведения Марло написал за каких-нибудь пять лет — с 1587 по 1592 год. В эти годы английская драма сразу поднялась на высоту подлинного искусства.
Марло был человеком необыкновенного поэтического дарования. Он ввел в драму подлинную поэзию. Марло покончил с рифмованным стихом, который звучал искусственно и монотонно. В его драмах персонажи заговорили белым стихом, и эта форма поэтической речи утвердилась в английской драме эпохи Возрождения. Отныне, чтобы писать драмы, надо было быть поэтом, а не просто стихотворцем-рифмачом.
Огромный темперамент Марло проявился в том, что героями он избирал людей необыкновенных. Он изображал титанические страсти: могучее властолюбие, страстную жажду господства над всем миром, неукротимую жестокость и безмерное коварство.
Приходя в театр, зрители приобщались к подлинной поэзии.
Шекспир, несомненно, стоял среди восторженной толпы, слушавшей актеров, которые играли драмы Марло. Может быть, он даже играл в них сам, когда стал актером.
Одно несомненно — он хорошо знал пьесы Марло, ему запомнились его стихи, и когда он сам писал свои первые драмы, то невольно подражал стилю поэзии Марло.
К числу «университетских умов» принадлежал Томас Кид (1558-1594), который был на восемь лет старше Марло и Шекспира. Он учился в лучшей школе Лондона, но университета не кончал. Нужда заставила его пойти в писцы. Едва ли мы ошибемся, сказав, что его вдохновил пример Марло. Через год после «Тамерлана» на лондонских подмостках появилась «Испанская трагедия» Кида. Это была трагедия кровавой мести. Она имела такой же грандиозный успех, как и «Тамерлан». Пожалуй, редко какая пьеса так долго держалась на сцене в те времена. Четверть века спустя она еще сохранялась в репертуаре, так как среди лондонской публики было много любителей смотреть кровавые ужасы, которые Кид изобразил на сцене. Еще год спустя, в 1589 году, появилась его другая трагедия мести — «Гамлет», которую Шекспир впоследствии переработал.
Ровесником Кида был Роберт Грин (1558-1592), учившийся в Оксфорде и Кембридже, очень гордившийся этим и именовавший себя по-латыни Utriusque Academiae in Artibus Magister — обеих академий магистр искусств. О его жизни мы еще расскажем в дальнейшем подробнее, здесь же ограничимся тем, что отметим его роль в развитии новой драмы. Из всей плеяды новых драматургов он был особенно склонен к романтике и юмору, что проявилось в его лучших пьесах «Монах Бэкон и монах Банги», «Джордж Грин, векфильдский полевой сторож» и «Иаков IV». К такому сочетанию романтических мотивов и юмора был склонен также Джордж Пиль (1556-1596), начавший драматургическую деятельность еще до Лили пьесой на мифологический сюжет — «Суд Париса» (1581), но более всего известный своей комедией «Бабушкины сказки» (1591), подсказавшей кое-что Шекспиру, когда он писал «Сон в летнюю ночь».
К этому же поколению принадлежал автор разнообразных произведений Томас Лодж (1558-1625), энергично защищавший театр от нападок пуритан. Он был автором одной из первых римских трагедий — «Раны гражданских войн-» (1588) и вместе с Грином написал сатирическую, пьесу «Зерцало для Лондона и Англии» (1590).
Имена некоторых писателей, участвовавших в создании новой драмы, остались неизвестными. Но сохранились их пьесы, и несколько из них заслуживают упоминания. Это, во-первых, трагедия «Арден из Февершама» (1590), настолько блестящая, что ее долго приписывали Шекспиру. Однако к написанию ее Шекспир не был причастен. Для нас представляет несомненный интерес тот факт, что уже в то время, между 1585 и 1592 годами, появился ряд пьес на темы, впоследствии привлекшие внимание Шекспира: «Славные победы Генриха V», «Правдивая трагедия Ричарда III», «Беспокойное царствование короля Джона», «Король Лир».

Портрет мистера W. S.

Два изображения Шекспира считаются бесспорными. Это портрет, приложенный к первому собранию драм Шекспира, вышедшему через семь лет после его смерти, и бюст, установленный на стене алтаря церкви Святой Троицы в Стратфорде, где похоронен Шекспир.
Портрет в собрании пьес был выполнен гравером Мартином Дройсхутом, которому в год смерти Шекспира было всего лишь пятнадцать лет. Гравюру он делал, когда ему было года двадцать два. Что он был неопытным гравером, видно по его работе. Но главное даже не в неопытности молодого гравера, а в том, что портрет-то он едва ли делал с натуры. Нет никаких сомнений в том, что он гравировал с какого-то портрета, написанного с живого Шекспира. Среди дошедших до нас портретов драматурга есть один, который мог бы послужить моделью Дройсхуту. Беда, однако, в том, что с таким .же успехом можно утверждать обратное: портрет был нарисован художником, срисовавшим гравюру из книги.
Бюст Шекспира тоже был сделан уже после его смерти. Есть данные, говорящие о том, что в XVIII веке его «исправляли». Он изображает полного мужчину с высоким лбом, держащего руки на подушке, В правой руке у него перо.
Оба эти изображения Шекспира вызвали раздражение одного из крупнейших знатоков Шекспира в XX веке — Джона Довера Уилсона. Особенно не нравится ему стратфордский бюст. «Облик Шекспира был воспроизведен с маски, снятой при жизни и после кончины. И все же я беру на себя смелость заявить, — пишет Уилсон, — что этот бюст одно из самых больших препятствий для понимания Шекспира!» Нетрудно представить себе историю возникновения бюста, продолжает Уилсон: «Это вечная история, слишком хорошо известная друзьям и родственникам большинства людей, богатых или знаменитых настолько, чтобы стать жертвами ремесленников-портретистов. Дело поручили англо-фламандскому каменотесу из Лондона, некоему Гаррату Янсену, который знал, как полагается делать монумент, и выполнил свой заказ добросовестно и (с точки зрения ремесла) в высшей степени достойным образом. Пропорции очень приятны, а архитектурный замысел с двумя колонками и подушкой, покрытый мантией щит и два херувима — все это даже красиво. Только одно недоступно этому ремесленнику — изображение лица, и случилось так, что лицо это принадлежало Шекспиру! Если миссис Шекспир и дочерям поэта портрет не понравился, что могли они поделать? В таких случаях семья жертвы бессильна. Монумент был сооружен и; конечно, оплачен, оплачен не только родственниками, но, возможно, и друзьями. И какой прекрасный монумент получился — во всем за исключением лица!»
Стратфордский бюст воспроизведен среди иллюстраций к нашей книге.
На фронтисписе помещен еще один портрет Шекспира, называемый по имени одного из его владельцев — чандосским портретом. По преданию, портрет был нарисован Ричардом Бербеджем. Вероятно, это легенда. Пропорции частей лица на чандосском портрете не соответствуют пропорциям на гравюре Дройсхута и на стратфордском бюсте. В Библиотеке Райландса в Манчестере есть портрет неизвестного молодого человека. На верху портрета имеются надписи, по которым видно, что в 1588 году, когда был нарисован этот портрет, человеку, изображенному на нем, было двадцать четыре года — ровно столько, сколько в том году исполнилось Шекспиру.
Довер Уилсон выдвигает гипотезу, что это мог быть портрет Шекспира. До него подобное же предположение высказывал большой знаток шекспировской эпохи Джон Смарт, писавший, что в этом портрете «он нашел свое представление о молодом Шекспире и хотел бы, чтобы он был подлинным». Приводя это мнение, Уилсон пишет: «Однако никакого подтверждения этому не существует, и я не прошу читателя верить в подлинность и не хочу даже убеждать в этом. Единственное, что я полагаю, — это то, что он лучше помогает создать свой образ Шекспира. Во всяком случае, он поможет читателю забыть стратфордский бюст».
Мне кажется разумной эта мысль. Портрет неизвестного молодого человека (графтонский портрет, названный так по его местонахождению до того, как он попал в Библиотеку Райландса) помещен в этой книге.
Уилсон отмечает любопытное совпадение: пропорции графтонского портрета — расстояние от подбородка до губ, от губ до носа, от носа до нижних век, от век до бровей и от бровей до вершины лба — совпадают с пропорциями на обоих известных портретах Шекспира — на гравюре Дройсхута и на бюсте Янсена.
Шекспир, недавно пришедший в Лондон, должен был выглядеть примерно так, как молодой человек на графтонском портрете. Он не красавец, но в его лице есть та одухотворенность, которую мы вправе предположить, и в лице Шекспира.
Я позволил себе один эксперимент, который предлагаю вниманию читателя. На переплете напечатана гравюра, сделанная Дройсхутом. Высокий воротник и кафтан придают облику Шекспира скованный и, я бы сказал, одеревенелый вид. Эксперимент состоял вот в чем: по моей просьбе из портрета было выделено одно только лицо. Приглашаю читателей найти его среди иллюстраций, помещенных в книге. Может быть, со мной согласятся, что так лицо Шекспира кажется более живым.
И глаза смотрят совсем так, как на графтонском портрете. Они такие же большие, и кажется, они видят очень много. Пусть это только мое воображение, но мне эти глаза представляются зеркалом большой души.

Дебют молодого драматурга

Шекспиру было лет двадцать пять — двадцать шесть, когда он написал свою первую пьесу. Он выбрал тему, которой до него не касался ни один драматург, — междоусобную войну между двумя династиями. Пьеса была впервые поставлена в 1590 году и, несомненно, имела успех, ибо в 1591 году последовало продолжение. Вскоре после их постановки обе были напечатаны.
В 1594 году появилась книга «Первая часть вражды между двумя славными домами Йорк и Ланкастер, с изображением смерти доброго герцога Хамфри, изгнания и смерти герцога Сеффолка, трагическим концом гордого кардинала Уинчестера, известным восстанием Джека Кэда и первыми притязаниями герцога Йорка на корону».
В 1595 году было напечатано продолжение под гораздо более кратким заглавием: «Правдивая трагедия Ричарда, герцога Йорка, и смерть доброго короля Генриха VI с полным изображением борьбы между домами Ланкастер и Йорк». В 1600 году обе пьесы были переизданы порознь, а в 1619 году вышла книга, содержавшая обе части.
Вторая пьеса — «Правдивая история Ричарда, герцога Йорка» — имела на титульном листе указание: «Неоднократно игралась слугами достопочтенного графа Пембрука». Это свидетельство очень важно: оно удостоверяет; что какое-то время в начале своей театральной деятельности Шекспир был связан с определенной труппой.
Вслед за этим Шекспир пишет третью историческую драму о царствовании Генриха VI. На этот раз он изображает события, имевшие место до тех, которые представлены в «Первой части вражды…» и «Правдивой трагедии Ричарда, герцога Йорка». Таким образом, его первые три пьесы составили трилогию о событиях одного царствования. В первом собрании драм Шекспира им было дано название «Генрих VI». Каждая из частей трилогии представляет собой самостоятельное драматическое произведение. Та пьеса, которую Шекспир написал последней, составляет теперь первую часть трилогии. В ней изображаются события Столетней войны между Англией и Францией. Эту войну Шекспир изображает с английских позиций. Поэтому французская национальная героиня Жанна д’Арк представлена в пьесе колдуньей и авантюристкой. Подлинным героем изображен английский рыцарь Толбот, преданный своими коварными соотечественниками, боровшимися за власть, и погибающий в неравной борьбе вместе со своим юным сыном.
Во второй пьесе — «История вражды между двумя славными домами Йорк и Ланкастер» — показано начало междоусобицы, когда в саду Темпля сторонники враждующих партий срывают одни — Алую розу (Ланкастер), другие — Белую (Йорк). Пьеса завершается победой Йорков.
В третьей пьесе зрители видят продолжение кровавой междоусобицы. Здесь особенно выразительно обрисована жена Генриха VI, королева Маргарита, являвшаяся душой партии, защищавшей династию Ланкастер. Она захватывает в плен Йорка и его младшего сына. Пленному Йорку она показывает платок, смоченный в крови убитого по ее приказанию сына Йорка, а потом, издеваясь над его бессильным горем, приказывает надеть на голову Йорку бумажную корону. В отчаянии Йорк кричит ей, что она злей волков и что язык у нее ядовитей, чем у ехидны: «О сердце тигра в женской оболочке!»
Кровавые ужасы, которыми полны эти пьесы, были вполне в духе драматургии, популярной в те годы. Шекспир здесь следует образцам кровавой трагедии Кида, тогда как в стиле речей действующих лиц явно ощущается влияние поэзии драм Марло.
Но есть в этих произведениях черты, отличающие Шекспира от его предшественников. Кида интересовали случаи кровавой мести вообще. Марло привлекали трагические фигуры людей, мечтающих о власти над миром. Молодого Шекспира интересует судьба его страны. В большей степени, чем этих современников, начинающего Шекспира можно считать национальным поэтом, озабоченным судьбами страны. Марло и Кид с мрачным упоением изображали кровавые ужасы. Шекспир не устает осуждать честолюбивые и корыстные поступки людей, ввергающих страну в кровавый хаос ради своего властолюбия. В его драмах можно встретить и людей беззлобных, как Генрих VI, стремящихся к справедливости, как Хамфри Глостер, и, наконец, героя, жертвующего жизнью во имя родной страны, как рыцарь Толбот в первой части «Генриха VI».
Уже в третьей части «Генриха VI» на сцене появился зловещий персонаж сын герцога Йорка, Ричард Глостер. Этот уродливый горбун остался в истории Англии под именем короля Ричарда III. В народе сложилось мнение, что из всех королей он был самым жестоким. Но эта кровавая фигура обладала некоей магической притягательностью; и когда Шекспир кончал третью часть «Генриха VI», перед ним уже витала мрачная тень этого короля-убийцы. Он написал историческую трагедию «Ричард III» о возвышении и падении последнего короля из династии Йорков. Пьеса имела огромный успех и надолго осталась в репертуаре театра, в котором работал Шекспир.
Исторические пьесы молодого Шекспира как бы сливаются в едином потоке с другими пьесами из истории Англии, написанными в конце 1580-х и начале 1590-х годов. Защищая театр от нападок пуритан, Томас Хейвуд писал в памфлете «Оправдание актеров» (1608): «Пьесы сделали невежд более знающими, познакомили необразованных со многими славными историями, дали возможность ознакомиться с нашими английскими хрониками тем, кто не умеет читать. Найдется ли теперь настолько темный человек, чтобы не мог поговорить о чем-нибудь, достойном внимания даже со времен Уильяма Завоевателя, — а то, пожалуй, и Брута — и до наших дней?»
Другое свидетельство такого же рода представляет еще больший интерес, ибо оно относится непосредственно к одной из первых пьес Шекспира. Это свидетельство принадлежит Томасу Нэшу, которого мы уже цитировали как защитника театров от пуритан.
Доказывая пользу пьес, Нэш в первую очередь ссылается на исторические драмы: «Содержание пьес в большей части заимствовано из наших английских хроник, они возрождают мужественные деяния наших предков, давным-давно погребенных в заржавелых доспехах и изъеденных червями книгах; они поднимают их из могил забвения и выводят их перед всеми, дабы они могли заявить о своих давних заслугах; и что могло бы послужить более горьким упреком нашему изнеженному, низко павшему времени?»
А далее следует место, прямо относящееся к Шекспиру: «О, как возрадовался бы доблестный Толбот, гроза французов, узнай, что, пролежав двести лет в гробу, он снова одерживает победы на сцене, а гибель его вызывает слезы на глазах по меньшей мере у десяти тысяч зрителей, которые, смотря его трагедию в разное время, глядя на трагика, изображающего его личность, как бы видят его самого, источающего кровь из свежих ран».
Какое поистине живое свидетельство о молодом драматурге представляют эти замечательные строки современника! Они написаны явно по свежим следам спектакля. Чувствуется, что автор разделяет восхищение многочисленных зрителей.
Написав четыре исторические драмы трагического содержания, Шекспир решил попробовать свои силы в жанре комедии. Для первого опыта он выбрал уже готовый сюжет, вероятно известный ему со школьных лет, — комедию древнеримского писателя Плавта «Менехмы», в которой изображалась смешная путаница из-за сходства братьев-близнецов. Шекспир усложнил сюжет, введя в него еще одну пару близнецов: у каждого из братьев оказывается слуга, и оба они тоже похожи друг на друга так, что их не различишь. От этого комическая путаница становится еще более невообразимой. Шекспир дал этому произведению название «Комедия ошибок». Сюжет Плавта обрел под пером Шекспира новую жизнь.
«Комедия ошибок» прибавила еще один успех к лаврам молодого Шекспира.
Но затем произошло то, что нередко случается с молодыми авторами: он был обруган, и к тому же совершенно незаслуженно. Этот эпизод писательской биографии Шекспира мы в состоянии рассказать весьма подробно, и он заслуживает того.

   »Ворона-выскочка»

На молодого Шекспира обрушился не кто иной, как один из «университетских умов» — Роберт Грин.
Грин — колоритная фигура среди литераторов и драматургов конца XVI века. Его можно назвать одним из первых представителей литературной богемы. Человек, несомненно, очень даровитый, он был одним из первых писателей-профессионалов, положение которых немногим отличалось от положения актеров. Разница была, пожалуй, в пользу актеров, так как они легализовали свое положение в качестве «слуг» знатных лиц.
Некоторые авторы устраивались секретарями или учителями в дома знати; те, кто писал для сцены, вступали в труппу, если обладали актерским даром, и таким образом становились «слугами» какого-нибудь вельможи.
Грин вел образ жизни литератора без постоянного пристанища. То жил в достатке, то лихорадочно писал что попало, лишь бы продать рукопись какому-нибудь издателю или театру.
Беспутный Грин бросил жену с ребенком, связался с сестрой какого-то лондонского жулика, мыкался по постоялым дворам, наконец, заболел в гостинице и, будучи больным, взялся за перо, чтобы было чем расплатиться с хозяином.
Болезнь вызвала душевный надлом у Грина; он решил, что это ему наказание за его беспутство, им овладело желание покаяться и очиститься от грехов. На своем покаянии он и решил заработать. Сочинение, которое он написал, было им названо «На грош ума, купленного за миллион раскаяний». Оно вышло в свет в августе 1592 года. Грин)а к тому времени уже не было в живых. Он так и умер на постоялом дворе; рукопись его последнего сочинения издал писатель Томас Четл. Вероятно, гонорар за эту книгу пошел на уплату долга Грина хозяину гостиницы и расходы на его похороны.

 Покаянное сочинение Грина вводит нас в атмосферу театральной жизни тех лет, когда начинал свою деятельность Шекспир. Оно имеет и прямое отношение к Шекспиру.
Грин подробно рассказывает о том, как он начал писать для театра. Будучи без денег, он однажды встретил, знакомого, который был богато одет. Грин поинтересовался источником его доходов и узнал, что тот актер. Актер вызвался помочь Грину. «Пишите пьесы, — сказал он. — И если будете стараться, вам за них хорошо заплатят».
Раскаиваясь в своих грехах, прося прощения у брошенной им жены, Грин в одном месте книги обращается к своим коллегам по драматургической профессии: «Джентльменам, своим прежним знакомым, тратящим свой ум на сочинение пьес, Р. Г. желает найти себе лучшее применение и приобрести мудрость, которая спасла бы их от бедствий, подобных тем, которые постигли его». «Если прискорбный опыт, — продолжает Грин, — и пример неслыханных мук могут побудить вас, джентльмены, быть разумнее и осторожнее, я не сомневаюсь, что вы посмотрите с сожалением на прошлое и раскаяние побудит вас изменить в будущем свою жизнь». Далее Грин, не называя имен, обращается к трем писателям, с которыми он был хорошо знаком и, по-видимому, некоторое время даже дружил. Кого он подразумевает, нетрудно было догадаться тем, кто вращался в этой среде. А нам в этом помогают исследователи, разгадавшие, кого Грин имел в виду.
Первый, к кому он обращается, — Марло. «Не удивляйся, что я начинаю с тебя, славный любимец трагиков; Грин, не раз повторявший за тобой, подобно дураку в сердце своем, что нет бога, теперь прославляет его величие, ибо ничто не укроется от его всемогущества; его десница тяжко легла на меня, воззвал он ко мне голосом, грому подобным, и понял я, что есть бог, могущий покарать своих врагов. Почто твой превосходный ум, сей дар божий, так ослеплен, что ты не воздаешь хвалы тому, кто даровал его тебе? Неужто ослепление твое порождено тем, что ты впитал учение макиавеллизма? Какое ужасное безумие! Ибо что есть на самом деле его правила, как не замаскированное издевательство над людьми, способное в краткий срок истребить весь род человеческий? Ибо если бы люди, достигшие власти держались правила sic volo, sic jubeo (чего хочу, тому и быть), если было бы позволительно и законно, не различая fas и nefas (божьего закона и греха), стремиться только к своей выгоде, то одни тираны могли бы господствовать на земле, да и те стремились бы уничтожить друг друга, пока не остался бы из них лишь один, наисильнейший, но и его, в свою очередь, скосила бы смерть. Тот, кто возбудил этот дьявольский атеизм, умер, прожив без счастья, хотя и старался заполучить его. Получилось обратное: начав с коварства, жил он в вечном страхе и умер в отчаянии. Пути господни неисповедимы! Сей губитель многих братьев своих терзался совестью, как Каин; он, предавший того, кто даровал ему жизнь, подвергся судьбе Иуды; как Юлиан-отступник, он кончил плохо. Неужто же ты, друг мой, хочешь быть его учеником? Воззри на меня, совращенного им на путь своеволия, и ты увидишь, что такая свобода есть не что иное, как адское рабство. Я знаю, что за ничтожнейший из моих проступков я заслуживаю моей плачевной участи, а память о моем умышленном противоречии предустановленным истинам усугубляет мои душевные муки. Не откладывай же, подобно мне, своего раскаяния до последней крайности, ибо ты не знаешь, как скоро придет за тобой смерть!»
Мы привели отзыв Грина о Марло полностью, ибо этот документ представляет исключительно большой интерес. Чего только в нем нет: это и философский трактат, и политический донос, и религиозное покаяние, и обращение к бывшему другу. Нетрудно увидеть, что в кругах драматургов было распространено вольнодумство. Шутка ли сказать, и Марло и Грин были атеистами! У них была кощунственная политическая философия и этика, отрицавшие общепринятые законы. Правда, Грин теперь покаялся во всем ‘ этом, но Марло продолжал упорствовать. Для нас небезынтересно, что зачинатель ренессансной драмы в Англии, крупнейший из предшественников Шекспира вдохновлялся вольнодумными идеями, шедшими вразрез с господствующей официальной религиозной и политической идеологией. Остается еще сказать, что последняя строка обращения Грина к Марло оказалась пророческой: «…ты не знаешь, как скоро придет за тобой смерть!»
Затем Грин обращался с советом к своему другу и соавтору Томасу Нэшу, с которым мы уже знакомы. Нэш славился среди современников своими сатирическими сочинениями. К нему Грин обратился со следующими словами: «Заодно с тобой я обращаюсь к молодому Ювеналу, этому едкому сатирику, который недавно написал вместе со мной комедию. Милый юноша, могу ли я посоветовать тебе, — будь осторожен и не создавай себе множества врагов своими горькими речами; обличай суетных людей, ибо ты умеешь это делать, как никто другой; но, обличая, не называй никого по имени, потому что, если ты назовешь хоть одного, оскорбленными сочтут себя все». Как это нередко бывает, давая советы другим, Грин тут же сам нарушает преподаваемые им правила. Он рекомендует Нэшу не заниматься критикой других, в частности ученых писателей, и советует ему не слишком широко пользоваться пером для обличения. И это пишет человек, предающийся именно данному занятию!

Следующий на очереди поэт, романист, драматург Томас Лодж. Его Грин характеризует самым лестным образом в той мере, в какой это касается дарования; оно у него, по словам Грина, немалое. Он ограничивается практическим советом Лоджу: «Я готов был поклясться чудотворным Святым Георгом, если бы это не было бы святотатством, что ты не заслуживаешь лучшей участи, пока будешь заниматься столь низким делом». Таким низким делом теперь Грин называет ремесло, которому он сам отдал немало сил: писание пьес для актеров.
Грин был в большой обиде на актеров, считал себя и других драматургов жертвой их эксплуатации и мечтал о том, чтобы проучить их, а для этого, как ему казалось, надо было перестать писать для них пьесы. Лишь таким образом можно будет заставить актеров оценить значение драматургов. Впрочем, -мало того, что актеры наживаются за счет драматургов, — появился один актер, который сам начал писать пьесы. Это, в глазах Грина, вообще является большой опасностью, ибо комедианты настолько обнаглели, что рассчитывают обойтись без драматургов с университетскими познаниями. Имея в виду асе это, Грин обратился ко всем трем сотоварищам по литературной профессии, увещевая их перестать писать для театра.
«Разве не странно, что я, — продолжает Грин, — я, которому они все столь обязаны, покинут ими, и не менее странно будет, если вы, которым они все тоже столь многим обязаны, окажись вы в моем положении, будете сразу же покинуты ими?» И далее следует выпад Грина против того из актеров, который начал вытеснять «университетские умы», взявшись за писание пьес для театров. Грина охватывает припадок злобы, когда он пишет: «Да, не доверяйте им, ибо среди них завелась одна ворона-выскочка, разукрашенная нашими перьями. Это человек с сердцем тигра в обличье актера, и он думает, что так же способен греметь белыми стихами, как лучший из вас, тогда как он всего-навсего мастер на все руки, возомнивший себя единственным потрясателем сцены в стране».
Так же, как по разным намекам можно было догадаться, кого имел в виду Грин в предшествующих отзывах, так и в этом выпаде нетрудно узнать того, кого он бранит и осмеивает. Последняя строка тирады Грина содержит каламбур, который в подлиннике сразу раскрывает, о ком идет речь. The only Shake-scene (единственный потрясатель сцены) — это, несомненно, Shake-speare (потрясающий копьем). Но Грин не ограничился этим. Он спародировал строку из пьесы Шекспира. Читатель не забыл, может быть, как Йорк сказал о королеве Маргарите: под обличьем женщины в ней таится сердце тигра. По-английски эта строка выглядит так (цитирую в орфографии первопечатного текста Шекспира так же, как и Грина): «Oh Tygers hart wrapt in a womans hide». Грин меняет только одно слово: «Tygers heart wrapt in a Players hide» — и получается: «сердце тигра в обличье актера».
Обыгрывание смысла имен было принято в тогдашней литературе. Впоследствии в стихотворении, посвященном памяти Р. Грина, неизвестный автор построил игру слов, пользуясь тем, что имя Грина означает по-английски «зеленый». Перевожу дословно. «Зеленое приятно для глаза, — писал этот поэт, — Грин нравился всем, кто только видел его; зеленое — основа для смешения красок, Грин дал основу всем, кто писал после него». Поэт заключает:
И те, кто перья у него украли,
Посмеют это отрицать едва ли.
Здесь несомненная перекличка с образом: «ворона-выскочка, разукрашенная нашими перьями».
Мало кого тронули предсмертные покаяния Грина, но его выпады против старых друзей и новых врагов вызвали большой шум в литературных и театральных кругах. Грин был уже в могиле, и отвечать за него пришлось Томасу Четлу, подготовившему рукопись к изданию. В декабре 1592 года он отдал в печать свое сочинение «Сон добросердечного». Хотя это не имело никакого отношения к содержанию его книги, в предисловии Четл торопился оправдаться в обвинениях, возведенных на него. А его обвиняли не в чем ином, как в том, что он сам вписал в книгу Грина выпады против Марло, против актеров и против Шекспира.
Читая оправдания Четла, легко представить себе, как была воспринята книга Грина: «Около трех месяцев тому назад скончался мистер Роберт Грин, оставив на руках у книготорговцев много всяких рукописей и среди них «На грош ума», в котором письмо, адресованное некоторым сочинителям пьес, один или два из них сочли обидным для себя; так как покойнику они не в состоянии отомстить, то стали злобно поносить в своих писаниях живого автора…» Четл уверяет, что рукописи Грина были крайне неразборчивы и он просто переписал их, не вставив ни слова «от себя или от мастера Нэша, как несправедливо утверждают некоторые». Нэш тоже счел нужным оправдаться: «Я никогда не оскорблял Марло, Грина, Четла и вообще никого из моих друзей, обращавшихся со мной, как с другом».
По его собственному признанию, Четл печатал рукопись Грина, когда он еще не был знаком ни с Марло, ни с Шекспиром. Теперь ему пришлось познакомиться с обоими. Встреча с Марло не оставила у него хороших воспоминаний. Марло был не из тех людей, которые спокойно переносят обиду: он привлекался к суду за убийство в уличной драке. В предисловии к «Сну добросердечного» Четл писал: «С теми двумя, что сочли себя оскорбленными, я до этого не был знаком, и что касается одного из них, то я бы ничего не потерял, если бы и не; познакомился с ним». Таково отношение Четла к знакомству с Марло.
О Шекспире он составил себе совсем иное мнение. Это произошло явно не без вмешательства третьих лиц, которые познакомили Четла с Шекспиром и дали ему наилучшие рекомендации.
«Другого я тогда тоже не очень пощадил, хотя теперь я поступил бы иначе, так как я, который умерял горячность живых авторов, мог бы поступить по собственному разумению (особенно в подобном случае), поскольку автор был мертв; то, что я не сделал этого, заставляет меня сожалеть, как если бы чужая ошибка была совершена мной самим, ибо он оказался столь же приятного облика, сколь и воспитанным, отлично проявившим себя в избранной им профессии. Кроме того, многие достопочтенные лица отмечают его прямодушие в обращении, что свидетельствует о честности, а изящество стиля говорит о его мастерстве».
Четл проявил искусность в своих извинениях. Грин осмеял Шекспира за то, что он думал, будто может «греметь белыми стихами». Исправляя ошибку, как если бы она была совершена им самим, Четл подчеркивает, что внешний облик Шекспира так же благороден, как его поведение, и он проявил себя отличнейшим образом в своих литературных сочинениях.
Кроме того, мы узнаем из отзыва Четла о том, что у Шекспира уже в это время были знатные — «достопочтенные» — покровители. Мы не ошибемся, сказав, что в числе их был Генри Ризли, граф Саутгемптон. Он был на девять лет моложе Шекспира. Принадлежа к высшей елизаветинской знати, он, однако, был вторым сыном вельможи. На титул и наследство ему не приходилось рассчитывать. Его стали готовить к духовной карьере. Двенадцати лет юный граф был отдан в колледж Святого Джона в Кембридже. В шестнадцать лет он его окончил, перебрался в Лондон и стал изучать право в юридической школе Грейз-Инн. Кончина старшего брата изменила его судьбу. А вскоре умер и отец. В девятнадцать лет Саутгемптон оказался богатым и независимым вельможей. Его дом стал местом встреч поэтов и ученых гуманистов. Саутгемптон любил театр, и актеры тоже бывали его гостями. Здесь, в доме Саутгемптона, Шекспир мог познакомиться с рядом образованных и талантливых людей. Он, несомненно, встречался здесь с итальянцем Джоном Флорио, у которого молодой Саутгемптон учился языку Данте и Петрарки. В 1592 году, когда произошел инцидент с Грином, Саутгемптону было двадцать один год.
Возвращаясь к выпаду Грина, отметим, что Шекспир ответил на него каламбуром в одном из своих сонетов. В поэтическом переводе не всегда удается передать некоторые оттенки подлинника и тем более невозможно сохранить его дословный текст, а между тем только так обнаруживается намек Шекспира на своего хулителя Грина и на того, кто защитил его от несправедливых обвинений. Поэтому мы приведем это место в дословном переводе: «Твоя любовь и сочувствие прикроют клеймо, поставленное на моем челе злословием черни, и тогда что мне до того, кто отзывается обо мне хорошо или плохо, раз ты взрастишь зелень на том, что во мне дурно, и поощришь то, что во мне хорошо» {Сонет, 112-й.}. Последняя строка в подлиннике выглядит так: «So you o’er-green my bad, my good allow». Играя на смысловом значении фамилии Грина — «зеленое», «зелень», Шекспир прибегнул к приему, принятому в тогдашней поэзии. Так как первые сонеты он написал около 1592 года, то и хронология позволяет усматривать здесь отзвук полемики вокруг посмертного памфлета Грина. Далее, заступничество «достопочтенных лиц», на которое ссылался Четл, получает свое подтверждение и в этом сонете. Не исключено, что именно Саутгемптон был не только одним из этих «достопочтенных лиц», но и тем другом, чье заступничество «огринило» «озеленило» — чело Шекспира после того, как Грин «заклеймил» его.
Из разнообразных фактов, оказавшихся доступными нам, вырисовывается достаточно ясная картина первых лет пребывания Шекспира в Лондоне. Актер и драматург, он находится в самой гуще театральной и литературной жизни английской столицы. Его первые творческие опыты вызывают зависть одних и одобрение других. Вокруг него интересная среда людей, охваченных духом нового времени. Он участвует в той бурной деятельности, которая привела к замечательному развитию драматического искусства.
Однако так же, как и тогда, когда мы говорили о противоречиях эпохи Возрождения в целом, так и сейчас, имея в виду условия, в каких Шекспир начинал свою деятельность, надо отметить, что они были отнюдь не мирными. Помимо больших политических событий, связанных с войной против Испании, англичан и, в частности, лондонцев тревожило другое. Как писал великий русский поэт:
Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой…
«Черная смерть», как называли тогда чуму, была страшным бедствием. За год до рождения Шекспира Англию поразила эпидемия, унесшая двадцать тысяч жизней. На протяжении всей молодости Шекспира время от времени возникали эпидемии чумы. Особенно часто они случались в больших городах и в первую очередь в Лондоне. В таких случаях городские власти, борясь против распространения заразы, требовали прекращения всяких сборищ и, конечно, прежде всего театральных представлений. Но так как чума стала бытовым явлением, актеры продолжали играть даже в периоды эпидемий. В ответ на требования властей не играть во время чумы они выдвинули компромиссное предложение: прекращать спектакли тогда, когда количество смертей от чумы будет превышать пятьдесят. С ними не согласились, считая эту цифру слишком большой. Городские власти прекращали спектакли и при меньшем количестве жертв чумы.
В июне 1592 года начался новый длительный цикл эпидемии. Постепенно все театральные представления прекратились. Актеры оставались еще некоторое время в Лондоне. Зимою эпидемия несколько спала, но к лету 1593 года она вспыхнула с новой силой. Несовершенная статистика того времени зарегистрировала одиннадцать тысяч смертей. Театрам пришлось прекратить работу. Часть трупп отправилась бродяжить по стране, давая представления где придется. Некоторые актеры вообще побросали работу. Нечего было делать и драматургам.
Смерть Maрло и конец деятельности «университетских умов»
Вернемся к биографии Марло, этого бурного гения английского Ренессанса.
В бытность студентом Марло был вовлечен разведкой королевы Елизаветы в агентурную работу по борьбе против католиков. Не подлежит сомнению, что Марло при этом руководили не одни только патриотические соображения. Как гуманист, он отлично понимал, что победа католицизма и испанцев будет означать возрождение жестокостей и религиозного мракобесия, как это было в царствование Марии Тюдор, пытавшейся после смерти Генриха VIII повернуть вспять всю английскую политику. Исполняя правительственные поручения, Марло шел на риск и проник даже в католическую семинарию в Нидерландах, где под эгидой римского папы и испанского короля готовились священники, предназначенные для засылки в Англию в целях шпионажа и католической пропаганды. Отойдя от разведывательной деятельности, Марло занялся драматургией. Но тайная полиция не выпускала его из виду, и его связи с ней, по-видимому, сохранялись.
Марло был убежденным атеистом. Близко наблюдая использование религии в политических целях, он мог только укрепиться в своем безбожии. Поэтому Роберт Грин не лгал, когда на смертном ложе писал об атеизме Марло. Он даже вступил с ним в полемику не только по религиозному вопросу, но и по вопросу политическому — о макиавеллизме. Марло вел себя столь вызывающе, что его знакомые от него открещивались. А для профессиональных доносчиков он был просто клад. Один такой осведомитель, Ричард Бейнз, составил подробный меморандум о богохульственных речах Марло. «Почти во всякой компании, в какой он оказывается, — доносит Бейнз, — он совращает людей на атеизм, убеждая не бояться пугал и домовых». Но это, по словам Бейн-за, пустяки по сравнению с главным утверждением Марло: «Первоначальной целью религии было держать людей в страхе». «Протестанты — лицемерные ослы», Моисей — фокусник, святой Павел — обманщик, — эти и подобные высказывания Марло были старательно собраны Бейнзом.
Марло не единственный драматург, находившийся на подозрении у правительства. Томас Кид, автор прославленной «Испанской трагедии», тоже попал под наблюдение. Может быть, он обязан был этим своей дружбе с Марло, с которым он некоторое время жил в одной комнате. 12 мая 1593 года Кида арестовали, обвинив в «мятежном бунтовстве против государства». Под пыткой он сознался во всем, чего хотели следователи. При аресте у него отобрали рукописи; среди них была одна, содержавшая изложение атеистических и антиправительственных взглядов Марло. Кид всячески пытался отречься от близости к Марло, но в остальном он не лгал. Сличая показания Кида с доносом Ричарда Бейнза, нетрудно установить, что злосчастный автор «Испанской трагедии» не возвел напраслины на своего друга. Он говорил правду, но эта правда была приговором Кристоферу Марло.
Дальше события развивались с драматической быстротой. В полицейском ведомстве собирается все больше сведений о том, что бывший агент правительства Марло ведет богохульственные и антиправительственные разговоры. В Лондоне разгорается эпидемия чумы. Марло покидает столицу, но не уезжает далеко. Он останавливается в городе Дептфорд, находящемся в десяти километрах от лондонского моста вниз по течению Темзы. Здесь в таверне Элинор Булл, себе на беду, Марло встретился с тремя своими знакомыми. То были Инграм Фризер, Николас Скерз и Роберт Поли. Последний был полицейским провокатором. О том, что произошло между ними, протокол следствия гласит: «После ужина названные Инграм Фризер и Кристофер Марло вступили в беседу и стали поносить друг друга, так как не могли прийти к одному мнению и согласиться относительно уплаты денег, следуемых по счету… И вот случилось, что названный Кристофер Марло внезапно и по преднамеренной злобе к названному Инграму Фризеру выхватил кинжал названного Инграма Фризера, который тот носил за спиной, и этим кинжалом нанес названному Инграму две раны в голову длиною в два дюйма и глубиной в четверть дюйма… И вот случилось в этой свалке, что названный Инграм, в защиту жизни своей, вышеупомянутым кинжалом стоимостью в двенадцать пенсов нанес названному Кристоферу Марло смертельную рану повыше правого глаза глубиной в два дюйма и шириной в дюйм, от каковой смертельной раны названный Кристофер Марло тут же немедленно скончался».
Протокол составляли так, чтобы покрыть убийцу, который после месяца тюрьмы был отпущен на свободу. В протоколе нет никаких намеков на истинные причины убийства Марло. Но, зная все, что этому предшествовало, нетрудно догадаться. Суд над Марло был невыгоден: бывший агент мог оказаться болтливым. Полиции удобнее было покончить с ним без юридических проволочек и без шума. Трактирные драки и уличные потасовки были тогда заурядным явлением.
Прах Марло был быстро захоронен. Глуховатый дьячок дептфордской церкви не упомнил толком всего, что надо было записать, и в церковноприходской книге сделал в графе похорон запись: «Кристофер Марло, убит Фрэнсисом Фризером, 1 июня». {Имя убийцы Марло священник записал неправильно. Его звали Инграм.} Это дата погребения. Бурная жизнь Кристофера Марло окончилась 30 мая 1593 года, когда ему было двадцать девять лет.
Знали Шекспир и Марло друг друга? Несомненно. Мы не можем судить о степени их знакомства, но просто невероятно, чтобы они не сталкивались в тогдашнем маленьком мирке театра, особенно если принять во внимание, что в то время состав трупп часто менялся.
Бурный гений, обновивший английскую драму эпохи Возрождения, много лет оставался для Шекспира образцовым мастером, у которого он учился искусству драматической поэзии. Сопоставим их произведения, и откроются такие параллели:
У Марло У Шекспира
«Тамерлан», «Ричард III»,
«Эдуард II», «Ричард II»,
«Мальтийский жид». «Венецианский купец».
Шекспир сознательно шел по путям, проторенным Марло, подражал ему так, как может подражать один гений другому: беря сходную тему, он состязается со своим образцом.
Постоянно пользуясь фабулами других авторов, Шекспир все же ни разу не процитировал ни одного из современных ему поэтов. Единственное исключение он сделал для Марло. В комедии «Как вам это понравится» пастушка Феба, приняв переодетую Розалинду за юношу, влюбляется в нее. Она говорит:
Теперь, пастух умерший,
Мне смысл глубокий слов твоих открылся:
«Тот не любил, кто сразу не влюбился».
Шекспир цитирует здесь строку из поэмы Марло «Геро и Леандр». Шекспир называет Марло «пастухом», ибо в поэзии того времени было принято так называть поэтов.
Вскоре после Марло исчезает Томас Кид. Его не добили в тюрьме, не предали суду, а, доведя до полусмерти, выпустили. С 1594 года о нем уже нет никаких известий. По-видимому, и он закончил вскоре свои дни. Ему должно было исполниться в это время тридцать шесть лет.
Так один за другим ушли из жизни три таланта, обновившие английскую драму и подготовившие почву для Шекспира. В 1592 году умер Грин, в 1593 году убит Марло, в 1594 году умер Кид. Добавим к этому, что около 1594 года перестал писать для театра четвертый из зачинателей английской ренессансной драмы — Джон Лили.

 

ГЛАВА 4. ПАЛОМНИЧЕСТВО НА ПАРНАС.

Шекспир находит мецената

Что делал Шекспир в то время, когда происходили описанные выше события и один за другим сходили со сцены зачинатели английской гуманистической драмы?
В 1592 году выходец из Стратфорда, эта «ворона-выскочка», «мастер на все руки», как его честил Грин, добивался одного успеха за другим.
Как мы знаем, от нападок Грина его защитил высокопоставленный покровитель — молодой граф Саутгемптон. Шекспир бывал в его дворце и принимал участие в литературных развлечениях собиравшегося там кружка. Здесь увлекались поэзией.

Следом за расцветом народно-гуманистической драмы начался и расцвет поэзии. Правда, стихи не читались на площадях, как в Италии, где можно было услышать уличное исполнение поэм Ариосто. В Англии новой поэзией интересовались в узких кругах образованных читателей. Ею увлекались аристократы, получившие гуманистическое образование. Она вошла в моду при дворе королевы.
В это время в Англии появился великий поэт. Его звали Эдмунд Спенсер. Еще будучи студентом в Кембридже, сын сукноторговца, имевший связи среди аристократов, писал стихи. Окончив университет, Спенсер пристроился ко двору любимца королевы графа Лейстера и здесь познакомился с Филиппом Сидни. Спенсер, Сидни и еще несколько любителей поэзии образовали кружок, которому они дали название «Ареопаг». Знатные друзья устроили его английским чиновником в Ирландии. Это была служба на вулкане, но Спенсер не пренебрег ею. Стихи в те времена не оплачивались издателями, а поэту надо было самому существовать и содержать семью.
Еще до отъезда в Ирландию Спенсер прославился в кругах знатоков поэзии своими произведениями в разнообразных жанрах. Живя в Ирландии, он принялся за создание грандиозной эпической поэмы аллегорического характера, которая должна была прославить королеву Елизавету. В 1589 году Спенсер приехал в Лондон, чтобы отдать в печать первые три песни поэмы «Королева фей». Они увидели свет вскоре после того, как на лондонской сцене прогремели первые трагедии Марло и Кида.

Спенсер был чародей в поэзии. Его стих «был величествен и прекрасен. Поэма изобиловала красочными описаниями. Поэт был щедр, и его искусство оценили высоко.
В 1591 году посмертно были напечатаны сонеты Филиппа Сидни «Астрофил и Стелла», являющиеся прекрасными образцами лирики Ренессанса.
Спенсер и Сидни как бы открыли шлюз, и широким потоком хлынули поэтические произведения, написанные с незаурядным мастерством. За перо взялся не кто иной, как Марло, решивший показать свое искусство и в поэзии. Он принялся за сочинение поэмы на античный сюжет — «Геро и Леандр». Им были написаны всего лишь две песни, когда смерть настигла его в дептфордской таверне. Впоследствии Джордж Чапмен дописал еще четыре песни, и в таком виде поэма была напечатана в 1598 году. Но еще до появления в печати она прославилась в рукописных списках. Приятель Марло Томас Лодж тоже написал поэму на античный сюжет — «Главк и Силла» (1589).. Дэньел приобрел большую известность любовной поэмой «Жалоба Розамонды» (1592). Томас Нэш написал эротическую поэму «Выбор Валентин» (1593), которая не могла быть напечатана из-за своей фривольности, но ходила в сцисках и была широко известна.
Шекспир не остался в стороне от этого увлечения поэзией. Точно так же как он вступил в соперничество с «университетскими умами» в драме, так он стал состязаться с ними и в поэзии.
Писать стихи из любви к искусству было совсем не то, что писать пьесы ради заработка и для народного театра. Пьесы считались безделкой, и для литературной репутации в начале 1590-х годов они не имели никакого значения. В них видели всего лишь своего рода литературную поденщину.
Собравшись взойти на Парнас, Шекспир стал искать для себя подходящий сюжет. У своего любимого римского поэта Овидия он нашел историю о том, как богиня любви Венера безуспешно добивалась любви прекрасного юноши Адониса. Шекспир написал поэму на этот же сюжет в 1592 году.
Шекспир сам позаботился о том, чтобы поэма была напечатана наилучшим образом. Он пошел к своему земляку владельцу типографии Ричарду Филду и поручил, ему издание «Венеры и Адониса». В апреле 1593 года Филд получил разрешение на печатание книги, и вскоре она была издана. По обычаю того времени Шекспир снабдил свою поэму посвящением знатному лицу. Спенсер посвятил свою «Королеву фей» самой Елизавете. Шекспир не мог мечтать о том же. Но его покровитель был достаточно знатен. Поэма была посвящена графу Саутгемптону.
Вот текст этого посвящения:
«Его милости Генри Ризли,
графу Саутгемптону,
барону Тичфилду
Ваша милость,
я сознаю, что поступаю весьма дерзновенно, посвящая мои слабые строки вашей милости, и что свет осудит меня за избрание столь сильной опоры, когда моя ноша столь легковесна; но если ваша милость удостоит меня своим благоволением, я сочту это высочайшей наградой и клянусь посвятить все свое свободное время и неустанно работать до тех пор, пока не создам в честь вашей милости какое-нибудь более серьезное творение. Но если этот первенец моей фантазии окажется уродом, я буду сокрушаться о том, что у него такой благородный крестный отец, и никогда более не буду возделывать столь неплодородную почву, опасаясь снова собрать такой плохой урожай. Я предоставляю свое детище на рассмотрение вашей милости и желаю вашей Милости исполнения всех ваших желаний на благо мира, возлагающего на вас свои надежды.
Покорный слуга вашей милости
Уильям Шекспир».
Такое преувеличенное преклонение перед лицом, которому посвящалась поэма, было в духе времени. Считалось, что поэзия создается для высших знатоков. Чем выше положение того, кому посвящается произведение, тем выше качества этого последнего. Но автор обязан быть скромным. Пусть другие хвалят его. Короче — и чрезмерные похвалы покровителю и самоунижение поэта составляли своего рода ритуал. Так писали тогда все поэты, посвящая свои произведения, и Шекспир не проявил в этом посвящении больше низкопоклонства, чем было тогда в обычае.
Существовал еще другой обычай. Поэтические произведения писались из чистой любви к искусству. Так по крайней мере было принято считать. Поэтому печатались они без гонорара. Но тот, кому посвящалась поэма, как правило, делал денежный дар автору. По-видимому, это произошло и с Шекспиром. Сохранилось предание о том, что Саутгемптон отблагодарил Шекспира за посвящение тысячей фунтов стерлингов. Сумма преувеличена, это несомненно. Но ничего невероятного нет в том, что Саутгемптон подарил Шекспиру» кошелек с золотом.
Есть в этом посвящении одна фраза, которая давно уже привлекла внимание исследователей. Шекспир называет поэму «первенцем моей фантазии». Между тем мы знаем, что до «Венеры и Адониса» он написал две или три пьесы. Как же в таком случае понимать слова Шекспира? Не означают ли они, что «Венера и Адонис» была написана раньше драм о царствовании Генриха VI? Или, может быть, слова Шекспира означают, что трилогия «Генрих VI» написана не им? (Именно так и полагали в XIX веке.)

   Ни то, ни другое.

Мы правильно поймем Шекспира, если учтем, как относились тогда к пьесам, написанным для общедоступного театра. Для нас теперь Шекспир в первую очередь драматург. В начале же 1590-х годов, как сказано, пьесы не считались произведениями художественной литературы. Их рассматривали как вульгарные произведения, предназначенные для простонародья. Поэтому своим первым подлинно литературным произведением Шекспир считал поэму «Венера и Адонис». К тому же следует иметь в виду, что, когда поэма была напечатана, ни одна пьеса Шекспира в печати еще не появилась.
«Венера и Адонис» обнаружила во всем блеске поэтическое мастерство Шекспира. Успех поэмы все же имел некоторый оттенок скандальности. Произведение Шекспира формально утверждало превосходство возвышенной платонической любви, но эпизоды, когда богиня соблазняет молодого красавца, были написаны с такой выразительностью, что после них серьезное и даже несколько мрачное окончание поэмы не звучало достаточно убедительно. Это было нарушением канона, отступлением от принципа, согласно которому поэзия должна утверждать возвышенные: чувства.
Шекспир взял в руки перо, чтобы исправить свой промах, В 1594 году Ричард Филд привез своему книготорговцу в его лавку около собора Святого Павла пачки свежеотпечатанных томиков поэмы «Лукреция», написанной Шекспиром в конце 1593-начале 1594 года.
Это произведение Шекспир посвятил тому же покровителю. Посвящение написано столь же раболепно, как и первое, но в нем нельзя не заметить оттенки, свидетельствующие о том, что автор стоит теперь ближе к своему титулованному меценату, чем тогда, когда посвящал ему свою первую поэму:
«Его милости Генри Ризли,
графу Саутгемптону,
барону Тичфилду
Любовь, которую я питаю к вашей милости, беспредельна, и это скромное произведение без начала выражает лишь ничтожную часть ее. Только доказательства вашего лестного расположения ко мне, а не достоинства моих неумелых стихов, дают мне уверенность в том, — что мое посвящение будет принято вами. То, что я создал, принадлежит вам, то, что мне предстоит создать, тоже ваше, как часть того целого, которое безраздельно отдано вам. Если бы мои достоинства были значительнее, то и выражения моей преданности были бы значительнее. Но каково бы ни было мое творение, все мои силы посвящены вашей милости, кому я желаю долгой жизни, еще более продленной совершенным счастьем.
Вашей милости покорный слуга
Уильям Шекспир».
Поэтическая повесть о том, как римлянка Лукреция покончила с собой, чтобы смыть бесчестье, нанесенное ей Тарквинием, утверждала, что честь выше жизни и что чувственная страсть губительна. Это было изложено в стихах дивной красоты.
Мы помним, что уже первые пьесы Шекспира привлекли к себе внимание публики. Его стихи тоже сразу завоевали признание. Отклики на поэмы Шекспира встречаются в сочинениях других поэтов. Земляк Шекспира, уроженец графства Уорикшайр, поэт Майкл Дрейтон писал в своей «Легенде о Матильде» (1594) о том, что «Лукреция возродилась для новой жизни». В 1595 году кембриджский ученый Ричард Ковел в «Полимантее» воздает хвалу Шекспиру за его «Лукрецию». Томас Эдуарде в том же году объявляет Шекспира одним из лучших современных поэтов, называя его в одном ряду со Спенсером, Марло и Дэньелом. Так же высоко оценил Шекспира Уильям Харви, писавший о нем в своей элегии как о поэте, «воспевшем добродетель Лукреции». Поэт-сатирик Томас Уивер в 1597 году написал эпиграмму «Уильяму Шекспиру», свидетельствовавшую о широком успехе поэм Шекспира. Привожу ее текст в прозаическом переводе: «Медоточивый Шекспир, когда я увидел твои произведения, я готов был поклясться, что их создал не кто иной, как сам Аполлон; их розовые лики и шелковое облачение свидетельствовали о том, что их матерью была какая-нибудь небесная богиня: розовощекий Адонис с его янтарными кудрями, пылающая страстью прекрасная Венера, стремящаяся заставить его полюбить ее, целомудренная Лукреция в девственных одеждах, гордый Тарквиний, одержимый сладострастием и стремящийся овладеть ею».
Поэмы вызвали разное отношение. Джон Девис из Хирфорда в «Жалобе бумаги» сетовал на то, что «бессмертные стихи служат тому, чтобы похотливая Венера склоняла Адониса удовлетворить ее любовную страсть. В стихах много ума, но еще умнее было бы не облачаться в столь похотливый наряд».
Кембриджский ученый Габриэл Харви отмечал, что «молодые увлекаются «Венерой и Адонисом», тогда как более разумные предпочитают «Лукрецию».
О том, что молодежь увлекалась «Венерой и Адонисом», есть свидетельство и в пьесе «Возвращение с Парнаса», поставленной в Кембриджском университете. Один из персонажей, иронически изображенный в пьесе, восклицает: «Пусть глупый мир восхищается Спенсером и Чосером, я буду поклоняться сладостному мистеру Шекспиру и, дабы почтить его, положу его «Венеру и Адониса» под подушку».
В 1598 году Ричард Барнфилд, один из поэтов, внесших свой скромный вклад в расцвет английской лирики эпохи Возрождения, писал (перевожу его стихи прозой) : «Шекспир, ты, чей медоточивый стих, так нравящийся всем, снискал тебе всеобщие хвалы, — твоя «Венера» и твоя прелестная и целомудренная «Лукреция» вписали твое имя в книгу бессмертной славы; так живи же всегда, по крайней мере пусть вечно живет твоя слава, и если тело твое смертно, то слава бессмертна».
Заключим эту серию отзывов о поэзии Шекспира ссылкой на ученое сочинение Ричарда Кэрью «Совершенство английского языка» (1595-1596). Английские писатели, утверждает автор, на своем родном языке достигли такого же мастерства, как лучшие авторы древлости. «Хотите почитать что-нибудь в духе Платона? Читайте сэра Томаса Смита. На ионическом диалекте? Читайте сэра Томаса Мора (опускаю несколько примеров. — А. А.)… Хотите читать Вергилия? Возьмите графа Сарри. Катулла? Возьмите Шекспира и фрагмент Марло {Автор имеет в виду незаконченную поэму «Геро и Леандр».}. Овидия? Возьмите Дэньела. Лукиана? Возьмите Спенсера».
Все эти отзывы показывают, что поэмы Шекспира имели широкий отклик. И дело не ограничилось похвалами поэтов. Шекспир оказал влияние на поэзию того времени. У него появились подражатели. Под непосредственным влиянием «Лукреции» студент Оксфордского университета Генри Уиллоуби написал поэму «Авиза» (1594). К этой поэме мы еще вернемся впоследствии, ибо можно думать, что она содержит также одно любопытнейшее свидетельство о Шекспире. А сейчас коснемся еще одной области поэтического творчества Шекспира — сонетов.
Одновременно с расцветом жанра любовной поэмы в начале 1590-х годов большое развитие получила сонетная поэзия. Толчок этому дало опубликование цикла сонетов Филиппа Сидни «Астрофил и Стелла» (написаны около 1580 года, напечатаны в 1591 году). Лет восемь длилось увлечение английских поэтов сонетами. Один исследователь подсчитал, что за эти годы было напечатано свыше двух тысяч сонетов. Обычно сонеты складывались каждым автором в определенный цикл, посвященный реальной или вымышленной даме сердца. Самые знаменитые из этих циклов сонетов «Делия» Семюэла Дэньела (1592), «Филлида» Томаса Лоджа {} (1593), «Идея» Майкла Дрейтона (1594), «Аморетти» Эдмунда Спенсера (1595).
Шекспир принял участие и в турнирах сонетистов. Трудно определить точно, когда он сочинил свои первые сонеты. До недавнего времени было принято считать, что он начал писать сонеты примерно в 1592 году. Но один из новейших исследователей, Лесли Хотсон, считает вероятным, что Шекспир начал слагать сонеты еще в 1589 году. Как бы то ни было, уже в начале 1590-х годов Шекспир пробует свои силы еще в одном жанре поэтического творчества.
Сонеты создавались Шекспиром на протяжении ряда лет по крайней мере вплоть до 1598 года. Всего Шекспир написал сто пятьдесят четыре сонета. Они не представляют собой единого цикла, как большинство сонетов других авторов. Современники Шекспира посвятили свои сонеты возлюбленной. У Шекспира тоже есть несколько сонетов, посвященных женщине, которую он называет смуглянкой. Но таких всего лишь двадцать пять. Остальные же сонеты — их свыше ста — в подавляющем большинстве посвящены другу поэта.
В сонетах Шекспира дружбе отведено первое место. О своей возлюбленной поэт пишет менее возвышенно, чем о друге. Естественно, что возникло желание узнать, имел ли Шекспир в виду реальных лиц и кто были тот светлый друг и смуглая дама, которым посвящены сонеты.
Если излагать все предположения, высказанные по этому поводу, потребовалась бы отдельная книга. Все догадки не имеют никакого документального подтверждения. Наше любопытство в этом отношении остается неудовлетворенным.
Вообще неясно, в какой мере можно считать лирические произведения Шекспира автобиографичными. Подлинные ли чувства он выразил в сонетах или, подобно многим поэтам его времени, писал не о реальных лицах, а об образах, созданных его поэтической фантазией? Истина, по-видимому, где-то посредине.
Сонеты Шекспира следует рассматривать прежде всего как произведения поэзии. В какой мере в них отразились личные переживания Шекспира, судить трудно. Есть сонеты, в которых ощущается непосредственность чувства автора. Но Шекспир — гениальный поэт, и мы можем обмануться, считая, что он исповедуется перед нами, тогда как на самом деле он выражает не столько свои, сколько общечеловеческие чувства. Но было бы также неверно предполагать, что автор сонетов мог лишь со стороны холодно судить о напряженных душевных переживаниях.
Сонеты и поэмы свидетельствуют о приобщении Шекспира к вершинам поэтической культуры английского Ренессанса. Как поэт, Шекспир предстает в качестве мастера утонченного и изощренного. Его поэзия была рассчитана на знатоков и тонких ценителей. Многое в сонетах, а также и в поэмах лучше всего может быть понято в контексте всей поэтической литературы тех лет. Поэты брали одни и те же темы, и каждый решал их по-своему. То были поэтические состязания в подлинном смысле слова. В этом состязании Шекспир победил, как и в состязании на драматургическом поприще. Мало кто остался рядом с ним «в книге вечной славы», как писал Ричард Барнфилд.
Самая высокая похвала из всех полученных Шекспиром исходила от того, кого уже современники признали первым поэтом, — Эдмунда Спенсера. В поэме «Колин Клаут возвращается домой» (1595) Спенсер, вернувшись из поездки в Лондон в свою ирландскую глушь, с удовольствием вспоминает встречи с поэтами, доброжелательно отзываясь о них. Каждого лондонского знакомого он выводит под вымышленным именем. Одного из них он называет Аэтионом, производя это имя от греческого слова «аэтос» — орел. Так как музыку спенсеровского стиха все равно не передашь, мы обойдемся грубой прозой, тем более что нам важна в данном случае не мелодия, а смысл. «Последний по счету, но не последний по значению — Аэтион; не сыщешь пастуха благороднее его; муза его полна возвышенных замыслов и, подобно ему самому, героически звучит».
Кто из поэтов мог «героически звучать»? Лишь тот, чье имя означало «потрясающий копьем»!
Новое мастерство, обретенное Шекспиром в годы его плодотворных занятий поэзией, не прошло бесследно и для его драматургического творчества.
Но прежде чем мы обратимся к этому, надо сказать, что у Шекспира был период колебаний в выборе жизненного пути. Хотя, как было сказано, мы не склонны преувеличивать автобиографическое значение сонетов, в них есть, как нам кажется, глухое, во многом зашифрованное отражение личных обстоятельств, связанных с началом деятельности Шекспира.

На распутье

Еще раз напомним: Шекспир ушел из Стратфорда бедняком. Его отец потерял почетное положение в городской корпорации и боялся высунуть нос на улицу, чтобы его не арестовали за долги.
Молодой Шекспир пришел в Лондон завоевать себе место в жизни, поправить дела семьи, восстановить ее общественное положение и — решаемся сказать удовлетворить честолюбие.
Короче, у Шекспира было много побуждений, когда он отправился в Лондон. Сначала его привлек театр. Но вот он сблизился с кружком Саутгемптона. Перед ним открылась еще одна перспектива — стать поэтом вроде Спенсера. Шекспир не мог не почувствовать «низменности» своего положения как актера площадного театра. Едва ли можно сомневаться, что именно в это время он написал сонеты, в которых жаловался на свою судьбу:
Да, это правда: где я не бывал,
Пред кем шута не корчил площадного,
Как дешево богатство продавал!.. {*}
{* Сонет 110-й. Перевод С. Маршака.}
А в сонете 111-м сказано еще определеннее:
О, как ты прав, судьбу мою браня,
Виновницу дурных моих деяний,
Богиню, осудившую меня
Зависеть от публичных подаяний!
Эти строки могли быть написаны Шекспиром лишь в начале его театральной деятельности, когда положение его еще не определилось. И, по-видимому, под влиянием подобных настроений Шекспир на время отошел от театра, пристроившись к знатному покровителю графу Саутгемптону. Но оказалось, что находиться среди интеллигентной челяди вельможи было не менее трудно. Приходилось состязаться с другими, заискивавшими перед знатным покровителем. В сонетах Шекспира это отражено очень не-росредственно. Целая группа их посвящена теме соперничества Шекспира с другими поэтами, воспевающими одного мецената.
Своему покровителю Шекспир пишет:
Моя немая муза так скромна.
Меж тем поэты лучшие кругом
Тебе во славу чертят письмена
Красноречивым золотым пером {*}.
{* Сонет 85-й. Перевод С. Маршака.}
Один соперник оказался особенно опасным:
…Мне изменяет голос мой и стих,
Когда подумаю, какой певец
Тебя прославил громом струн своих,
Меня молчать заставив наконец {*}.
{* Сонет 80-й. Перевод С. Маршака.}
Кто он, не удалось узнать. Самое достоверное предположение, что это был Джордж Чапмен.
Между Шекспиром и его покровителем наступило охлаждение. Думается, что он вообще едва ли мог примириться с жизнью при дворе вельможи в качестве приживалы.
Чем еще можно объяснить, что после выхода в свет «Лукреции» Шекспир, написавший за короткий срок две прославившие его поэмы, вдруг бросает занятия поэзией и возвращается в театр? В театре по крайней мере он не зависел от подачек мецената.
Он будет писать стихи — для собственного удовольствия, для друзей, чтобы запечатлеть свои переживания, но поэзия больше не будет его профессией.
Хотел того Шекспир или не хотел, ему пришлось стать драматургом. Другого применения для своего поэтического дарования он не мог найти в то время. Что бы он сам ни думал об этом, театр выиграл от его возвращения.

 

 

 ГЛАВА 5. «ЕДИНСТВЕННЫЙ ПОТРЯСАТЕЛЬ СЦЕНЫ»

 

 «Слуги лорда-камергера»

В начале лета 1594 года эпидемия чумы прекратилась и актеры, разъехавшиеся по провинции, стали снова стекаться в столицу. Первым возобновил деятельность антрепренер Филипп Хенсло. Хотя он не был ни драматургом, ни актером, тем не менее Хенсло заслуживает того, чтобы о нем было сказано подробно. Он начал свою карьеру, служа помощником управляющего виконта Монтегю, и наворовал столько, что мог бросить службу и обзавестись собственным дельцем. Занимался он всякого рода спекуляциями, земельными в том числе, давая деньги под залог. В 1591 году он приобрел участок земли на правом берегу Темзы и построил здесь театр над названием «Роза». Свое помещение Хенсло сдавал в аренду актерским труппам. При этом он ссужал их деньгами, и они, таким образом, попадали в кабалу. Хенсло не отказывал также в авансах драматургам, лишь бы они писали пьесы для труппы, игравшей в его театре. Все свои дела он аккуратно записывал в счетных книгах. Они сохранились, и благодаря записям Хенсло мы узнаем очень многое о работе театров во времена Шекспира: как строился репертуар, каковы были сборы, сколько платили драматургам за пьесы.

В театре Хенсло играла труппа актеров, покровителем которых был лорд-адмирал. Возглавлял труппу «слуг лорда-адмирала» выдающийся актер-трагик Эдуард Аллен. Уроженец Лондона, он был на два года моложе Шекспира. Как актер Аллен вырос на драматургии Марло и Кида. Ему принадлежала честь первым произнести со сцены пламенные монологи,героев Марло, и его патетическая декламация завоевала ему множество поклонников. В начале 1590-х годов Аллен был самым популярным актером Лондона. Свои отношения с Хенсло он закрепил тем, что женился на его падчерице. Театр «Роза» и труппа «слуг лорда-адмирала» превратились, таким образом, в семейное предприятие Хенсло и Аллена.
Сразу после возобновления театральной деятельности летом 1594 года другая труппа актеров, только что вернувшаяся из провинции, «слуги лорда-камергера», обратилась к Хенсло с просьбой сдать помещение его театра. Хенсло в это время начал ремонт здания «Розы», и его труппа играла в театре Ньюингтон-Батс. Он присоединил к ней «слуг лорда-камергера». Когда ремонт «Розы» закончили, «слуги лорда-адмирала» вернулись в это помещение, где стали давать спектакли, а «слуги лорда-камергера» не последовали за ними. Контакт с Хенсло у этой труппы не получился. Она решила не связываться с этим ростовщиком и театральным антрепренером, державшим актеров, как сказано, в кабальной зависимости.
В труппу «слуг лорда-камергера» входили актеры Ричард Бербедж, Уильям Кемп, Джон Хеминг, Генри Кондел, Огастин Филиппе, Кристофер Бистон, Уильям Слай, Ричард Каули, Джордж Брайан, Джон Дюк. В эту же труппу в 1594 году вступил новый член — Уильям Шекспир.
Главной звездой труппы был молодой трагик Ричард Бербедж, которому в 1594 году исполнилось двадцать семь лет. Не исключено, что альянс «слуг лорда-адмирала» и «слуг лорда-камергера» не состоялся из-за того, что Аллен не захотел иметь в своем театре такого соперника, как Бербедж.
Вторым украшением труппы был комик Уильям Кемп, который после смерти Тарлтона был признан лучшим клоуном лондонских театров. Остальные актеры тоже были мастерами своего дела.
С приходом Шекспира труппа приобрела своего постоянного драматурга. У Хенсло в этом отношении дела обстояли хуже. Еще недавно он мог покупать пьесы у Марло, Грина и КвДа. Теперь никого из них не осталось в живых. Правда, у Хенсло сохранился запас старых пьес, приобретенных им ранее. Другая труппа не могла их поставить, так как они не были напечатаны, а единственный экземпляр рукописи хранился у него. Но нужны были новые пьесы. Записи Хенело свидетельствуют о лихорадочной скупке пьес, которой занимался этот антрепренер. Иногда в погоне за новой пьесой он собирал целый синдикат из трех-четырех драматургов, платя каждому за один или два акта новой пьесы.
Труппа лорда-камергера приобрела в лице Шекспира поэта, которому под силу было не только обновить, «подштопать» старую пьесу, но и написать пьесу новую. Это помогло труппе быстро стать на ноги. Ей был обеспечен интересный свежий репертуар. К сожалению, дневники и счетные книги «слуг лорда-камергера» сгорели при пожаре театра в 1613 году, и поэтому мы не можем привести ее репертуарного списка. Но о том, как тогда строился репертуар вообще, можно судить по аналогии с театром Хенсло. Вот список пьес, шедших в театре «Роза» осенью 1594 года. Воспроизвожу запись Хенсло с моими примечаниями в скобках:
Пятница, 2 сентября. «Мальтийский еврей» (Марло).
Суббота, 3 сентября. «Тассо» (пьеса не сохранилась, по другим записям известно альтернативное название «Безумие Тассо»).
Воскресенье, 4 сентября. «Филипп и Ипполит» (не сохранилась).
Понедельник, 5 сентября. «Венецианская комедия» (может быть, дошекспировский вариант «Венецианского купца»).
Вторник, 6 сентября. «Катлак» (не сохранилась).
Среда, 7 сентября. «Французская резня» («Парижская резня» Марло).
Четверг, 8 сентября. «Готфрид Бульонский» (не сохранилась).
Пятница, 9 сентября. «Магомет», (Пиль, пьеса сохранилась).
Суббота, 10 сентября. «Галиасо» (не сохранилась).
Воскресенье, 11 сентября. «Беллендон» (не сохранилась).
Понедельник, 12 сентября. «Тамар Хан» (не сохранилась).
По подсчетам историка английской драмы эпохи Шекспира Э. К. Чемберса, «слуги лорда-адмирала» за три года поставили пятьдесят пять новых пьес. В среднем каждые две недели они давали премьеру. Надо полагать, что соперничавшие с ними «слуги лорда-камергера» старались не отставать.

 Обратимся теперь к внутренней организации труппы, в которую вступил Шекспир.
«Слуги лорда-камергера» представляли собой товарищество на паях. Руководящая роль в труппе принадлежала актерам, вносившим пай, который использовался для всех необходимых расходов: найма помещения для спектаклей, подготовки реквизита, оплаты пьесы и т. п. Доход, получаемый от спектаклей, актеры-пайщики делили между собой.
Вторую группу составляли наемные актеры, исполнявшие второстепенные роли. Эта часть труппы была текучей. Если в ней попадался умелый актер, он быстро переходил в число пайщиков.
Как уже говорилось, женские роли исполнялись мальчиками, которые проходили специальную подготовку. Актеры-мальчики были на положении учеников. Наиболее способные из них переходили затем в категорию взрослых пайщиков.
Такова была та труппа, в которую вступил Шекспир и с которой была связана вся его дальнейшая работа в театре.
Как уже было сказано, сначала труппа играла в театре Ньюингтон-Батс. Но это было далеко от Лондона. Поэтому актеры стали добиваться, чтобы им разрешили играть в самом городе, пока они не подберут себе подходящего помещения. Им помог в этом деле сам лорд-камергер, который договорился с лордом-мэром Лондона о том, чтобы актерам разрешили временно выступать во дворе гостиницы «Крос-Кийс» («Скрещенные ключи» — такова была вывеска). Года через полтора-два труппа арендовала здание «Театр», принадлежавшее отцу Ричарда Бербеджа — Джеймзу Бербеджу и играла здесь до 1597 года.
Коротко опишем театральное помещение, в котором играл Шекспир. Театральные здания в те времена не имели крыш. Была внешняя стена, которая огораживала театральное помещение от улицы. Вдоль этой стены внутри шли галереи в два или три яруса, на которых размещалась публика побогаче, места там стоили дороже. Основная масса зрителей размещалась прямо на земле, где они стояли толпой перед сценой, выдававшейся далеко вперед, так что фактически зрители окружали эту сцену с трех сторон. Занавеса не было, декораций — тоже.
Несмотря на кажущуюся убогость внешнего устройства этого театра, он отнюдь не был примитивным. В нем, правда, сохранялся ряд условностей средневекового театра, но в общем его отмечала высокая сценическая культура.
Шекспир писал свои пьесы для определенной труппы, для определенных актеров. Именно в этой обстановке, в повседневном сотрудничестве с актерами и окрепло драматургическое дарование Шекспира. Он и сам выступал на сцене. Таким образом, создавая свои пьесы, Шекспир мог до малейших деталей учитывать возможности их сценического воплощения. Анализ произведений Шекспира показывает, что они были написаны человеком, досконально знавшим сцену, законы актерского искусства и все театральные приемы, достигавшие наибольшего эффекта у зрителей.
Если труппе лорда-камергера выпала удача иметь такого драматурга, как Шекспир, то и ему посчастливилось встретить актеров, которые отдавали все свое богатое сценическое дарование для воплощения его пьес.
«Слуги лорда-камергера» составляли товарищество не только для совместного ведения дел труппы. Их объединяла общность творческих стремлений. Лучше всего об этом свидетельствует то, что эта труппа просуществовала в своем основном составе два десятилетия. Добровольно из нее ушел только один актер — Кемп, о чем еще будет рассказано. Остальные же оставались в труппе до конца. Их ряды пополнялись свежими актерскими силами, но ядро труппы сохранялось вплоть до конца деятельности Шекспира. Показательно, что перед смертью Шекспир упомянул в своем завещании трех актеров, с которыми он проработал в театре около двадцати лет: Ричарда Бербеджа, Джона Хеминга и Генри Кондела.

   »Мастер на все руки»

Итак, Шекспир вернулся в театр. Он принялся за работу со свойственной ему энергией. Об этом мы можем судить по результатам. С 1594 по 1598 год он написал тринадцать пьес. Если произвести простой подсчет, то окажется, что в год Шекспир писал две пьесы. Вспомним, что то были стихотворные драмы, и станет очевидна поразительная продуктивность Шекспира в эти годы.
Какие же это были пьесы?
В 1594 году Филипп Хенсло сделал в своем дневнике спектаклей такую запись:
«Янв. 23. но. Тит и Ондроник 3 ф. 7 ш.»
Расшифруем эту строчку. Буквами «но» он обозначал сокращенно, что это была новая пьеса {По-английски: «ne», то есть new, или new enterlude.}. Речь идет, таким образом, о премьере. Название пьесы Хенсло несколько перепутал. В этом нет ничего удивительного: он лучше умел считать, чем писать, и его орфография подчас просто комична. Пьесами он, видимо, тоже не слишком интересовался. Поэтому превратил Тита Андроника в два персонажа.
Две цифры в конце строки означают сумму выручки: 3 фунта стерлингов 7 шиллингов {В эпоху Шекспира стоимость денег была иной, чем теперь. Тогдашний 1 фунт стерлингов равняется, по подсчету Ф. Э. Халидея, нынешним 30 фунтам стерлингов. По официальному курсу теперь 1 фунт стерлингов равняется 2 рублям 50 копейкам. Следовательно, 1 фунт стерлингов в эпоху Шекспира равняется нашим 75 рублям. Выручка Хенсло составила около 250 рублей.}. Это самая крупная выручка за весь январь, как это можно видеть по сравнению с другими записями за месяц. По-видимому, премьеры вообще собирали большое количество публики. Однако и второй и третий спектакли, состоявшиеся вскоре — 28 января и 6 февраля, — принесли Хенсло тоже немалый доход: по два фунта стерлингов каждый.
«Тит Андроник» — пьеса о далеком прошлом Рима. Это кровавая трагедия в духе произведений Томаса Кида. Они изображали кровавые события на почве мести. В нагромождении злодейств Шекспир превзошел самого Кида. Чего только нет в этой пьесе! Убийства, изнасилование, отрубленные руки, мать, съедающая пирог из мяса своих сыновей… Все это сопровождается речами в стиле ходульной патетики кровавых трагедий.
Когда Шекспира провозгласили величайшим драматургическим гением, не в меру восторженные поклонники его гения начиная с последних десятилетий XVIII века и на протяжении всего XIX века отказывались признать это произведение принадлежащим перу автора «Гамлета». При этом забывали, что и в этой философской трагедии достаточно смертей, происходящих на сцене (пять) и за сценой (три).
Это было в духе времени. Здесь уместно вспомнить, что писал Пушкин о народной площадной драме: «Драма родилась на площади и составляла увеселение народное. Народ, как дети, требует занимательности, действия. Драма представляет ему необыкновенное, странное происшествие. Народ требует сильных ощущений — для него и казни зрелище. Смех, жалость и ужас суть три струны нашего воображения, потрясаемые драматическим волшебством» {«Пушкин-критик», М., 1950, стр. 279.}. Пушкин особенно отмечает, что «трагедия преимущественно выводила тяжкие злодеяния, страдания сверхъестественные, даже физические…» {Там же, стр. 280.}.
Для публики шекспировского времени «Тит Андроник» был боевиком. Создавая его, Шекспир думал не о том, что скажут о нем отдаленные потомки. Кид и Марло больше уже не могли писать кровавых трагедий, а интерес к таким пьесам не прекратился. Вот Шекспир и взялся за это дело, еще раз показав, что он был способен работать в любом жанре, созданном его’ предшественниками. Еще раз можно вспомнить Грина, который, браня Шекспира, в общем верно определил его, назвав «мастером на все руки». Мы видели, он уже отличился в качестве автора исторических драм, как комедиограф, поэт, а теперь испытал свои силы в излюбленном публикой жанре кровавой трагедии мести. В своем роде это был шедевр. Во всяком случае, пьеса прочно утвердилась на сцене. Вместе с «Испанской трагедией» Кида она удержалась в репертуаре еще два-три десятилетия, хотя людям с тонким вкусом она не нравилась. На этот счет мы имеем свидетельство не кого иного, как самого Бена Джонсона, крупнейшего из драматургов — современников Шекспира. В 1614 году в прологе к своей комедии «Варфоломеевская ярмарка» Бен Джонсон писал: «Тот, кто клянется, что «Иеронимо» {То есть «Испанская трагедия», главный герой — Иеронимо.} или «Андроник» — лучшие пьесы, без всякого сомнения, показывает, что он человек постоянного вкуса, но вкус его, значит, не изменился за последние двадцать пять — тридцать лет…»
Бен Джонсон был человек ученый, и нагромождение злодейств претило ему, но менее взыскательным зрителям эта кровавая трагедия нравилась.
Нравилась и продолжает нравиться другая пьеса, написанная в это же время Шекспиром, — фарсовая комедия «Укрощение строптивой». Впервые она была поставлена в театре Ньюингтон-Батс 11 июня 1594 года, в тот краткий период, когда «слуги лорда-камергера» играли вместе со «слугами лорда-адмирала». Запись об этом спектакле имеется в счетных книгах Хенсло, который пометил, что пьеса принесла ему девять шиллингов дохода. О популярности пьесы можно судить по нескольким признакам. Комедия была переиздана много лет спустя, в 1631 году. Другое свидетельство популярности пьесы — продолжение ее, написанное Джоном Флетчером в 1606 году под названием «Награда женщины, или Укрощение укротителя». Здесь ситуация полностью перевернута. Прежний укротитель Катарины сам укрощен своей второй женой, превратившей его в покорного ягненка.
«Тит Андроник» и «Укрощение строптивой» были последними произведениями Шекспира, в которых драматизм достигался простейшими — и не побоимся сказать, примитивными — средствами: в трагедии — нагнетанием ужасов, в комедии — грубыми фарсовыми ситуациями. После этих пьес характер драматургии Шекспира заметно меняется.
Оставшись теперь фактически «единственным потрясателем сцены», не имея соперников такого дарования, как Марло, Грин, Кид, Лили, Шекспир тем не менее не сохраняет приверженности прежним приемам и формам драмы, а неустанно совершенствует свое творчество. Он начинает писать по-новому, и в этой новизне сказалось приобщение Шекспира к более утонченной поэтической культуре гуманизма. Это можно видеть уже по комедии «Два веронца», появившейся на сцене в сезоне 1594/95 года. Самое происхождение сюжета указывает на новый для Шекспира источник вдохновения: фабула заимствована из испанского пасторального романа «Диана» Монтемайора, рукописный перевод которого существовал к тому времени уже несколько лет. Конфликт между любовью и дружбой, изображенный в пьесе, перекликается с одним из центральных мотивов в сонетах Шекспира. Шекспир не отказывается и от фарсового элемента, представленного в этой комедии слугами-шутами Лансом и Спидом, но в основе своей «Два веронца» — пьеса о романтике красивых чувств любви и дружбы.
Следующая комедия Шекспира, «Бесплодные усилия любви», носит совсем галантный характер. В ней четыре пары титулованных молодых мужчин и женщин заняты преимущественно ухаживанием и любовными разговорами. Один из мотивов комедии носит явную печать злободневности. В эпоху Возрождения гуманисты, подражая древним грекам, объединялись в кружки для изучения философии и наук. Мода на это пошла из Италии, где при дворах государей возникали такого рода содружества, принимавшие название «Академия» — по имени рощи, в которой Платон беседовал со своими учениками. Английская знать переняла эту моду.
В пьесе Шекспира изображено, как король Наваррский создает при своем дворе такого рода «Академию», обязывая своих придворных вести отшельнический образ жизни, поститься, не встречаться с женщинами и заниматься одними лишь науками. Никто — ив том числе сам король — не выдерживает строгого устава «Академии», ибо в Наварру прибывает французское посольство в составе красавицы принцессы и такого количества прелестных фрейлин, какого как раз хватает на всех членов «Академии».
Совершенно явно, что насмешка Шекспира над теми, кто буквально понимает платонизм и готов отречься от жизненных удовольствий, имела конкретный адрес. В Лондоне того времени было несколько таких кружков, собиравшихся вокруг знатных покровителей. Может быть, Шекспир имел в виду кружок Саутгемптона, к которому он сам принадлежал, и посмеялся добродушно над нежизненными затеями молодых энтузиастов. А может быть, он метил в кружок, собиравшийся вокруг Уолтера Ради. Судить об этом трудно. Во всяком случае, несомненно, что «Бесплодные усилия любви» не только прекрасная комедия широкого гуманистического содержания, но и произведение в некотором смысле злободневное.
Есть в этой комедии элементы литературной пародии. Изобразив в смешном виде чопорного испанца Дона Армадо, Шекспир заставил его говорить и писать напыщенным эвфуистическим стилем. Осмеивая всякого рода искусственность, Шекспир не мог не подшутить над увлечением части его современников, усвоивших изощренную риторическую манеру Лили, — они словечка в простоте не могли сказать, а все с ужимкой. Это и послужило поводом для насмешки Шекспира.
Затем он создает одну из своих очаровательнейших комедий — «Сон в летнюю ночь».
Уже по «Двум веронцам» и «Бесплодным усилиям любви» нетрудно заметить, что комедии эти рассчитаны не только на публику общедоступного народного театра. Однако с еще большим основанием это можно сказать о «Сне в летнюю ночь». Пьеса, очевидно, была написана для представления на брачном торжестве какого-то вельможи. Ее тема — любовь и свободный, независимый от родительской воли выбор спутника жизни. После смешных метаморфоз, происходящих с героями, пьеса завершается сценой брачного праздника, на котором ремесленники разыгрывают спектакль:
«Любовь прекрасной Фисбы и Пирама,
Короткая и длительная драма,
Веселая трагедия в стихах».
Еще две комедии следуют за «Сном в летнюю ночь» — «Венецианский купец» и «Много шума из ничего». В них есть не только смешные эпизоды, но и события, достигающие большого драматизма: месть Шейлока купцу Антонио в первой из названных пьес и печальная судьба оклеветанной Геро во второй комедии.
Шекспир возвращается также к жанру исторической драмы и создает хроники «Король Джон», «Ричард II», «Генрих IV» (в двух частях), «Генрих V». К двум частям «Генриха IV» примыкает еще комедия «Виндзорские насмешницы». Эти три пьесы объединены участием в них комической фигуры рыцаря сэра Джона Фальстафа.
К некоторым из этих пьес мы вернемся в дальнейшем, чтобы рассказать об их возникновении и сценической судьбе. А сейчас обратимся к тому произведению, которое заняло особое место среди всего написанного Шекспиром за эти годы, — «Ромео и Джульетта».
Трагедия появилась на сцене в сезон 1594/95 года. В ней больше всего сказалась та поэтическая культура, которую Шекспир приобрел в 1592-1594 годах, когда им были написаны его поэмы и первые сонеты. «Ромео и Джульетта» — первая из гениальных трагедий Шекспира. В ней все проникнуто поэзией, страстью, драматизмом, и она произвела неизгладимое впечатление на современников Шекспира.
Подобно тому, как несколько десятилетий спустя во Франции трагедия Корнеля стала мерилом художественного совершенства и возникла поговорка «Прекрасно, как «Сид»!», так в Англии эпохи Возрождения образцом явилась трагедия Шекспира «Ромео и Джульетта». Стилю речей героев Шекспира стали подражать в быту. Сатирик Джон Марстон отмечал в 1598 году, что достаточно послушать, как говорят люди, и сразу становится ясно, что они видели «Ромео и Джульетту». В сатирической пьесе студентов Кембриджского университета «Возвращение с Парнаса» (1600) один из персонажей цитирует своего любимого автора. Предваряя об этом публику, о нем говорят: «Мы сейчас получим доподлинного Шекспира… Заметьте — «Ромео и Джульетта».
При жизни Шекспира вышло четыре издания пьесы.
Читателей, которых интересует литературная сторона этих произведений, мы отсылаем к работам, посвященным анализу творчества Шекспира. Здесь нас занимает лишь биография писателя. Повторим: за пять театральных сезонов, начиная с 1593-1594 годов Шекспир поставил на сцене семь комедий, четыре пьесы из истории Англии, две трагедии. В каждом сезоне появлялись по меньшей мере две его новые пьесы. Продуктивность поистине поразительная, если при этом помнить, какие то были пьесы!
В возрасте от тридцати до тридцати пяти лет Шекспир-драматург достиг подлинного расцвета.
Если попытаться вкратце определить, чего достиг Шекспир за это пятилетие, то прежде всего нам бросится в глаза его разносторонность. Он создает комедии, трагедии и исторические драмы. Мало того, даже в пределах одного жанра обнаруживается удивительная способность Шекспира не повторяться. Он неустанно ищет, и каждое его произведение чем-нибудь обогащает искусство драмы.
Важнейшее из всех художественных достижений Шекспира в эти годы искусство создавать характеры. Нельзя сказать, что персонажи его первых пьес лишены запоминающихся черт. Рыцарь Толбот и Жанна д’Арк, Ричард III и королева Маргарита — яркие драматические образы. Но все они, за исключением одного, характеры односторонние. Только в Ричарде III Шекспир впервые создал характер более сложный, но и он еще принадлежал к типу персонажей, какие ввел на сцену Марло. То были люди одной страсти, одного стремления.
В произведениях второй половины 1590-х годов Шекспир вывел на сцену ряд образов, изумительных по своей жизненности: юные влюбленные Ромео и Джульетта, изнеженный Ричард II, бравый Фоконбридж («Король Джон»), жизнерадостный Меркуцио, пылкий Генри Перси, по прозвищу «Горячая Шпора», жадный и мстительный Шейлок, весельчак Фальстаф. Яркость и жизненность персонажи обретали потому, что Шекспир стал шире смотреть на человеческую природу, чем раньше. Он подмечал в каждом человеке не только одно стремление или одну страсть, но наряду с этим и другие черты, иногда даже казавшиеся неожиданными для данного характера.
«Лица, созданные Шекспиром, — писал Пушкин, — не суть, как у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то порока, но существа живые, исполненные многих страстей, многих пороков; обстоятельства развивают перед зрителем их разнообразные характеры» {«Пушкин-критик», М, 1950, стр, 412-413.}. В качестве примера Пушкин приводит образ Шейлока в «Венецианском купце», Анджело из «Мера за меру» и Фальстафа.
Шекспир всегда помнил, что он пишет для театра. Требование занимательности действия было для него само собой разумеющимся. Уже первые его пьесы были динамичны, наполнены множеством ярких сценически выигрышных эпизодов. С годами возрастает мастерство драматургической композиции Шекспира. Оно проявляется в той кажущейся нам непринужденности, с какой развивается действие его пьес. На самом деле невнимательному глазу просто неприметны тонкие и верно рассчитанные приемы, к которым прибегает драматург для создания театральных эффектов.
Если в самые первые годы работы для театра Шекспир проявил себя сильнее в жанре исторической драмы трагического содержания, то с середины 1590-х годов особенно ярко проявилось его дарование в комедии. После ранних комедий фарсового типа («Комедия ошибок» и «Укрощение строптивой») он создает тонкие, изящные, остроумные пьесы: «Два веронца», «Бесплодные усилия любви», «Сон в летнюю ночь», «Венецианский купец», в которых юмор чередуется с эпизодами, полными драматизма. Две исторические драмы — «Ричард II» и «Король Джон» — Шекспир создает в духе, близком трагедии. А за ними следуют две пьесы о царствовании Генриха IV, в которых драматическая борьба между королем и непокорными феодалами привлекает зрителя гораздо меньше, чем бесподобный юмор старого забулдыги Фальстафа.
Зрелость Шекспира как художника проявилась в слиянии поэзии с драматическим действием. Один из лучших образцов этого — трагедия «Ромео и Джульетта». Герои не только говорят в ней стихами, они сами и их чувства глубоко поэтичны.
Вечером на балу в доме Капулетти Ромео увидел Джульетту, и его поразила ее красота:
Ее сиянье факелы затмило.
Она подобна яркому бериллу
В ушах арапки, чересчур светла
Для мира безобразия и зла.
Как голубя среди вороньей стаи,
Ее в толпе я сразу отличаю.
Я к ней пробьюсь и посмотрю в упор.
Любил ли я хоть раз до этих пор?
О нет, то были ложные богини.
Я истинной красы не знал доныне {*}.
{* «Ромео и Джульетта», I, 5. Перевод Б. Пастернака.}
А вот Джульетта, ждущая Ромео на ночное свидание — первое, после того, как они стали мужем и женой. Сколько страсти в ее словах, какое нетерпение звучит в каждом слове:
Приди же, ночь! Приди, приди, Ромео,
Мой день, мой снег, светящийся во тьме,
Как иней на вороньем оперенье!
Приди, святая, любящая ночь!
Приди и приведи ко мне Ромео!
Дай мне его. Когда же он умрет,
Изрежь его на маленькие звезды,
И все так влюбятся в ночную твердь,
Что бросят без вниманья день и солнце {*}.
{* «Ромео и Джульетта», III, 2. Перевод Б. Пастернака.}
Образы и сравнения Шекспира смелы и неожиданны. Они и сейчас, спустя века, сохраняют свою свежесть.
После недолгого счастья — их первая ночь оказалась и последней — Ромео и Джульетта расстаются на рассвете. Их разбудило пение птиц. Джульетта уверяет, что пел соловей и ночь еще не кончилась. Но Ромео знает:
Нет, это были жаворонка клики,
Глашатая зари. Ее лучи
Румянят облака. Светильник ночи
Сгорел дотла. В горах родился день
И тянется на цыпочках к вершинам {*}.
{* Там же, II, 3.}
Поэзию любви дополняет юмор Меркуцио, соединившего в речи о ночных проделках царицы Маб поэтический вымысел с тонкой сатирой. Эта волшебница умещается в наперстке; она катается по носам спящих в крошечной карете, запряженной мошками. Стоит ей задеть по носу кого-либо из спящих, и тому снится самое приятное для него.
Она пересекает по ночам
Мозг любящих, которым снится нежность,
Горбы вельмож, которым снится двор,
Усы судей, которым снятся взятки,
И губы дев, которым снится страсть {*}.
{* Там же, II, 3.}
В устах мудрого монаха Лоренцо поэзия обретает философское содержание. Собирая ранним утром цветы, он рассуждает о целесообразности всего созданного природой. Земля — мать всего сущего,
Все, что на ней, весь мир ее зеленый
Сосет ее, припав к родному лону.
Она своим твореньям без числа
Особенные свойства раздала.
Какие поразительные силы
Земля в каменья и цветы вложила! {*}
{* «Ромео и Джульетта», II, 3. Перевод Б. Пастернака.}
Умудренный опытом и размышлениями старец знает, что вещи и явления могут превращаться в свою противоположность:
Полезно все, что кстати, а не в срок
Все блага превращаются в порок.
К примеру этого цветка сосуды:
Одно в них хорошо, другое худо.
В его цветах — целебный аромат,
А в листьях и корнях — сильнейший яд.
Так надвое нам душу раскололи
Дух доброты и злого своеволья.
Однако в тех, где побеждает зло,
Зияет смерти черное дупло {*}.
{* Там же.}
Напомним еще: неистовство Тибальта, страх Джульетты, отчаяние Ромео, их трагическая гибель — все передано средствами поэзии, удивительно земной, сочной, как зрелые плоды, и вместе с тем возвышенной без малейшей напыщенности.
Мы остановились, да и то кратко, лишь на одной из пьес этого пятилетия. А сколько еще прекрасных образцов страсти, мысли, юмора в других пьесах, написанных в те годы! Они примечательны тем, что Шекспир открывает в них красоту жизни. Его творческое воображение помогает ему воссоздать мир в образах, полных жизни и движения, необыкновенно красочных и ярких.
Творчество для него и акт осмысления жизни и игра поэтического воображения. Фантазия придает необыкновенный вид даже самым Обычным вещам. Она создает образы, в которых воплощаются самые, казалось бы, неуловимые и невыразимые чувства человека. Шекспир охвачен радостным безумством поэта, но ему присуще вместе с тем чувство иронии даже по отношению к самому себе, и в один из таких моментов он полушутя, полусерьезно написал:
Безумные, любовники, поэты
Все из фантазий созданы одних.
Безумец видит больше чертовщины,
Чем есть в аду. Безумец же влюбленный
В цыганке видит красоту Елены.
Поэта взор в возвышенном безумье
Блуждает между небом и землей.
Когда творит воображенье формы
Неведомых вещей, перо поэта,
Их воплотив, воздушному «ничто»
Дает и обиталище и имя {*}.
{* «Сон в летнюю ночь», V, 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.}
«Не без права»
Спустимся теперь с высот поэзии на землю.
Умственной одаренности и художественного гения недостаточно, чтобы занять подобающее место в обществе, где господствуют неравенство и классовые привилегии.
Забота о своем общественном положении всегда занимала семью Шекспиров. Вероятно не случайно выбор Джона Шекспира остановился на Мэри Арден. Женитьбой на ней он приобщался к дворянству. Но этого ему было мало: звание жены не переходило к мужу. А Джон Шекспир хотел стать дворянином — это сделало бы его общественное положение более почетным. Поэтому еще в те времена, когда он занял видное место в стратфордской корпорации, у него возникла идея добиться дворянского звания.
В этом не было ничего невозможного. Уильям Харрисон в своем «Описании Англии» (1577), являющемся ценнейшим источником для социальной истории страны, писал о том, что йомены (независимые от помещиков земледельцы) «настолько богатеют, что многие из них в состоянии купить земли разорившихся дворян, а также часто отправляют своих сыновей в школы, университеты и юридические училища или устраивают их еще каким-нибудь образом, оставляя им достаточно земли, чтобы они могли жить не работая, и давая им таким путем возможность стать дворянами». В бытность городским головой Джон Шекспир задумал приобрести дворянское звание и стать джентльменом. В 1568 году Стратфорд. посетил чиновник по делам геральдии Роберт Кук. В качестве бейлифа Джон Шекспир должен был принимать его. Кук был щедр на раздачу дворянских гербов, конечно не безвозмездно. За крупные деньги можно было приобрести герб, утвержденный геральдическим управлением. Рисунок герба был придуман Джоном Шекспиром при участии Роберта Кука в 1576 году, как можно судить по одному документу геральдического управления. Но именно в это время и произошли события, оборвавшие карьеру Джона Шекспира. Он не смог тогда приобрести дворянства ни для себя, ни для сына.

 Прошло двадцать лет. Уильям Шекспир стал состоятельным человеком и поправил дела семьи. Он решил добиться того, что не удалось его отцу, и подал заявление о присвоении его роду фамильного герба. Так как отец Шекспира был жив, то заявление было подано от его имени, ибо герб по обычаю присваивался старшему в роду.
Первым делом необходимо было заручиться покровителем из состава геральдического управления. Саутгемптон одно время имел касательство к подобным делам и мог помочь Шекспиру. Затем надо было иметь деньги, чтобы оплатить услуги клерков. После этого услужливые эксперты из геральдического управления принимались за работу и, зная соответствующие законы, доказывали неоспоримое право заявителя на приобретение дворянского герба.
Все это и было проделано. Мы можем познакомиться с документом, на основании которого Джону Шекспиру и его потомкам по мужской линии был присвоен дворянский герб. Во-первых, утверждалось в документе, предки Шекспира «доблестно и верно служили монарху, за что были награждены доблестным королем Генрихом VII». Во-вторых, Джон Шекспир через свою жену состоял в родстве с дворянской семьей Арденов. В-третьих, еще двадцать лет тому назад Джон Шекспир в бытность бейлифом и мировым судьей Стратфорда подал заявление, и тогда же Роберт Кук, занимавший соответствующий пост в геральдической коллегии, представил рисунок его герба. В-четвертых, Джон Шекспир «обладает землями и строениями, имуществом стоимостью в 500 фунтов стерлингов».
Уже упоминавшийся нами. Уильям Харрисон прямо писал, что состоятельные люди, если они не занимаются непосредственно таким низменным делом, как торговля, «могут за деньги приобрести герб через геральдических чиновников, если они сумеют в своем заявлении указать на древность рода и состояние». Насчет состояния Шекспиры могли дать правдивые сведения. Что же касается древности рода, то тут не обошлось без фантазии, благо в семье имелся человек с воображением.
Герб Шекспиров имеет форму щита, пересекаемого по диагонали копьем; поверх щита на венке стоит сокол, держащий одной поднятой лапкой копье. Символика щита соответствует смысловому значению имени Шекспира «потрясающий копьем». Знатоки геральдики особенно отмечают то обстоятельство, что на рисунке герба изображен сокол. Это будто бы было символом близости к королевской семье.
Девизом семьи Шекспира были слова «Не без права». По обычаю, существовавшему со времен норманского завоевания, девиз был начертан по-французски.
С нынешней точки зрения стремление Шекспира приобрести дворянский герб может показаться наивным и даже комичным снобизмом. Но неверно было бы переносить наши понятия в ту эпоху. Во времена Шекспира еще сохранялись многие феодально-сословные понятия. Для общественного положения совсем не безразличной была принадлежность к тому или иному сословию.
Мы видели, что Шекспир начал самостоятельную жизнь, примкнув к почти бесправной профессии актеров. Быть «слугой лорда-камергера» и носить его ливрею вовсе не было почетным. Повторяю, сведения о Шекспире, дошедшие до нас, свидетельствуют о его честолюбии и стремлении к независимости. В его время этого можно было добиться, имея деньги и титул. Удивительно ли, что Шекспир стремился к этому? Мы знаем, что средства и общественное положение он завоевал напряженным трудом как актер и драматург. Даром Шекспиру ничего не досталось. Если при этом он применил ничтожную долю воображения для того, чтобы выставить напоказ несуществовавшие или, во всяком случае, неизвестные доблести своих предков, то едва ли это можно поставить ему в вину, тем более что подвиги «верноподданного Генриха VII» мог придумать даже не Шекспир, а Роберт Кук.

«Собственник»

Обратимся теперь к условиям повседневной жизни Шекспира в эти годы подъема его творчества. Шекспироведам удалось даже установить, где Шекспир жил в это время.
Выяснилось это неожиданным образом через фискальные документы: шекспироведам помогли сборщики налогов. От них мы узнаем, что в 1595-1596 годах Шекспир жил в приходе Святой Елены, около городских ворот Бишопсгейт. Отсюда к северу прямая дорога вела к «Театру» Джеймза Бербеджа, где тогда стали играть «слуги лорда-камергера». От Бишопсгейта до «Театра» было около одного километра.
По-видимому, Шекспир жил здесь с семьей. Об этом мы судим по тому, что его имущественный ценз был определен в сумме пяти фунтов стерлингов, тогда как ценз Ричарда Бербеджа составлял только три фунта стерлингов. Значит, в доме Шекспира было большое хозяйство, необходимое для содержания целой семьи.
Некоторое время спустя сборщики налогов явились на квартиру Шекспира и не нашли его. Он съехал, не уплатив налога. Налоговая запись относится к ноябрю 1597 года. Район, в котором он жил, был перенаселенным. К городской грязи добавлялись миазмы близлежащих Мурфилдских болот. Не исключено, что Шекспир покинул этот район из-за здоровья сына, которого он вместе с женой и двумя дочерьми отправил в тихий и чистенький Стратфорд (вспомним, что в Стратфорде штрафовали за неуборку мусора перед домом).
В 1598 году, по документам тех же сборщиков, налогов, Шекспир оказывается жителем лондонского пригорода на другом берегу Темзы, неподалеку от лондонского моста.
Но прежде чем там поселиться, Шекспир как следует устроил свою семью в Стратфорде.
Мы помним, что он покинул родной город, когда дела его отца пришли в упадок. Семья, которой обзавелся молодой Шекспир, требовала средств.
Труд актеров оплачивался хорошо. Об этом есть ряд свидетельств. Одно из них принадлежит нашему знакомцу Роберту Грину. Его сердило, что актеры зарабатывали лучше драматургов. Это следует иметь в виду, когда мы обращаемся к вопросу о заработках Шекспира. Пьесами он не мог заработать много. Если судить по записям Хенсло, то в среднем за пьесу платили от шести до десяти фунтов стерлингов. За выходившие в печати пьесы авторы ничего не получали. Если Шекспир хорошо зарабатывал, то этим он был обязан не своим пьесам, а участию в паях труппы. Он получал свою долю, как актер, игравший в спектаклях, и, вероятно, еще больше, как пайщик труппы, которому причиталась значительная часть дохода: от одной шестой до одной восьмой всего, что составляло чистую выручку после уплаты всех расходов.
Читатель может посетовать: зачем мы занялись столь скучными прозаическими подробностями; не унижает ли это Шекспира? Но Шекспир жил не в облаках, а на земле.
Шекспир работал изо всех сил. За короткий срок ему удалось заработать достаточно, чтобы обеспечить свою семью и помочь отцу.
Читателям, которых подобные факты могут шокировать, мы напомним, что и другие великие люди не были безразличны к вопросу о материальном достатке.
Конечно, творческая деятельность была для них естественной душевной потребностью, и творили они, не думая о деньгах. Но для того чтобы спокойно творить, им был нужен материальный достаток.
Я позволю себе привести также мнение Ромена Роллана о Моцарте, относящееся именно к этому вопросу. Роллан пишет: «У тревожных и болезненных гениев творчество может превратиться в пытку — в мучительные поиски ускользающего идеала. У гениев здоровых — таких, как Моцарт, — это совершенная радость, столь естественная, что она как бы является для них физическим наслаждением. Для Моцарта играть и сочинять — это функция столь же необходимая для здоровья, как есть, пить и спать. Эта потребность, необходимость — блаженная, ибо она получает непрерывное удовлетворение.
Это следует хорошо помнить, если мы хотим понять те места писем Моцарта, которые относятся к деньгам.
- Будьте уверены, что моя единственная цель — это заработать как можно больше денег, так как после здоровья это лучшее, что только есть» (4 апреля 1781 года)» {Цитируется по Р. Роллану. Собр. соч., т. 16, стр. 232. Л., 1935.}.
После этих высоких авторитетов в искусстве мы обратимся к свидетельству менее почтенному, но имеющему более непосредственное по времени отношение к Шекспиру. Это книга его эпохи — «Призрак Рэтси» (1605). В ней изложены факты и вымыслы, касающиеся карьеры известного в те времена разбойника Гамалиела Рэтси, казненного в 1605 году. В этой книге есть такой эпизод. Рэтси ограбил на дороге странствующую труппу. На другой день он заставляет актеров играть перед ним и в благодарность за спектакль дарит им отнятые у них накануне деньги. Он уверяет, что главный актер этой труппы великолепно играет. Стоит ему поехать в Лондон и сыграть Гамлета, как он превзойдет всех прославившихся в этой роли. Советуя поступить так, он рекомендует при этом быть бережливым. «Когда ты почувствуешь, что твой кошелек хорошо наполнен, продолжал советчик уже менее торжественно, — купи себе дом или имение в провинции, с тем чтобы, когда ты устанешь от лицедейства, деньги могли принести тебе достоинство и почет». Актер отвечает разбойнику: «Благодарю вас, сударь, за добрый совет. Обещаю, что я воспользуюсь им, ибо я слышал в самом деле о таких, кто пришел в Лондон очень бедным, а со временем весьма разбогател». Доброжелательный и игривый разбойник даже награждает актера шутовским титулом — «Сэр Саймон Два с Половиной Пая».
Выдающийся знаток биографии Шекспира Сидни Ли, приводя эти цитаты, утверждает, что автор книги наверняка был знаком с делами в труппе лорда-камергера. Во всяком случае, именно Бербедж, исполнитель роли Гамлета, которого разбойник советует актеру затмить, имел два с половиной пая в товариществе «слуг лорда-камергера». Совет обзавестись домом где-нибудь в провинции тоже не случаен. Именно так и поступил Шекспир, когда он заработал достаточно денег.
Приобретение, которое он сделал, было знаменательным. В Стратфорде был большой каменный дом, находившийся в самом центре города. Его построил за сто лет до этого самый знаменитый из горожан Стратфорда — сэр Хью Клоптон, который стал лордом-мэром Лондона. Он построил каменный мост через реку Эйвон и сравнительно недалеко от него — дом, который именовался Новое Место (New Place). Во всем Стратфорде была еще только одна семья богачей Комбов, у которых был каменный дом такого размера. Из каменных сооружений только храм Святой Троицы и помещение гильдии превосходили их.
Покупка была произведена 4 мая 1597 года. За дом вместе с двумя амбарами и садом Шекспир заплатил шестьдесят фунтов стерлингов. В следующем, 1598 году Шекспир предпринял капитальный ремонт здания. Он, очевидно, сам наблюдал за работами. Такое впечатление создается, когда в одной из пьес Шекспира наталкиваешься на следующее рассуждение:
Пред тем как мы возьмемся строить дом,
Мы тщательно осматриваем место,
Готовим смету, составляем план
И, увидав, что стоимость постройки
Нам не по средствам, строимся скромней,
А то и вовсе ничего не строим.
Все надо делать осмотрясь… {*}
{* Шекспир, Генрих IV, часть вторая, 1, 3. Перевод Б. Пастернака. Пьеса была написана в 1598 году.}
Так мог написать только тот, кто сам участвовал в подобного рода делах. Удивимся ли мы, увидев Шекспира за такими обыденными прозаическими занятиями? Нетрудно сообразить, чем было для всей семьи приобретение этого дома: Новое Место означало для Шекспиров восстановление их общественного положения в Стратфорде, а не просто приобретение недвижимой собственности.
То, что Шекспир обзавелся домом в Стратфорде, говорит о многом. Прежде всего о привязанности к родному городу. Шекспир так до конца дней не стал лондонцем. Он не только сохранял связь со Стратфордом, но делал все, чтобы укрепить ее. Семья его жила в Стратфорде, и можно не сомневаться, что Шекспир при всякой возможности навещал ее. С годами он все чаще и дольше оставался в Стратфорде, и здесь, как мы увидим далее, он закончил свою жизнь.
Стратфордцы быстро узнали о достатке, каким теперь обладал Шекспир. Один из почтеннейших членов корпорации Стратфорда Абрагам Стэрли 24 января 1598 года писал своему другу Ричарду Куини, находившемуся в это время в Лондоне: «Вот специальное напоминание, сделанное вашим отцом. Ему стало известно, что наш земляк, мистер Шекспир, готов вложить деньги в земельный участок или вроде того в Шоттери или поблизости от нас. Он считает, что было бы уместно предложить ему сделку с нашими десятинными землями…»
Осенью того же года Ричард Куини, приезжавший по делам стратфордскои корпорации в Лондон и остановившийся в гостинице «Колокол», отправил 25 октября 1598 года письмо, адрес которого был начертан так: «Моему дорогому и доброму другу и земляку мистеру Уильяму Шекспиру доставить это». Повторив еще раз эти эпитеты, Куини прямо приступил к делу: «Любезный земляк, смело обращаюсь к вам, как к другу, прося помочь тридцатью фунтами стерлингов под поручительство мистера Бушеля и мое или мистера Миттона и мое. Мистер Росуэл еще не прибыл в Лондон, и я попал в особое затруднение. Вы мне окажете дружескую услугу и поможете расплатиться с долгами, которые я наделал в Лондоне…» Дальше следовали всякие подробности относительно гарантий, которые давал Куини, и просьба поторопиться. В тот же день Ричард Куини написал в Стратфорд, что Шекспир обещал одолжить просимую сумму. У «дорогого» и «любезного» земляка теперь было чем завоевать уважение деловитых стратфордцев.

   Смерть сына

Шекспир добивался дворянского герба для того, чтобы восстановить честь отца, приобрести право именоваться джентльменом и дать своему сыну более высокое общественное положение, чем то, какое было у него, когда он вступал в жизнь.
Ему не суждено было иметь наследника по мужской линии. В знакомой нам приходской книге храма св. Троицы в Стратфорде есть записи о рождении Шекспира и его трех детей. 11 августа 1596 года появилась строка: «П. Гамнет, сын Уильяма Шекспира». «П» — сокращение, означающее «погребен».
Сын Шекспира умер одиннадцати лет от роду.
Горе. У художника ничто не проходит бесследно. Когда лондонская публика вскоре после этого смотрела пьесу Шекспира «Король Джон», всех растрогал образ юного принца Артура, очаровательного мальчика, одновременно наивного, мудрого и мужественного. Он погибает, став жертвой властолюбия короля, которому он мешает, как законный претендент на престол. Публика смотрела на это, думая о чудовищной жестокости королей, для которых нет ничего святого. Она с сочувствием слушала скорбные возгласы королевы Констанции:
…Сын мой
Артур, и он погиб. Я не безумна,
Но разума хотела бы лишиться,
Чтоб ни себя, ни горя своего
Не сознавать {*}.
{* «Король Джон», III, 4. Перевод Н. Рыковой.}
Взволнованные зрители не знали, что им передалась скорбь поэта, который должен был излить свое горе. Шекспир, по-видимому, не написал элегии на смерть сына. Среди сонетов нет ни одного, который отразил бы это семейное несчастье. Но горе отца получило выражение в строках, полных такого отчаяния, которое не остановилось даже перед богохульством.
Вслушайтесь в слова королевы Констанции, и до вас дойдет голос пораженного горем Шекспира:
Отец наш кардинал, вы говорили,
Что с близкими мы свидимся в раю:
Раз так, я сына своего увижу!
От Каина, от первого младенца,
До самого последнего, вчера
Рожденного на свет, земля не знала
Прелестней существа! Но червь тоски
Пожрет нераспустившуюся почку
И сгонит красоту с его лица,
И станет бледным он, как тень, худым,
Как лихорадящий, и так умрет,
И в небесах его я не узнаю,
И, значит, никогда уж, никогда
Не видеть мне прекрасного Артура! {*}
{* «Король Джон», III, 4. Перевод Н. Рыковой.}
Эмиль Золя в романе «Творчество» изобразил художника, в котором страсть к искусству была так сильна, что он сел писать своего только что скончавшегося ребенка. Золя не выдумал этот эпизод.
Шекспир не мог не страдать, видя агонию сына. Но взгляд поэта запечатлевал все: и смертельную бледность, и худобу маленького тельца, и роковой приступ лихорадки, сведшей мальчика в могилу.
Сына Шекспира звали Гамнет. Сколько раз повторял он потом это имя, может быть самое дорогое для него из всех имен на свете! И, вероятно, скорбная память о сыне привлекла потом внимание Шекспира к герою, у которого было такое же имя. Гамнет и Гамлет — разные написания одного и того же имени. Сын — это путь всякого человека в бессмертие его рода. Шекспиру это не было суждено. Но имя своего сына он сделал бессмертным.

Сплетни и догадки

Помимо уже перечисленных фактов личной жизни Шекспира в эти годы, мы знаем также кое-какие интимные подробности, касающиеся его. Дошел, например, анекдот об одном игривом любовном приключении Шекспира. Его записал в 1602 году лондонский юрист Джон Мэннингэм в своем дневнике.
«В те времена, — пишет Мэннингэм, — когда Бербедж играл Ричарда III, одной горожанке он так понравился, что,» уходя с представления, она назначила ему прийти к ней вечером под именем Ричарда III. Шекспир, подслушавший их уговор, пошел туда раньше, был принят и имел возможность поразвлечься еще до прихода Бербеджа. Затем, когда было доложено, что Ричард III дожидается у дверей, Шекспир велел передать ему, что Уильям Завоеватель предшествовал Ричарду III» {Каламбур, основанный на именах английских королей Уильяма (Вильгельма) Завоевателя (XI век) и Ричарда III (XV век).}.
Мы отнюдь не настаиваем на достоверности этого анекдота. Во все времена публика любила рассказы об интимной жизни известных актеров и писателей. Такие анекдоты нередко выдумываются любителями сплетен. Если они и представляют какой-нибудь интерес, то только как свидетельство популярности и как своеобразная характеристика личности тех, кого подобные рассказы касаются. В данном случае анекдот позволяет сказать, что у Шекспира была слава обворожительного человека, обладавшего большим остроумием.
Анекдот Мэннингэма не единственное свидетельство того, что за Шекспиром водилась и слава поклонника женской красоты, притом не всегда удачливого в своих ухаживаниях. Об этом мы можем судить по одному литературному документу. В нем речь идет о человеке, полное имя которого не названо, но инициалы совпадают с первыми буквами имени и фамилии Шекспира. Об этом лице также говорится как об актере, и это еще более подкрепляет предположение, что рассказ, к которому мы переходим, касается Шекспира.
В 1594 году была опубликована поэма под названием «Уиллоуби, его Авиза, или Правдивый портрет скромной девы и целомудренной и верной жены». Автор этой поэмы Генри Уиллоуби был дворянином, обучавшимся в Оксфордском университете. Поэма вышла в свет с предисловием, подписанным именем Адриана Дорелла. Исследователи полагают, что это был псевдоним самого Уиллоуби, так как никакого Дорелла в документах не удалось обнаружить. А он должен был бы фигурировать в документах Оксфордского университета, ибо в предисловии он называет себя «однокашником» автора поэмы. Следовательно, он тоже должен был быть студентом университета, как и Уиллоуби, имя которого найдено в списках.
Поэма описывает любовные страдания героя, именуемого «итальяно-испанцем» Энрико Уиллобего, и нетрудно догадаться, что речь идет о Генри Уиллоуби. Он влюбился в некую красавицу, которой дано романтическое имя Авизы. Она — жена содержателя постоялого двора. Красота ее привлекает многих поклонников, но Авиза хранит добродетель от всех посягательств со стороны влюбленных в нее молодых и немолодых людей. О героине поэмы говорится, что своей целомудренностью она заслужила право именоваться «британской Лукрецией». Это упоминание римской героини, как раз в то время воспетой Шекспиром в его только что опубликованной поэме «Лукреция» (1594), конечно, не является случайным. Эта деталь лишний раз подчеркивает связь, существующую между поэмой Уиллоуби и Шекспиром.
Обратимся же теперь к книге Уиллоуби, где имеется одно место, представляющее для нас особенно большой интерес. Это прозаическое изложение содержания одной из частей поэмы, предшествующее стихам, как то было в обычае эпохи. Вот как излагает автор содержание этой части:
«Как только Э. У. впервые увидел А., он мгновенно воспылал к ней безумной страстью. Сначала он некоторое время молча страдал, а затем, не будучи в состоянии переносить любовную горячку, поведал тайну своего недуга близкому другу W. S., незадолго до того испытавшему муки подобной же страсти, но теперь оправившемуся от этой болезни; друг, увидев, что кровь Э. У. заражена тем же недугом, нашел для себя удовольствие в том, чтобы дать ране некоторое время кровоточить; вместо того чтобы остановить кровь, он даже углубил рану острым лезвием своей выдумки, убеждая его, что он через, некоторое время легко достигнет желаемого, если проявит старание, настойчивость и ничего не пожалеет для этого. Так этот негодный утешитель возбудил надежду друга на невозможное, то ли потому, что ему хотелось тайком посмеяться над глупостью друга, как раньше кое-кто потешался над его собственным безрассудством, то ли потому, что хотел убедиться, не сумеет ли другой сыграть его роль лучше, чем он играл ее сам, и понаблюдать, не закончится ли эта любовная комедия более счастливым финалом для нового актера, чем она завершилась для актера старого. Но со временем эта комедия грозила превратиться в трагедию, судя по тому несчастному и удрученному состоянию, в каком оказался Э. У., видя безнадежность и невозможность достижения своей цели. Однако Время и Необходимость, оказавшиеся лучшими целителями, наложили пластырь на его рану и если не излечили его полностью, то хотя бы облегчили его страдания».
Вчитаемся внимательно в этот рассказ. Прежде всего нас не могут не заинтриговать инициалы W. S. Ведь это начальные буквы имени William Shakespeare! Случайной ли является метафора об актерах? Может быть, она пришла на ум автору именно потому, что W. S. и в самом деле был актером? Тогда еще больше вероятия, что речь идет о Шекспире.
Есть в этом рассказе одна психологическая черта, на которую нельзя не обратить внимания. Вместо того чтобы утешить влюбленного, загадочный W. S. разжигает его страсть и наблюдает за ним, для того ли только, чтобы проверить, будет ли другой более удачливым? А может быть, потому, что его интересуют внешние проявления любовной страсти, этой «горячки», «болезни», «недуга»?
А кто она, предмет столь страстных воздыханий, — эта романтическая Авиза? Всего лишь жена содержателя постоялого двора. Обратим внимание на эту деталь. Она вполне в духе Ренессанса, когда гуманисты призывали ценить человека не за титул, а за личные достоинства. Но они жили в обществе, где сословные предрассудки были еще сильны. Поэтому, возвеличивая духовное благородство, они, однако, наделяли предмет обожания внешними признаками благородного звания. Авиза в поэме Уиллоуби не луже любой самой знатной дамы, во всяком случае, не менее благородна, чем таинственная смуглая дама шекспировских сонетов. Прототип последней также искали преимущественно среди знатных дам, а она, может быть, тоже была всего лишь трактирщицей?
Актеру Шекспиру часто случалось бывать на постоялых дворах. Дошел даже слух, что к одной жене трактирщика он, по-видимому, действительно был неравнодушен, о чем мы скажем дальше.

Но даже если он не имел никакого отношения к Авизе, то автор поэмы, как мы уже отметили выше, имел какое-то отношение к Шекспиру, хотя бы как поэт, вдохновившийся его «Лукрецией». Если W. S. -: не Шекспир, то поэма Уиллоуби может служить все же свидетельством популярности Шекспира как поэта. В хвалебных стихах о поэме Уиллоуби, приложенных к ее изданию, как это водилось в те времена, встречается прямое упоминание имени Шекспира как автора поэмы «Лукреция»: «Таркви-ний сорвал блестящий плод, и Шекспир изобразил насилие над злосчастной Лукрецией».
Уиллоуби знал Шекспира, вероятно, не только по его поэме. Неутомимый исследователь окружения Шекспира Лесли Хотсон установил, что земляк Шекспира Томас Рассел был женат на женщине, чья сестра состояла в браке со старшим братом Генри Уиллоуби. Таким образом, если поэма Уиллоуби и не является достоверным документом, относящимся к интимной жизни Шекспира, все же эта книга возникла где-то в кругу литературных интересов и личных знакомств, имевших более или менее прямое отношение к Шекспиру.

   »Светловолосый друг» и «смуглая дама»

Раз уж мы вступили на шаткую почву догадок и предположений, нельзя умолчать о сонетах Шекспира. Мы говорили выше, что едва ли можно считать их произведениями автобиографического характера в прямом смысле. Возможно, что многие из сонетов следует рассматривать как литературные эксперименты на темы, весьма распространенные в поэзии Возрождения, что подтверждается сравнением сонетов Шекспира с сонетами его современников.
И все же слишком велик соблазн, чтобы можно было совершенно отказаться от поисков в сонетах личных признаний Шекспира. Даже если он писал сонет, так сказать, на заданную тему, то не мог не вложить в него хоть какую-то долю личного опыта, собственных переживаний, конечно, преобразив их, как того требовали каноны поэзии. — Большинство из 154 сонетов Шекспира адресовано некоему другу, которого он ни разу не называет по имени. О нем известно лишь, что он моложе автора сонетов. По-видимому, он занимает и более высокое общественное положение. Если он был знатен, то вполне вероятно, что сонеты адресованы графу Саутгемптону, которому Шекспир посвятил также свои поэмы. Но с таким же успехом адресатом мог быть какой-нибудь другой молодой вельможа. Первое посмертное издание пьес Шекспира было посвящено графам Пембруку и Монтгомери. В посвящении отмечалось, что оба графа «оказывали честь как пьесам, так и их автору», затем повторяется, что им «нравились некоторые из этих пьес, когда их играли, еще до того, как они были напечатаны». Из этого можно заключить, что, кроме Саутгемптона, Шекспиру оказывали покровительство другие меценаты. Уильям Герберт родился в 1580 году и был на четырнадцать лет моложе Шекспира и на столько же лет пережил его (умер в» 1630 году). Его младший брат Филипп Герберт получил титул графа Монтгомери. Уильям Герберт наряду с Саутгемптоном называется среди тех, кому Шекспир мог посвятить свои сонеты.

Поскольку нет никаких данных, чтобы определить, кто был молодым другом, которого воспел Шекспир, мы не станем терять время на бесплодные догадки. Допустим, однако, что такой друг существовал. Что можно сказать об отношениях между ним и Шекспиром на основании сонетов?
То была глубокая и искренняя дружба со стороны Шекспира. Друг был молод, светловолос и красив. Он обладал женственно прекрасным обликом.
Его лицо — одно из отражений
Тех дней, когда на свете красота
Цвела свободно, как цветок весенний,
И не рядилась в ложные цвета {*}.
{* Сонет 68-й. Сонеты цитируются в переводе С. Маршака.}
Если им случается расставаться, поэт грустит и пишет ему стихи. Друг все время живет в его мыслях: и днем и ночью.
Как тяжко мне, в пути взметая пыль,
Не ожидая дальше ничего,
Отсчитывать уныло, сколько миль
Отъехал я от счастья своего!.. {*}
{* Сонет 50-й.}
Друг является ему во сне:
День без тебя казался ночью мне,
А день я видел по ночам во сне {*}.
{* Сонет 43-й.}
В среде гуманистов, людей новой культуры, идеал дружбы стоял очень высоко. Они видели в ней противовес индивидуализму и эгоистическим стремлениям людей. Изучая историю, философию и поэзию античности, гуманисты эпохи Возрождения нашли в глубокой древности классические примеры дружбы: Орест и Пилад, Ахилл и Патрокл, Дамон и Пифий, Гармодий и Аристогитон.
Предшественник Шекспира Джон Лили в своей пьесе «Эндимион» (напечатана в 1591 году, создана несколько раньше) писал в свойственной ему витиеватой манере: «Обладает ли покоряющая красота самой необыкновенной дамы большей силой, нежели истинная верность испытанного друга? Любовь мужчин к женщинам дело обычное и само собой разумеющееся. Дружба мужчины к мужчине бесконечна и бессмертна… Каково различие между красотой и добродетелью, плотью и тенью, красками и жизнью, таково же и великое различие между любовью и дружбой… Дружба непоколебимо стоит среди бурь. Время накладывает морщины на красивое лицо, но придает все больше свежих красок верной дружбе, которую ни жар, ни холод, ни бедность, ни положение и никакая судьба не могут изменить».
Общение с другом приносило поэту огромную радость. Чувства переполняли его подчас, и он терялся,
Как тот актер, который, оробев,
Теряет нить давно знакомой роли… {*}
{* Сонет 23-й.}
Вчитываясь в сонеты, мы начинаем замечать, что отношения между поэтом и его другом не были безоблачными. Мы уже приводили выше сонеты, свидетельствовавшие о том, что другой поэт небезуспешно оспаривал благосклонность молодого вельможи. Еще более серьезному испытанию подверглась их дружба, когда между ними стала женщина.
Одним из важнейших элементов гуманистической культуры эпохи Возрождения было преклонение перед красотой — красотой человека в первую очередь. Мы уже видели, как высоко ценил Шекспир красоту своего юного друга.
Надо ли напоминать о культе женской красоты, созданной художниками и поэтами эпохи Возрождения? Прекрасные лики мадонн и языческих богинь, смотрящие на нас с полотен итальянских художников Возрождения, выражают поистине изумительный идеал женской красоты, который возник в то время. Поэты не отставали от художников. Данте и Петрарка в своих сонетах создали образцы поэтического описания женской красоты. С тех пор у всех сонетистов повелось описывать своих реальных и вымышленных возлюбленных как воплощение женского совершенства. Они обязательно похожи на ангелов, а глаза у них подобны звездам, поступь воздушна, — одним словом, существовал готовый набор признаков красоты, который поэты дополняли все более изощренными сравнениями.
Возлюбленная, описанная в сонетах Шекспира, совсем не похожа на идеальных красавиц художников и поэтов Возрождения. Модным был белокурый цвет волос или золотистый. Королева Елизавета была рыжей, и это повлияло на английский идеал красоты в ее царствование. «Прекрасным не считался черный цвет», — замечает Шекспир в сонете 127-м. А между тем
и волосы и взор
Возлюбленной моей чернее ночи,
Как будто носят траурный убор
По тем, кто краской красоту порочит {*}.
{* Сонет 127-й.}
В последней строке намекается на тех, кто красит волосы, чтобы выглядеть так, как полагается по моде. Шекспир вообще не терпел ложных ухищрений для придания облику видимости красоты. В приступе гнева Гамлет обличает не только жестокость и несправедливость, но даже косметику и изощренные светские манеры. «Слышал я про ваше малевание вполне достаточно! — кричит он Офелии. — Бог дал вам одно лицо, а вы себе делаете другое…» {«Гамлет», III, 1. Перевод М. Лозинского.}
Возлюбленная, описанная в сонетах, получила прозвище «смуглая дама» (the Dark Lady). Шекспир описал ее нам, подчеркивая, что она живая женщина, а не идеальная красавица и не расписная кукла.
Ее глаза на звезды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать,
Не белоснежна плеч открытых кожа,
И черной проволокой вьется прядь.
С дамасской розой, алой или белой,
Нельзя сравнить оттенок этих щек.
А тело пахнет так, как пахнет тело,
Не как фиалки нежный лепесток.
Ты не найдешь в ней совершенства линий,
Особенного света на челе.
Не знаю я, как шествуют богини,
Но милая ступает по земле.
И все ж она уступит тем едва ли,
Кого в сравненьях пышных оболгали. {*}
{* Сонет 130-й.}
Заключительный выпад направлен против сонетистов, как, впрочем, и все стихотворение, в котором осмеивается искусственный идеал. Выдуманным женщинам сонетистов Шекспир противопоставляет реальную женщину.
Но дело вовсе не в несходстве с идеальными красавицами:
Беда не в том, что ты лицом смугла,
Не ты черна, черны твои дела! {*}
{* Сонет 131-й.}
Она не идеальна и в нравственном отношении. Поэт отлично знает неверность своей возлюбленной, но готов ей все простить:
Мои глаза в тебя не влюблены,
Они твои пороки видят ясно.
А сердце ни одной твоей вины
Не видит и с глазами не согласно. {*}
{* Сонет 141-й.}
Случилось так, что, уезжая, поэт оставил свою возлюбленную на попечение друга. Произошла двойная измена. Поэт горько сетует на то, что его друг
…сердечных уз не пощадил,
Где должен был нарушить долг двойной.
Неверную своей красой пленя,
Ты дважды правду отнял у меня. {*}
{* Сонет 41-й.}
Утрату друга поэт переживает больнее, чем утрату возлюбленной. Он всегда был не уверен в ней и знал ее изменчивость. Но в друга он верил беспредельно, и потерять его для него более страшно:
Полгоря в том, что ты владеешь ею,
Но сознавать и видеть, что она
Тобой владеет, — вдвое мне больнее.
Твоей любви утрата мне страшна. {*}
{* Сонет 42-й.}
Эта роковая женщина мучает не только поэта, но и его друга. И тут самозабвенный, преданный друг начинает страдать вдвойне: за себя и за него.
Поэт не перестал любить обоих. Сердце его разрывается от страшной муки:
На радость и печаль, по воле Рока,
Два друга, две любви владеют мной:
Мужчина светлокудрый, светлоокий
И женщина, в чьих взорах мрак ночной. {*}
{* Сонет 144-й.}
По-видимому, друзья примирились. Прошло какое-то время, и поэт, в свою очередь, чем-то глубоко оскорбил друга. Теперь виноват уже он, и он пишет сонет:
То, что мой друг бывал жесток со мною,
Полезно мне. Сам испытав печаль,
Я должен гнуться пред своей виною,
Коль это сердце — сердце, а не сталь.
И если я потряс обидой друга,
Как он меня, — его терзает ад,
И у меня не может быть досуга
Припоминать обид минувших яд.
Пускай та ночь печали и томленья
Напомнит мне, что чувствовал я сам,
Чтоб другу я принес для исцеленья,
Как он тогда, раскаянья бальзам.
Я все простил, что испытал когда-то,
И ты прости, — взаимная расплата! {*}
{* Сонет 120-й.}
Насколько это возможно, мы попытались представить, что в сонетах отражена какая-то подлинная история взаимоотношений трех лиц. Но не будем скрывать: это лишь домысел, который ничем нельзя подтвердить. Более того, может быть, сонеты написаны не одному другу, а разным лицам. У нас нет никаких доказательств того, что молодой человек, которого поэт в первых семнадцати сонетах уговаривает жениться, и друг, которого он так горячо любил, одно и то же лицо.
Единый лик лишь у смуглой красавицы. Этот образ с удивительной рельефностью запечатлен Шекспиром. Уж очень она реальна, и не похоже, чтобы этот образ был полностью вымышлен поэтом. В двадцати пяти сонетах, рассказывающих мучительную историю «любви втроем», столько жизненности, что трудно поверить, будто это всего лишь вымысел поэта, давший ему возможность поупражняться в стихотворстве на острую психологическую тему. Скорее всего, история, рассказанная в этих сонетах, была пережита поэтом. Может быть, это как раз и была «болезнь», которой хворал «старый актер» W. S., упомянутый Генри Уиллоуби. Ведь и Шекспир писал:
Любовь — недуг. Моя душа полна
Томительной, неутолимой жаждой,
Того же яда требует она,
Который отравил ее однажды {*}.
{* Сонет 147-й.}
Образ смуглой красавицы надолго запечатлелся в сознании Шекспира. Он еще раз ожил под его пером много лет спустя — в египетской царице из трагедии «Антоний и Клеопатра», такой же неверной, как смуглая дама сонетов, и такой же властно притягательной своей колдовской красотой.
У нас нет фактических данных, чтобы распутать загадки сонетов. Но одно в них несомненно: во многих из них узнается великий сердцевед Шекспир. Пережил ли он сам описанное в сонетах, мы не уверены. Но он глубоко понял и прекрасно выразил, что в данных положениях может чувствовать человек большой души. А дальше каждому предоставляется гадать, какова в этом была доля лично пережитого и какова доля гениального поэтического прозрения.

 

   ГЛАВА 6. СПЕКТАКЛИ И ПЬЕСЫ.

 

   »Ночь ошибок»

Вернемся теперь к драматургической деятельности Шекспира. В его времена не существовало театральной критики. И все же в печатных и рукописных документах эпохи сохранились отголоски спектаклей пьес Шекспира. Один такой отзыв о представлении третьей части «Генриха VI» мы уже привели. Теперь мы можем предложить вниманию читателей рассказ, который очень интересен тем, что вводит нас в атмосферу праздничного веселья, частью которого были комические пьесы.

Студенты лондонских юридических школ были мастера по части забав. Помимо бесконечных проделок, которыми они поражали горожан, ими устраивались веселые празднества всей корпорации. Студенты Грейз-Инн даже написали шутливую историю своих проделок под названием «Деяния грейанцев» («Gesta Grayorum»). Эта пародийная история была напечатана в конце периода Реставрации, в 1688 году, когда всякие вольности и непотребства пользовались большим успехом в аристократических кругах. В «Деяниях грейанцев» оказалось описание одного представления шекспировской «Комедии ошибок».
Описание это заслуживает того, чтобы мы пересказали его.
В те времена еще живы были многие средневековые праздничные традиции. Они с удовольствием соблюдались веселыми школярами юридических училищ.
На рождество 1594 года учащиеся Грейз-Инн устроили грандиозный «праздник дураков». Они выбрали Повелителя бесчинств, который руководил многочисленными дурачествами студентов.
Двадцатого декабря Повелитель бесчинств был в присутствии всей корпорации торжественно коронован, после чего его приближенные выступали с остроумными шутовскими речами, подчас не очень приличного содержания. На 28 декабря было назначено торжественное собрание всей корпорации, на которое были приглашены многочисленные гости. В частности, студенты Грейз-Инн отправили своих послов в корпорацию Иннер-Темпль, приглашая ее членов посетить празднество.
Для такого веселого праздника решили пригласить актеров труппы лорда-камергера и выбрали пьесу, наиболее подходившую к данному случаю, «Комедию ошибок». Представление должно было состояться в большом зале Грейз-Инн.
Публики набилось видимо-невидимо. Когда в девять часов вечера появился посол Иннер-Темпля в сопровождении свиты, они с трудом пробились через толпу. Их, а также других знатных гостей посадили на сцене, которая оказалась заполненной зрителями, и почти не осталось места для актеров. В зале царила такая суматоха, что невозможно было начать спектакль. Только в полночь удалось навести порядок, и Шекспир с товарищами смогли начать представление. Летописец этого празднества заключил рассказ об этом вечере следующими словами: «Таким образом, этот вечер от начала и до конца прошел в суматохе и смешных ошибках, вследствие чего в дальнейшем его назвали «Ночью ошибок».
Беспорядок, происшедший в этот вечер, послужил студентам для новой забавы. Было назначено специальное судебное расследование для выяснения причин беспорядка. По определению суда, причиной беспорядка могло быть только колдовство. Виноват был злой колдун, который все подстроил нарочно, вплоть до того, что он даже привел компанию актеров с целью увеличить беспорядок посредством постановки пьесы, в которой тоже происходят бесконечные ошибки и путаница.

   Что предшествовало появлению «Венецианского купца»

Пьесы Шекспира не всегда были связаны с невинными празднествами и развлечениями. Случалось, что они соприкасались с злободневными политическими событиями. Так было, например, с «Венецианским купцом». Но чтобы рассказать об этом, надо перенестись в сферу дворцовых интриг.
С первых дней царствования Елизаветы у нее был доверенный министр Уильям Сесил лорд Бэрли. Чтобы не дать в его руки слишком много власти, Елизавета от времени до времени приближала к себе то одного, то другого из бравых мужчин, вращавшихся при ее дворе. Долгое время ее фаворитом был граф Лейстер. После его смерти в 1588 году любимчиком королевы стал Роберт Девере граф Эссекс. Эссекс родился в 1566 году. В 1598 году ему было тридцать два года, а королеве Елизавете — пятьдесят пять лет. При разнице возраста в двадцать три года стареющая властительница знала, чем привлечь молодого графа, на которого с вожделением смотрели многие знатные и незнатные дамы: она одаривала Эссекса торговыми монополиями, и он получал с них огромные доходы — при помощи сборщиков, взимавших пошлины с купцов. Он был весьма своенравен и нередко ссорился с королевой. Королева не терпела соперниц. Эссекс тем не менее уже в 1590 году женился. Он избрал себе в жены вдову Филиппа Сидни. Королева поссорилась с ним, но через некоторое время опять сменила гнев на милость. Эссекс был ей нужен для противовеса всесильному министру Бэрли. Кроме того, безопаснее было иметь его рядом и знать о каждом его шаге.
При дворе шла постоянная борьба за влияние на королеву. Старые царедворцы в основном группировались вокруг Бэрли, молодежь и в числе ее покровитель Шекспира Саутгемптон, а также будущий, философ Бэкон, — около Эссекса. Обе партии вели интриги друг против друга. В один прекрасный день Эссексу пришла в голову идея доказать королеве свою преданность.
Здесь мы должны отвлечься в сторону и отвести читателя еще дальше в клубок международных политических интриг того времени.
Испанский король Филипп II не переставал строить козни против английской королевы. Он приказал заслать в Англию тайного агента Тиноко, поручив ему завязать отношения с лейб-медиком Елизаветы. Личным врачом королевы был португальский еврей Родриго Лопес, славившийся как хороший медик. Тиноко должен был «завербовать» его, взять у Лопеса подписку о том, что он обязуется быть осведомителем и сообщать военные и политические сведения об Англии и ее вооруженных силах на суше и на море.
Прибыв через Кале в Англию, Тиноко сам явился к лорду-казначею Бэрли и рассказал все это. Бэрли не счел нужным принять каких-либо мер. Но эту историю узнал Эссекс. Он давно питал неприязнь к еврею-врачу и приказал произвести у него обыск. Хотя при этом не было найдено никаких компрометирующих бумаг, дворецкий Эссекса Джелли Мерик арестовал Лопеса. Об этом донесли королеве, и она при первом же случае высказала неодобрение Эссексу, назвала его нетерпеливым и безрассудным мальчишкой, лезущим не в свое дело, и заявила, что не сомневается в невиновности своего врача. Обозленный Эссекс ушел, хлопнув дверью, и заперся на два дня в своей комнате. Затем он самолично занялся допросом Лопеса. 5 февраля Эссекс добился заточения Лопеса в Тауэр. Тем временем было арестовано еще несколько лиц, и среди них некто Феррара, которые показали, что Лопес им известен как давний агент испанского. короля. 28 февраля состоялся суд над Лопесом. Судьями были крупнейшие вельможи, в числе которых находился и сам граф Эссекс. Ловко составленный обвинительный акт вменял Лопесу в вину шпионаж и попытку отравить королеву. Напрасно Лопес клялся, что главные свидетели, показавшие против него, провокаторы и лжецы. Суд не внял и тому, что от Лопеса добивались показаний посредством пыток. Приговор гласил: смерть за государственную измену.
Для того чтобы развеять сомнения, какие мог породить процесс над Лопесом, через две недели был проведен суд над Тиноко и Феррара, оговорившими его. Они подтвердили все свои обвинения против Лопеса, который не присутствовал на суде и не мог еще раз опровергнуть их показаний. Если эти лжесвидетели старались в надежде, что заслужат этим смягчение приговора, то они ошиблись. Тиноко и Феррара знали слишком много, и от них решили избавиться.
Казнь Лопеса была назначена на 18 апреля. Толпы народа собрались у Тауэра. Были проведены все «необходимые полицейские приготовления во избежание инцидентов. Неожиданно поступил приказ королевы отложить казнь. Любители сильных ощущений были не менее разочарованы, чем полицейские чины, потратившие столько труда на приготовления.
Приговор над тремя португальцами (Лопесом, Тиноко и Феррарой) все же был приведен в исполнение публично 7 июля 1594 года. Стоя у виселицы, Лопес еще раз поклялся в верности королеве и заявил, что поклонялся ей, как самому Иисусу Христу. Толпа встретила насмешками эти слова крещеного еврея Лопеса.
Судьба Лопеса дает представление об атмосфере, царившей при дворе королевы Елизаветы. Когда мы теперь читаем хроники Шекспира, они кажутся произведениями, в которых автор, изображая мир власть имущих, для большего эффекта сгустил краски. История еврея-врача Лопеса показывает, что дворцовые интриги показаны у Шекспира без преувеличений.
История Лопеса не была редкостью в условиях кровавого полицейского режима елизаветинской Англии. Заговоры и казни были тогда столь же обычным делом, как и осуждение ни в чем не повинных людей. Парадоксально было то, что процесс Лопеса послужил поводом для разнузданной антисемитской кампании. Мы говорим «парадоксально», потому что евреи в Англии тогда не жили. Они были изгнаны из страны лет триста до этого и, казалось бы, почвы для антисемитизма не было. Это было все равно, как если бы кто-нибудь затеял расистский антинегритянский процесс, скажем, в Норвегии или Финляндии. Тем не менее остается фактом, что в вину Лопеса лондонская чернь, знатная и незнатная, поверила тем охотнее, ибо Лопес был евреем и многие средневековые предрассудки еще сохранились в полной силе.
Дань этим предрассудкам уплатил даже гуманист Кристофер Марло, написавший трагедию о коварстве и жестокости еврея-ростовщика Барабаса.
Когда страсти, поднятые процессом и осуждением Лопеса, накалились, труппа «слуг лорда-адмирала» вспомнила о трагедии Марло «Мальтийский жид». Может быть, не последнюю роль в этом сыграло то, что покровитель труппы лорд-адмирал был в составе суда, приговорившего Лопеса к смерти. 17 мая 1594 года, дней за двадцать до казни португальцев, «Мальтийский жид» был восстановлен на сцене театра «Роза». Трагедия шла не меньше раза в неделю и в том числе чуть ли не в тот же день, когда казнили Лопеса.
В это время «слуги лорда-адмирала» и «слуги лорда-камергера» еще играли в одном театре. Впоследствии, когда труппы разошлись по разным театрам, «слуги лорда-камергера», убедившись в том, что сюжет пользуется успехом у публики, решили поставить свою пьесу на эту тему. Вероятно, к тому времени трагедия Марло уже сошла со сцены. Во всяком случае, Шекспир, который уже не раз следовал по стопам Марло, решил снова вступить в состязание с самым сильным своим предшественником и написал «Венецианского купца», который появился на сцене осенью 1596 года. Возбуждение, вызванное судом над Лопесом, уже улеглось, и об этом отчасти свидетельствует пьеса Шекспира. В ней сделано много уступок антисемитским предрассудкам современников, но, по общему признанию исследователей творчества Шекспира, образ еврея-ростовщика Шейлока изображен не одними только черными красками, какими пользовался Марло, когда создавал своего Барабаса. Мы не будем, однако, разбирать этот вопрос, предоставляя читателям обратиться к трудам, в которых анализируются произведения Шекспира {Помимо многочисленных общих трудов о Шекспире, часть которых указана в библиографии, обратим внимание читателей на брошюру В. Стасова «Венецианский купец» Шекспира». Спб., 1904.}.

Война с Испанией продолжается

Процесс Лопеса был нужен не только Эссексу.
Несмотря на разгром «Непобедимой Армады», Филипп II не оставлял надежд когда-нибудь осуществить свой план высадки в Англии. Он строил новый флот. Но теперь испанцы решили получше подготовиться и с этой целью произвести ряд операций на суше и на море.
На северном побережье Франции англичане сохраняли опорный пункт крепость Кале, единственную оставшуюся у них на материке по окончании Столетней войны. Подстрекаемый Филиппом II, французский король Генрих IV приказал своим войскам осадить Кале. Англичане стали готовиться к отпору. Граф Эссекс формировал в Дувре отряд в шесть тысяч человек для выручки осажденных. Грохот осадной артиллерии был слышен через Ла-Манш, и королева жаловалась на это в письме Эссексу, торопя его к переправе. Но он не успел: 16 апреля 1596 года Кале был взят. Войско Эссекса тут же распустили.
Англия готовила ответный удар по самому уязвимому для Испании месту по ее колониям в Америке, куда отправился флот под командованием победителей «Армады» адмиралов Дрейка и Хоукинса. Однако они немного успели нанести вреда испанцам. В этом плавании смерть скосила обоих.
В июле 1595 года испанцы произвели смелый десант там, где англичане меньше всего могли» их ожидать. Четыреста солдат были высажены ими в одном из заливов Уэльса. Они разграбили и сожгли город Пензанс с несколькими деревнями и захватили довольно богатую добычу.
Английское правительство решило ответить еще более смелым рейдом. Эссекс, которому не удалось отличиться спасением Кале, искал повода для большого подвига, который навсегда упрочил бы его положение. Он добился назначения командующим экспедицией против Испании. Ему не удалось, однако, стать единоличным командиром этой операции. Почтенный адмирал Хоуард, один из победителей «Армады», был назначен ему в пару. Эссекс командовал пехотой, судами — Хоуард. Они готовили флот и десантные войска в Плимуте. Когда однажды надо было послать донесение Елизавете, Эссекс поставил свою подпись так близко под текстом, что наверху места не осталось, и старый адмирал вынужден был поставить свое имя ниже росчерка молодого генерала. Но старик взял свое: когда Эссекс ушел, он зачеркнул его подпись, и в таком виде рапорт был отправлен королеве. Третьим командиром этой экспедиции был Уолтер Рали, соперничавший и с Эссексом и Хоуардом.
Сухопутным склокам пришел конец в июне 1596 года. Корабли отплыли. 7 августа в Лондон пришло известие о полной победе. Английский флот вошел в залив порта Кадикс. Хоуард и Рали разгромили испанский флот, а Эссекс, высадившись на сушу, штурмовал город. Сопротивление было недолгим. Кадикс, надо напомнить, был важнейшим портом Испании, неимоверно разбогатевшим на грабеже американских колоний. Когда Эссекс взял город, то, как было условлено заранее, к его пехоте присоединились моряки, и они совместно принялись грабить частные дома и правительственные склады. Награбленное добро англичане нагрузили на сорок торговых судов, которые они тоже захватили у испанцев.
Главным героем этой экспедиции был Эссекс. Десант в Кадиксе был вершиной его карьеры. Елизавета наградила тридцатилетнего генерала званием маршала. Эдмунд Спенсер воспел его в стихах, как «славу Англии» и «предмет удивления всего мира». Имя Эссекса, по словам поэта, «прогремело громом по всей Испании, и даже Геркулесовы столбы (Гибралтар) задрожали от страха».

  Шекспир тоже не остался в стороне ни от тревог этого времени, ни от радости победы. Современный шекспировед Дж. Б. Харрисон убедительно доказал, что пьеса «Король Джон», несмотря на свой исторический сюжет, была глубоко злободневна для публики шекспировского театра.
Пьеса начинается с того, что французский король объявляет войну Англии. Англичане совершают высадку во Франции. Французский полководец докладывает своему королю:
Король английский вынул меч из ножен.
Пока я ветра ждал, уж он собраться
Успел в поход, и вот он с войском здесь
Под городом со мной одновременно.
Его бойцы уверенно и быстро
К Анжеру осажденному идут {*}.
{* «Король Джон», II, 1. Перевод Н. Рыковой.}
Нетрудно увидеть, что в дни, когда Эссекс готовился идти на выручку Кале, подобные речи, звучавшие со сцены, воспринимались как намек на происходившие события. Эта сцена пьесы сохранила свою актуальность и несколько месяцев спустя, когда зрители шекспировского театра мысленно подставляли вместо названия Анжера уже не Кале, а Кадикс.
Надо отдать должное Шекспиру, оставшемуся реалистом и тогда, когда кругом царила воинственная патриотическая атмосфера. Он, конечно, знал о том, кто шел в войска, предназначавшиеся для высадки в чужих странах. И вот как он описал этих смельчаков-авантюристов:
…полчище сорвиголов,
Отчаянных и буйных добровольцев:
Хоть лица их мягки, сердца драконьи;
Имущество в доспехи превратив
И на себе неся свое наследье,
Они пришли сюда за новой долей.
Доставили английские суда
Таких неистовых головорезов,
Каких еще не приносили волны
Всем добрым христианам на беду {*}.
{* Там же.}
Эти слова произносит тот же французский военачальник, и этим объясняется тон его речи. Вместе с тем в пьесе много мест, направленных против католической церкви. С каким, удовольствием говорит Фоконбридж о грабеже монастырей! В пьесе это подается как подвиг. На католических монахов возводится вина в смерти короля Джона.
Еще один злободневный мотив пьесы — престолонаследие. Елизавета была бездетна и стара. Все понимали, что она еще недолго протянет, и задумывались над тем, что произойдет после ее смерти. Опасались, что начнется междоусобная война между претендентами на вакантный престол. Об этом думали все, но в открытую говорить побаивались — ведь королева еще жива, а у ее полиции длинные уши. Шекспир тем не менее ухитрился коснуться этой темы, волновавшей всех.
Король Джон тоже бездетен. Более того, он убил сына своего брата, юного принца Артура, так как тот имел более законные права на престол.
Стоя над трупом принца Артура, Фоконбридж, главный положительный герой пьесы, рассуждает:
С последним вздохом умершего принца
Жизнь, и права, и правда всей страны
Исчезли в небе. Англии осталось
Зубами и когтями раздирать
Наследье королей в борьбе за власть.
Вот на обглоданную кость величья,
Как пес, уже щетинится война
И миру кроткому рычит в лицо.
Вот чужеземный враг
(конечно, это Испания)
и свой мятежник
Соединили силы; смута ждет,
Как ворон над полуиздохшим зверем,
Чтоб сгинула неправедная власть…
…Забот и дел кругом несметный рой,
И взор небес мрачнеет над страной {*}.
{* «Король Джон», IV, 3. Перевод Н. Рыковой.}
Разве не ясно, что говорит Шекспир: Джон был плохим королем, жестоким человеком, — но не хуже ли будет после его смерти, когда начнется борьба за власть?
Если все, что касалось королевы, было зашифровано, то основную политическую идею пьесы Шекспиру незачем было скрывать. Его герой, храбрый Фоконбридж, в конце прямо обращался к публике с патриотическим призывом к единству:
Нет, не лежала Англия у ног
Надменного захватчика и впредь
Лежать не будет, если ран жестоких
Сама себе не нанесет сперва.
Зрители, слушая мужественного Фоконбриджа, понимали: он говорит об испанцах и французах, которым не победить Англию. Они, конечно, хлопали ему и покрывали возгласами одобрения его слова, когда он зычно бросал в толпу:
Пусть приходят
Враги со всех концов земли.
Мы сможем одолеть в любой борьбе,
Была бы Англия верна себе {*}.
{* «Король Джон», V, 7. Перевод Н. Рыковой.}
Солдаты, моряки и горожане, окружавшие сцену, воинственно шумели, расходясь с этой патриотической пьесы. А за сценой актеры, переодеваясь, улыбались друг другу: и они внесли свою долю в общее дело борьбы против испанцев и французов. А Бербедж, игравший Фоконбриджа, наверное, переглядывался понимающе с Шекспиром: авось и на этот раз опасные намеки сойдут без последствий.
Но не всегда такие вещи сходили с рук…

Театр и политика

Если взять все произведения, написанные Шекспиром во второй половине 1590-х годов, — бросится в глаза, что в целом они полны бодрости и дают благополучное решение жизненных конфликтов. Между тем все, что мы знаем о последних годах правления Елизаветы, противоречит взгляду, выраженному в пьесах Шекспира. Время было тяжелое. Нужда народа была ужасающей, произвол власти — невыносимым.
Чем же тогда можно объяснить жизнерадостный характер драматургии Шекспира в эти годы?
Шекспир не хотел умереть под забором или от рук полицейского агента. Он хотел полноценно жить, а это означало для него в первую очередь — творить. Он понимал, что условия накладывают ограничения на деятельность драматургов. Выходило: если хочешь писать для театра, принимай существующие условия и постарайся сделать максимум возможного.
Как это получалось у Шекспира, можно увидеть по одной из его драматических хроник.
В 1595 году «слуги лорда-камергера» поставили историческую драму Шекспира «Ричард II». В ней изображалась трагическая судьба короля, который предавался удовольствиям, забыв о долге правителя и оставив государственные дела на попечение фаворитов. Когда же ему случалось решать их самому, он не раз совершал несправедливости. Так, он незаслуженно осудил на изгнание молодого Болингброка. Когда недовольство королем достигло апогея, Болингброк вернулся в Англию и, собрав множество сторонников, пошел войной на короля, свергнул его с престола и стал королем под именем Генриха IV.
Создавая эту пьесу, Шекспир в значительной мере подражал Марло, у которого была трагедия на сходный сюжет — «Эдуард II». Состязаясь со своим уже покойным соперником, Шекспир наполнил свою трагедию таким лиризмом, что красотой поэтического стиля, несомненно, превзошел Марло. Пьеса имела успех не только на общедоступной сцене, где она многократно исполнялась. Один из елизаветинских вельмож, сэр Эдуард Хоби, решив устроить пышный прием в своем доме, задумал развлечь своих гостей спектаклем. Он пригласил приближенного королевы Роберта Сесила быть его гостем. Тот не мог приехать в назначенный день, тогда сэр Эдуард Хоби отправил ему следующее письмо:
«Сэр, узнав, что завтра вечером вам неудобно прибыть в Лондон, я позволю себе осведомиться, не сможете ли вы во вторник посетить наш скромный Чэннон-Роу, где допоздна ворота будут открыты для вашего прибытия на ужин; кроме того, вашему взору предстанет сам Ричард II. Простите смелость, с какой я добиваюсь вашего визита, но я не претендую на большее, чем то, что ваши обстоятельства могут вам позволить. При всех условиях остаюсь готовым к услугам Эдуард Хоби. 7 декабря 1595 года».
Эдуард Хоби, по-видимому, предлагал своему влиятельному гостю одну из последних новинок лондонской сцены. Состоялся ли спектакль, мы не знаем.
За первые десять лет работы для театра Шекспир написал девять таких пьес: три пьесы о царствовании Генриха VI, «Ричард III», «Король Джон», «Ричард II», две пьесы о царствовании Генриха IV и «Генрих V».
Пьесы о современных политических событиях не разрешали ставить. Шекспир обратился к истории. Он верно передавал события прошлых веков. Но история его интересовала в той мере, в какой она походила на современность или могла служить уроком для нее.
Критика давно признала, что все эти пьесы из истории Англии выражают принцип, который находился в полном согласии с политической идеологией династии Тюдоров. В них утверждается необходимость государственного единства и сильной королевской власти. Добавим: власти, опирающейся на законность. Вот здесь-то мы слышим голос самого Шекспира. Да, он не восстает против господствующей политической доктрины: пусть страной правит монарх, обладающий всей полнотой власти, но он должен пользоваться ею для блага народа, а не для своих личных целей.
Король отнюдь не лицо, наделенное властью от бога. Он такой же человек, как другие. Его несправедливости вызывают возмущение лордов, которые восстают и свергают Ричарда II. Глава мятежников Болингброк становится королем под именем Генриха IV.
На «Ричарде II» легко проследить манеру Шекспира. Он выполняет все, что требуется от верноподданного. Его нельзя упрекнуть в недостатке патриотизма. Он вкладывает в уста одного из персонажей красивые слова, похожие на гимн родине. Англия, говорит он, — «царственный остров», рай на земле — второй Эдем. Но
эта драгоценная земля,
Страна великих душ, жилище славы,
Теперь сдана, — мне в этом слове смерть,
В аренду, словно жалкое поместье!
Та Англия, что скована была
Лишь торжествующей стихией моря
И берег чей всегда давал отпор
Завистливому натиску Нептуна,
Она позором скована теперь,
Опутана бумажными цепями.
Та Англия, что побеждала всех,
Сама себя постыдно победила! {*}
{* «Ричард II», II, 1. Перевод Мих. Донского.}
Все это мотивировано действием пьесы. Но вдумчивый зритель, стоявший у подмостков шекспировской сцены, мог и сообразить, что, собственно, отпор морским набегам («завистливому натиску Нептуна») дали он и его соотечественники всего каких-нибудь семь лет тому назад, а теперь все они попали в такую же сеть, как и подданные Ричарда II.
Поставим себя на место подданных королевы Елизаветы и представим себе, какие мысли должны были возникать в их головах, когда со сцены слышались такие речи:
Хоть многое на сердце накипело,
Пускай оно в молчанье разобьется,
Но я не дам свободы языку…
Король наш — не король. Им управляют
Презренные льстецы. И лишь по злобе
Они ему о ком-нибудь шепнут,
И у того король отнимет тотчас
И жизнь, и достоянье, и детей…
Он подати умножил непомерно,
И отшатнулся от него народ…
Все новые поборы, что ни день:
Пожертвованья разные и бланки…
О боже, до чего мы так дойдем?.. {*}
{* «Ричард II», II, 1. Перевод Мих. Донского.}
Все эти реплики произносятся в одной сцене и подразумевают Ричарда II. Исследователи открыли, однако, любопытную деталь. Особая форма налога в виде добровольных денежных пожертвований населения не существовала при Ричарде II. Ее придумали в царствование Елизаветы.
Читатель спросит: как можно было все это говорить, если политический режим был таким, как описано выше? Отвечаем: сказано это было с применением немалых маскировочных средств. Все приведенные речи вкраплены в разные места пьесы, события которой происходили в конце XIV века — за два столетия до Шекспира.
Тем не менее есть основания полагать, что пьеса недолго продержалась в репертуаре труппы «слуг лорда-камергера».
Пьесы, снимавшиеся с репертуара, театры охотно продавали издателям, чтобы получить от них хоть какую-нибудь прибыль. «Ричард II» не попал в руки книжного пирата. «Слуги лорда-камергера» сами продали ее книготорговцу Эндрю Уайзу, который вполне законным образом зарегистрировал ее в Палате торговцев бумагой в августе 1597 года. Типограф Валентайн Симмз отпечатал пьесу, и она продавалась в лавке Уайза под вывеской с изображением ангела, что было вполне уместно, так как лавка находилась рядом с собором Святого Павла.
Есть дополнительная причина, по которой «слуги лорда-камергера» могли хотеть, чтобы пьеса стала доступной читателям. На сцене их театра была поставлена пьеса «Генрих IV» (первая часть). Так как изображенные в ней события были прямым продолжением тех, которые описаны в «Ричарде II», то читателям, которые пожелали бы познакомиться с предшествующей историей, текст ранней пьесы предоставлял такую возможность. Она была напечатана, но при этом произошла заминка; и если не Шекспиру и не «слугам лорда-камергера», то издателю пришлось столкнуться с цензурой.
В пьесе Шекспира есть драматическая сцена, когда Ричард II отдает корону свергнувшему его Болингброку (IV, 1). В издании «Ричарда II», вышедшем в 1597 году, этот эпизод опущен. Нет его и в двух изданиях, вышедших одно за другим в 1598 году. Впервые эта сцена появилась в четвертом издании пьесы, вышедшем в 1608 году. В полном виде «Ричард II» был напечатан также в 1615 году и в первом собрании драм Шекспира в 1623 году. Некоторые из сохранившихся экземпляров четвертого издания имели на титульном листе специальное указание на то, что впервые печатается полный текст пьесы. В одном случае титульный лист выглядел так: «Трагедия короля Ричарда П. Как она публично игралась слугами лорда-камергера. Уильяма Шекспира. Лондон. Отпечатано У. У. для Мэтью Лоу и продается в его лавке во дворе собора св. Павла под вывеской Лисы. 1608″. На других экземплярах титульный лист гласит: «Трагедия короля Ричарда Второго. С добавлением новой сцены в парламенте и низложением короля Ричарда. Как она исполнялась недавно слугами его величества в Глобусе. Уильяма Шекспира…» Остальные выходные данные, как и в первом случае.

   О чем же говорит сравнение разных изданий «Ричарда II»?

Оказывается, тема пьесы была отнюдь не безобидной во времена королевы Елизаветы. Царствования Ричарда II касались другие драматурги эпохи Возрождения. Была вторая пьеса, «Томас Вудсток», сохранившаяся поныне в рукописи, и драма «Жизнь и смерть Джека Строу», напечатанная в 1593 году. Ни одна из них, однако, не изображала низложения и убийства короля. Шекспир, по-видимому, первый решился на это. В данном случае драматург пошел на некоторый риск. Дело в том, что, по свидетельству современников, Елизавета усматривала в истории Ричарда II некоторую параллель своему царствованию. Ее тоже упрекали в излишней любви к роскоши и удовольствиям, в том, что она отдала управление фаворитам. Королева опасалась, чтобы с ней не покончили так, как Болингброк с Ричардом II. Чтобы не подавать дурного примера, сцена низложения Ричарда была вычеркнута цензурой из шекспировского текста. Мы можем не сомневаться также в том, что труппа поняла предупреждение и сняла пьесу с репертуара. По крайней мере лет пять спустя актеры утверждали, что эту старую пьесу они давно не играли.
На этом злоключения труппы с «Ричардом II» не кончились. Мы еще вернемся к этому произведению Шекспира в связи с другими обстоятельствами, а сейчас заметим лишь, что полный текст стало возможным напечатать после смерти Елизаветы, и вот почему издание 1608 года содержало сцены, опущенные в первых трех изданиях.
Шекспир участвует в написании пьесы «Сэр Томас Мор»
Третий случай, о котором мы расскажем, относится к пьесе «Сэр Томас Мор». Она не была напечатана и на сцене не шла. По счастливой случайности рукопись ее сохранилась в архиве и в 1844 году была обнаружена, опубликована и стала предметом тщательнейших исследований, которые позволили установить любопытные факты, имеющие прямое отношение к Шекспиру.
Великий английский гуманист Томас Мор (1480- 1535) был некоторое время шерифом, потом лордом-мэром Лондона, а затем стал министром Генриха VIII. Впоследствии король казнил его за то, что он противился разрыву с Римом и разводу Генриха VIII с женой. В памяти народа Томас Мор остался как одна из жертв монархического произвола и как сторонник старой католической веры. Во времена Елизаветы он считался особенно предосудительной исторической личностью, ибо, противясь разводу Генриха VIII с первой женой, тем самым препятствовал браку короля с Анной Буллен, матерью Елизаветы.
Тем не менее в поисках интересного исторического сюжета кто-то надумал написать пьесу о Томасе Море. Кто был автором, установить не удалось. Рукопись, дошедшая до нашего времени, содержит страницы, написанные шестью почерками. Один из них, возможно, почерк переписчика. Четыре других, как полагают исследователи, принадлежат драматургам Антони Манди, Генри Четлу, Томасу Хейвуду и Томасу Деккеру. Три страницы текста написаны почерком Шекспира.
Как было установлено, что три страницы текста принадлежат Шекспиру? Посредством графологического анализа, во-первых. Сравнили сохранившиеся подписи Шекспира с этой рукописью и установили, что в принципе начертание букв одно и то же. Во-вторых, о принадлежности этих страниц Шекспиру говорит орфография рукописи. Ее сравнили с орфографией печатных изданий пьес Шекспира. В те времена еще не было единой системы английской орфографии. Каждый писал на свой манер, как его учили в школе, как было принято в его округе, и наборщики часто сохраняли особенности правописания той рукописи, которую они печатали. Оказалось, что три страницы пьесы о Томасе Море носят печать явного сходства с орфографией Шекспира. Далее оставалась самая легкая часть исследования — стилистический анализ. Он с несомненностью показал, что автор трех страниц применял ряд тех же стилистических приемов, какие характерны для пьес Шекспира 1590-х годов. Наконец, и круг идей, выраженных на этих страницах, был типичен для Шекспира. Исследователи признали поэтому три страницы рукописи «Сэра Томаса Мора» принадлежащими перу Шекспира. Добавим, что это единственная рукопись Шекспира, дошедшая до нас, за исключением его подписей на различных юридических документах.
Что же произошло с пьесой? По обычаю того времени она была представлена театральному цензору. Должность эта существовала уже около двух столетий. Формально цензуру возглавлял лорд-камергер королевы. Фактически читал пьесы и давал разрешение на их представление Распорядитель королевских увеселений. Публичные представления рассматривались официально лишь как подготовка к дворцовому спектаклю. Поэтому на Распорядителя королевских увеселений была возложена функция проверять, достойны ли пьесы, исполняемые актерами, того, чтобы их играли перед королевой.
Распорядителем королевских увеселений в те годы был Эдмунд Тилни. Когда ему представили пьесу «Сэр Томас Мор», он обратил внимание на то, что в начале ее изображаются волнения среди лондонских ремесленников, недовольных конкуренцией рабочих из Ломбардии. Лондонцы собираются устроить ломбардцам погром.
Волнения среди ремесленников были часты в царствование Елизаветы. Цензор потребовал, чтобы эти эпизоды пьесы были переработаны. Тогда обратились за помощью к Шекспиру. О том, что это произошло после того, как пьеса была написана, можно судить по внешнему виду рукописи. Три страницы представляют собой позднейшую вставку в текст.
Шекспир сделал все возможное, чтобы сгладить политическую остроту эпизода. Он вложил в уста Томаса Мора вполне верноподданнические речи. Казалось, было сделано все, чтобы «обезопасить» пьесу в глазах цензора. Но Тилни был по-прежнему полон подозрительности. Его не устроили и поправки Шекспира. Рассудив, что он в таких вопросах разбирается лучше, чем все драматурги, взятые вместе (вспомним, что в написании «Сэра Томаса Мора» участвовали Манди, Деккер, Четл, Хейвуд и Шекспир — цвет английской драматургии того времени!), он написал на верху первой страницы: «Исключить полностью восстание и его причины; начать с того, как Томас Мор стал мэром, в дальнейшем вставить о его заслугах в бытность шерифом, когда он помог усмирить бунт против ломбардцев, дать это в очень кратком изложении и никак не иначе, в противном случае ответите за это головой. Э. Тилни».
Поняв, что спорить с цензором бесполезно, никто не стал добиваться изменения его решения. С пьесой тоже решено было больше не возиться, — такой компании, которая работала над «Сэром Томасом Мором», легче и проще было написать новую пьесу, чем еще раз переделывать старую. Никто даже не забрал рукопись «Сэра Томаса Мора». Так она и пролежала в государственных архивах Англии два с половиной века, пока ее снова не извлекли на свет.
Случаи с «Ричардом II» и пьесой о Томасе Море показывают, что о свободном творчестве драматурги Англии в эпоху Возрождения не могли помышлять. Над ними были церковная цензура (существовала и такая) и цензура придворная — точнее, правительственная.
Неблаговидная деятельность театра тотчас же становилась известной правительству. Судилище королевы — Тайная палата не раз занималась рассмотрением дел, связанных с постановками театров. Эти дела были двоякого рода. С одной стороны, в Тайную палату поступали жалобы лиц, которые узнавали себя изображенными на сцене в предосудительном виде. Но были другие дела, носившие политический характер, когда драматургов обвиняли в оскорблении властей, за что полагались строгие наказания.
Многие позднейшие исследователи Шекспира, особенно в XIX веке, всячески подчеркивали отсутствие в его пьесах прямой критики правительства. Его объявили законопослушным и верноподданным писателем. Действительно, Шекспир не позволил себе ни разу прямых выпадов против правительства. Другие драматурги попадали под суд Звездной палаты, Шекспир — ни разу. Но приписывать это чему-либо, кроме осторожности и умения обходить острые углы, не следует. Отметим еще, что в отличие от многих товарищей по перу он вообще не писал пьес на современные темы. Он знал, что это рискованно, И предпочитал сюжеты исторические, а также такие, где действие происходит в других странах. Впрочем, как ни осторожен был Шекспир, он и его труппа однажды подверглись серьезной опасности. Но об этом рассказ впереди.

История превращений и смерти сэра Джона Фальстафа

«Ричард II» заканчивался тем, что королем Англии становился Генрих IV. Шекспир решил продолжить драматическое изображение судеб Англии XV века. Это было тем более легко, что уже существовала старая пьеса-хроника такого рода под названием «Славные победы Генриха V». В ней изображалась беспутная молодость Генриха в бытность принцем, а затем его преображение, когда он стал королем и одержал великую победу под Азенкуром, принесшую Англии полное господство над Францией. Эту пьесу Шекспир использовал для того, чтобы написать драму о молодости принца, когда страной правил его отец Генрих IV. Нам она известна как первая часть «Генриха IV». Она была поставлена на сцене в 1597 году и сразу имела огромный успех. Этим она была обязана не красочному изображению междоусобицы между королем Генрихом IV и восставшими против него феодалами, а эпизодам, которые с исторической точки зрения не имели никакого значения.
Летописи хранили предания о том, что Генрих V, будучи молодым, водился с дурной компанией, бесчинствовал и однажды даже залепил оплеуху верховному судье, когда тот попытался приструнить его. Материал этот был слишком ярок, чтобы не обратить на себя внимание, и уже неизвестный предшественник Шекспира, написавший «Славные победы Генриха V», изобразил принца в сообществе забулдыг. Он не преминул также ввести эпизод с верховным судьей.
Перерабатывая пьесу своего предшественника, Шекспир увидел возможность усилить комизм этих сцен. В «Славных победах Генриха V» сцены беспутства принца имели второстепенное значение. Шекспир придал своей пьесе иной характер тем, что он развил эту тему, придав ей не меньшее значение, чем политическим событиям. Он как бы разделил пьесу пополам. Каждое серьезное событие перемежается каким-нибудь эпизодом, в котором участвуют веселые забулдыги, окружающие принца. Особенно заметной фигурой среди них был старый толстый рыцарь. Мы знаем его теперь как сэра Джона Фальстафа, и под этим именем он вошел в галерею бессмертных образов Шекспира как высшее проявление его комического гения.
Первоначально этот персонаж имел другое имя. Он именовался сэром Джоном Олдкаслом. То было реальное имя одного из современников Генриха V, о котором сохранилась память в летописях Англии. Олдкасл сначала прославился как храбрый воин, а затем как один из главарей еретического движения лоллардов. Религиозная ересь лоллардов была выражением их оппозиции католической церкви и королю. Генрих V жесточайшим образом расправился с лоллардами, и одной из его жертв был Джон Олдкасл. Чтобы отравить самую память о нем, была придумана легенда о том, что Олдкасл был трусом, пьяницей и богохульником. Поэтому, когда Шекспир создал образ старого распутника и бывшего рыцаря, он дал ему имя сэра Джона Олдкасла.
Он не был достаточно хорошо знаком с родословными аристократических семей, поэтому совершил промах. Оказалось, что был жив потомок Олдкасла высокопоставленный лорд Кобхем. Он счел великой обидой, что его предок, погибший мученической смертью, опозорен перед всем народом как трус и пьяница.
Нетрудно представить, как вооруженные люди из свиты Кобхема, — а может быть, даже сам лорд, явились в театр и, угрожая актерам, потребовали, чтобы имя Олдкасла было изменено.
Даже после замены имени толстого рыцаря в пьесе тем не менее остался след его прежнего наименования. Имя Олдкасл (Oldcastle) означает по-английски «Старый замок». В самом начале пьесы, когда старый греховодник балагурит с принцем, он спрашивает: «А что, разве хозяйка моего трактира не сладкая бабенка?» На это принц отвечает каламбуром: «Как мед Гиблы, мой старик из замка» {В подлиннике: «…my old lad of the castle».}.

  Успех вдохновил Шекспира написать продолжение — вторую часть «Генриха IV», построенную по такому же принципу, что и первая: после сцены во дворце или замке следует комический эпизод с участием старого рыцаря. Шекспир принялся за вторую пьесу вскоре после того, как пошла на сцене первая.
Прежнее имя персонажа еще не изгладилось из его памяти. Сочиняя вторую часть, Шекспир сделал в рукописи ошибку и написал перед одной репликой вместо имени Фальстафа прежнее имя персонажа в сокращенном виде — «Олд». Когда впоследствии печатали эту пьесу, то набор производился с этой самой рукописи. Наборщик прочитал «Олд» и, не задумываясь, сохранил эту пометку в печатном тексте пьесы.
Имя Олдкасла еще долго сохранялось за персонажем. Несколько лет спустя, 6 марта 1600 года, лорд-камергер принимал в своем доме посольство из Нидерландов. Газет тогда еще не было, новости распространялись посредством писем, и в одном таком письме можно было прочитать: «В четверг лорд-камергер принимал его (посла) и устроил в его честь великолепный и изысканный обед, а после полудня его актеры сыграли перед гостем «Сэра Джона Олдкасла», что доставило ему большое удовольствие».
Шекспир искал новое имя для персонажа, зная, что надо быть осторожным, дабы не попасть впросак вторично. Вместе с тем он считал нужным соблюсти минимальное историческое правдоподобие и искал имя среди дворян, живших в XV веке.
В летописях Шекспир нашел имя сэра Джона Фастольфа. Он уже однажды упомянул это лицо в первой части «Генриха VI»., где говорится о том, что он якобы бежал с поля боя. Таким образом, одной из черт шекспировского персонажа Джон Фастольф обладал. Но можно было опасаться и родственников Фастольфа, тем более что один из них владел лондонской таверной «Кабанья голова» {Редактор сочинений Шекспира Льюис Теоболд в издании 1733 года ввел ремарки, согласно которым таверна, где бражничают Фальстаф и принц Генри, называется «Кабанья голова». С тех пор место их встреч принято обозначать этим названием. Между тем в тексте Шекспира таверна не имеет названия. По-видимому, Теоболда навело на это то обстоятельство, что имя Фальстафа каким-то образом связано с этой таверной. Кроме того, известно, что она была одной из лучших в Лондоне, и где же развлечься принцу, как не в лучшем кабаке столицы? Дать таверне название было хороший идеей Теоболда, и, как некоторые другие его остроумные редакторские поправки, оно вошло в традицию. Никто теперь иначе не называет место гулянок Фальстафа и принца.}.
Во избежание недоразумений Шекспир немного изменил историческое имя Фастольфа и назвал своего веселого рыцаря сэром Джоном Фальстафом. Чтобы совершенно утихомирить потомка Олдкасла лорда Кобхема, Шекспир вставил в эпилог второй части «Генриха IV» слова о том, что, «как известно, Олдкасл умер смертью мученика, но это совсем другое лицо». Со своей стороны, Кобхем принял меры для более эффективной реабилитации своего предка, которого лондонцы продолжали считать пьяницей и забулдыгой. Он обратился к «слугам лорда-адмирала» с пожеланием, чтобы они поставили пьесу о подвигах его предка. Такую пьесу в двух частях написали Антони Манди, Майкл Дрейтон, Роберт Уилсон и Ричард Хе-теуэй. Получилась скучная хроника под названием «Истинная и благородная история жизни сэра Джона Олдкасла, лорда Кобхема».
Поэт Джон Уивер, рассчитывая на богатое вознаграждение от лорда Кобхема, написал стихотворную повесть «Зерцало мучеников, или Жизнь и смерть трижды храброго воина и мученика за веру сэра Джона Олдкасла, лорда Кобхема» (1601).
Олдкасл — Фальстаф стал одним из самых больших любимцев лондонских театралов. Об этом в один голос свидетельствовали отзывы современников в различных стихах и эпиграммах. Так как поэтические достоинства этих стихотворных произведений не имеют для нас значения, я позволю себе передавать их содержание прозой, чтобы точнее воспроизвести мнение современников Шекспира.
Много лет спустя поэт Леонард Диггз отмечал, что даже произведения более академичного Бена Джонсона не могли сравниться с успехом «Генриха IV». Хотя «Вольпоне» и «Алхимик» Бена Джонсона, по его мнению, превосходят творения древних авторов, представления их подчас не собирали денег на оплату угля, когда спектакли шли зимой в закрытом помещении театра Блекфрайерс. «Но стоило появиться Фальстафу, Гарри, Пойнсу и остальным, как уже не хватало места, — столько набивалось публики».
Шумных зрителей, толпой стоявших у сцены, не просто было заставить вести себя тихо во время спектакля, но, по свидетельству Томаса Палмера, «Фальстаф заставлял толпу надолго прекращать щелкать орехи». Следом за Фальстафом самым популярным персонажем стал придурковатый и глуховатый судья Шеллоу, появляющийся во второй части «Генриха IV».
Слух о том, что «слуги лорда-камергера» играют какие-то очень смешные пьесы, дошел до королевы. Она соизволила посмотреть забавные приключения сэра Джона Фальстафа. Реакция королевы была несколько неожиданной. Предание об этом сохранилось в театральной среде и было сообщено много десятилетий спустя, но оно вполне достоверно. Елизавета уже была одной ногой в могиле, а у нее на уме все были амуры, что подтверждается покровительством, которое она оказывала Эссексу. Королева выразила желание «увидеть Фальстафа влюбленным». Идея показалась ей очень забавной. Но едва ли смеялся Шекспир, когда ему это было сказано. Его Фальстаф, как известно, давно перезрел для любви. Пушкин писал: «Разбирая характер Фальстафа, мы видим, что главная черта его есть сластолюбие; смолоду, вероятно, грубое дешевое волокитство было первою для него заботою, но ему уже за пятьдесят, он растолстел, одрях; обжорство и вино приметно взяли верх над Венерою» {«Пушкин-критик», М., 1950, стр. 413.}.
Елизавете не дано было понять замысел Шекспира. Она смотрела комедию глазами одряхлевшей кокетки, которая пыталась скрывать свой возраст интересом к любовным увлечениям. Власть, которая была в руках этой старухи, превращала любой ее каприз в закон. Шекспир выполнил заказ королевы, и выполнил в неимоверно быстрый срок, написав, как гласит предание, за две-три недели комедию «Виндзорские насмешницы». Шекспир торопился и, можно подумать, в общем довольно небрежно отнесся к заказу королевы. Он не потрудился сочинить комедию в стихах, как большинство своих пьес, а почти всю пьесу написал в прозе. Впрочем, для этого у него могли быть и другие мотивы — уже художественного порядка, — ведь это единственная вещь Шекспира, где все действие происходит в буржуазной среде.
Пьеса полна намеков, над которыми современники очень смеялись, но впоследствии они стали непонятными, ибо исчезла память о том, что подало повод для многих шуток. Мы уже говорили о том, что изображение Виндзора в комедии отражает стратфордские впечатления ранних лет. Образы горожан и горожанок, смело можно это сказать, были типичны для «всей провинциальной Англии, как и фигуры школьного учителя и местного священника. В сэре Хью Эвансе мы уже признали одного из педагогов в шекспировской школе. Священник тоже наверняка был из Стратфорда, но Шекспир и его сделал не портретом, а типом.
Один из самых дотошливых современных исследователей, сделавший своей специальностью изучение окружения Шекспира, Лесли Хотсон, обратил внимание на то, что в комедии есть несколько намеков на орден Подвязки, а также на некоторые другие детали, и установил, что некоторые шутки и каламбуры в пьесе были рассчитаны на придворную публику, знавшую историю немецкого графа Момпельгарта, которому королева обещала в 1592 году орден Подвязки. Елизавета была мастерица обещать, но не торопилась с выполнением своих посулов. В 1598 году, когда «Виндзорские насмешницы» игрались перед королевой, от графа прибыло новое посольство с просьбой выдать орден. Можно представить себе усмешку старой королевы в рыжем парике и подобострастные смешки придворных по поводу безуспешных домогательств немецкого князька. Лишь два года спустя, когда Елизавете надоела вся эта история, она вручила Момпельгарту знаки высшего ордена Англии.
История создания «Виндзорских насмешниц» интересна тем, что показывает Шекспира как драматурга, выполняющего королевский заказ. Предание сохранило память о том, что Елизавета осталась довольна комедией.
Задание королевы Шекспир выполнил не очень точно. Фальстаф не влюблен, он просто волочится за двумя горожанками, а те ловко водят его за нос. Фальстаф в конце понимает это и признается: «Вот пример того, как умный человек может оказаться в дураках, если ум его занят глупостями».
Виндзорская эскапада Фальстафа не была предусмотрена Шекспиром. У него был совсем другой замысел. В конце второй части «Генриха IV» актер, произносивший эпилог, обращался к зрителям со следующими словами: «Если вы еще не пресытились жирной пищей, то ваш смиренный автор предложит вам историю, в которой выведен сэр Джон, и развеселит вас, показав прекрасную Екатерину Французскую. В этой истории, насколько я знаю, Фальстаф умрет от испарины, если его уже не убил ваш суровый приговор…»
Шекспир не выполнил обещания и больше не показал Фальстафа на сцене. Когда он писал третью пьесу о Генрихе, изображая, как он стал королем и одержал победы над французами, а затем для примирения с прежними врагами женился на французской принцессе, Фальстаф мог ему только помешать своим балагурством. Из-за того, что он мог затенить героическую фигуру Генриха V, Шекспир пожертвовал им. Хозяйка таверны, у которой (и с которой) Фальстаф жил, сообщает зрителям, что он не может принять участие в походе англичан во Францию: он умер. Его товарищи по пьянству, грабежам и проказам поражены горем. Пистоль восклицает: «Умер наш Фальстаф, и мы должны скорбеть!» Красноносый Бардольф вторит ему: «Хотел бы я быть с ним, где бы он ни был сейчас, на небесах или в аду!» И тогда хозяйка рассказывает о том, как умер Фальстаф: «Нет, уж он-то наверняка не в аду, а в лоне Артуровом, сели только кому удавалось туда попасть. Он так хорошо отошел, ну, совсем как новорожденный младенец; скончался он между двенадцатью и часом, как раз с наступлением отлива. Вижу я, стал он простыни руками перебирать да играть цветами, потом посмотрел на свои пальцы и усмехнулся. «Ну, — думаю, — не жилец он больше на свете». Нос у него заострился, как перо, и начал он бормотать все про какие-то зеленые луга. «Ну как дела, сэр Джон? — говорю я ему. — Не унывайте, дружок». А он как вскрикнет: «Боже мой! Боже мой! Боже мой!» — так раза три или четыре подряд. Ну, я, чтобы его утешить, сказала, что ему, мол, незачем думать о боге; мне думалось, что ему еще рано расстраивать себя такими мыслями. Тут он велел мне потеплее закутать ему ноги. Я сунула руку под одеяло и пощупала ему ступни — они были холодные как камень; потом пощупала колени — то же самое, потом еще выше, еще выше, — все было холодное как камень» {«Генрих V», I, 3. Перевод Е. Бируковой.}.
Во всей мировой литературе нет такого потрясающего реквиема в честь величайшего из жизнелюбов, выведенных когда-либо на сцене…
На одной старинной гравюре, изображающей театр, запечатлены любимцы публики. На авансцене стоят толстый гигант Фальстаф и низкорослая худенькая хозяйка. Позы, в каких они стоят, весьма характерны: Фальстаф властно протягивает ей осушенный кубок, а хозяйка покорно протянула руки, чтобы принять его от Фальстафа и, конечно, наполнить снова.

   О том, как опасно ссориться с актерами

Кроме Фальстафа, в «Виндзорских насмешницах» есть еще комические персонажи другого рода. Это судья Шеллоу и его племянник Слендер. Судья глуповат, племянник просто тупица.
Комедия начинается с выхода судьи Шеллоу, Слендера и виндзорского учителя сэра Хью Эванса. Шеллоу жалуется на то, что его оскорбил Фальстаф. Судья возмущен: «Да будь он хоть двадцать раз сэром Джоном Фальстафом, он не смеет оскорблять меня, эсквайра Роберта Шеллоу!» Племянник поддакивает ему: «Все наши покойные потомки были джентльменами, и все наши будущие предки будут джентльмены. Они носили, носят и будут носить двенадцать серебряных ершей на своем гербе!» Учитель Эванс не расслышал или притворяется, что не расслышал, и переспрашивает: «Двенадцать серебряных вшей на своем горбе?» Шеллоу: «Да, на своем гербе». Эванс продолжает в том же духе: «Я и говорю, на своем старом горбе… Ну, что ж, человек давно свыкся с этой божьей тварью и даже видит в ней весьма хорошую примету: счастливую любовь, говорят». Племянник, столь гордый своим дворянством, похваляется гербом рода: «Я имею право рассчитывать по крайней мере на четверть этой дюжины. Не так ли, дядюшка?» Тот подтверждает: «Женись — и ты получишь свою долю». А Эванс твердит свое: «И будешь носить ее на своем горбе».
Каламбур насчет ершей и вшей давно привлек внимание исследователей, почувствовавших в нем личный выпад против кого-то. Долго было принято мнение исследователей, считавших, что это выпад против сэра Томаса Люси, стратфордского мирового судьи, якобы преследовавшего Шекспира за браконьерство в его заповедном лесу. Подтверждалось это будто бы и тем, что в произношении шекспировского времени фамилия Люси (Lucy) и слово «вшивый» (lousy) были очень близки и каламбур, основанный на созвучии их, был вполне возможен. Странно было только то, что Шекспир вставил в комедию намек на события десятилетней давности, к тому же столь местного значения, что никто из лондонцев, видевших комедию, не мог бы усмотреть во всем этом никакого личного выпада. Заряд пропадал вхолостую.
Когда было доказано, что вся история с браконьерством — миф, то версия о том, что каламбур насчет ершей и вшей направлен против сэра Томаса Люси, совершенно отпала. Но от идеи злободневности этого намека не хотелось отказываться. И тут неутомимый Лесли Хотсон сделал открытие: он установил, что был в Лондоне судья, на чей счет Шекспир изощрялся в остротах, когда писал «Виндзорских насмешниц». Но прежде чем мы расскажем об открытии Хотсона, надо хотя бы отчасти ввести читателя в среду людей, с которыми Шекспир проработал бок о бок всю жизнь.
В стране, несмотря на обилие законов и юристов, царило почти полное беззаконие. К помощи закона люди прибегали лишь тогда, когда у них не оставалось других средств. Кулачное право еще сохранялось в быту. Побои служили действенным средством улаживания споров. В крайних случаях прибегали к оружию. Актеры ничем не отличались в этом отношении от других.
Да, не только актеры вообще, но даже наш хороший знакомый Уильям Шекспир не составлял исключения, хотя, вероятно, многие его почитатели не ожидали этого от него. Но факты — упрямая вещь, и в данном вопросе мы вынуждены верить документу. Прежде чем привести документ, расскажем об обстоятельствах, предшествующих его возникновению.
На правом берегу Темзы среди других развлекательных учреждений в 1595 году было выстроено здание театра «Лебедь». Власть лондонского муниципалитета на этот театр не распространялась, так как территория, на которой он был выстроен, входила в состав графства Сарри.
Владелец театра Франсис Лэнгли рассорился с судьей графства Уильямом Гардинером, который славился как хапуга и самодур. Лэнгли не побоялся обвинить Гардинера публично в том, что он «лжец, обманщик, клятвопреступник и негодяй». Видимо, у него были такие основания для этого, что даже славившийся самоуправством Гардинер не посмел вчинить ему иск за клевету и оскорбление. Он стал ждать удобного случая, чтобы придраться и отомстить. Ему помогал его пасынок Уильям Уэйт. Положение дошло до того, что Лэнгли подал заявление, что он «опасается быть убитым». Угроза исходила от пасынка судьи, «человека беспутного и нестоящего».
Такие заявления были тогда в порядке вещей. Лет за двенадцать до этого Джон Шекспир подал подобное заявление против стратфордца Ральфа Коудри. В таких случаях обвиняемого в злонамеренности вызывали в суд и требовали от него подписки о том, что он не причинит вреда заявителю.
Заявление Лэнгли осталось без последствий. Тогда он обратился за поддержкой к знакомым. То ли приятели поддержали Лэнгли, то ли судья решил скомпрометировать Лэнгли — так или иначе, теперь уже Уильям Уэйт подал заявление о том, что он «опасается быть убитым или потерпеть членовредительство». Лица, которых он «опасается»: «Уильям Шекспир, Франсис Лэнгли, Дороти Сойер, жена Джона Сойера, и Энн Ли». Кто такие амазонки Дороти Сойер и Энн Ли, мы не знаем, как не знаем, почему эти женщины ввязались в склоку. Что же касается Шекспира, то его знакомство с Лэнгли -факт естественный: люди, работавшие в театре, постоянно общались. Шекспир и «слуги лорда-камергера» могли играть в «Лебеди». Вместе с остальными упомянутыми в заявлении Шекспир явился в суд, и на него было наложено обязательство не покушаться на Уильяма Уэйта.
По мнению Хотсона, невольное знакомство Шекспира с судьей Гардинером и его пасынком и получило отражение в «Виндзорских насмешницах». Хотсон нашел ершей в гербе Гардинера и полагает, что в отместку за все неприятности, связанные с этим делом, Шекспир вписал ему в герб вшей.
Актеры вообще были драчливы. Они не раз решали споры между собой ударами шпаг. Одно убийство было на совести Марло, другое — у Габриэла Спенсера. Драматурги тоже были горячи: дуэль двух малоизвестных коллег Шекспира, Джона Дэя и Генри Портера, закончилась смертью второго. Сам Бен Джонсон, этот великий эрудит среди драматургов, прикончил в драке только что названного Габриэла-Спенсера. В такой компании Шекспир выглядит сравнительно мирным человеком.

   »Наипревосходнейший в обоих видах пьес»

В 1597 году в Лондоне поселился некто Франсис Мерез. Ему было в это время тридцать два года. За плечами он имел годы учения в Кембридже, где ему присвоили звание бакалавра, и в Оксфорде, где он получил титул магистра искусств. Франсис Мерез не терял зря времени в столице. Он посещал сборища поэтов, слушал их стихи, запоминал, кто чем прославился, и аккуратно записывал все, что узнавал. Он часто посещал театры, вероятно, стал вхож за сцену и водил знакомство с актерами.
Теперь, когда Мерез напитался духом столицы и ее культуры, — перед ним открылась картина изумительного расцвета отечественной литературы. Сердце его переполнилось гордостью. Он решил, что надо об этом написать. Ему и самому хотелось приобщиться к числу тех, кто содействовал процветанию английской литературы.
В 1598 году вышла в свет его книжица с двойным названием, по-гречески и по-английски: «Palladis Tamia, или Сокровищница ума». Увы, старательный Франсис не обнаружил в ней никакого таланта. Он заполнил страницы книги плоскими наблюдениями и тривиальными сентенциями. Но одна часть его сочинения оказалась примечательной. Дело в том, что он включил в него обзор всей английской литературы за три века — от Чосера до Спенсера.
Мерез хотел показать, что Англия обладала к концу XVI века замечательными писателями во всех родах и видах литературы, не уступая в этом ни античности, ни Италии того времени.
Если Мерез не был талантливым писателем, зато он собрал много ценных сведений о писателях. Его критический труд состоял в следующем: во-первых, он составлял каталоги авторов по разным родам и жанрам литературы; во-вторых, для того чтобы определить характер данного писателя, он сравнивал его с кем-нибудь из древних авторов. И только иногда Мерез сопровождал свой перечень краткими оценками и определениями.
Что он не был выдающимся критиком, видно из того, как он ставит в один ряд писателей гениальных и посредственных. Но Мерез понаслушался все же в литературных кругах Лондона, кого сами писатели считали лучшими в своей среде, и это помогло ему. Нескольких авторов он выделил, довольно дельно определив их значение и сообщив даже кое-какие сведения о них. В пользу Мереза надо все же сказать то, что он был осведомленным и добросовестным человеком. В этом отношении ему вполне можно довериться.
Вскоре после опубликования своей книги он уехал из Лондона, став где-то в провинции священником и учителем. Едва ли ему приходило в голову, что этим сочинением он завоюет своего рода бессмертие. А случилось именно так. Его «Рассуждение о наших английских поэтах сравнительно с греческими, латинскими и итальянскими поэтами» приобрело значение одного из важнейших документальных свидетельств о Шекспире, и ни одна биография великого драматурга не обходится без ссылок на Мереза.
Имя Шекспира встречается в сочинении Мереза несколько раз. Прежде всего он упоминает его в своем обзоре лирической и эпической поэзии: «Подобно тому, как полагали, что душа Эвфорба жила в Пифагоре, так сладостный, остроумный дух Овидия живет в сладкозвучном и медоточивом Шекспире, о чем свидетельствуют его «Венера и Адонис», его «Лукреция», его сладостные сонеты, известные его личным друзьям, и т. д.».
Особенно большое значение имеет то место сочинения Мереза, где он характеризует деятельность. Шекспира как драматурга: «Подобно тому как Плавт и Сенека считались у римлян лучшими по части комедии и трагедии, так Шекспир у англичан является наипревосходнейшим в обоих видах пьес, предназначенных для сцены; в отношении комедий об этом свидетельствуют его «Веронцы», его «Ошибки», его «Бесплодные усилия любви», его «Вознагражденные усилия любви», его «Сон в летнюю ночь» и его «Венецианский купец»; в отношении трагедий об этом свидетельствуют его «Ричард II», «Рича’рд III», «Генрих IV», «Король Джон», «Тит Андроник» и его «Ромео и Джульетта».
Высоко оценивает Мерез достоинства поэтического языка Шекспира: «Подобно тому как Эпий Столо сказал, что если бы музы говорили по-латыни, то они стали бы говорить языком Плавта, так я говорю, что, умей музы говорить по-английски, они стали бы говорить изящными фразами Шекспира…»
Перечисляя лучших лирических поэтов, Мерез называет Спенсера, Дэньела, Дрейтона, Шекспира, Бретона. Затем он пишет: «Вот кто наши лучшие авторы трагедий: лорд Бэкхерст, доктор Лег из Кембриджа, доктор Ид из Оксфорда, мастер Эдуард Феррис, автор «Зерцала правителей», Марло, Пиль, Уотсон, Кид, Шекспир, Дрейтон, Чапмен, Деккер и Бенджамин Джонсон… Лучшими авторами комедий у нас являются: Эдуард граф Оксфордский, доктор Гэгер из Оксфорда, мастер Раули, бывший прежде замечательным знатоком в ученом колледже Пембрука, один из капелланов ее величества мастер Эдуарде, красноречивый и остроумный Джон Лили, Лодж, Гаскойн, Грин, Шекспир, Томас Нэш, Томас Хейвуд, Антони Манди — наш лучший составитель фабул, Чапмен, Портер, Уилсон, Хетеуэй и Генри Четл». Наконец, имя Шекспира упоминается еще Мерезом среди тех, «кто у нас с наибольшей страстью оплакал несчастную любовь».
Мы привели все суждения Мереза о Шекспире.
Об осведомленности Мереза можно судить хотя бы по тому, что ему были известны не только печатные произведения Шекспира, но так же еще не опубликованные тогда «Сонеты», ходившие в рукописных списках в кругу личных друзей Шекспира. Но надо обратить внимание не только на это первое упоминание «Сонетов». Вглядимся внимательнее в список драматических произведений Шекспира, приводимый Мерезом.
Мерез явно любил симметрию в изложении, и это было в стиле изящной прозы того времени. Он называет поэтому шесть комедий и шесть трагедий Шекспира. Значит ли это, что ему были известны только эти произведения, или он сознательно подобрал шесть лучших образцов того и другого жанра? На это трудно ответить. В списке Мереза, насколько мы теперь можем судить, есть упущения — это три пьесы-хроники «Генрих VI» и комедия «Укрощение строптивой». Возможно, что они к 1598 году сошли с репертуара, и Мерез поэтому о них ничего не слышал. Зато о других пьесах Шекспира он хорошо осведомлен. Ему известны не только те, которые были напечатаны до 1598 года, но и те, которые еще не появились в печатных изданиях. Напечатаны были уже «Тит Андроник», «Ричард II», «Ричард III», «Генрих IV», «Ромео и Джульетта» и «Бесплодные усилия любви», то есть лишь половина пьес его списка.
Еще больше говорит нам об осведомленности Мереза тот факт, что из этих шести напечатанных пьес только две, а именно «Ричард III» и «Бесплодные усилия любви», были изданы с обозначением Шекспира в качестве автора их. Остальные четыре пьесы были изданы до 1598 года анонимно. Мерез, следовательно, знал из достоверных источников, кто был автором этих пьес. Мы можем также предположить, что в этом не было никакого секрета. Вполне вероятно, что авторство Шекспира было известно в кругах людей, интересовавшихся литературой и театром. Мерез, по-видимому, был близок к этим кругам, благодаря чему и мог сообщить читателям эти сведения.
Но одно название в списке Мереза является загадочным. Это комедия, носящая название «Вознагражденные усилия любви». Пьесы Шекспира с таким названием не сохранилось. Но это не значит, что такой пьесы не было. Пьеса, несомненно, существовала. Недавно было найдено документальное подтверждение того, что пьеса Шекспира под названием «Вознагражденные усилия любви» на самом деле существовала. Был обнаружен инвентарь, составленный для себя одним книготорговцем в 1603 году. В его перечне упоминаются «Венецианский купец», «Укрощение строптивой», «Бесплодные усилия любви» и «Вознагражденные усилия любви». Таким образом подтвердилось, что такая пьеса существовала и даже была напечатана. Это издание, однако, не сохранилось.
Какая же это была пьеса? Исследователи высказывают два предположения: 1) что она просто не дошла до нас и 2) что она дошла до нас под другим названием. Большинство сходится на том, что речь идет о какой-то из известных нам пьес Шекспира, первоначально имевшей одно название и после переработки получившей другое наименование. Некоторые ученые думают, будто в данном случае речь идет о комедии «Укрощение строптивой», которая в то время еще не была напечатана, но на сцене уже шла. Это предположение мало вероятно. Название «Вознагражденные усилия любви» не подходит к этой комедии. Более вероятно предположение, к которому склоняется большинство ученых, а именно, что так именовался первый вариант комедии, которую мы знаем под названием «Конец — делу венец». В ней действительно изображено, как были вознаграждены успехом усилия героини, стремившейся завоевать любовь мужчины, отвергнувшего ее.

  Обратимся теперь к отзывам Мереза о творчестве Шекспира.
Нельзя не обратить внимания на то, что когда Мерез включает Шекспира в общие списки авторов, то он ставит его отнюдь не первым. В списках авторов Мерез, по-видимому, придерживался правила располагать имена в иерархическом порядке: сначала титулованные авторы, затем авторы с ученой степенью доктора, далее те, кто не имел никаких титулов и званий. Шекспир упоминается Мерезом в группе авторов, не имевших никаких званий. Но когда Мерез оценивает художественное значение творчества Шекспира, он выделяет его из числа других авторов, как это видно по его характеристике драматургической деятельности Шекспира. Ему оказана высочайшая честь. Он не только поставлен на один уровень с Плавтом и Сенекой, которых тогда считали самыми лучшими драматургами в мире. Мерез подчеркивает, что если Плавт был мастером комедии, а Сенека — мастером трагедии, то Шекспир является «наипревосходнейшим в обоих видах пьес», то есть имеет преимущество как автор, которому равно доступны оба основных вида драмы. Наконец, Мерез постоянно отмечает достоинства поэтического языка и стиля Шекспира. Его характеристики, ограничивающиеся эпитетами «сладостный», «медоточивый», не очень много говорят современному читателю, но в ту эпоху эти выражения означали высшую степень поэтической красоты и изящества.
Отзыв Мереза свидетельствует о том, что уже через восемь лет после создания первых пьес Шекспир получил признание как наиболее значительный из современных драматургов и был поставлен в один ряд с признанными классиками античной драмы.
Строки, написанные Мерезом, имеют также и другое значение. В частности, они показывают полную неосновательность всех антишекспировских теорий. С этой точки зрения высказывания Мереза представляют собой важнейший документ. Это свидетельство образованного, хорошо осведомленного в театральных и литературных вопросах человека с хорошим вкусом и способностью правильно оценить явления литературы. Мерез — первый, кто признал гениальность Шекспира, хотя он и знал, что его общественное положение было весьма низким по сословным понятиям того времени.
Наконец, отзыв Мереза имел также исключительно большое значение для последующего изучения творчества Шекспира. Во-первых, он помог установить хронологию драм Шекспира. Список Мереза показывает, какие пьесы были написаны Шекспиром в первые годы его драматургической деятельности до 1598 года.
Далее, в одном сомнительном случае свидетельство Мереза позволяет с несомненностью утверждать; принадлежность Шекспиру пьесы, которую некоторые критики склонны были считать нешекспировской. Мы имеем в виду «Тита Андроника», которого до сих пор иногда отказываются признать произведением Шекспира на основании того, что эта пьеса изобилует; жестокостями. Отзыв Мереза показывает, что современники иначе оценивали это произведение. «Тит Андроник» считался одной из тех пьес, которые давали право поставить Шекспира в один ряд с римским трагиком Сенекой.
Для правильной оценки сочинения Мереза следует иметь в виду, что оно не может рассматриваться как свидетельство общенародной славы Шекспира. Книги тогда читались узким кругом людей. Имена авторов; пьес оставались неизвестными значительной части театральной публики. Писателей знали писатели и несколько их покровителей. Но важно уже то, что: в этих кругах Шекспир получил признание. Мерез высказывал не столько свое суждение, сколько общее мнение, утвердившееся в кругах лиц, причастных к поэзии и театру.

В 1598 году, когда вышла из печати книга Мереза, Шекспиру исполнилось тридцать четыре года. Он имел возможность убедиться в том, что среди знатоков его литературная деятельность была оценена чрезвычайно высоко. Никому уже не пришло бы в голову назвать его «вороной-выскочкой» теперь, когда его ставили в один ряд с Овидием, Плавтом, Теренцием и Сенекой.

Первые издания пьес

Наш рассказ о том, как Шекспир завоевал признание, был бы неполным, если бы мы не упомянули, что в период между 1594 и 1598 годами его драматические произведения впервые попали в печать.
Драматурги не имели в те времена авторского права на свои произведения. Пьеса принадлежала тому, кто за нее заплатил. Поэтому когда актеры покупали у писателя пьесу, он переставал быть ее владельцем. Она становилась собственностью театра.
Театры не хотели, чтобы другие труппы имели возможность играть те же пьесы. Рукопись каждой драмы-хранилась в одном экземпляре. Даже актерам, игравшим в ней, весь текст целиком не был доступен. Каждый имел список только своей роли.
По мере того как возрастала популярность драматического искусства, издатели стали проявлять некоторый интерес к пьесам и изредка печатали их. Они могли это делать, если им удавалось раздобыть рукопись. А это было трудно по причинам, только что объясненным.
Положение изменилось во время чумы 1592/1593 года. Прекращая работу в Лондоне и отправляясь гастролировать по провинции, актерские труппы распродавали свое имущество и в том числе рукописи пьес. Издатели воспользовались этим, и, таким образом, в ближайшие за эпидемией годы в печати появилось несколько десятков драматических произведений.
Печатники и книготорговцы убедились в том, что пьесы находят покупателей. Началась охота за рукописями. Но когда работа театров возобновилась, актеры снова стали припрятывать рукописи, чтобы не понести убытка от их появления в печати.
Книгоиздатели вошли во вкус и стали раздобывать пьесы не всегда законными путями. Они подсылали, стенографов (стенография тогда уже существовала, хотя и несовершенная), чтобы те записывали спектакль, а потом печатали расшифрованную запись. Иногда им удавалось подговорить наемных актеров (то есть не пайщиков труппы, а тех, кто получал у них жалованье) запомнить спектакль и воспроизвести его. Это удалось установить посредством сравнения разных изданий одной и той же пьесы. Выяснилось, что в некоторых изданиях точно и верно передан текст ролей второстепенных персонажей, тогда как главные роли в одном случае переданы хуже, в другом лучше.
Издания пьес, которые были выпущены против воли актеров или авторов, получили у историков название «пиратских». Но не все издания того времени были «пиратскими». Случалось, что театры сами продавали рукопись пьесы издателю. Обычно это происходило тогда, когда пьеса сходила с репертуара и театру не видело смысла больше оберегать ее от чужих глаз. Бывали также случаи, когда появление в печати искаженного текста побуждало театр вероятно, по настоянию автора — отдавать в печать подлинный текст пьесы.
Первыми из пьес Шекспира попали в печать его драматические хроники о войнах Алой и Белой розы — вторая и третья части «Генриха VI». Это были «пиратские» издания. Текст их был весьма приблизительным. Вышли они впервые в 1594 и 1595 годах. Впоследствии они еще два раза перепечатывались. Подлинный текст Шекспира увидел свет полностью впервые в 1623 году в первом посмертном изданном собрании драм, Шекспира (так называемое фолио 1623 года).
«Тит Андроник» впервые вышел также в 1594 году. Это было издание, сделанное по авторскому тексту. Пьеса выдержала три издания при жизни Шекспира. Два других вышли в 1600 и 1611 годах. История печатных изданий пьесы показывает, что «Тит Андроник» имел длительный успех не только на сцене, что было отмечено раньше, но и у читателей.
Следующие пьесы имели еще больше изданий. «Ричард II», впервые напечатанный в 1597 году, дважды был перепечатан в 1598 году, а потом появился еще в 1608 и 1615 годах.
В 1597 году вышла также трагедия «Ромео и Джульетта». Первое издание было «пиратским». Когда в 1599 году напечатали второе издание трагедии, на титульном листе специально пометили: «Заново исправленное, дополненное и приведенное в порядок издание». После этого при жизни Шекспира было еще два издания «Ромео и Джульетты».
В 1597 году было напечатано «пиратское» издание «Бесплодных усилий любви». Оно, правда, не сохранилось, но о том, что оно существовало, внимательным исследователям рассказал титульный лист второго издания, появившегося в 1598 году с обозначением: «Заново исправленное и дополненное издание». Так всегда писали, когда хотели подчеркнуть, что данное издание является более совершенным по сравнению с предыдущим.
Наконец, в том же 1597 году был напечатан «Ричард III». Пьеса вышла после этого еще в 1598, 1605, 1606, 1612 годах. Еще один раз она была напечатана уже после смерти Шекспира — в 1622 году.
Такое же большое количество изданий имела первая часть «Генриха IV». Она была напечатана в 1598, 1599, 1604, 1608, 1613 и 1622 годах — шесть раз. Как и текст «Ричарда III», «Генрих IV» был набран с рукописи Шекспира, как она была оформлена для театра.
Таким образом, с 1594 по 1598 год было издано восемь пьес Шекспира.
Сначала пьесы печатались анонимно. Пьесы Шекспира не составляли в этом отношении исключения. Уж на что знаменит был «Тамерлан» Марло, тем не менее, когда обе части трагедии были впервые напечатаны в 1590 году, автор не был назван. Зато на титульных листах обычно обозначалось, в репертуар какой труппы входила данная пьеса. Обе части «Тамерлана» были напечатаны так, как «их много раз показывали на сцене в Лондоне слуги достопочтенного лорда-адмирала». «Кампаспа» Джона Лили, напечатанная без имени автора в 1584 году, была издана как пьеса, которая «исполнялась перед ее величеством на двенадцатый день ночью детьми (капеллы) ее величества и детьми из школы собора Святого Павла».
На титульном листе пьес об Алой и Белой розе труппа не названа. «Тит Андроник» издан как пьеса, исполнявшаяся тремя труппами: «слугами графа Дарби», «слугами графа Пембрука», «слугами графа Сассекса». Но на третьем издании в 1611 году было отмечено, что пьеса входила в репертуар «слуг его величества», как тогда именовалась труппа Шекспира.
«Ричард III», «Ромео и Джульетта», «Ричард II»; вышли в свет сначала только с обозначением, что эти пьесы «исполнялись слугами лорда-камергера». Но уже вторые издания обеих пьес-хроник, вышедшие в 1598 году, вышли с именем Шекспира на титульном листе, как и изданная в тот же год комедия «Бесплодные усилия любви». На втором издании первой части «Генриха IV», вышедшем в 1599 году, имя Шекспира тоже стояло на титуле книги.
В жизни Шекспира-драматурга 1598 год стал, таким образом, важной вехой. В этот год его писательская работа для театра получила общественное признание. Пройдет еще немного времени, и имя Шекспира станет настолько надежной гарантией успеха, что издатели будут ставить его имя даже на тех пьесах, которые не были им написаны. Они знали, что имя Шекспира — хорошая рекомендация для книги.

 

Продолжение I

Print Friendly

Коментарии (0)

› Комментов пока нет.

Добавить комментарий

Pingbacks (0)

› No pingbacks yet.